Голос булата.

Часть первая.

1.

Ветер холодный, колючий, выдувал из души последнее тепло, царапал поднятым с дороги снегом темнеющую синеву над лесом. Звезды блестящими льдинками прокалывали небеса, смотрели безмолвно, уныло на одинокого путника, хрустящего драными лаптями по крепко схваченному насту.

Микулка замерзал. Спать хотелось до одури, хоть палки в глаза вставляй, сил идти почти не осталось, да и желания особого не было. И смысла. Забрел в Богами забытую глушь, все искал, выведывал… И чего? Сам сказать не может! Счастья… Где ж оно счастье-то? Волкам теперь будет счастье. Хотя волчье счастье – в пузе сыть, а какая нынче с него сыть? Кости одни.

Лес кругом кривоватый, редкий, торчит старыми корнями да сухостоем. Когда луна взойдет, будет видать шагов на полста не меньше, а пока камень кинь, не увидишь где в снег влипнет. Густая тьма металась вспомнившимся страхом, клацала звериными клыками, завывала жутким хохотом разбойника-ветра. Привязавшийся от заболоченного лимана упырь упорно шел следом, хотя сильно отстал прошлым днем, схоронясь в сыром овраге с первыми лучами солнца. Но теперь может легко догнать, если не почует кого поближе, потому как нежить устали не знает и холода не боится. Все чаще северный ветер приносил с собой голодный упыриный рев, кровь от него леденела в жилах и неодолимый страх вздымал непокрытые волосы на затылке. Микулка не любил, боялся ходить ночью, видывал под Киевом, что твари ночные с запоздалыми путниками делают… Но если до заката не нашел крова, надо идти дальше, иначе лютый холодный ветер вытянет жизнь быстрее, чем стосковавшийся по горячей крови упырь. Завывал, плакал северный ветер, даже если вплотную кто подойдет, не услышишь.

Микулка ухватил покрепче суковатый посох и ускорил шаг. И зачем? Лег бы в снежок, калачиком свернулся и спать. Мамку бы во сне увидел, Ветерка, Дружку… Никого не осталось. Один теперь на целом свете. Спать… А пока упырь добредет, я ему уже не нужен буду, он ведь только живое берет.

Но что-то толкало в спину, то ли ветер, то ли неутолимая жажда жить. Так и шел он по чуждому лесу Таврики, сонно трамбуя снег уставшими ногами. Может и нашел бы безвестную гибель, да филин гукнул прямо в ухо, Микулка чуть из портков не выпрыгнул.

– Чтоб тебя… Окаянный! – от души ругнулся Микулка.

Он взглядом проводил пернатого хозяина ночи, и глазам своим не поверил, разглядев на лесистом холме мерцающий огонек близкого жилья. Тут уж ноги сами понесли аки крылья! Воображение рисовало теплую постель, еду на столе… Микулка споткнулся об леденелый камень, ухнулся всем телом в снег, еще и подбородком к посоху приложился.

– Лешак тебя понеси! – отплевываясь от снега буркнул Микулка.

– И чего ты лаешься, как басурман? – спросил из темноты насмешливый старческий голос.

Микулка сел и обалдело огляделся. Вроде нет никого… Тьфу ты, напасть!

– Эй… Ты кто? И не прячься! Или боишься меня?

– Кхе… Кхе… – непонятно откуда прозвучал то ли смех, то ли кашель. – Как такого не испугаться! Витязь… С булавой, в доспехах. Токмо дыру на заднице не заштопал. Видать, чтоб со страху портки не замарать.

– Делать мне нечего, бояться тут всякого! – огрызнулся Микулка. – Я в пути столько повидал, что и лешака увижу – не испугаюсь.

– А может я и есть лешак?

– Да ну?

– Поверил? Дурья твоя башка! Вставай, в избу пойдем. Сколько можно задом снег растапливать?

Микулка поднялся, опираясь на посох и еле разглядел в лохматой сосновой тени что-то живое, низкорослое и подвижное.

"Точно лешак. Да и пес с ним! Лишь бы накормил да пригрел" – подумал Микулка, поднимаясь на пригорок к избушке вслед за хозяином.

Изба была большой, чистой внутри, а главное теплой. Настолько теплой, что хотелось купаться в этом тепле, пить его и раствориться в нем без остатку. Пахло смолистыми сосновыми бревнами, печным угаром и недавней едой. Вот только руки болели отогреваясь, да пальцы ног. У Микулки даже слезы на глазах выступили.

Хозяин выглядел жутковато. Маленький высохший старичок, нос крючком, лицо словно темная кожа дубленная, пальцы как корявые сучки. Таким себе Микулка лешака и представлял, вот только лешак шерстью поросший, мхом да грибами, а этот лысый почти. И глаза живые, насмешливые.

– Раздевайся! – буркнул хозяин, подкинув пару поленьев в пылающий зев печи, – Небось мокрый весь!

– Ну уж нет! Не буду я тут срамом своим сверкать! – Микулка дышал на онемевшие пальцы, чтоб хоть немного унять боль.

– Скидавай портки, кому говорю! Не то выгоню на мороз! Лучше там загинешь, чем тут медленно с застуды кровавой мочой изойдешь.

Микулка неохотно скинул драный тулуп, рубаху, портки… Старик подошел к неопрятной куче тряпья, поддел ее кочергой и закинул в жаркое пламя. Мокрая ткань зашипела зло и противно, отбрасывая потный смрад через трубу в ночное небо.

Хозяин порылся в сундуке, кряхтя и ругаясь вытянул на свет божий портки и рубаху, разложил на лавке возле печи.

– Одевайся в сухое. – уже мягче сказал он. – Ты чай не девка, чтоб я на твою наготу засматривался. По всему видать, ты и от еды не откажешься?

Микулка торопливо натянул рубаху, запрыгал на одной ноге, одевая портки.

– А что, хорошая еда? – хитро прищурился он.

– Кхе… Он еще харчами перебирает! Ночевать тебе на морозе…

– Да ладно Вам шутки шутить! А кушать и впрямь охота… Три дня не жра… без еды тоесть. Живот к спине прилипает, а кишки меж собой как Чернобог с Белобогом.

– Ты говори, да не заговаривайся! – серьезно одернул парня старик. – Еще молоко на губах не обсохло, а о древних Богах молвишь как о девках гульных. У тебя меж глазами и языком нет равновесия. Глаза видели мало, а язык молотит как помело. Не в ту сторону перекос! Поживи на свете, изменишься. Глаза повидают, язык приостановят. Кто много говорит, тот мало делает. А кто собрался делать, тому и говорить ни к чему.

Микулка примолк, оправдываться не стал. Знал, что и впрямь виноват, но прощения просить не стал, чего перед каждым встречным стариком кланяться…

– А ты из каких краев будешь? – сменил тему хозяин. – И как звать тебя?

– Микулкой кличут. Я с севера. Издалека. Мамку печенеги в плен угнали, сами знаете, для бабы это похуже смерти. А я не сберег ее. Слаб оказался. Как саблей плашмя меж ушей получил, так до заката и не поднимался. Дружку, собаку нашу, какой-то нелюдь конем затоптал. Так у меня на руках и померла. А перед смертью все руки мне лизала… Утром схоронил ее и ушел из деревни.

– Что ж так? Неужто в деревне никого не осталось?

– Остались… Да только мне там места нет.

– Странно. Это что же ты за человек такой, ежели тебе среди людей места нету?

– А Вы дедушка? Тоже ведь не в Киеве живете.

– Мал ты еще меня с собой сравнивать. Почему не остался среди своих?

– Ну… История больно длинная.

– Да я вроде не тороплюсь.

– Да как не торопиться, если каша в горшке остывает! – в притворном возмущении воскликнул Микулка.

– Эх, старый я дурень. Сам сыт, а про тебя и забыл, что ты три дня не емши.

Старик покряхтывая достал с печи горшок с ароматной кашей, поставил на стол, развернул белоснежную холстину с краюхой хлеба. Микулка устроился на крепкой сосновой лавке, пожирая глазами угощение. Каши в горшке было ОЧЕНЬ много. Вот только…

– Так у тебя и ложки своей нет? – словно прочел Микулкины мысли хозяин. – Экий ты недотепа! На вот, возьми мою. Только я с тобой одну ложку лизать не намерен. Завтра по утру вырежешь мне новую, баклуши липовые у меня есть.

Микулка отвечать не стал, и так все ясно, схватил ложку и принялся за кашу. Глотал жадно, аж бугры по спине гуляли, хрустел румяной корочкой. Да и каша была чудесная, видать в стряпне старик толк знал, сдобрил еду неведомой травкой. И тут Микулка почувствовал сильную дурноту, ком застрял в горле, а кровь отлила от головы и обожгла пузо.

– Эх… Дурень я дурень! – сокрушенно воскликнул старик.

Но Микулка его уже не слышал, он медленно валился на лавку, утягивая за собой холстину с хлебом.

* * *

Влажная тряпица приятно студила лоб, истекая быстро теплеющими струйками ключевой воды. Микулка с трудом разомкнул веки и внутренне дернулся, встретившись с горящими в полутьме совиными глазищами.

– Сгинь, нечисть! – сухими губами прошептал он, но сил подняться никак не хватало.

– Экий ты мастак ругаться! – раздался знакомый, насмешливый, с мягкой хрипотцой голос. – Одной ногой в сырой земле, а лаешься как басурман заморский.

Старик снял с Микулкиного лба потеплевшую тряпицу, помотал ею над лицом и вновь уложил на лоб, уже остуженную.

– Что со мной? – еле слышно шепнул мальчик. – Неужто отраву съел…

– Я те дам, отраву! Ишь в каком лихе меня обвинил! Кхе… И поделом мне, дурню старому, коль позволил тебе кашей пузо набивать после голодовки трехдневной. Тебя бы хлебушком с водицей разговеть… А так кишки и не сдюжили. Ничего, не помрешь! – успокоил старик.

– А филин Ваш?

– Филин птица вольная, он сам по себе. Просто со мной ему сподручнее, а мне с ним. Вот и живем вместе, по доброму согласию. Я его не тревожу, он мне не вредит. Кабы все так жили…

Старик отошел к печи, погремел горшками, поднес Микулке прямо ко рту лубяной ковш с парным отваром.

– Пей.

– А это что?

– Обжегся на молоке, теперь и на воду дуешь. – улыбнулся старик. – Пей, говорю! С горной травы отвар. В ваших краях такой и не сыщешь, а тут растет. Большущей живительной силы эта трава! Олени раненые ее поедом гложут, даже волк ест, коль припечет. А уж нам, людям, ни к чему не привыкать!

Микулка хлебнул терпкого отвару, внутри разлилось приятное тепло. А когда луна за окном перевалилась за верхушку горы, спал жар, губы повлажнели и Микулка попробовал подняться с лавки.

– Ты сильно не храбрись. – посоветовал старик. – Слаб еще. Перелазь на печь, и отлежись до солнца. А вот если по нужде, так ступай, нечего новы портки поганить.

– Какая нужда на голодное брюхо? – искренне удивился Микулка, с трудом перелезая на печь.

Что за сладкое чувство, лежать вот так на боку, слушать как за окном студеный ветер плюется снежными хлопьями. Хорошо! Тепло и приятно. Только ветер подвывает в трубе, да филин щелкает клювом, выискивая что-то в перьях. Или кого-то.

– Так ты и не сказал, отчего тебе среди своих места нету. – нарушил тишину старик.

– А вежливый человек второй раз не спросит, коль сразу не ответили.

– Соплив ты еще больно, вежливости меня учить. Не я у тебя в гостях. Может ты вор какой, а то и вообще душегуб-головник.

– Какой из меня вор!

– Так отчего тогда с деревни ушел?

– А оттого, что байстрюк я! – неожиданно сорвался на слезу Микулка. – И незнамо чей сын.

– А мамка что говорит? Она-то батьку твого должна бы знать. Ну хоть видеть. Если не во хмелю была. Да ты на хмельного дитятю не больно похож. Разве что худоват.

– А она все одно твердит… – махнул рукой паренек. – Герой, говорит, твой батька. Герой, каких свет не видывал. От муж ее за это бивал… Ну бивал… Пока сам дубу не врезал, спьяну в колодезь ухнулся. Рыбам на смех.

И остались мы вчетвером. Я ведь младший сын, у мамки от мужа еще двое. Старшие братья меня стали при всех геройским сынком кликать, так и вся деревня переняла.

– А кто ж твою мамку за язык-то тянул? Мало ли чего в жизни станется… Любовь такая штука. А тут еще и герой, коль не врет. Ну и скрыла бы от людей, что дите не от мужа.

– Да как тут скрыть! Волосы у меня вон какие! – шмыгнул носом Микулка.

– Волосы как волосы. Разве что грязные.

– Рыжие! – пояснил паренек. – А у нас в роду у всех русые. И у мамки, и у мужа ее, и у деда.

– Кхе… Вот уж незадача. – невольно улыбнулся старик. – Так значит мамка тебе про отца ничего не рассказывала?

– Наоборот, все уши прожужжала. Говорит, что был он то ли князем, то ли витязем великим. Но то что герой, так это точно.

– Так уж и князем? Ну хватил! Небось, когда с ним встречалась, ей не до происхождения было.

– Вот так и братья, и в деревне все смеются. Не верит никто. А по чести сказать, я и сам не верю. Где же видано, чтобы княжий сын в угарной землянке полбу глотал?

– Мало ты видывал. Отец небось о тебе ничего и не знает. Если и правда, что князь, так он помер давно. Да и зачем ему байстрюк, если и жив?

– Ваша правда. Вот потому и ушел я. Мало что ли насмешек наслушался? А еще, как назло, силы в моих руках поменьше, чем у парней в деревне. То и смеются… Пойдем, говорят, на реку кулаками биться. А какой из меня боец? Нос в миг расшибут, ухи в лопухи расквасят, а ребра потом месяц болят. Ну, хлопцы и гогочут потом.

– А почему братья за мать не вступились, когда печенеги наехали?

– Так она нам кричала, что бы мы в лес схоронились. Братья умные, они и послушались. В лесу печенеги не воины, им Степь нужна. А меня видать не зря дураком прозвали. Кинулся на всадников, как шавка на вола. Вот то саблей и схлопотал. Хорошо плашмя.

– Точно дурак. – одобрительно кивнул старик. – Если бы все на Руси такими дураками были, так печенеги летели бы в свою Степь, свистели, да кувыркалися. Ан нет, все умные. По лесам хоронятся. Это печенеги в лесу не воины. А придут лесные стрелки с туманных островов? Куда хорониться от них? В Степь? Мягкая у русичей шея! Голова сама кланяется, чуть ли не от ветра. Закалить бы эту шею, как булат закаливают! Да где же такого кузнеца сыскать?

– А мне почем знать? – пожал плечами Микулка. – С меня воин, как с кобылы олень.

– Вот дуралей… – усмехнулся старик. – Спи, давай. А то от умных мыслей голова распухнет.

– А как Вас звать? – запоздало опомнился паренек.

– Заряном. Так и есть – дед Зарян. И спи. Тебе сил набраться надо.

– А Вы?

– Много будешь знать, скоро состаришься. – буркнул дед, задувая масляный светильник.

Микулка поворочался немного и сладко уснул, утомленное тело с трудом отдавало усталость. Было тихо, только во тьме щелкал клювом неугомонный филин, да ветер завывал над крышей.

2.

Проснулся Микулка рано, едва солнце позолотило верхушки деревьев. Деревенская жизнь приучила к раннему просыпу, работы много, тут уж каждый лучик божьего света надо использовать с пользой.

Слабости в теле как не бывало, видать подействовал дедов отвар. Микулка оглядел избу, медленно наполняющуюся светом, но филина в ней не было, а вот дед Зарян спал уронив голову на сосновый стол. Вспомнив дедов наказ сотворить к завтраку ложку, Микулка с неохотой соскользнул с теплой печи и ежась спросонья, пошлепал босыми ногами в сени.

В сенях, усыпанных высохшими листьями дубняка, валялось несколько пар видавших виды валенок, в углу сиротливыми щенками сбились в кучу лапти. В другом углу притаились вонявший псиной тулуп и короткий полушубок с опушкой, в самый раз для не злой южной зимы. Зимы в Таврике и впрямь не холодные, снега по несколько лет кряду не увидишь, а вот весна злая. Только проклюнутся молодые листки на деревьях, только появится первый цвет миндаля, как заметет, завоет вьюга, от мороза в горах водопады на лету замерзают. А ветер… Одно хорошо, что не на долго. Весна в свои права быстро вступает. Коль замело, через полтора десятка дней жди жары. Примета верная.

Микулка влез в тулуп, заскочил босыми ногами в валенки и скрипнув дверью выскочил на искрящийся утренний снег. Ну и красотища кругом! За спиной скалистые горы небо собой подпирают, кругом низкорослый лес из сосны и дубняка. А впереди бескрайнее Русское море. К морю Микулка и шел. Хотел найти ромеев таврических, уйти с ними за два моря. Что он от своей земли хорошего видел? Маяту да обиды, труд непосильный за чашку полбы. А за морем, говорят, солнце и тепло круглый год, птицы живут диковинные, никто не работает, кроме черных невольников. Кругом виноград растет, а вина хоть залейся… И девки там уступчивые да жаркие. Говорят, заморское солнце так на них действует. Что еще надо? А надоест все, так иди в корабельщики. В дальние страны торговать, а коль силы есть, так и воевать. Чем не жизнь?

А что русским быть? Стыдоба одна! Родился бы ромеем, кто бы стал байстрюком кликать? Микулка вздохнул и захрустел по насту к ближайшим кустам, справить малую нужду.

Вернувшись в сени он сыскал короб с инструментом, достал неказистый плотницкий нож, тут же подобрал пару баклуш, если одну испортит, и вышел из избы строгать ложку. Мороз отступал, погоняемый золотистыми кнутами Ярила, с крыши капала талая вода, пробивая в насте неопрятные дырки, через которые видна была молодая трава. Странное место Таврика! Где это видано, чтоб снег на зеленую траву падал?

Слева, в едва размытой дали между деревьями, серебрилось залитое светом море. Микулка столько воды отродясь не видывал, слышал только рассказы старших, но и те сами не видывали, довольствовались байками купцов и воинов. Да и рассказы то были о морях студеных, северных… А это теплое, своим светом глаз радует, наполнено движением и не броской, но напористой силой.

Море дышало спокойно, не шипело издали пенным прибоем, но голос свой подавало, сплетая его с голосом леса. Это пели свои утренние песни морянки, нежась на скалах в не злых, пока, лучах солнца. Микулка все силился их разглядеть, небось разнятся с днепровскими берегинями, но хоть и острый у него глаз, не углядел, мешала лохматая стена леса. Зато в прозрачной зыбкой дали, рассекали упругие волны два морских змея, играли, высовывали из воды длинные шеи. Зрелище было завораживающее, Микулка даже на цыпочки стал, чтоб разглядеть получше переливающуюся на солнце радужную шкуру гигантов. Змеи сплелись в необузданном, диком танце и скрылись в темных глубинах. Паренек почесал затылок и уселся за работу.

Первая ложка вышла на удивление ладной. Гладкий липовый черпачок, гнутая плоская ручка. Микулка не удержался и вырезал посреди ручки Родово колесо о шести спицах. Хорошо. Деду понравится. Ложка готова, а руки еще работы просят, никак не привыкли без дела быть. Паренек взял вторую баклушу, повертел в руках, примеряясь, и сделал первый надрез.

Покончив с работой, Микулка вернулся в избу и чуть не подавился слюной от веявшего из печи съестного духа. Дед Зарян вовсю хозяйничал у стола, ломая хлеб, расставляя чашки. Судя по запаху, в доме водилась не только каша, но и мясо, булькавшее в одном из горшков с ароматной юшкой.

– Ну что, путешественник, – улыбнулся дед Зарян, – небось очухался уже? Гляжу из окна, а он ложки строгает… Чай десяток настрогал, никак не меньше!

– Пару.

– Кхе… Пару. А я уж думал, поедем на рынок к ромеям торговать. – в глазах старика так и прыгали веселые искры.

– А далеко ромеи? – навострил уши Микулка.

– Недалече. Верстах в двадцати на закат Херсонес, там те самые ромеи и есть.

– А Вы их видали?

– Приходилось… А тебе что за интерес?

– Так я к ромеям и шел! Чего бы меня лешак через всю Русь погнал без цели?

– А… Так ты, значить, с целью… Понятно. Небось за море собрался? Оно и понятно, с грязной-то Руси.

– Ну да. Новую жизнь начну, я молодой, мне не поздно!

– Оно, конечно, верно. Одно жаль. Знал бы я о твоей великой цели, так не палил бы твое тряпье.

Микулкино сердце на миг замерло от нехорошего предчувствия.

– Так Вы же мне портки сами дали! – обижено надул губы паренек.

– Я отдал, я и заберу. Вон, Ярило как разыгрался, если бегом, так двадцать верст пролетят, не заметишь. Еще и упаришься. А там тебя ромеи оденут в белые покрова, они их туниками кличут. Они ведь тебя ждут не дождутся. Все смотрят на восход и думают, где же наш Микулка? Не замерз ли, сыт ли? Только о тебе и думают. Да ты им не нужнее, чем змеям обувка! У них своих ртов хватает.

– Врете Вы все, дед Зарян. – обиделся Микулка. – Ежели б я сам не слыхивал людей из-за моря, я бы по молодости поверил. Да только я не такой дурак. Вон Родомир собрал себе дружину и пешим ходом ушел на закат. Долго ли, коротко ль, а пришли они в земли немецкие, кто жив остался, конечно. Родомир слал гонцов в Киев, так они через нас шли, рассказывали про всех. Кто купцом стал, кто шлосарем, замочных мастерских хозяином, а сам Родомир главным дружинником при ихнем князе. Чем не жизнь! Это ведь не поле пахать, и не рыбу в Днепре ловить. Знай себе командуй, да деньгами карман набивай.

– А большая у Родомира была дружина?

– Сотню копий собрал, чай не маленькая.

– Не княжья, но с такой и не срамно за море сходить, правда. Один значит купцом стал, другой шлосарем, Родомир-предводитель, ясное дело устроился. А остальные?

– Ну… Откель мне знать. Часть наверное в лесах загинула. А остальные делают, что хотят.

– Кхе… Кхе… Ну да! Хочешь, я тебе скажу, чем остальные заняты? Кто камень ломит для замков, а кто в войске в первых рядах против железных рыцарей бьется. И уж не по доброй воле!

Микулка побледнел.

– Да что Вы меня стращаете! Всяк сам себе хозяин. Не может там быть хуже, чем у нас. Хуже просто некуда. Кривичи бьются с радимичами, те с вятичами, поляки жмут кривичей, печенеги всем житья не дают, с голодухи целые деревни мрут. Вам ли не знать!

– Ведаю… И больно мне. За Русь больно, за русичей. Да вот только скажу я тебе вот что, а там сам думай, как поступить. Чужак, он и за морем чужак. Где ты видал, что бы чужаки в чести были?

– Так то у нас…

– А ведь русичи добрее. Грубые, пьют крепко, бивают не только чужих, но и своим достается. Да. Но в трудный день всегда руку подадут соседу, детям малым лучший кусок. Коль беда, так они ВСЕМ МИРОМ борются. А немчура по щелям, каждый за себя.

Их клич – мой дом, моя крепость. Так и живут. А у нас? Да, в междоусобицах погрязли по уши, и неустроенность, и грязь… Но если общий ворог объявляется, то плечом к плечу стоим! Ни о животе своем, ни о золоте-серебре, ни о славе громкой никто не думает. Очертя мечом голову, бросаются русичи в бой с любой бедой. И не так, как немчура, где каждый у своего порога бьется, а всем миром, одной дружиной.

И будешь ты там всю жизнь чужаком, еще и дети твои будут чужаковыми. И будешь искать свое место, пытаться выдергивать у них. А ведь своя земля помогает! Эх… Молодые, зеленые. Вам ведь жить! Вы все ищете место получше, а надо свое место, свою землю обустроить, чтобы имя русичей гремело, чтобы НАМ немчура завидовала.

Где же еще такие богатства, как у нас? Погляди кругом! Рыбы в реках аки звезд в небесах, звери по лесу бродят, только на лапы друг дружке не наступают. Леса столько, что избы можно в сто поверхов гнать. Нам бы гордости прибавить, да и только. Что б ценили свою землю, свои имена, старикову мудрость чтоб уважали, да юношескую горячность не гасили.

Эх, был бы я киевским князем, собрал бы я на пир лучших купцов, лучших воинов, лучших музыкантов, да кощунников. Сказал бы перед ними речь горячую, чтобы донести до каждого сердца мысль свою. Чтобы славили они Русь великую каждый по своему, кто товаром отменным, кто храбрым сердцем, кто песней душевной, а кто красным словом.

Только князем мне не быть. Стар я уже. Детей не нажил, живу один. Думал, грешным делом, что Сварг послал мне тебя, чтобы смог я передать то, чему за долгие годы выучился, к чему трудными думами пришел. А ты за море. Так и помру один. Печенеги ко мне не раз приходили, научи, говорят, наших детей своим наукам. Сколько добра предлагали! Да только русич я… Русичу и передам, коль Сварг позволит. А нет, так и помру.

Что-то кольнуло у Микулки в груди. Стало жалко деда старого, ведь паренька застуженного и голодного спас дед Зарян от верной смерти. Так по божески ли сразу бросить? К ромеям завсегда успеть можно, молодость она длинная. А пока поживу тут, деда утешу. Одно лето проживу. Может дед к тому времени и помрет. А нет, так тогда и посмотрим.

– Простите, дед Зарян! – потупил глаза Микулка. – Я же говорил, что меня дураком обзывали. Дурак я и есть. Видно Чернобог мне душу крылом черным застлал. Я останусь. Чему хотите буду учиться. Хоть травами ведать, хоть по птицам гадать. Я же не басурман неблагодарный! Я… Я русич.

Глаза старика посветлели, мелькнул в них огонек надежды, может выйдет из парня толк.

– Ну садись, поешь, раз остался. – с нарочитой грубостью буркнул Зарян. – Только смотри не спеши. И много не ешь. Пару ложек каши, да с мяса отвар. Там грибы тертые, навар густой, сытный. Наешься.

3.

Минуло полных три недели и весна-красна отогнала зиму далеко на север, в родные Микулкины края. Стаивший снег пропитал землю-матушку и она растопорщилась душистым густым разнотравьем да цветами. Микулка совсем окреп, обрастил кости мясом, спать стал крепко, сладко, без тревог.

Раз по утру, только свет заиграл на сосновом столе, дед Зарян раздул печь, поставил горшок с оленей похлебкой на жар и бесцеремонно стянул с паренька одеяло.

Микулка забрыкался на печи, как жеребенок игривый, потянул на себя одеяло, да спросоня не сдюжил с Заряном, так и шлепнулся на пол словно дохлая рыба.

– Что ж Вы творите-то? – поднимаясь и кутаясь в одеяло буркнул Микулка. – Где это видано, что б с дитятей так обращались…

– Кхе… Сыскал дитятю. Да на тебе уже пахать в пору! Вон как отъелся. Хватит лень славить, одевайся, не то первую росу пропустим!

– А что нам до первой росы? – потирая глаза спросил паренек.

– Экий ты недотепа! Я ж тебе всю неделю о травах сказывал, когда какую собирать, чтоб в ней сила была. Если целебные травы рвать когда попадя, так они сгодятся только пол подметать.

– Да я помню. На первой росе в сбор идет зверобой-трава.

– А чего ж придуриваешься, коль знаешь?

– Просто спросоня буркнул. Спать охота, дед Зарян! Еле очи разлепил.

– Меньше по ночам надо клумиться, тогда и поутру вставать легче. Раньше, помню, ты сам с первой зорькой с печи вскакивал. А теперь?

– Так Вы сами виноваты, дед Зарян! Дали мне свои грамоты, научили резы разбирать… Как теперь оторваться? Никаких сил нет! Сказка за сказкой сказывается, все про русских витязей. Интересно же! А ведь это все Вы написали, я Вашу манеру сказ сказывать распознаю из сотни.

– Прям уж из сотни… – польщено буркнул хозяин. – Я написал, так что с того?

– Небось вранье все, да только красивое вранье, прямо в душу западает.

– Оно и видно, масла на свет тебе не напасешь. Придется к ромеям идти на базар. А написанное не вранье. Где присказка, где украс, но это все как ветки на дереве. А ствол ровный, правдивый. Есть на Руси витязи, много их, земля русская завсегда витязями славилась. Да только сейчас всяк за своим окном. Кто пашет, кто кует, кто кожи мнет. Не чувствуют беды, хоть басурмане нашу землю конями топчут. Порой вылезет кто из своей избы, то ли Змея заломать, то ли хазарскому кагану нос размочить. И опять на печь. Кабы не русская лень, так все по иному было бы. Русичи долго запрягают, но едут так, что только камни из под копыт летят. Уже не остановить. Нашелся бы такой конюх, который запряг бы всех разом. Не могу и представить, до каких пределов тогда Русь бы раздвинулась!

– А что, дед Зарян, неужто и эта история про троих лесных лоботрясов и неучей правда? Уж больно дивный про них сказ. Я пока прочитал, русским духом насквозь пропитался.

– Это самая правдивая правда и есть. – усмехнулся старик. – Кое-кто из них до сих пор по Руси бродит. Только не знамо где. Ладно, хватит болтовней заниматься, не то роса сойдет. Одевайся и марш из избы! Отзавтракаем после сбора.

В лесу было жарко, от земли поднимался ароматный дух, а воздух гудел пчелами да шмелями мохнатыми. Солнце просачивалось сквозь сито густых ветвей, бросая на травяной ковер дрожащие тени. Лес в Таврике низкорослый, кривой, но густой – не зная тропы не продерешься.

Дед Зарян шел впереди, ступал словно кошка мягкими лаптями, поднимал посохом раскидистые листья у тропы, раздвигал сочные травы. Микулка плелся сзади, стараясь не упускать те мелочи, которым такое значение придавал старик. Тут роса стекла – не пойдет зверобой-трава, слаба будет. Эти листья мокрые, в тени – тоже не годятся, сила сильная в яд пойдет. А вот лист сочный, пару росинок на себе держит. Этот сгодится.

– Вон, дед Зарян, за корягой зверобой-трава! Не суха, не мокра, в самую пору!

– Твоя правда! – одобрительно кивнул старик. – Видно в прок тебе наука моя. А у меня глаз слаб становится, не углядел сразу.

– Да что Вы, дедушка! – ответил довольный похвалой Микулка. – У Вас глаз зорче моего. Вы в Руси такое заметили, чего я не углядел. Сами заметили и другим оставили, в сказ переложили. Я бы Ваши грамоты дал писарям переписывать, да купцам на базар отнесть. Пусть люд читает, кто грамотный. А кто не грамотный, послушает и может захочет резы ведать. Наверняка захочет.

– Вот и отдашь, когда я помру. Все тебе завещаю, Микулка. И избу в горах, и грамоты свои. Все что есть. Больше оставить некому.

– А вон еще чабрец, дед Зарян! – показал палкой Микулка, чтобы свести тему с грустной колеи.

– Кхе… Экий ты все же дурень! – рассмеялся старик. – Как дурнем был, так и остался. Разве что грамотным. Кто ж на первой росе чабрец собирает? Разве что коням на корм.

Тропа пошла в гору, скоро покажется белый Велик-Камень, а с него, Микулка уже знал, открывается чудный вид на все четыре стороны. Дыхание стало сбиваться, спина упрела, а дед Зарян как ни в чем не бывало, семенил короткими ножками впереди, да еще траву искать не забывал. Микулка почувствовал, чей-то взгляд в спину, споткнулся о вылезший из пыльной тропки корень, но на ногах удержался, только в голос помянул Чернобога.

– Что ты шумишь, птиц пугаешь? – недовольно буркнул Зарян. – Али ноги не держат? Ступай тише, лес он шуму не любит, а в чужой град со своим указом не ходят. Всякому месту свой указ. Вот у моря можешь шуметь, сколько душа пожелает, прибой с шумом только играет, он ему не вредит.

– Кто-то за нами идет! – испуганно произнес Микулка. – У меня волосы на затылке дыбом становятся от взгляда враждебного.

– Так ты шумишь словно буйвол, вот Лешак и забеспокоился. Он шуму не любит, не дает лесу вредить. Он душа леса, его ум, его глаза и уши, а порою и руки. Кто в лесу совсем без стыда и без меры буянит, того Лешак и убить может. Заведет в овраг, через бревно ногу сломает, а то и медведя натравит. Всяко бывает.

– Злой он…

– Не злой. Справедливый. Но на его взгляд справедливость другая, для него мерило справедливости – лес. А человек, коль по лесу идет, для него лишь часть леса. Вредная или полезная. Так что не шуми, беду на себя не кликай.

Микулка не обиделся, привык уже к старикову бурчанью, знал, что все что говорит Зарян, все в прок, все в науку. Попробовал идти тихо, подражая мягкой оступи старика, но понял, что это вовсе не просто – то лист прошлогодний под лаптем зашуршит, то ветка хрустнет.

– Дедушка! – позвал паренек. – А как Вы можете так тихонько ходить? Аки кошка…

– Это, если по чести, целая наука. А научил меня всему лес и мудрость русская. Эти учителя мне много наук дали, много еще и другим дадут, если кто захочет взять. Надо только чутко слушать, да зорко смотреть.

Если в лесу по лесному указу жить, в море по морскому, в степи по степному, тогда всякая стихия для тебя враждебной не будет. Всякая примет. Можно и огня не бояться, ежели огненный указ знать.

– А неужто у огня свой указ есть? – удивился Микулка.

– Конечно. У любой стихии, у каждого предмета свой указ. Вот огонь к примеру, он ведь разный бывает.

– Какой же разный, если всяк огонь жжется?!

– Молодой ты, сам как огонь горячий. Не внимательный. От дерева один огонь, от масла совсем другой, с неба третий. И у каждого свой покон. Но всякому нужна еда.

Вот ежели дерево горит, то огонь можно водой залить. А если масло горит? Вода масло поднимет, растечется оно и гореть будет пуще прежнего. С масла огонь нужно тряпицей мокрой сбивать или сырой землей. А с неба огонь бьет в то, что голову перед Перуном-воителем не склоняет. В самую высокую макушку и бьет.

– А по какому покону лес живет? Какой указ соблюдать надо, что бы ветки да листья под лапти не лезли?

– В лесу, Микулка, особый покон, очень простой вроде, да трудно ему обучиться. Лес, он ведь одно целое, хоть из разных вещей состоит. Вроде бы звери бродят, ручьи журчат, в ручьях рыба, а кругом ручья деревья склонились. Вроде все разное, а имя одно – лес. Надо научиться лес чувствовать ЦЕЛЫМ.

– Это как?

– Ну, вот к примеру дерево у Велик-Камня видишь?

– Стоит. Дерево как дерево, только ветер ветку одну сломал.

– Точно. Если на эту ветку смотреть, если отметить в какую сторону излом, если обратить внимание на пожухлые листья, то других веток и не узришь. Весь твой взор одной веткой занят. В лесу так нельзя. Будешь таким внимательным – одну опасность разглядишь, а сотню пропустишь. А вот попробуй ЦЕЛИКОМ на дерево взглянуть. Рассей взор, как малые реки по весне разливаются, как пыль дорожная все опеленывает. Охвати взглядом все дерево целиком.

– Так это коню понятно! – пожал плечами Микулка. – Ясное дело, что все ветки теперь видно.

– И сломанную?

– Ну да… А ведь Ваша правда, дед Зарян! Так и сломанную ветку видно, и все дерево разом, хоть листья считай. Только таким рассеянным взором трудно смотреть! Глаз так и выискивает за что зацепиться.

– Вот и учись. Это не только в лесу пригодится, попомнишь мои слова. Научишься рассеянный взор без труда держать, все ветки на дороге, все листья разом увидишь, ни одна ямка, ни одна кочка под лапоть не подвернется. А будет время, когда глазам это в привычку станет, так они сами будут твои ноги обводить вкруг препятствий. Ты и думать об этом забудешь. Как я.

Лешак еще немного брел за ними, Микулка иногда выхватывал взглядом смутную подвижную тень среди деревьев, но никак ухватиться взглядом за нее не мог. Хитер Лешак прятаться!

Когда поднялись к Велик-Камню, у Заряна уже была полна сумка зверобой-травы. Можно и отдохнуть. Да только на Микулкин взгляд с пустым желудком отдыху нет.

Вид сверху открывался великолепный. И впрямь на четыре стороны. Впереди раскинулось бескрайнее Русское море, прилипая к залитому солнцем небу на горизонте, за спиной горы спускались в Степь, разбегаясь холмами. По левую руку те же горы вздымались к облакам, пробивали их ледяными макушками, а по правую руку тянулись леса. Микулка знал, что там, за лесами, белел мрамором ромейский Херсонес, но он уже не манил как прежде, светлая мечта о прекрасных птицах, вине и уступчивых девках сменилась чем-то незнакомым, сладко-тревожным. Словно открыли пред ним, Микулкой, неведомую дверь, а за спиной осталась другая, за которой птицы и девки. И хочется войти в эту неведомую дверь, узнать, что за тайны за ней, какие сокровища. Вдруг не врет дед Зарян? Вдруг не разгляделось по молодости что-то такое в Руси, ради чего и жизнь положить не жалко? Умный дед. Много ведает секретов разных, в грамотах его писано, что сильнее русича только боги, да и то не всегда. А вспомнить землянку родную под Киевом, так на памяти только грязь, навоз и побои.

А даже если и врет старый ведун? Что с того? Может в этом самый смысл и есть. Люди в тех грамотах русские, знакомые, не выдуманные. И земля наша. Тоже не выдумана. А что еще надо? Взять, да и сделать все самим по тем грамотам. Голову выше поднять, спину не горбить, плечом к плечу за родичей биться. Города строить, избы солнечные, дороги мостить. Так и пойдет.

Вот у деда в избе все ладно, все правильно. Неужто нельзя так на всей Руси сделать?

– Дед Зарян… – тихонько позвал Микулка, смотрящего в море старика. – Кушать больно хочется, пора бы вертаться.

4.

По дороге обратно Микулка решил сыграть в новую игру. Как учил дед Зарян, рассеял внимание, словно река разлилась, старался все разом замечать. По началу, вроде бы получалось, но потом в глазах зарябило, чуть носом в землю не врылся.

– Ты что, – усмехнулся старик, – решил за один день всему научиться?

– Ну, не всему…

– Вот и правильно. Приноравливайся потихоньку. То тут, то там. Даже в избе так смотреть можно.

– Дед Зарян, а правда, что за морем есть такая наука, ногами биться? Говаривали, в Киев два бойца таких приезжали, бились меж собой за деньги. Кто видел, говорит что дух захватывает. Прыгают, ногами в лицо бьются и орут как коты мартовские. А у самих лица желтые и глаза словно щелочки.

– Есть. А тебе что за интерес? Опять на заморское потянуло?

– А отчего не перенять науку, ежели хороша? Хоть и заморскую… Я вообще биться хочу научиться. На Руси без этого никуда. Вот если б я с ромеями ушел, там биться ни к чему, там никто не бьется. Все лежат, виноград кушают и вином запивают. А раз остался… Только где сыскать воина, который будет с сопливым мальчишкой возиться?

– Не сыскать… – вздохнул старик. – Раньше были веси за городом, где пахарей в ратников переучивали. Сейчас нет. А зачем тебе биться? Хочешь братьев своих проучить, коль вернешься?

– А если и их? Да только не для того мне наука такая. Никак не забуду я того печенега, что саблей мне промеж ушей угадал. Стыдно быть слабым, стыдно в лесу хорониться при первой опасности. Знал бы я тогда боевую науку, поубивал бы супостатов… Их всего пятеро было.

– Кхе… Всего. – качнул головой Зарян. – С одним бы справился, уже героем бы был. Хоть и мертвым.

– А я хочу быть живым! Говорят, что человека одним ударом зашибить можно. Пять ударов… Эка невидаль! Знать бы такой удар. – мечтательно произнес Микулка.

– Это уж точно, – спускаясь с крутого пригорка сказал Зарян, – зашибить легче легкого. А попробуй ты его роди, выкорми да воспитай. Вот то наука, так наука.

Они прошли по узкой тенистой тропке, иногда хватаясь за тонкие древесные стволы для устойчивости. С деревьев капала поздняя роса, падали жучки и мелкая труха. Пахло земным паром, прошлогодними прелыми листьями и жизнью.

– Лечить бы сначала научился, а то сразу биться… – добавил в сердцах Зарян.

– Так я же умею! Вот Вы мне сколько всего рассказали. Я в травах ведаю!

– Ага. Как коза в еловой шишке. – в глазах старика снова блеснули задорные искры. – Но ты прав, хоть и лентяй. Военной науке учится надобно. Русичам ни силы не хватает, а уверенности в своих силах. Силушки-то предостаточно. Только она вместе с нами в лесах хоронится.

– Так по Вашему и учиться не надо, раз силушка есть. Военная наука она ведь что, она силу как раз и дает.

– Молод ты, Микулка, судишь опрометчиво. Военная наука сил не прибавит, коли их нет, а вот ежели есть, то направит их куда нужно и самому тебе покажет сколько силы в тебе и где ей предел. Это и есть уверенность, когда знаешь, скольких противников сможешь сдюжить один, а сколько с соратниками.

– Тогда мне учиться без толку… – склонил голову Микулка. – Силы во мне, как у воробья посреди зимы.

– А сколько по твоему силы нужно? – хитро прищурился Зарян.

– Чем больше, тем лучше! – уверено ответил паренек.

– Кхе… Слыхал ли ты сказ про Святогора? Может до сих пор жив он, может помер, люди разное говорят, да только сила в нем была лишняя, чуть не погубила его.

– Это тот, что в сыру землю ушел? В твоих грамотах писано. Вранье небось… Где это видано, что бы сила лишней была?

– Язык у тебя длинный, а ум короткий. – нахмурился старик. – Вот в ком из нас с тобой силы больше?

– Да я хоть и не полянин, – усмехнулся паренек, – а Вас точно сдюжу.

– Ой ли?

Микулка приметил, что в глазах у старика появилось что-то новое, холодное, может даже злое.

– С голыми руками? – Зарян расправил старческие плечи. – Ты бы взял дубину, сам говоришь, что сила лишняя не бывает.

– Так я о вороге! Не с Вами же драться…

– Так у ворога силы поболее, чем у старика. – не унимался Зарян. – Как ворога одолеешь, если меня одолеть не попробуешь?

– Так ведь зашибу ненароком… – не на шутку перепугался паренек.

Они сошли с пыльной тропинки на густую траву, место ровное, деревья кончились, вон уже и изба видна.

– Бери дубину, говорят тебе! – рыкнул на мальчишку Зарян. – И стукни меня в плечо.

Микулка перехватил посох, размахнулся не сильно и полоснул старика в руку. Да только удара не вышло. Старик и отходить не стал, повел плечом немножко, палка мимо прошелестела. И тут Микулка так получил стариковской клюкой пониже спины, что аж в глазах потемнело.

– Будет Вам драться! – захныкал паренек. – Чай не провинился, чтоб дубиной по срамным местам.

– Как же ты собираешься военной науке учиться, ежели боль не выносишь?

– Так я думал, что сам буду бить. Я же учусь.

– Вот теперь ты поймешь, что прежде чем бить, надо уметь защищаться, прежде чем ранить, надо научиться лечить. А прежде чем задумаешь оземь кого кинуть, сам поначалу падать научись.

– Не нужна мне такая наука, если потом кости будут болеть!

– Ну а мне что, не нужна, так не нужна. Ежели баба с воза, то кобыле вроде как легче ехать.

Микулка насупился и да самой избы шел молча, потирая ушибленное место. Дома помог деду стол накрыть, разлил густую похлебку по чашкам, хлеба наломал. А когда сели, вознесли хвалу Сваргу за добрую еду, паренек подождал пока старик первую ложку отведает и уж только после этого свою взял.

Ох и впрямь добрая вышла еда! Мало видать в стариковой жизни радостей, вот он из еды радость и делает. Напек в углях оленины ломтями, чтоб румяной корочкой покрылась, да сок внутри оставила, опосля залил ключевой водой и в горшке тушиться оставил, сдобрив кореньями и ароматными травами. А как начала поспевать похлебка, так натер грибов сушеных и высыпал в варево для густоты, вкуса и питательности. Похлебка получилась аки сметана густая, а от духа можно слюной изойти. Микулка взял ломоть хлеба и принялся за еду. Оленина во рту таяла, да еще половинки не тертых грибов попадались. Выхлюпав похлебку, Микулка еще и подливку хлебом со дна чашки вымакал. Хорошо!

После еды старик пошел к сундуку грамоты свои перебирать, а может начертать что-то новое. А Микулка взял недочитанное и пошел из избы, бока красну солнышку подставлять. Но чтение не пошло. Хоть и болел зад от дедова удара, а любопытство так и гложило. Как же старый ведун увернулся? Вроде и сил в нем как у мухи осенней, а перепоясал посохом так, что чуть хребет в лапти не высыпался. Резвый он для старика. Не иначе, как хитрую боевую науку ведает. А уж если он, слабосильный, с этой наукой знает как меня побить, так и я смогу бивать более сильных… Да только пока обучишься, старый Зарян мне так бока намнет, что не захочется ни с кем биться.

Но любопытство не оставляло молодого Микулку, он пытался вспомнить, как шла палка, как дед стоял, как плечом двинул. Не выдержал он, пошел к старику. Открыл дверь тихонько, стараясь не скрипнуть, вошел в сумрачно-прохладные сени, собрался с духом и вошел в комнату.

– Дед Зарян… – негромко позвал он. – Хочу научиться палку мимо себя пропускать! Сил нет, как охота! Если б я так мог…

– Кхе… Созрел, значит. – по доброму улыбнулся старик, отрываясь от письма за столом. – Скоро к тебе правильные мысли приходят. Далеко пойдешь… Ежели не остановят. Тумаков, стало быть, уже не боишься?

– А Вы не бейтесь крепко, тогда и бояться не буду! – Микулка не удержался и потер зад.

– Так боевая наука не только из тумаков состоит. Через боль, через пот пойдешь, через сопли-слюни кровавые. А прежде чем боевой науке учиться, надо силу развить, гибкость да смелость.

– Это как?

– Да вот так. Буду давать тебе разные испытания. С одного раза не пройдешь, второй-третий будешь пробовать. Тьму раз одно и тоже повторять придется. Я тебя не пугаю, не от науки отваживаю. Просто ступая на стезю, ты должен знать через что она тебя поведет. И куда. А ведет сия стезя через трудности, через пот и кровь к УВЕРЕННОСТИ в своих силах. А коль будет уверенность, так сможешь горы своротить, не поморщишься. Как и всякий русич. Ибо в русских жилах кровь Сварога, предка нашего, бурлит силой непобедимой. Непобедимой и доброй. Читал небось, как Сварг на самого Ящера ярмо накинул? Так и всякую силу, даже самую злющую, русич может победить, покорить и на благо использовать. Я ведь не с зазря про Ящера помянул… Недавно сон мне странный приснился, вещий, можно сказать, сон. Снилось мне, что далеко за морем родился страшный Змей, да такой сильный, что за один выдох целый град спалить мог. А то и два.

Бродил он по степям, по пустыням заморским, взревывал своим огнем губительным. А зола от того огня хуже пламени, и человека, и зверя, и птицу губит. Надоело ему по пустыням шастать, перелетел он за море и спалил два града с живыми людьми. Но на Русь он слаб оказался. Родился и на нашей земле такой Змей. Даже сильнее прежнего, заморского. Да только чем один Змей другого краше? Оба злющие, друг на друга смотрят и взревывают.

Но явились тут русские витязи в белоснежных доспехах, заломали Змея возле реки Протва, в сотне верст от Москвы-реки, накинули на него ярмо и заставили своим огнем работать, избы освещать, железо варить…

– Так вранье, небось… – неуверенно почесал затылок Микулка.

– Эх… Нет в тебе веры! Трудно будет с тобой. Сам себя в грязь лицом тыкаешь, мол плох я, ни на что не гожусь. Как других победить собираешься, коль себя не поборол? Свой страх, свою неуверенность, слабости свои мелкие?

– Вот бы и взялись меня научить!

– Уж попробую… Хотя непутевый ты на редкость. Ладно, нечего зря языком ветер гонять. Сходи к ручью, рыбы налови, а завтра поглядим, что из тебя сделать можно.

5.

И взялся дед Зарян за паренька не на шутку. С самого утра до завтрака гонял его бегом вокруг избы сотню раз, по началу у Микулки чуть глаза от натуги не вылазили, прохладный воздух грудь жег хуже пламени. Да только остановится не мог, знал, что посохом в раз пониже спины получит. Потом еще три круга на четвереньках, да не ладонями по земле, а кулаками! Где густая трава, там еще стерпеть можно, а за избой дожди намыли земли и мелкого камня, там Микулка, давясь слезами, сбивал кулаченки в кровь. Но еще не начав учить боевую науку, он понял, что человек любую трудность одолеть может. Если захочет. Стариковы испытания постепенно вытравливали из юной души НЕВЕРИЕ в свои силы. В первый раз, когда Зарян сказал бежать сто кругов, Микулка думал, что не сдюжит. Но пробежал, хотя иссохшие губы в кровь потрескались. Зато потом бежать стало легче, а когда решил счесть по шагам расстояние, получилось три версты! Кто бы сказал, что в раз, без передыху можно три версты пробежать, Микулка бы ответил: "Вранье, небось… Конь три версты пробежит – упарится!" Теперь поверил и в это, покуда на своей шкуре испробовал, и вообще Зарян от него слова «вранье» больше не слыхивал.

Как сменился месяц, старик стал заставлять Микулку по деревьям лазить, потом стал ноги связывать, чтоб он одними руками за ветки цеплялся.

– В руках равновесие должно быть. – говаривал дед Зарян. – Сколько есть в них толкательной силы, столько должно быть и тяговой. Толкательной силой удар крепчает, тяговой ворога на землю свалить можно.

– Ну, тяговую силу я на деревьях возьму, а откуда толкательной взяться? – интересовался любопытный Микулка.

– Кхе… Вот недотепа! А кто на карачках вкруг дома на заре скачет? От этого испытания и сила в руках, и кулак тверже булата становится.

Когда луна стала круглой, Микулка мог без труда две сотни раз оббежать избу, руки налились упругой силой, а ссадины на кулаках превратились в розовые мозоли, хоть головешку об них туши.

Но как-то утром дед Зарян испытания отменил.

– Хватит зазря своим потом воздух греть! – ворчал старик. – От одних испытаний человеком не станешь. Человека только труд может сделать. Бери топор и пойдем к ключу. Видал, вчера ручей заколодило? Надобно расчистить, не то заболотится, не хватало нам упырей возле дома.

– Так Вы после испытаний боевую науку обещали! – возмутился Микулка.

– Экий ты быстрый! Настоящая боевая наука только через труд войдет. Ты хоть сто потов с себя сгони испытанием, а кроме сырости никакого толку не будет.

– Так зачем я на карачках-то… – не на шутку обиделся паренек.

– Чтоб топор из рук не ронял. Первую силу испытаниями нажил, но дальше только работой. Пойдем, пойдем, выучу тебя топор держать…

6.

Весна, а ночи еще студеные… Хоть и нет злого ветра, а воду к утру тонким хрустом прихватывает.

Микулка, устав за день до последней возможности, спал крепко, без снов, Зарян ворочался на лавке, кутаясь в куцее одеяло, а дедов филин привычно чистил перья, словно на свадьбу готовился. Вдруг зашуршало что-то под столом, зашлепало. Филин бросил чистится, оглядел избу глазами-блюдцами, не понравился ему звук, растревожил, хлопнул он крыльями и растворился в звездной пыли, вылетев в отдушину.

А звук не прекратился, только усилился. Скрипнула половица, брякнул горшок у печки, мелькнула в лунном свете неясная тень. Микулка проснулся от шума, думал крыса озорничает, поискал рукой что-нибудь тяжелое, нащупал ухват у стенки, да только в ход пустить не успел.

– Ты пошто за ухват шхватился? – раздался снизу насмешливый женский голосок. – Никак ш бабой воевать удумал?

– Так откель тут баба… – ничего не соображая спросоня, молвил Микулка.

– Откель… Откель надобно. Зарян твой, пока не таким штарым был, приютил шабаченку, а я на нее верхом, да в избу. Шабаченка уж издохла давно, а я ошталась…

Микулка сел на печи, постепенно собираясь с мыслями.

– Так ты кикимора, что ли? – неуверенно спросил он.

– Кому ж еще быть? Шишимора и ешть.

– А у нас в землянке домовой жил… – с грустью вспомнил Микулка.

– Так в доме, видать, и кошка была.

– Ясное дело! Не мамка же мышей ловила…

– То-то и оно… – в голосе кикиморы послышалась застарелая грусть. – Кошка, она как лошадь для домового, ее первой в новую избу впушкают, штоб Хозяин на ней въехал. Въехал, да ошмотрелся, хозяйство принял. А уж потом на шабаке кикимора въезжает, иначе домовому одному тошка, может и захиреть. А всем известно, что когда у домового в щемье радость, так и в доме шастье. Только шабак много иметь нельзя, не то еще хуже будет!

– Это почему?

– А ешли бы у тебя ш дефяток жен было? Да хотя бы и три? Была бы у тебя в щемье радошть? Маята одна, шшоры да шклоки. А ведь на каждой новой шабаке в дом новая шишимора въезжает. Домовой только один может быть, а шишимор школько пол выдержит.

– Наверно потому у нас в доме и не сладилось…

– Может и потому, а может шами виноваты. Негоже за швои оплохи вину на домового шваливать.

А вот я одинокая… Штарый Зарян так кошку и не взял, у него филин мышей ловит. А мне без Хозяина каково? Дед ш тошки мучался, и меня на тошку обрек.

– А чего ж не сказала ему?

Микулка наклонился с печи и разглядел в тени маленькую, в две ладони росточком, женщину. Одежды на ней никакой не было, только куталась она в густые зеленые волосы, обрамлявшие доброе и печальное лицо. Из прически смешно торчали остроконечные звериные ушки.

– Чего уштавился? – недовольно шикнула кикимора, прикрывая волосами торчащие ушки – Бабы нагой не видал?

– Неа… – осклабился Микулка.

– Увидишь еще! А шо штариком мы не шладили. Я по молодости да по глупости шалила больно, то горшки побью, то грамоты его попрячу так, что никто не шыщет. Думала, поймет Зарян, что мне Хозяин нужен. А он разобиделфя…

– Не мудрено!

– Но я поняла как ему помочь, и как щебя не обидеть. Решила избавить его от тошки, может и он надо мной жжалится? Я на филина нашептала, чтоб приманил тебя к дому…

– Так это ты?! – искренне удивился Микулка. – А дед Зарян думал, что Сварг…

– Шо швоими Богами вы, шами разберетесь, мы народ шамоштоятельный, ни Белобогу, ни Чернобогу не шлужим. А что шделала, то шделала. Вот только не понял штарик… Уже и мефяц шменился, а о кошке никто и не помышляет.

– Эх… Горемычная… – пожалел кикимору Микулка. – Не горюй. Вот к ромеям за покупками пойдем, добуду тебе котейко. Благодарен я тебе, что не к ромеям попал, а к старому Заряну.

Лунный свет осветил улыбку на маленьком женском лице.

– Шпасибо на добром шлове. Не зря, видать, штаралась. И тебя от беды шберегла, и деду радофть, может и у меня жизнь наладится. А теперь шпи, загонял тебя, небофь, штарый ведун.

* * *

Микулка проснулся отдохнувший и свежий. Дед все еще спал, укутавшись в одеяло, хоть вся изба была залита утренним светом. За окном густая зеленая трава покрылась белыми пятнами инея, но он таял быстро, едва касалось его теплое дыхание Ярилы.

Микулка раздул печь, поискал по горшкам снедь, украдкой подцепил пару вчерашних блинов, заглянул в чан с борщом, стараясь углядеть аппетитный мосол, но мосла там не было, только желтая корка застывшего жира.

– Ты чего по горшкам лазишь, негодник! – прокряхтел, поднимаясь с лавки Зарян. – Ставь на жар! Холодное есть, все равно как в канаву вылить. Ни вкусу, ни проку. Перевод один.

Микулка поспешно загремел посудой, не хотел с утра пораньше гневить старика.

– Дед Зарян… – вкрадчиво начал он. – А сколько раз Вы обещались к ромеям пойти? Уже и масло на исходе, и муки надо бы прикупить, и крупы.

– Засиделся? И то верно… – кивнул хозяин. – Негоже молодому хлопцу взаперти сидеть, чай не красна девица. Сегодня и сходим, раз не терпится…

– А как добро донесем? Это ж не меньше трех мешков! Или ромеи за деньги сами доставят?

– За деньги они куда хочешь доставят, да только делать им тут нечего. Было бы добро, а как донесть, авось сами придумаем.

Завтракал Микулка спешно, глотал кусками, не прожевывая, да только зря спешил, дед кушал неторопливо, с удовольствием купал нос в плошке с борщом, сопел, причмокивал.

– Кхе… Молодой ты, Микулка, аж завидно. – ухмылялся Зарян, утирая тряпицей рот. – У тебя столько всего впереди, что ты радостей под ногами не замечаешь, а все гонишься за ними невесть куда. Ромеев узреть спешишь, а от простой радости, покушать всласть, отказываешься.

– Так покушать я еще успею! А ромеев я досель не видывал, это новое, не изведанное.

– Вот и я о том. Много у тебя впереди неизведанного, а у меня все позади уже.

Утро выдалось жарким, от утренней изморози только пар к небесам поднимался. Зарян порылся в сундуке, достал увесистый кошель, привязал к поясу, прихватил пустых полотняных мешков, завернул блинов на дорогу и догнал Микулку у кромки леса.

Они пошли, раздвигая руками ветви, уминая ногами мягкий ковер прелых листьев. Тропы на восток не было, пришлось поначалу продирпться напролом, дорога ведущая на север, осталась позади избушки, а на юг, к Велик-Камню, вела знакомая горная стежка. А в эту сторону Микулка еще не хаживал, даже охотились они с дедом южнее, ближе к морю.

Зарян не взял никакого оружия, да у него кроме охотничьего неповоротливого лука ничего и не было, только опирался на свой суковатый посох, который называл по своему – шалапугой. Микулка и посоха не взял, ноги крепкие, а коль кого отходить, так дубина завсегда найдется. Была бы спина!

Каждая верста давалась с трудом, все-таки не степь. Солнышко изрядно припекало, но лес густой, хоронил от излишнего жару, пропуская солнечный свет как сквозь сито. К обеду добрались до Покат-Горы, с нее белокаменный Херсонес был виден как на ладони, вклинивался в море, держал корабли у причалов. Стремились к небесам мраморные колонны, постройки казались легкими, словно созданными из света и утреннего тумана. Микулка всегда знал, что за дремучими киевскими лесами простирается невесть на сколько дивный сказочный мир, но теперь понял, что он намного удивительней и интересней, чем баяли волхвы и бывавший в заморских странах люд.

– Красиво как… – не удержал он восторга. – Словно из облаков город.

– Ладно, давай передохнем, да вчерашних блинов отведаем, а то засохнут совсем. А идти уже самую малость. Не устал?

– Да что мне двадцать верст пехом, если я бегом по шесть одолеваю?

– Не храбрись зазря, но и нос не вешай. Научился побеждать, надо уметь и проигрывать. Может так статься, что одна верста тяжелее сотни будет. Не только тело надо закалять, но и дух. Тогда уж никакие трудности тебя не сломят.

Солнце застряло в зените, заливая светом и теплом поляну, поросшую травами и ранними цветами. Дух от них шел сонный, одуряющий. Впереди уже леса не было, с Покат-Горы прямо в Херсонес дорога.

Старик уселся прямо в траву, развернул блины, поделил поровну и отдал половину Микулке. Потом развязал кошель, отсчитал десяток монет и тоже отдал пареньку.

– На вот, держи. Я делами займусь, а ты не стесняйся, погляди как ромеи живут. У них соблазнов много, так что деньги трать, я их с собой в могилу не заберу.

Микулка завязал монеты в пояс и принялся за блины, поскольку аппетит уже здорово разыгрался. Вдруг сзади хрустнула ветка и на поляну вышла девушка лет шестнадцати, в белом полотняном сарафане, волосы в русую косу сплетены. Микулка сразу заметил, как напрягся дед, да и сам встревожился.

– Сиди смирно! – шепнул Зарян.

Девушка без спешки прошла шагов пять и взглянула на путников.

– Исполать! – поклонилась она. – Можно вашего угощеньица отведать?

– Отчего ж нельзя? – любезно ответил старик подбирая под себя шалапугу. – Завсегда можно! А ну, дай отрочице блинцов.

– Это Вы мне, дед Зарян?

– Ну уж не дереву стаеросовому! Кидай блин и сиди смирно.

Микулка дрожащими руками свернул блин комом и, ничего не понимая, бросил улыбавшейся девушке. Она рванулась на пару шагов вперед и прямо на лету поймала угощение зубами, издав зловещий утробный рык.

Микулку затрусило крупной дрожью, даже зубы застукали, а лицо девушки так и играло улыбкой.

– Вкусненький блиночек! – похвалила она, медленно приближаясь. – Еще бы отведать!

У паренька и ноги и руки отнялись со страху, а рубаха в миг пристала к спине липким холодным потом. Эдакой жути он еще среди бела дня не видывал.

– Сгинь, нежить проклятая! – старик поднялся на ноги, опираясь на шалапугу.

Не смотря на преклонные годы и низкий рост, выглядел он достаточно грозно.

– Не больно вы вежливы, добрые путнички… – сладким голоском пропела девушка, потихоньку подшагивая все ближе и сверкая крепкими, удиветельно ровными зубами. – Может дадите мне к блиночкам и мясца отведать? Тепленького…

Микулка приметил, что за спиной полуденницы дрогнули ветви и из леса возникли еще пять фигур. Среди них были и хлопцы, хотя сам он слышал, что полуденницы, это не похороненные по божески девки. Врут, значит. Хлопцы тоже улыбались, но улыбки были не сахарные, как у девиц, скорее нагловатые.

Первой бросилась на деда девка. Зарян ловко увернулся, крутнувшись волчком, и перетянул полуденницу увесистой шалапугой. Хребет сочно хрустнул, не выдержав крепкого удара, и девушка с жутким воем повалилась в густую траву. Подскочивший полевик-полуденник сам наткнулся на конец посоха, пробившего его грудь навылет, сухо крякнул и рухнул как спиленное дерево. Дед умело выдернул палку и влет раскроил череп следующему хлопцу. И тут на него враз насели оставшиеся трое. Микулка рванулся с места, как только сообразил, что происходит, да только половина врагов уже цветы собой смяла.

Девки выли и визжали, руки с длинными ногтями к лицу дедову тянули, а хлопец все норовил ухватить старика за ноги, за что уже пару раз отведал по рукам шалапугой.

– Беги в город! – рявкнул Зарян своему подопечному. – Туда они не сунутся.

Микулка слушать деда не стал, влупил хлопцу в ухо окрепшим от испытаний кулачищем. Череп поддался легко, как весенний ледок, разбрызгал на цветы зловонную жижу. Тут же девки с грозным рыком сбили его с ног, повалили в траву, пытаясь достать зубами. Одна сразу оставила его и бросилась на деда, но сбить его с ног оказалась слаба. Микулка насилу вывернулся, вскочил на ноги и бросился к Заряну на подмогу, толкнул дедову противницу в спину, ухватил старика под локоть и рванулся вниз, к Херсонесу.

Под гору бежать было легко, да только до города еще версты две, а полуденницы отставать и не думали. Дед Зарян бегуном оказался не важным, задохнулся с двадцатого шага, пришлось Микулке его на плечо взвалить, аки мешок с отрубями.

Сердце чуть ребра изнутри не проламывало, а нежить устали, видать, не знает. Одна полуденница ухватила Микулку за полушубок, с треском вырвала клок меха, чуть с ног не свалила. Да только сама не удержалась и с визгом упала, давя телом ароматную зелень.

– Стой! – зашипел прямо в ухо старик. – До города все равно не добежишь, я ведь не пуд вешу. Да и нежить в лесу оставлять негоже.

– Так задерут! – с ужасом воскликнул Микулка.

– Да стой, говорю! – нетерпеливо рявкнул Зарян.

Паренек стал как вкопанный и опустил свою ношу. Только старик коснулся земли, как мигом перекатился вбок, пропустив мимо себя полуденницу, и всадил ей шалапугой в затылок, словно копьем.

Микулка встретил свою противницу на вытянутые руки, схватил за волосы, опасаясь зубов, но та была верткая, так у запястий и клацала.

– Оземь кидай! – посоветовал Зарян. – Повернись волчком, она сама свалится!

Микулка крутнулся вокруг себя и легко уложил полуденницу в траву, сам удивился легкости движения, это не силой тягаться! Старик подскочил и хряпнул лежащую по голове, вышибая мозги. Лицо у него было такое, словно он задавил таракана.

– Вот дрянь… – запыхавшись фыркнул Микулка и обтер руки о траву. – Чуть на части не порвали. Был бы я один, в миг бы уделали… Дед Зарян, а как вы ее распознали? Девка и девка, а Вы за дубину сразу ухватились.

– Кхе… До чего же ты бестолковый! Они тени не отбрасывают. Нежить…

Микулка призадумался и понял, что больше смотрел на саму девушку, о тени даже не помышлял. Вот тут и понял он смысл рассеянного взора. Кабы всю поляну зрел, все бы и приметил!

Отдышавшись после битвы, Зарян сказал наломать дров побольше и сложить огромный костер.

– Хоть и нежить, а зверям на корм оставлять негоже, еще отравятся… Надо сжечь, с дымом все зло из них выйдет, души успокоятся.

Микулка осторожно побродил среди близких деревьев, собрал валежник, обломил сухостой, сложил костер какой смог. И зачем это старый ведун с мертвечиной возится? Уже бы у ромеев были!

Морщась от омерзения, путники стащили на хворост трупы.

– Сходи, принеси сухой травы для розжигу. – попросил старик.

Микулка побежал к лесу, а когда вернулся с пучком травы, огонь уже жарко пылал, пожирая сгнившую изнутри плоть.

– А из чего Вы огонь высекли? – удивился Микулка.

– Много будешь знать, скоро состаришься. – отшутился Зарян.

Костер прогорал долго, действовал нетерпеливому Микулке на нервы, поэтому в городские ворота путники вошли лишь тогда, когда солнце миновало три четверти своего дневного пути.

7.

Дед Зарян остался на базаре, а Микулка пошел к морским причалам, посмотреть корабли.

Легкий прохладный ветерок морщил бескрайнюю сине-зеленую плоскость невысокими гребнями волн. Ветер пах солью, свежей рыбой и дальними странами, у причалов покачивались просоленные корабли, трещали толстые пеньковые канаты, скрипели сосновые мачты. Микулка с упоением вдыхал этот воздух, жадно пожирая взглядом сверкавшую солнцем синь. Прозрачная вода играла солнцем, подводные камни манили вглубь, призывно махая морской травой. Микулка никогда еще не видел моря так близко и никогда не думал, что оно его так удивит.

В прозрачных небесах надрывно кричали белоснежные чайки, кувыркались в воздушных потоках, камнем падали к воде, хватая рыбу. По причалу взад и вперед сновал, скрипя истертыми досками, разнообразный народ одетый пестро и броско. Тут были и арабы, и чернокожие, от которых оторопь брала, и русичи в богатых кафтанах с соболиной опушкой. У самого края причала стояли три печенега в шапках и толстых халатах, смотрели на всех подозрительно, не опускали рук с рукоятей сабель. Микулка с трудом оторвал от них взгляд, так бы и бросился, да только старик говорил, мол со своим указом в чужой град не ходи…

Не смотря на разношерстность толпы на Микулку обращали внимание, обходя оглядывались, морщили носы неприязненно, выговаривали словечки на незнакомых языках, говорили зло, презрительно. Микулка насупил брови и отошел от причала.

– Что я кораблей не видывал? – буркнул он в обиде себе под нос. – Шастают тут всякие, еще в полушубке дыру проглядят! И так их как в сите…

Он оглянулся на море, вздохнул и пошел в город, поближе к базару.

Не смотря на послеполуденное время, город шумел, жил своей быстрой, непривычной для паренька жизнью. Собирался народ в открытом театре, а правее, на невысоком пригорке, чеканил звонкие удары монетный двор, дымил, гудел пламенем горнов. У монетного двора стояли два воина в сверкающих медных латах, со щитами и копьями, а чуть поодаль резались в кости еще трое, побросав оружие на траву.

На улицах торговали вином и горячей снедью, шкворчавшей на раскаленных углем жаровнях. Микулка выкрутил из пояса пару монет и подошел к лотку, попробовать ромейской сыти. Продавец поначалу и смотреть на Микулку не хотел, только косился неприязненно, но увидав монеты на протянутой ладони, в миг оживился и расплылся в улыбке. Зубам у него во рту тесно не было, видать не уберег в пьяной драке.

– Рууусич… – понимающе протянул продавец. – Деньги есть, давай будем кушать. Сколько денег есть? Много, да? А что хочешь? Мясо есть, вино есть, рыба горячая, в масле жареная!

Микулка сглотнул слюну, глядя на румяные ломтики, шкворчащие в золотистом масле.

– Дайте рыбу и вина.

– Кувшин?

– А что, налить нельзя? – удивился паренек.

– Можно, но кувшин дешевле.

– Как дешевле, вина-то больше!

– Эх, рууусич… Молодой, не грамотный. Кружка вина одну монету стоит. В кувшине шесть кружек, а отдам кувшин за четыре монеты. Две кружки даром!

Микулка искренне удивился такому хитрому счету, но заказал кувшин, дед доволен будет, что он ромея на две кружки обхитрил.

– Рыбу с зеленью или без? – деловито спросил продавец.

– А как дешевле?

– А что, мало денег? – хитро прищурился ромей.

– Не знаю… – честно ответил Микулка. – Мне ваши цены не ведомы, у меня всего десять монет, четыре за вино отдам.

– Как раз! – радостно улыбнулся продавец. – Как раз хватит и на зелень, и на рыбу, и еще на лепешку. Будет лепешка горячая!

Микулка радостно вытрусил из пояса монеты и отдал продавцу. Это ж надо, в точности хватило, даже на хлеб осталось! До чего же умный дед Зарян, все предусмотрел! Он подхватил закрытый пробкой кувшин подмышку, взял двумя руками горячую рыбу, завернутую в лепешку и обжигаясь пошел к базару.

Оказалось, что еда на вид была куда лучше, чем на вкус, да и рыбы там было с воробьиную фигу. Трава да кости. Хлеб давнишний, над паром гретый. Микулка куснул пару раз, сплюнул, вспомнил вкуснющую дедову похлебку из оленины, но выбрасывать лепешку с рыбой не стал – было жаль денег, да и старик наказывал хлеб никогда не бросать. Так и шел он по мощеной улице, прошел каменную баню, удивившись, как можно в такой париться, ни тепла живого, ни аромата древесного, а за баней и базар показался. У самого входа нетерпеливо крутил головой дед Зарян, выискивал в толпе знакомый полушубок.

– А… Вот ты где! – облегченно улыбнулся старик, завидев паренька. – Ну что, нагулялся? Смотрю, прикупил чего-то…

– Это я вина взял, дед Зарян. Еду запить.

– А на что тебе целый кувшин? Лопнешь ведь! Да и хмель с ног сшибет.

– Так я ромея надул! – рассмеялся Микулка, доедая пресную лепешку. – В кувшине шесть кружек, а я заплатил за четыре.

– Кхе… Кхе… Купец… – покачал головой Зарян. – Надул, значить? Хотел кружку взять, монету заплатить, с него выдурили ЧЕТЫРЕ, а он еще радуется! Эх… Простота!

Старик взял кувшин, вытянул пробку, попробовал вина, скривился как середа на пятницу, сплюнул.

– Тьфу, кислятина! Не мудрено, что он эту гадость всучить спешил.

– Так задешево!

– Вот бестолочь… Кувшин ДОЛЖЕН стоить дешевле, чем столько же кружек, сколько в него влазит! Он кувшин продал, и голова не болит, а в розлив полдня стоять надо.

До Микулки наконец дошло, что его провели как слепого щенка.

– Он еще и рыбу поганую дал. – надув губы, пожаловался он. – Правда с хлебом. Шесть монет как раз хватило.

– Сколько?! – Зарян чуть посох не выронил. – Ты все деньги у него оставил?

– Ну да…

– Где он стоит? – поинтересовался старик, беря парня за руку.

– За баней, оттуда монетный двор видно.

Зарян с неожиданной для него прытью пошел по улице, утягивая за собой насупившегося паренька. Прохожие старались обходить их загодя, чтоб не наткнуться.

Торговец стоял на прежнем месте, обслуживая двоих покупателей. Зарян придержал шаг, расслабился, сгорбил спину, Микулка даже удивился, какой он стал старый и немощный.

– О, рууусичи! – расплылся в улыбке продавец. – Еще рыбки хотите, или вина не хватило?

– Кхе… Кхе… – заперхал старик. – А почем рыбка-то?

– Цельный кусок – две монеты, зеленью в мясо набитая – монету. Там мяса меньше.

– С хлебом? – еле слышно спросил Зарян.

Улыбка медленно сошла с губ торговца.

– Будете брать, берите, – скривился он, – а нет, так ходите дальше.

– А ты пойти не хочешь? – Зарян слегка распрямил спину. – Подальше?

Торговец взглянул на воинов, стоявших у монетного двора и снова улыбнулся.

– Я вашему малчику кувшин вина отдал дешевле, взял эти деньги за рыбу, потом он попросил зелень дополнительно положить и лепешку распарить, а это обслуживание!

– Забирай свой кувшин и вертай девять монет! – повысил голос старик. – Ишь чего удумал, дитятю дурить!

– Кувшин не возьму, забирайте пять монет и идите с миром, а то из-за вас покупатели не подходят. Мне просто с вами спорить дороже.

– Кхе… Ежели кувшин не возьмешь, – расправил плечи Зарян, – То я его с твоей башкой побратаю.

– Угрожаешь, рууусич? – зло оперся на лоток ромей. – Стар ты больно мне угрожать! Смотри, будешь рассыпаться, если дальше грубить станешь.

– Возьми кувшин, не гневи Богов! – злобно прошипел Зарян.

Микулка никогда еще не видел старика таким злым, даже кулаки хрустнули, сжимая посох.

Продавец пожал плечами, взял кувшин и неожиданно завопил по-ромейски, срывая голос. Воины у монетного двора оставили игру и повернули головы в шлемах. Прохожие заинтересовано останавливались, глядели с ухмылкой. Потихоньку стала собираться любопытная толпа.

– Беда, дед Зарян! – потянул старика за рукав Микулка. – Надобно уходить, не то еще в темницу угодим. Экий я и впрямь дурень… Даже обидно.

– Умолкни, Микулка. Не за деньги спорю, за справедливость. Каким же надо быть бездушным торгашом, чтобы неграмотного отрока дурить? Велика заслуга…

Ладно, пойдем, не то меднолобые говорить с нами не будут, а супротив всего Херсонеса воевать пока не выйдет.

Они вернулись к базару, провожаемые насмешливым взглядом ромея. Там их ждали шесть носильщиков с кучей мелких мешков и мешочков. Зарян объяснил им что-то по-ромейски, показав в сторону Покат-горы и они, подняв поклажу, двинулись к воротам.

– Дед Зарян… – неуверенно позвал паренек. – А ведь соромно так уходить, правды не доказамши.

– Неужто гордость проклюнулась? – посветлевшим взглядом сверкнул старик.

– Может и гордость. – пожал плечами Микулка. – Не знаю. Да только соромно, вот и весь сказ.

– Кхе… Кхе… Видят Боги, будет из тебя толк! Идем.

Они снова миновали баню и неожиданно вынырнули из снующей толпы перед изумленным торговцем. Толпа стала как будто гуще, гудела, продвигалась ближе к открытому театру, заслоняла от глаз охранников с монетного двора.

– Ты денег хотел? – придвинувшись к лотку, спросил Зарян. – Так мы не за ними пришли, оставь их себе.

Торговец оторопело взглянул на деда сверху вниз, постепенно меняясь в лице.

– Только за все платить надобно… – продолжил старик. – Ничего задаром не бывает. Если попробуешь крикнуть, я тебе шалапугой мозги враз вышибу, не сомневайся. Верни-ка, Микулка, ему сдачу. И не дури, по чести отдай. Он ведь с тобой по честному…

Микулка на миг задумался, затем взял с лотка узкогорлый кувшин и душевно шарахнул им в здоровенную амфору с вином, стоявшую прямо на мостовой рядом с торговцем. У того аж лицо пожелтело, чуть чувств не лишился, узрев как вино рекой потекло в сточную канаву.

– Вроде в расчете! И знай, за все в жизни расчет будет! – повторил паренек слова старого Заряна.

Ромей промолчал, не сводя слезившихся глаз с увесистого посоха, только желваками на скулах поигрывал. Зарян взял Микулку за руку и мигом исчез в толпе. На этот раз провожавший их взгляд насмешливым не был.

8.

Они прошли мимо рынка, направляясь к воротам, но Микулку не оставляло чувство, что он чего-то не доглядел, забыл о чем-то важном, без чего покидать город нельзя. Но сколько не ловил он мысли за хвост, нужная все равно ускользала.

Слева вдоль мощеной улицы тянулась сливная канава, источавшая смрадное зловоние. Кое-где ее перекрывали каменные плиты, но по большей части вода несла экскременты и помои на виду у прохожих. Микулка поморщился, представив изливающийся в море грязный поток. Большой город, много людей…

Еще левее, в небольшой рощице невысоких деревьев, развалила мусор обширная свалка, гудела ранними мухами, визжала и грызлась худыми драными псами. Собаки не столько цапались меж собой, сколько лаяли на маленького, еле державшегося за ветку котенка. И тут Микулка вспомнил, что обещал кикиморе котейко в дом принесть.

– Дед Зарян! – взмолился Микулка. – Глядите, котейко глупый совсем, того и гляди свалится. Совсем как я, когда к Вам попал… Не оставлять же его! Давайте возьмем в избу!

– Кхе… Ладно, чего уж там. Но если нагадит…

Дожидаться конца фразы Микулка не стал, рванул к деревьям, разгоняя собак поднятыми с земли камнями. Снял котенка, жалкого и испуганного, сунул за пазуху и вернулся к деду, который уже подходил к городским воротам.

– Дед Зарян, – неуверенно спросил Микулка, выйдя из городских ворот, – А почему мы к ромеям на базар пошли? Неужто рядом русских весей нет?

– Русичи дальше на восход живут, все больше у Сурожского моря. Сплотились, княжество создали. Есть две-три веси отсюда на полудень, но базара там нет, каждый сам свое хозяйство содержит, зачем им базар? А кроме того ты ведь к ромеям хотел!

Микулка вздохнул, ничего не ответил.

– И не вздыхай так. Небось удумал, что я только заради тебя в такую даль перся. Много чести. Просто сижу я в лесу давно, новостей последних не слыхивал… Вот скажи, откель лучше всего новости узнавать?

– От княжьих посланников… – неуверенно ответил паренек.

– Вот дурень… – усмехнулся в усы старик. – Самые лучшие новости на базаре и в корчме. Токма надо уши торчком держать и кривду от правды уметь отсеивать.

Они пошли вверх на Покат-гору, впереди маячили сгорбленные под тяжестью спины носильщиков. Добравшись до кромки леса, где среди цветов серым пеплом зияла выжженная погребальным кострищем трава, старик сказал ромеям оставить поклажу, заплатил деньги и проводил их взглядом, пока они не отошли на два броска камнем.

– Дед Зарян! – удивленно воскликнул паренек. – Мы это все вдвоем не утянем.

– Кхе… Вот незадача! – покачал головой Зарян. – Как же я сам не додумался… Эх… Умнеешь ты потихоньку, да только веры в главное у тебя пока нет.

– А что же главное? – не понял Микулка.

– То что родная земля завсегда сама помогает. Особливо тому, кто ее знает и ценит. Как у самого сил не достанет, так друг старый на помощь придет, от жажды знакомый родник выручит, а от дождя прикроет одному тебе ведомое дерево. Вот и у меня старый друг есть. Не мешай, дай покликать.

Старик прислушался, понюхал воздух, зашел в тень леса и громко, тоскливо завыл по-волчьи, Микулка даже дернулся от неожиданности. Зарян замолчал, снова прислушался, всмотрелся в лес и наконец улыбнулся. Хитро улыбнулся, по-стариковски.

Из-за раскидистых веток ему на встречу вышел не высокий, седой как лунь, старец, ростом с Заряна, но весь статный, ухоженный. Белоснежная борода и усы свисали до самой груди, глаза ясные, густо-серые, смотрели надменно и строго. На груди скалился деревянным оскалом большой оберег в виде волчьей головы.

– Исполать! – не наклонив головы тихо произнес старец. – Здрав буде, витязь. Нунечку покликал меня, а уж две зимы мы с тобою не виделись.

– Полно те! – еще шире улыбнулся Зарян. – Какой с меня нынче витязь? Вон, по утрам ветром шатает, нужду справить по-людски не могу.

– А мои, когда окол твоей избы ходят, приносят о тебе вести, кажут цветнем отрока пригрел, жалуются, что без сыти их оставил.

– Им того отрока, на один зуб, а проку от него много больше будет.

– Ведаю… Ежели к тебе попал – буде прок. Так чего кликал меня?

– Кхе… Вишь, добра у ромеев набрал? Одному не донесть, да и с хлопцем вдвоем не утянем. Помоги по старой дружбе, чай друг друга не раз выручали.

– Дерзкий ты, смертный… – одобрительно прошептал старец. – Ни перед людьми, ни перед богами шею не гнешь. Где видано, чтобы Бог Волков людям мешки тягал? А тебе вспомогу. Ты сам аки волк.

Старец потер оберег и на поляну, насупившись от вечернего света, вышли девять здоровенных матерых волков. Словно тени, ни у одного ветка под лапой не хрустнула. Каждый из них взял зубами поклажу и резво скрылся в лесу. Остались двое, сели у ног старца.

– Тяжко мне… – неожиданно пожаловался старец. – Басурмане меднолицые, узкоглазые, бьют моих почем зря… На своей земле так не стали бы…

– Да нет у них своей земли… Степь их земля. Нагадят, вытопчут, пожгут, потом кочуют. Так в седлах и живут. – ответил Зарян.

Микулка с ужасом заметил, что в облике старца стало появляться что-то отчетливо волчье.

– Не злись, старый друг. – успокоил его Зарян. – Не век им хозяйничать. Сам знаешь, что на всякую силу найдется сила большая.

– Так это и есть отрок твой? – неожиданно сменил тему старец, поглядев на Микулку.

– Я ничейный! – поднял подбородок Микулка. – Я сам по себе! А Вы кто?

– Знать от тебя словес поднабрался? – обратился старец к Заряну.

– Да он сам такой… Микулка, со старшими надо повежливей быть, коль захотят, сами представятся, а нет, значит помалкивай.

– Народ меня волкодлаком кличет. – еле слышно представился старец. – Волки Богом считают, но на самом деле я и есть волк. Я – это они все вместе. Без них меня нет, без меня им не жить. Я запомнил тебя, молодой вой, может еще свидимся. Лишь бы по доброму…

Старец шагнул назад и растворился среди молодой листвы, уронившей густые вечерние тени. Волки, сидевшие подле его ног, припали на брюхо и подползли к путникам.

– Не трусь! – остановил Зарян попятившегося паренька. – Это наши кони. Домой поедем, а то вечереет, пешком засветло не доберемся. И котенка давай, он у меня целее будет, а то уронишь еще.

* * *

Короткий закат красной пастью сожрал дневное светило, на темной сини высокого неба распустились мохнатые звезды, а впереди серебрила вершины заснеженных гор восстающая луна.

У Микулки дух захватило от бешеной скачки по темному горному лесу. Волк словно летел, рассекая пространство разверзнутой пастью, едва касался широкими лапами замшелой земли. От него пахло теплом, свалявшейся шерстью и силой. Необузданной первобытной силой дикого зверя. Микулка вцепился в густую шерсть на волчьем загривке, обхватил ногами мохнатое тело, поначалу закрывал глаза, ежась от страха, но потом понял, что вреда не будет, осмелел, опьяненный диким восторгом скорости. Совсем рядом рвал темноту могучей грудью волк, несущий на себе старика. Зарян сидел на сверкавшем глазами звере словно на лавке, держался одной рукой, посохом отводил от лица хлеставшие ветви.

Микулка приметил, что справа и слева несутся еще несколько быстрых теней, сверкая глазами в крепчающем лунном свете, а когда луна поднялась над бриллиантово-ледяной вершиной, он услышал протяжный, торжествующий вой. Микулка и сам захотел завыть, подчинясь единому ритму света и скорости, не удержался, затянул волчью песню, вторя мохнатым зверям в темноте. Хлестнула в лицо шальная ветка, паренек затих и покрепче вцепился в лохматую шерсть.

Вскоре добрались до самой избы. Мешки были исправно сложены у входа, а серых носильщиков и след простыл. Микулка со своего волка упал как сноп, старик слез чинно, отряхнулся, достал из под полы пищащего котенка. Волки попятились и бесшумно растворились в лесной чащобе, а дед кряхтя отпер дверь, поставил у порога дрожащего как осиновый лист котейко и не злым шлепком отправил в сени. "Вот будет кикиморе радость!" – подумал Микулка, вставая с мягкой травы. Он подхватил пару мешков и поставил в сени, завтра надо будет в чулан перенесть. Дед уже запалил лампу и что-то искал в сундуке, выкладывал на свет одну за другой непонятные, таинственные вещицы. На привычном месте у отдушины вертел головой филин, примерялся глазом к осторожно ступающему у печи котенку.

Микулка затащил в сени оставшуюся поклажу, раздул огонь, предвкушая горячий ужин, побрякал крышками, выискивая нужный горшок и поставил его на жар. Потом скинул полушубок и полез на печь, понаблюдать за дедом.

Старый Зарян словно не замечал паренька, разложил рядом с сундуком на столике какие-то грамоты, идола с локоть высотой, несколько склянок, сухую траву. Микулка вздохнул. Эдак можно и месяц смотреть – ничего не высмотришь, не разумеешь… Хитрый дед. И не прячется, а тайна все равно тайной остается. Зарян близоруко водил по грамоте широким ногтем, еле разглядывая начертанное, кряхтел, качал головой.

Вскоре и ужин поспел. Микулка разложил по чашкам густое сочиво, достал из другого горшка тушеную оленину, выложил на скатерть ароматный хлеб и свежую зелень, купленную у ромеев. Хорошая еда, добрая, чай не сухая лепешка.

– Ты как доешь, – сказал Зарян, обсасывая оленью косточку, – так спать ложись, небось устал сегодня.

– Да тут разве уснешь! Столько всего было, в голове мысли так и мечутся. – поделился впечатлениями Микулка. – Со мной за всю жизнь столько всего не было, а тут за день… Интересно с Вами, дед Зарян!

– Доедай и спать! – улыбнулся старик. – За всю жизнь… Сколько там было той жизни-то.

– Ну… Семнадцатая весна! Не маленький уже.

– Кхе… Кхе… Ну да. Мужик. Бестолковый правда. Но уже кое в чем толк знаешь. Дрался с полуденницами хорошо.

– Это я-то дрался? – искренне удивился Микулка. – Это Вы их шалапугой своей раскидали, я едва с травы встать успел.

– А кто хлопцу голову с одного удара снес?

– Так там той головы… Мягкая!

– Ну да… Мягкая. Тебе еще поработать, дрова порубить, удар поставить, чтоб силу чувствовал, тогда сможешь кулаком в избе стену пробить. Завтра с утра начнем боевую науку учить. А сейчас спать. Мне надо работу сделать.

– Дед Зарян… – почувствовал неладное Микулка. – Что-то тревога у Вас на лице. Случилось чего?

– Не знаю пока. Но на базаре ходят слухи, что князь киевский Ярополк, родную землю по кускам продает, чуждую веру принял. Если правда, то беда будет не малая, поскольку князь – он голова, а ежели голова подгнивать начала…

– Не врут ромеи. И не слухи это. – нахмурился Микулка. – Я ведь от Киева недалече жил, не спокойно там. Прошлого года Ярополк убил брата своего, Олега Древлянского, теперь метит на Новгород. Гора киевская гудит, говорят бояре, что пока единого князя не будет, не бывать миру в земле русской. А какой же мир, если Ярополк целуется с теми, с кем русичи и отец его воевали не жалея сил? С ромеями, с печенегами погаными… Жену себе привез ромейскую, идолища на Подоле повалил, пожег, поставил одного Бога. Слабого. Это какой же такой Бог, ежели его к дереву гвоздями прибили? Прям такое идолище и стоит – прибитое.

– Значит и впрямь беда… – нахмурился старик. – Это какая же сила нужна, чтоб остановить самого князя? Кхе… Ладно, спать иди, не мешай. Буду думу думать.

Микулка спорить не стал, прибрал посуду и залез на печь. Вскоре, утомленный удивительным днем, он уснул, натянув одеяло до носа.

Старик посидел не много, подумал, потом кряхтя пересел к сундуку, глухо стукнул идолом о столик и зашептал что-то прикрыв глаза. Вокруг идола заструился голубоватый туман, свернулся вихрем, замаячили в нем неясные образы. Постепенно в этих образах проявились знакомые черты и вскоре на деда взглянуло полупрозрачное человеческое лицо.

– Вопрошай, коль звал! – прогудел в полутьме надменный голос призрака.

– Чем Ярополка киевского остановить?

– А надобно? Пусть смертные сами свои дела разбирают. Негоже мне влазить. И тебе незачем. Сидишь в глуши и сиди себе…

– Я тебя вызвал не указ мне давать! – повысил голос Зарян. – Не великий ты Бог, чтоб меня отчитывать. Отвечай, коль вопрошаю!

Туман заколебался, померк, но вскоре вновь обрел четкие очертания.

– Есть одна сила… Эта сила может много чего сотворить, если ей выход дать. Но дремлет она пока, дальше носа своего зрить не желает.

– Яснее говори. – нетерпеливо подогнал Зарян.

– Младший сын… – прошептал призрак. – Робичич…

– Мой Микулка, что ли?

Призрак засветился ярче и полумрак содрогнулся от жутковатого хохота.

– Смертный… Приметился героя воспитать? Может и выйдет, я будущее не зрю, а вот что есть и быть может, то ведаю. Тот робичич только злыми языками так кличется, потому что мать его рабыня, ключница. Но отец его князь Святослав и сам он князь русский, смелый и гордый, не чета брату своему Ярополку.

– Понял я о ком ты говоришь. – нахмурился старик. – О Владимире-князе, о племяше Добрынином. Слыхивал… Но какая в нем сила? Молод, глуп небось… Как мой Микулка.

– И молод и глуп… И без помощи не сдюжит. Но есть в нем то, что делает его сильнее брата своего, то что завсегда победу дает.

– А не будет он хуже Ярополка? А то порой лекарство хуже хвори бывает…

– В нем душа его отца, потому как рожден он был по любви. Может это как раз тот кузнец и есть, который русские шеи закалит, чтоб зазря не гнулись.

– И какая в нем сила? – пристально взглянул на призрака Зарян.

– Вера в Русь… – ответил призрак и медленно угас.

9.

Минуло лето, Микулка окреп, возмужал. Работал много, построил из бревен мост через ручей, засыпал, заливаясь потом, гнилой овраг, чтоб не расползался. Зарян просто так работать не давал, придумывал разные штуки, учил ноги ставить в устойчивость, учил держать топор, чтоб силу удара добавить. А по вечерам учил боевой науке.

Микулка выстрогал деревянные мечи и они с дедом бились на них у избы так, что щепки летели. Старик бивал Микулку крепко, до синяков, но давал и выигрывать, чтоб волю к победе не убить. Скоро тело окрепло так, что и синяков не оставалось, хотя получал паренек не меньше прежнего. Сделал Микулка себе и лук, как учил Зарян, учился стрелять оперенными стрелами с костяным острием. И хоть по началу с десяти шагов в стену промахивался, но упорством он был не обижен, к концу лета со ста шагов уже прошибал падающий кленовый лист. Не всегда, правда.

Ароматы осени листьями опали, закружила пухом первая метель… Лес стал прозрачным, унылым. Зарян стал покашливать чаще, реже выходил из избы, но Микулка вел хозяйство исправно, охотился, готовить научился не хуже деда. Потом вроде потеплело, как всегда в Таврике, где зимы мягкие, без снега, только весна да осень злые.

Как-то ближе к полудню, когда серое небо роняло на промокшую землю туманную морось, Микулка вернулся из леса с добычей и увидел у избы пятерых всадников. Разодетые, в кожаных доспехах с медными бляхами, в меховых шапках с волчьими хвостами, они сидели на низкорослых мохноногих лошадках, шумно переговаривались, смеялись. Микулка даже вздрогнул, узнав в пришельцах печенегов. Один из них не слезая с коня постучал в затянутое тонкой кожей окно. Кони топтались, чавкали копытами и гадили у самого крыльца.

Микулка бросил на землю добытого молодого козла, схоронился в деревьях и приготовил на всякий случай лук. Жаль, что стрелы без булата, охотничьи…

Дед Зарян вышел злой, видать оторвали от работы.

– Чего надобно? – хмуро спросил он, опираясь на посох.

– Слушай, урус, – улыбаясь произнес печенег, – зачем здесь живешь? Зачем на север не едешь, в Киев?

– А с каких пор ты мне указ? – нахмурился старик.

– Эх, урус, зачем обидный слова говоришь? Мы к тебе с добром приехали, у нас дело к тебе.

– Так не тяни кота за хвост, говори, коль по делу.

– Зима… – прищурился печенег, а остальные согласно кивнули. – Наши не любят холод, любят тепло. Будем здесь жить, здесь лес, много мяса. Без скота можно жить. Каган Кучук хочет купить деревянный дом с печкой. Сколько хочешь за него?

– Сами стройте! – отрезал старик. – Лес большой, Таврика и того больше. Но гадить в лесу не дам… А коль по доброму, так живите.

– Эх, урус… Какой грозный, да? Зачем так говоришь? Знаешь, что печенег строить не умеет. Обидно говоришь! Смотри сколько золота.

Печенег похлопал по притороченному к седлу мешку. В мешке звякнуло.

– Вот и оставьте его себе, мне грабленого не надо. – закончил старик и собрался идти в избу.

– Постой, урус… – уже без улыбки остановил его печенег. – Зачем так говоришь, зачем не соглашаешься? Сколько мы к тебе приезжали, сколько хотели дружить… Каган Кучук знает, что ты батыр, хоть на батыра ты не похож, каган Кучук умный. И щедрый. Давал тебе золота, чтоб ты его сына учил боевой науке. Ты учить не стал. Гордый?

Теперь дает золото, хочет деревянный дом с печкой. Отдай дом, возьми золото. Иначе дом мы все равно возьмем, а золота у тебя не будет. Будешь жить в лесу, драным тулупом волков пугать.

– Кхе… Это ты меня в лес прогонишь? – в глазах старика мелькнул веселый огонек.

Печенеги переглянулись, а говоривший начал наезжать на старика конем. Микулка, хоронясь за буковым стволом, с едва слышным шорохом потянул стрелу из колчана.

– Пшшшел прочь, урус! – зашипел предводитель, тесня старика конем. – Пшшшел, пока цел!

Зарян оступился на крыльце и неуклюже повалился в грязь, печенеги с готовностью заржали.

– Каков батыр! – веселились они.

Микулка просто вскипел от обиды и злости, проступившая слеза мешала смотреть, мешала видеть цель. Лук скрипнул, поддаваясь силе молодых рук, тускло белел в полуденном солнце костяной наконечник. Микулка знал, что хрупкое острие не пробьет грубую кожу доспеха, знал, что целиться надо в лицо.

Предводитель наклонился в седле и с оттяжкой стеганул старика плетью, Микулка вздрогнул, словно удар пришелся по его спине, но хлесткого шлепка не услышал. Что-то случилось с предводителем, он захрипел и медленно повалился на землю, придерживая рукой перебитое горло. Печенеги стеганули коней и вчетвером ринулись к крыльцу, на скаку вытягивая кривые сабли. Тут Микулка узрел старика… Он был страшен, как дух смерти и настолько же быстр. Метнулся вдоль бревенчатой стены, развеваясь по ветру темными лохмотьями, расправил руки подобно крыльям, крутнулся волчком и первый конь с перебитыми ногами закувыркался в грязи, давя всадника. Второй печенег рубанул саблей, но только рассек пустоту и вылетел из седла, словно на дерево налетел. Старик дернул из его груди шалапугу, но она застряла в переломанных ребрах, упиваясь кровью. Микулка звякнул тетивой, посылая стрелу через всю поляну и с удовольствием увидел, как в глазу третьего расцвело черное воронье перо. Четвертый пришелец драться не стал, вздыбил коня и рванулся на юг, по тропе к Велик-Камню.

Микулка, отбросив лук, кубарем выкатился на поляну, спеша к деду, но тот был в полном порядке, только ругался на чем свет стоит, не имея сил вытащить посох.

– Совсем старый стал… – скривился старик. – Скоро от мух отбиться не смогу. Спасибо, Микулка, что подсобил, хороший выстрел! Не даром всю стену попортил, пока учился.

– Да что Вы такое говорите, дед Зарян! – Микулка растер рукавом слезы по чумазому лицу. – Как Вы их уделали! Эдаким боем можно целую рать положить. Пять всадников! Это ведь не пешие, да и пеших пятерых победить не каждый сможет.

– Ладно… Если бы не ты, так моя голова уже в кустах валялась. Раньше я шалапугой мог кольчугу пробить, а потом одной рукой ее выдернуть. А сейчас мне уже ребра помеха.

Микулка наклонился и огромным усилием с хрустом выдернул посох, пробивший тело навылет.

Ближе к вечеру они со стариком сложили огромный дымный костер из сырых веток. Костер потрескивал, свистел паром, клубился зыбким пламенем, пожирал плоть погибших печенегов, бросая в темнеющее небо светлячки-искры. У самой кромки леса жевали пожухлую траву уцелевшие кони.

– Кончилась спокойная жизнь… – грустно сказал Зарян, глядя в огонь. – Теперь или биться до конца, или уходить. Эти покоя не дадут, у них мстительность в крови. Что выберем?

– Как Вы скажете!

– А у тебя что, своего разумения нет?

– По мне, лучше остаться. Соромно тикать без оглядки.

– А знаешь, сколько сабель у кагана Кучука? Чай не меньше двух тысяч. Не сдюжим.

– Это смотря как биться! – горячо возразил Микулка. – Не сможет тысячная рать на конях через лес продраться. Я видал какие печенеги воины в лесу. Двумя добрыми луками можно сотню на тропе удержать. А ежели частокол поставить…

– Частокол, говоришь? – заинтересованно спросил старик. – Недурно… Заодно поработаешь, чтоб жиром не заплывать.

* * *

Спал Микулка плохо, тревожно. А как окно посветлело, он встал, оделся и, прихватив топор, отправился в лес, укутанный сырой утренней дымкой.

Влажная прохлада отступила с первыми ударами топора, спина прогрелась, на лбу выступили крохотные капельки пота. Микулка живых деревьев не трогал, валил только торчащий сухостой, да иногда подбирал подходящий валежник. Поэтому приходилось много ходить, выискивать бревна, а потом тащить их на себе через пол-леса. Возмужавшему Микулке такая работа давалась все легче и легче, он шел через облетевший лес с толстенным бревном на плече, даже ноги не скользили по размокшим листьям, выбивал кайлом глубокую яму, ставил обтесанный кол, а потом снова карабкался на гору, засунув топор под пояс на спине. Когда проснулся Зарян, щит из двенадцати бревен уже надежно прикрыл избу со стороны дороги к Велик-Камню.

Микулка до обеда работал без отдыха, обнес избу широким полукругом, руки горели свежими волдырями, а мышцы ныли усталостью. Дед Зарян посвежел, перестал кашлять, помогал чем мог, закапывал колья свежевырытой землей. У него даже морщины на лице разгладились, Микулка не мог сдержать удивления – сколько огня в этом старом иссохшем теле.

В полдень Зарян сварил мясную похлебку с грибами и Микулка вместе с ним отведал горячего варева прямо тут, под открытым небом.

– Хватит частокол городить. – дуя на ложку, сказал старик. – До вечера все равно не успеем закончить, а незваных гостей можно ждать хоть нунечку.

– Так как раз спешить надо! – удивился Микулка.

– Спешить хорошо, когда вшей ловишь. А коль оборону устраиваешь, тут думать надо. Главная опасность для нас, это дорога с полудня. Надо ее заколодить, конному тогда не проехать, а пеших мы завсегда встретим. После обеда устроим сруб на дороге, а спать ночью будем по очереди. Эти шельмецы аки тати подмостные, скорее всего с темнотой нападут.

К вечеру похолодало. И хотя мороза не было, но северный ветер принес из-за гор студеный воздух, пахнущий свежестью и бескрайней степью.

Сруб получился на славу, Микулка выложил поперечные бревна, подпер их продольными, а для верности натаскал под сруб колючих ветвей от держи-дерева. Такие ветви не только человека, а и свирепого вепря удержат. Зарян сказал пареньку натаскать бочонком воды из ручья и залить сруб, чтоб не горел, если подожгут. Сухие бревна жадно впитали воду, отяжелели, теперь и втроем с места не сдвинуть, разве что конями растаскивать. Уже под темень старик исхитрился в старый овраг у дороги набить кольев острием вверх, а сам овраг сверху перекрыл тонким валежником. В такую ловчую яму и конный и пеший попадет, назад не выберется.

Потом, кряхтя и ругаясь, Зарян вытащил из чулана бочонок с маслом и откатил его к срубу.

– Вот жалость-то… – бурчал дед. – Из-за этих басурман приходится добро изводить.

– Вы что, – не понял Микулка, – собираетесь доброе масло наземь вылить? Эх… Был бестолковым, бестолковым и остался. – не зло буркнул дед. – А стрелять ты в темноту будешь? Возьми лучше тряпиц в избе, обмакни в масло и обмотай несколько стрел для розжигу.

Когда звезды туманными пятнами пробились сквозь пелену облаков, все было готово к обороне. Старик и Микулка в избу заходить не стали, развели костер у частокола и подвесили над ним котелок с ароматными щами. От костра веяло приятным теплом, ветер стих, позволяя искрам вздыматься к небу огненным столбом.

На миг небо перекрыла огромная тень.

– Змей в Степь полетел, – пояснил Зарян вздрогнувшему Микулке, – печенежским барашком разжиться. А то и бычком. Знавал я в западных скалах одного. Махонького… С пятерых быков, не больше. Мамка его загинула где-то, так мы с ним подружились, можно сказать я его на крыло ставил, заместо мамки. Глупые они, аки курицы, но всякой твари свое место под солнцем есть, или под луной. Может это он и есть…

С юга раздался приглушенный конский топот.

– Все… – нахмурившись произнес старик. – Дождались. Заливай костер и бегом к частоколу. Я лук возьму и в миг буду. Одну головню оставь горящей, от нее будешь стрелы запаливать.

Микулка затрусился мелкой дрожью, это с ознобом выходило беспокойство прошедшего дня. "А ведь я боюсь…" – со стыдом подумал он. – "Днем не боялся, только зол был, а сейчас боязно". Он подхватил лук, закинул за спину колчан и, подгоняемый страхом, рванулся к частоколу. Почти сразу его догнал дед Зарян. Они прислонились к бревнам и через прорубленные бойницы взглянули на сруб.

– Сейчас их увидим на фоне моря. – шепнул старик. – Коль ухо меня не оболгало, так их человек пятьдесят, не боле.

– Ну вот, а Вы говорили тысяча! Зря сруб городили.

– Вот балда… – фыркнул Зарян. – Тут и со срубом полсотни конников попробуй, останови. Ладно. Как увидишь первых, запаливай стрелу и стреляй в бочку с маслом.

Конский топот усилился, вскоре показались темные фигуры воинов.

– Я их вижу. – шепнул Микулка. – Могу стрелять. Жалко масло палить, может опосля?

– Верно кажешь… Стреляй в первых, когда я скажу, но огонь держи наготове, а то они нас с боков обойдут – не заметим.

На светлом фоне моря замелькал уже десяток теней.

– Эй, урус! – донеслось от сруба. – Зачем дорогу портил? Как проехать теперь?

– Я вас в гости не приглашал! – зло крикнул Зарян. – Да вы все за одним столом и не поместитесь!

– Мы постоим, урус, мы не гордые. Дашь пройти, говорить будем. Сам каган Кучук говорить будет.

– Я с его холопами уже говорил сегодня. Небось надолго кагану запомнится.

– Какой ты злой, урус! Хочешь воевать? Давай будем воевать.

В частокол звучно ударила стрела с булатным острием, стреляли на звук, без прицела. Тут же справа от дороги раздался треск веток и истошный предсмертный крик – сработали колья в овраге.

– Обходят, басурмане… – злобно сказал старик. – Стреляй, больше ждать нечего.

Микулка холодея от страха натянул лук и выстрелил в ближайшую к срубу фигуру. Попал в голову, воин повалился с коня без звука, как мешок набитый травой. Старик дважды выстрелил куда-то влево, в густую темноту, но оттуда, к немалому удивлению паренька, раздались два хриплых вскрика. Им вторили жуткие крики справа.

– Обходят… Запаливай бочку!

Микулка взял стрелу обмотанную тряпицей и, подпалив от головни, выстрелил в масло. Вскоре весь сруб охватило жаркое пламя, разлилось вширь, заскочило на близких всадников. На дороге началась паника. Печенеги кричали, метались, тушили горящих. Вся округа была освещена ярким желтеющим светом, облетевший лес был виден насквозь. Старик пускал стрелы по идущим в обход, Микулка валил всадников за пылающим срубом. Крики усилились, казалось, что в ужасе и боли кричал сам лес.

– Бей по ногам, по рукам! – посоветовал старик. – Меньше загубишь, но суматохи прибавится, крик раненных испуга врагам добавит, а невредимые язвленных будут из боя выносить. Нам меньше стрелять.

Микулка подивился боевой премудрости, но припомнил, стал бить в незащищенные ноги и руки.

Когда из-за гор поднялась луна, стрел почти не осталось, но первую атаку русичи отбили. Печенеги оттаскивали со всех сторон орущих и визжащих раненных, по лесу метались обезумевшие от крика и огня кони.

– Хорошо стреляешь, урус-батыр! – донеслось из-за сруба. – Как успеваешь так быстро? Но нас много, урус, всех стрелять стрел не хватит! Давай сдаваться, урус. Каган Кучук тебя убивать не будет, не бойся!

– Пусть ваш каган идет к Ящеру! – ответил старик. – Или к шайтану своему… И под хвост его целует. Сами сдавайтесь, пока целы!

Микулка морщась облизывал большой палец на левой руке, в кровь разбитый тугой тетивой. Из-за сруба к избе протянулись две огненно-дымных нити и в крышу вонзились пылающие стрелы. Паренек испугался было, но крыша была сырая и стрелы сгорели без всякого толку.

Печенеги обстреливали их долго, метали в темноту, наугад, подпаленные стрелы, подожгли частокол, но Микулка залил его водой.

– Боятся за сруб вылезать. – объяснил старик. – Но есть способ их выманить. Как снова стрелы в частокол полетят, ори как резаный, пусть думают, что ранили кого-то.

В бревна ударили несколько стрел и Микулка закричал, словно занозу под ноготь загнал, старик громко завыл и заохал. Печенеги повалили из-за сруба аки тараканы, продирались сквозь лес слева от дороги опасаясь страшного оврага с кольями. Огонь почти угас, занялись просохшие бревна, но горели вяло, зато луна ярко освещала лес серебряным блюдом.

Микулка с натугой выпустил несколько стрел, пальцы горели содранной кожей, мышцы ныли невыразимой усталостью. Старик молотил из лука, как туча градом, словно не ведал устали, только кряхтел и посапывал в темноте. Лес снова отозвался криком и стонами, печенеги остановились, выпустили целую тучу стрел и ринулись обратно за сруб.

– Урус! – заорали с дороги. – Хватит людей губить! Ночью печенег дороги не знает, а днем мы тебя обойдем и с горы расстреляем как куропатку. Уходи лучше сам. Гнать не будем.

– Куда им гнать… – зло прошептал старик. – Они ночью в лесу шаг сделать боятся. Микулка, сколько осталось стрел?

– В моем колчане с десяток.

– И у меня пяток. Значит расстреляли чуть меньше сотни. Если даже четвертой стрелой в цель попадали, то осталось басурман не так много. Вот и кричат. Но следующей атаки нам не сдюжить, стрел мало. Будем уходить, схоронимся в лесу, а потом потихоньку будем их изводить.

– И что, все добро оставим? – с горечью спросил Микулка.

– Они его не тронут. Съесть все сразу – лопнут, а портить не станут, самим сгодится.

– А грамоты… – паренек чуть не расплакался. – Сколько грамот остается! Сожгут ведь…

Из-за сруба показались двое печенегов, махали руками, подавая знаки. Микулка со злости скрипнул было луком, но старик удержал его за плечо.

– Погоди! Пусть скажут чего хотят.

– Эй, урус! – устало крикнул один из вышедших. – Не стреляй, урус! Каган Кучук приказал воинов уводить. Ты победил, батыр. Но каган Кучук знает месть, он тебя воевать до смерти будет. Он тоже батыр.

– Завсегда рад! – не высовываясь за частокол крикнул Зарян.

Из-за сруба раздался удаляющийся конский топот.

– Кхе… – старик уселся прямо на землю. – Никак сдюжили. Спасибо Богам!

Микулка присел на корточки, оперевшись спиной в частокол.

– Неужто ушли… – прошептал он, обтирая рукавом пот со лба. – Не верится.

– Добро, коль не верится. – усмехнулся Зарян. – Не могли они все уйти. Появился печенег – жди подвоха. Знать нашли способ со спины нас обойти.

Они замолчали, вслушиваясь в безмолвие леса. Безмолвие было мнимым, зыбким как лунный свет. То дерево скрипнет, то птица ночная захлопает крылами, а с берега слышно морянок, это они на луну плачут.

– Лешака не чую… – задумчиво произнес дед. – А коль печенег в лесу, Леший всегда неспокоен. Но нет никого. Если только…

– Что, дед Зарян? – забеспокоился Микулка.

– Леший вне леса просто быть не может. И начихать ему на то, что вне леса деется. Ежели печенежская рать НА ДОРОГЕ собралась, все и будет тихо. Да только это ведь печенегам знать неоткуда. Неужто русич какой им насоветовал? Увидал бы такого, мозги б его на траву выплеснул. Хуже нет лиха, чем предательство.

– С дороги они нам не навредят… – неуверенно сказал Микулка. – Сруб помешает.

– Это, конечно верно, – кивнул дед, – но мысли их нам неведомы. Что замышляет басурман?

– Может и впрямь, просто ускакали к себе?

Со стороны сруба раздался глухой удар. Дед и Микулка вскочили на ноги и прильнули к бойницам. Тишина… Ни конского топота, ни криков, только лес шумит, играясь ветром. Под черным небом со светящейся дыркой луны разлилось сырое туманное безмолвие.

Снова удар, треск, надрывный бревенчатый скрип. И снова тихо.

– Бечева!!! – воскликнул старик и подхватив с земли оставленный Микулкой топор метнулся к срубу.

Паренек рванул следом, только ветер в ушах засвистел, мигом догнал старика, выхватил у него топор и первым подскочил к срубу. Он успел обрубить одну из пяти туго натянутых веревок, но остальные скрипя от натуги сорвали бревенчатый сруб с продольных бревен и унесли в темноту по дороге. Бревна скакали как живые, грохотали друг о друга, чавкали по размокшей грязи.

– К коням привязали! – ужаснулся Микулка. – Сейчас попрут… Как тихо все сделали, поганцы!

– Не кисни! Кати последнее масло из чулана, а я лампу из избы принесу. Не жалей, лей прямо у сруба. И пошире, через весь гостинец.

Микулка спотыкаясь вытащил из чулана бочонок, покатил к месту, где некогда стоял сруб. Там Зарян уже ждал с зажженным светильником. Паренек вышиб топором крышку и разлил густое золотистое масло в грязь, в тот же миг услышав дробный топот двух десятков коней.

– Палите, дед Зарян! – крикнул Микулка, отскакивая с топором в сторону.

Чадное пламя занялось через всю дорогу, пылавший бочонок покатился на юг, пугая подскочивших коней. Дед Зарян затерялся в дыму и в тот же миг налетела конница. Со свистом и улюлюканьем печенеги налетели на стену огня и многие кони, испугавшись пламени, не стали прыгать через раскаленную реку, рванулись назад, роняя седоков в шкворчащее масло. Но с десяток конников прорвались к избе и теперь кружили по поляне, выискивая врага, остальные спешились и обходили огнь слева.

Черный угарный дым заволок всю округу, луна скакала в смрадных клубах как сумасшедшая, крики печенегов и ржание коней смешались в жуткую песню боя. Микулка остался совсем один. Он стоял с топором в руке, освещенный желто-красным огнем, чумазый и страшный как нав, озирался затравлено и просто не знал что делать. А вокруг засвистели невидимые во тьме стрелы.

Близкий хрип печенега привел его в чувство, он понял, что Зарян где-то рядом, бьет басурман. Паренек бросился наземь, как учил старик, перекатился, уходя от стрел и встал на ноги уже за толстым стволом бука, в который сразу же с треском влетели три булатных острия. В трех шагах справа, из дыма выскочил пеший печенег с перекошенным злобой лицом, в его руке тускло блестела тяжелая сабля. Микулка привычной рукой метнул топор, с треском вгоняя его в закрытые кожаным доспехом ребра, подскочил, выхватил саблю и очертя голову бросился в самую гущу пеших, мельлькая в дыму огненным факелом своих ярко рыжих волос.

Лучники опасались стрелять в буйную сумятицу теней, людей и огненных сполохов, поэтому Микулка уже не метался от стрел, сосредоточился на сече, отбивая и нанося звонкие удары.

Оказалось, что печенеги особой силы в руках не имели и паренек начал теснить их мощной рубкой, прикрываясь со спины избой. Но численное превосходство противника сказалось очень быстро, Микулка начал выдыхаться и все чаше пропускал секуще удары по рукам и груди. Полушубок на нем скоро развалился кровавыми лохмотьями, но израненное тело уже не реагировало болью, только ныло и сочилось кровью. Он с усталым равнодушием заметил движение в лесу, кажется еще одна рать шла на подмогу противнику.

– Сдавайся, урус! – кричали остервенелые рожи, бросаясь слюной. – Сдавайся, совсем один остался!

Микулка полоснул отяжелевшей саблей, не удержался и упал на одно колено, продолжая почти вслепую отражать и отражать удары. Печенеги орали все громче и вдруг дрогнули, словно им в спину со стороны леса ударила неведомая сила, дрогнули и повернулись к Микулке спиной, словно его и не было. Он шлепнулся коленями в раскисшую от крови грязь и опустил саблю, дивясь необычному зрелищу.

Со стороны леса широким сомкнутым полукругом теснила печенегов, щерясь клыками, огромная волчья стая. Дикие звери прыгали как кошки, сбивая всадников с седел, вырывали внутренности, грызли глотки. Некоторые из них корчились в грязи с раздробленными черепами, некоторые ползали на брюхе, пронзенные стрелами, но лес выталкивал из себя новые и новые полчища серых воинов. Казалось, что волки были повсюду, ни у конных, ни у пеших не осталось ни единого шанса на спасение от мощных клыков.

Во главе этой дикой резни Микулка приметил огромного, почти белого волка со знакомым оберегом на лохматой шее. Волкодлак напористо валил коней на ходу, оставляя своей молчаливой свите добивать поверженных ратников. Вышедшая из низких облаков луна заливала кровавую бойню ослепительно-мертвенным светом.

Вскоре все стихло… Поляна была просто завалена растерзанными людскими и конскими трупами, да и вокруг Микулки валялось шесть окровавленных тел, изрубленных саблей. Сил встать не хватало, паренек отбросил оружие и на четвереньках отполз в сторону от парившего мяса, не удержался и рухнул на землю.

Волки рыскали по поляне, обнюхивали своих поверженных собратьев, растаскивали конину и человечину. Волкодлак подошел к лежащему в грязи Микулке и прямо у него на глазах обернулся старцем.

– Славно воил, людь… – похвалил он. – Много ворога обрек. Прав был Зарян, когда рек, что на всяку силу сила большая сыщется. Сыскалась…

– Где… Он… Сам… – еле слышно прошептал паренек, моргая залитыми кровью глазами.

– Почил… Неужто не заслужил отдыху?

Что-то не понравилось Микулке в этих словах. Он собрал всю свою силу, напрягся так, что в глазах потемнело, но встал на карачки и пополз в сторону тлевших сизым дымом остатков сруба. Волкодлак молча шел рядом, останавливая дланью спешивших на свежую кровь волков.

– Ооо… – только и смог выдохнуть Микулка.

Дед Зарян спокойно и мирно лежал у самой кромки леса, на губах осталась печать озорной усмешки, приводившей врагов в бешенство, руки крепко сжимали изрубленный посох, застрявший в басурманской спине, а из его груди топорщились в небо пять коротких печенежских стрел. Микулка давился слезами, полз, теряя последние силы, но никак не мог одолеть целую груду трупов, валявшихся вокруг неподвижного старика. Справа и слева от Заряна сидели на страже два угрюмых волка, пытались завыть на луну, но никак не решались.

Микулка дополз, уткнулся в насквозь промокший стариковский тулуп и зарыдал навзрыд. Так он не плакал еще никогда в жизни.

10.

Еще луна не склонилась к закату, а волки уже полностью очистили поляну. Только изрытая копытами земля и запах крови напоминали жуткую схватку.

– Заряна мы винны с собой отнесть. – еле слышно произнес волкодлак. – Его как не хорони, все одно не подберешь к нему обычай. Кем он только ни был за свой живот долгий… Схороним по нашему, есть в этом правый смысл.

– Он русич… – печально ответил Микулка. – Надобно по-русски и хоронить.

– А мы? – удивился волкодлак. – Чай не русичи? В лесах этих жили от веку, когда люди еще говорить не могли, в шкуры кутались. Не в огонь ему надо, а в землю родную. Жил аки волк, погиб аки волк, с нами и в путь последний пойдет.

Микулка не стал возражать, да и не хватило бы у него сил схоронить деда. Сам едва жив остался. Он отвернулся и угрюмо побрел в избу, не желая смотреть, как уносят Заряна.

– Избу сбережем, что бы ни было… – в след пареньку шепнул старец. – Ступай с миром молодой витязь.

Микулка не ответил, отворил дверь, забрел в комнату и скинув обрывки одежды, с натугой залез на печь. Подросший котенок словно чувствовал невыразимую печаль в сердце молодого хозяина, ластился, тыкался мохнатой мордашкой.

– Отстань, Фырк! Не до тебя сейчас… – отмахнулся Микулка и лег на спину.

Спина почти не болела, а вот грудь, лоб и руки буквально покрылись мелкими и крупными порезами. Паренек вздохнул. "Не сдюжу…" – безразлично подумал он. – "Истеку юшкой. А ежели нет, так лихоманка доконает".

– Никак помирать шабралфя? – раздался совсем рядом знакомый голосок.

Микулка поморщась повернул голову и еле узрел в темноте кикимору, сидевшую на корточках у самого края печи.

– Заряна печенеги убили. – прошептал он. – Кому я теперь нужен? Ежели помру, так никто и не узнает.

– Незачем мне в избе мертвяк. – серьезно ответила кикимора.

Она подсела совсем близко к Микулке и он разглядел, что глаза у нее разные – один темно карий, другой голубой как осколок неба. От голубого глаза взгляд отвесть было не можно, паренек в нем словно утонул, ничего кругом себя не замечая. И боль вроде отпустила, и жар спал, и силы словно вернулись, Микулка даже сел от неожиданности, мотая головой.

– Ожил, шердефный! – радостно воскликнула кикимора. – Так-то лучше, а то удумал… Помирать.

– Не помру? – удивился Микулка. – Так не бывает… На мне и живого места нет, разве что на ногах.

– Нет, помереть я тебе не дам, не надейфя… Перво-наперво мне тебя гадостно будет нюхать, коль помрешь. И муж мой будет недоволен. Что ж за хозяйка, коль в избе мертвечиной воняет? А вытащить тебя в леш мы и вдвоем ш ним не шдюжим. Кроме того ты мне помог давеча, принеш котейко, а через него я и мужа обрела. Хотя муж так щебе, шредненький, ленив больно. Да вщеж краше, чем никакого. Потому я тебе и помереть не дам, и подсоблю чем шмогу.

– Да чем же мне баба, в две пяди ростом, подсобить сможет?

– Опрометчиво шудиш… Разве в роште дело-то? Чай не проштая я баба, а шишимора. Один глазок, тот что карий, у меня для зглазу, а голубенький для указу. Почуял небофь, как я указала боли твоей отойти. Укажу и ранам заживать быштрее. Но главнее вщего то, что я тебе шкажу.

– Что же ты можешь мне такого сказать, чего я не ведаю? – устало поинтересовался Микулка.

– Много чего. Ты ведь не ш рождения в избе этой живешь, да и штарый Зарян, не шибко щекреты швои рашкрывал.

– Так и что? – Микулка снова повалился на спину.

– То, што помирать тебе никак не можно, ежели деда швоего любил.

– А Зарян тут причем? Нет его больше, волки в лес унесли.

– Шмертные… Неужто не понимаете, что вща жифть ваша имеет толк лишь тогда, когда потомки о делах ваших помнят? Ежели ты сейчаф дело Заряна брофиш, так тогда и жил он зря, и тебе грош цена.

– Да какое у него дело… – у Микулки хоть сил прибавилось после взгляда кикиморы, а говорить мог едва ли. – Травы ходил собирал невесть для кого…

– А я шлышала, што он киевшкого князя оштановить вздумал, да только сам не ушпел. Ему Ведалище поведал, что есть в Новгороде молодой князь, который всю Рущь шплотить может, как штарик мечтал. А князь тот необычный, такой точно как и ты. Робичич. Шын князя, а мать роба, ключница.

– Врешь… – где это видано, чтоб сын рабыни на новгородской земле княжил. – А ведь нет, не врешь… Слыхивал я про Владимира-князя… Только не верил.

– Вот и шел бы к нему на подмогу! Зря что ли пот проливал на дедовых ишпытаниях? Я тебя подлечу, а когда пойдешь, я тебе важный щекрет поведаю. А теперь шпи! Шпи…

11.

Полную неделю пролежал Микулка на печи почти не вставая, исхудал, ослаб, еле ложку с похлебкой до рта доносил. Да и ел редко, потому как охотиться сил не было, доедал то, что в чулане осталось, одним сочивом, да кашей питался.

Каждую ночь приходила кикимора, ворчала шепеляво, мол навязалщя на мою голову, смотрела голубым глазом в самую душу. Раны затянулись быстро, только чесались без удержу под засохшей кровавой коркой, да и лихоманка отступила, прошла стороной. Под конец недели силы стали возвращаться в молодое, полное энергии тело, Микулка стал вставать чаще, готовил целебный отвар из горных трав по дедову рецепту. Этот отвар и вовсе его на ноги поставил, а еще пуще сил прибавляло желание довести до конца дело, которое начал Зарян. Не зря, нет не зря Микулка потел на испытаниях, не зря получал тумаки деревянным мечом, не зря прибавлял себе силу, таская тяжелые бревна. Хоть и мало поучился он у старика боевой науке, но в злой сече шестерых печенегов одолел, а может и поболе… Кто считал? И не должна эта наука задаром загинуть вместе с ним, потому как в науке этой живет дед Зарян. И если она поможет подсобить Владимиру-князю, как хотел старик, так и он не зря жил, и Микулка не даром дедовы щи хлебал.

Но не только и не столько думал паренек о далеком Владимире, сколько мечтал отомстить печенегам, угнавшим мать и убившим деда. Лютой ненавистью клокотало молодое сердце, руки сами просили тугой лук и каленые стрелы, а потому Микулка, как только смог, снова вернулся к дедовым испытаниям. Начал с малого, чтоб силы не надорвать, но скоро дошел до того, что было, а потом и дальше пошел.

Набиравшее силу тело требовало мяса и паренек вернулся к охоте. Далеко ходить не мог, но как говаривал Зарян, родная земля сама помогает… Почти у самой избы стали появляться уставшие от бега козлы, а порой и олень забредал. Поначалу Микулка дивился таким переменам, но как-то ночью услыхал недалекий волчий вой и понял кто гонит зверя к одинокому дому.

Свежее мясо быстро добавило сил. От многочисленных ран, разваливших ломтями грудь, остались только стыдливо-розовые рубцы и Микулка понял, что дольше в избе сидеть смысла нету. Соромно в сытости да тепле нежиться, когда важное дело есть. И когда молодой месяц отделил уходящую зиму от наступавшей весны, Микулка стал собираться в дорогу, чтоб по утру отправиться в путь.

– Шобралфя? – раздался из левого угла шепелявый голосок. – Вще ли взял?

– А тут моего ничего и нет. – отмахнулся паренек. – Возьму еды на дорогу, много ли надобно? Лук свой возьму, да поутру посох вырежу.

Кикмора вышла, семеня ножками, из бархатной тени, спрятала острые ушки в прическу и присела на корточки, закрыв густыми волосами наготу от Микулкиных глаз.

– Нашто тебе, молодому, пошох-то? Чай не штарый дед.

– А я как Зарян, научусь шалапугой биться, я много чего запомнил, когда на него смотрел, уже и повторял кое-что.

– Прав был штарик… Глупый ты аки древо штаерошовое. Молодое ли дело, шалапугой битьфя? Тебе наштоящая шброя надобна, оружие. Это штарый дед меча поднять не мог, вот палкой мозги ворогам и вышибал. Коль до его лет доживешь, может тоже научишься.

– Так у него и не было меча! – улыбнулся Микулка. – Откуда у старого ведуна меч?

– Бештолковый… Говорила же тебе, что не вщегда он по лешу травы ишкал, был он в молодофти витязем, бивал башурман так, что пыль с ушей шлетала, злой нежити без меры уничтожил, чудищ кровожадных. И меч у него ешть, в штародавние времена добытый. Меч не проштой… Кладенец.

– Неужто Кладенец?! – Микулка даже вскочил от любопытства. – В народе говорят, что меч этот колдовской силой силен.

– Про колдовшкую щилу не ведаю, а вот где лежит, знаю.

Кикимора встала и шагнула назад в поджидавшую тень.

– В штене чулана, от правой руки, дверца ешть. – услышал паренек голос уже невидимой Хозяйки. – Там Кладенец и лежит. Я бы тебе не шказала, да штарик говорил не раз, что тебе вще швое завещает. А значит и меч…

– Ты за Фырком присмотри, Хозяюшка! – попросил напоследок Микулка. – Не то загинет котейко.

– Пришмотрю… – ответила густая тьма из угла.

Микулка накинул зашитый кикиморой полушубок, прихватил светильник и спустился в пропахший плесенью и пыльной паутиной чулан.

В трескучем пламени масляной плошки правая стена сырого чулана казалась безупречной. Микулка пощупал пальцами отмокшую земляную поверхность, с которой шорохом осыпалась каменистая труха, но никакой дверцы не отыскал. Тогда он отставил светильник на закопченый деревяный полок, расколол глиняный горшок из под пшена и начал основательно скрести черепком стену.

Вскоре, в неверном свете показалась первая доска, насквозь сырая, позеленевшая и порядком подгнившая. Микулка без труда выломал трухлявую палку, чуть на ногу не уронил, сунул за нее руку и пошарил в неприятной, неестественно теплой тьме. Липкая пыльная паутина схватила руку, что-то зашуршало, забегало тысячей членистых ножек. Микулка скривился, но руку не вытянул, желание отыскать меч пересилило первобытные страхи. И тут он нащупал холодный, шершавый от ржавчины булат, замер, боясь спугнуть удачу, уцепился пальцами и вытянул в чулан огромный, невероятно тяжелый меч. Из стены посыпались увесистые земляные комья, пахнуло застарелым сырым тленом, но Микулка уже не замечал этого, всем его вниманием завладело необычное, невиданное им досели оружие.

Широкое, на диво острое лезвие чешуилось шершавой ржавчиной, пачкавшей руки. Медные части толстой двуручной рукояти покрывала застарелая зелень, массивная гарда витым прутом перекрещивала клинок и тянула за собой паутину из недавнего плена. Все было простое, надежное, прочное. Только сквозь ржу на клинке проступали кованные в булате резы. Микулка напряг взор, но разобрать в дымном пламени коптилки ничего не смог.

Там же, в теплой земляной нише он нашел деревянные, обшитые кожей и позеленевшей медью ножны. Дерево отсырело, но гниению не поддалось, только в двух местах отстала вздувшаяся кожа. Перевязь на ножнах была какая-то странная, двойная и сколько не тулил ее Микулка к поясу, а зацепить не сумел, так и полез наверх, держа необычную ношу в руке.

Небо рассыпалось холодной сверкающей пылью, на востоке занимался бледный сероватый восход, растворяя в себе яркие жемчужины звезд. Микулка вынес из дому тряпицу, колчан с печенежскими стрелами, дорожный мешок с нехитрым своим пожитком и проверенный в бою лук, смочил тряпицу в остатках масла из светильника и тщательно протер меч, стараясь не оставлять даже следов поедающей булат ржавчины. Он, робичич, никогда и не мечтал иметь настоящий, совсем свой, булатный меч. Хотя нет, мечтал, конечно, глядя с завистью на господскую сброю, да разве думал об этом всерьез?

Ржа отступила, покоряясь золотистому маслу, заблестел, заиграл острыми гранями благородный клинок, отбросил от себя мягкими бликами свет восстающего Ярила. На лезвии у самой рукояти теперь отчетливо читалась непонятно к чему относящаяся фраза: "И ты вместе с нами", а с другой стороны имя, нареченное неведомым кузнецом – Кладенец. Микулка не стал ломать над загадкой голову, только припомнил почему-то о колдовской силе, приписываемой людом этому древнему оружию. Он примерил к руке меч. Тяжеловат с непривычки, но биться можно, а уж ежели угадаешь ворога, даже плашмя, так того в дулю завернет, никакой доспех не сдюжит. Тут и дошло до паренька, как перевязь хитрую на тело накинуть, мягкие кожаные лямки удобно устроились на плечах, оставив за спиной широкие ножны. Необычно… Княжьи гридни мечи у пояса носили, но так вроде удобнее, уж больно тяжел Кладенец, у пояса не потягаешь.

Микулка постоял немного, решая куда идти – на север к Владимру, как Зарян того желал или на юг, должок кагану Кучуку отдать. Постоял, подумал, потом сунул колчан в мешок, подхватил его на левое плечо, взял лук и не оглядываясь пошел по знакомой дороге. Набиравшее силу солнце слегка припекало левую щеку.

От Велик-Камня пыльная стежка свернула на восход и поползла в гору, не подпуская к скалистому берегу. Небо светилось умытой недавними дождями синевой, мягкий воздух не студил кожу и идти было легко, только иногда ноги скользили на рассыпанном слоистом известняке, вымытом ливневыми потоками. Микулка никогда не ходил дальше Велик-Камня и теперь все вокруг завораживало своей первозданной неизведанностью и непредсказуемостью. Лес вокруг загустел трескучими ветвями, горы поднимались, нависали, начали закрывать солнце своей каменной грудью, отбрасывая под ноги густые сиреневые тени.

В каждом шорохе осыпавшихся камней, в каждом хрусте подломанной ветки, в каждом вскрике неведомой птицы слышалось навязчивое напоминание: "Ты остался один, будь осторожен!" Микулка даже поежился, сгоняя со спины забегавших было мурашек, настолько отчетливым стало его одиночество. Но жажда мести не давала раскиснуть, приятная тяжесть булата за спиной придавала уверенности, а окружавший запах опасности только обострил до предела все чувства.

Тропка петляла через лес, становилась то шире, то снова сужалась настолько, что двум всадникам не разъехаться, огибала поросшие лишайником валуны. Микулка не ведал где искать орду кагана Кучука, но знал, что печенег без дороги через лес не попрет, тем более ночью, значит ворог не мог уйти далеко, да и спрятаться толком не смог бы. Небось, захватили басурмане какую-то весь и устроились на готовом, сами ведь строить не мастера… Повыбили жителей, а может, оставили народ для работ, мужиков для охоты, да девок для утех. Русич, он терпеливый, может и поработать, но ежели предел перейти, тогда держись. Может так хозяину сопли утереть, что и нос отвалится, и голова вместе с носом отскочит.

Тропка вскарабкалась в гору и протиснулась меж двух заросших плющом островерхих скал. Потом провела путника сквозь густую тень, пахнувшую влажным мхом и наконец выпустила из ущелья, вытолкнула на яркий солнечный свет. Микулка даже зажмурился, давая глазам привыкнуть к резкому перепаду. Дальше тропка кувыркалась с горы среди высокой сухой травы, уходила через куцый лесок в межгорную долину, посреди которой разлилось длинное изогнутое озеро. А позади нее горная гряда упиралась в небеса каменными головами, седыми от искрившегося на солнце снега. На юге долина обрывалась в море скалистыми когтями, роняя в пенный прибой небольшой водопад, а на севере сужалась и юркой змейкой терялась в голубых громадах предгорий.

У самого озера курилась дымом недавнего пожара растянутая по крутому берегу весь, а рядом безобразными бородавками теснились шатры печенегов.

– Спалили, поганцы… – сокрушенно шепнул Микулка. – Видать и тут не удалось им взять избу с печкой, дорогую цену заплатили русичи, но своего не отдали.

Он укрылся в тени скалы, чтобы враг не узрел одинокого путника на освещенной солнцем дороге и сел поразмыслить, какой урон можно нанести печенегам. Шатров у озера стояло никак не меньше пяти сотен и сквозь запах гари пробивалась вонь конского навоза, источаемая тысячным табуном, топтавшем землю у леса. В дедовых грамотах было писано, что смекалка в бою важнее числа, что один витязь может и во вражьем городе шуму наделать. Да только без Заряна умные мысли в голову никак не лезли…

Чего только не передумал Микулка, сидя в своей засаде! Хотел отстреливать печенегов по одному, затаясь в лесу, подумывал темной ночью подпалить шатер и сечь мечом выбегающих в ужасе врагов, думал даже отравить воду, используя дедов рецепт яда, сваренного из плюща. Но в каждом замысле были свои огрехи и паренек к полудню так и не решил, что ж ему делать. С моря, подгоняя друг друга, набежали лохматые клубящиеся облака, попытались закрыть солнце, но оно ускользнуло от них в неугомонном движении к западу. Микулка достал из мешка холодное мясо и без особого аппетита утолил подступивший голод, потом обтер жирные пальцы о полушубок и решил незаметно спуститься в лесок, используя помрачневшую погоду. По тропке идти не хотелось, там он будет заметнее, чем красное яблоко на белой скатерти, поэтому он обогнул валун и соскочил в высокую сухую траву.

Трава была выше пояса, нацепляла на одежку колючих репьев, но укрыла надежно, как одеяло от детских страхов. Микулка пробежал пригнувшись, держа наготове лук с печенежской стрелой, соскользнул с крутого склона и вломился в жидковатый облетевший лес. Лысые деревья царапали сухими верхушками посеревшее небо, кое-где раскинули лохматые лапы кривоватые сосны. Среди этих корявых ветвей особо не спрячешься, лучше уж в траве, да только к шатрам травой не добраться, лес почти вплотную подкрался к ним, зажав между собою и озером. Микулка шлепнулся брюхом в сырую прошлогоднюю листву и ящеркой скользнул к сгоревшей веси. Дедова наука не прошла даром, паренек полз почти без всякого шума, длинный лук со стрелой совсем не мешали, послушно слившись с рукой.

Узкая полоса леса обрывалась шагах в двадцати и Микулка ужом изворачивался, чтобы остаться незамеченным среди голых древесных стволов. Он присыпался рыжей опавшей хвоей и схоронился в тени сосны за старым трухлявым пнем. Печенеги вовсю праздновали недавнюю победу, пили перебродивший кумыс, гоготали бесстыдно и громко, не замечая направленного на них взгляда, полного ненависти. Трое сидели совсем рядом, грели над костром озябшие ладони, а чуть поодаль молодая девка проливала слезы над лежавшем в луже крови здоровенным мужиком. Русская… Микулка сжал скулы чуть не до судороги, оглядывая разоренную весь. Некогда богатые избы развалили по сторонам почерневшие бревна, то тут, то там среди руин виднелись обгоревшие людские тела в рубахах, сарафанах, тулупах и полушубках. Прямо за ближайшим костром лежал придавленный бревном восьмилетний мальчик в одной сорочке, еще живой, но безнадежно искалеченный и уже почти замерзший.

Печенеги праздновали… Их было без счету, большинство из них сидели у многочисленных костров, но многие ходили среди развалин, выискивая нетронутое губительным пожаром добро. Русских тоже осталось не мало, но в основном ребятня и девки. Мужчины едва собрались в вооруженную дружину, как налетевшая с юга конница просто смяла не успевших подготовится русичей. Кто остался от первого напуска, продолжали вести бой поодиночке и Микулка с удовольствием заметил несколько десятков басурман, отдыхавших у другого костра – погребального. Ожидали своей очереди на поклон Ящеру. Но неравный бой не мог продолжаться слишком уж долго… У большинства мужиков руки больше ладили с плотницким топориком, а не с боевой секирой, с сохой, а не с мечом. Знать бы им боевую науку! Вон они и без всякой науки сколько ворога обрекли, а ежели бы умеючи, а не одной отвагой… Да только пока гром не грянет, русич голову не прикроет, досуг ли хозяйскому мужу время на боевую науку тратить? Может оно и правильно, не для сечи ведь человек рожден, для труда, да только приходит срок, когда сотворенное и нажитое защищать приходится от злобных сил.

Наконец Микулка придумал, как насолить печенегам, но для претворения плана нужно дождаться ночи. А пока ждать. Смотреть, запоминать, злость накапливать. Один из сидевших у ближнего костра басурман лениво поднялся, икая от жирного обеда, так же лениво подошел к рыдавшей девке, молча ухватил ее за волосы и поволок обратно к костру. Девушка вскрикнула от боли, но покоряться и не думала, извернулась, попробовала брыкнуться обутой в червонный сапожок ногой. Печенеги у костра дружно заржали. Один из них встал и пошел помочь соратнику. Он улучшил момент и наотмашь врезал ей кулаком в лицо, девушка дернулась и обмякла. Полупьяные печенеги подхватили ее и громко обсуждая донесли до костра, уложили и стали грубо срывать с нее одежду.

Микулка стиснул зубы и зажмурился, припомнив мамку. Конечно, надо бы дождаться ночи, надо спугнуть коней волчьим воем и используя панику порубить, пострелять не один десяток врагов. Надо… Но руки сами натянули тугой лук, а глаза заученно выбрали дальнего от себя печенега, потому как из укрытия лучше бить в самую неудобную цель, потом легче будет. Паренек и подумать не успел, как тугая тетива швырнула через высокое пламя костра стрелу с отточенным булатом, прямо в лицо снимавшему халат басурману. Тот даже не вскрикнул, повалился на спину словно подгнивший плетень. Двое оставшихся спьяну и не сообразили откуда выстрел, один хотел крикнуть, но медленно осел с черным пером во рту, а второй попытался бежать, получил стрелу в спину и рухнул прямо в костер, поднимая искры. Микулка отложил лук, выхватил из-за спины начищенный до блеска меч и рванулся к костру, стараясь прикрыться дымным пламенем от бродивших всюду врагов.

Девушка уже очнулась, пыталась встать, но сил не хватало. Паренек подскочил, закинул ее на плечо и не отрывая взгляда от шатров попятился к лесу. Печенеги чувствовали себя настолько уверенно, что даже не обратили внимания на бесшумную возню у соседнего костра. Микулка, оказавшись среди деревьев, снова повалился на землю и прижал девушку к толстому лиственному ковру.

– Лежи смирно, – сказал он ей, – не то нашпигуют стрелами как глухаря.

– Ты кто? – округлила глаза девушка.

– Лешак… – угрюмо буркнул Микулка, вспомнив Заряна.

– А то я и гляжу, весь хвоей и листьями оброс!

– Идти сможешь?

– А куда? Тут поблизости и людей-то нет! Я одна ночью в лесу не смогу, волки задерут.

– Ползи через лес, потом в гору по тропе через ущелье.

– К ромеям?! Не пойду. Неизвестно еще кто из этих басурман хуже, злобный печенег или хитрый ромей. Лучше с тобой, с Лешаком немытым останусь.

– Не перебивай! По тропе дойдешь до Велик-Камня, а дальше не к ромеям на заход, а на полуночь, есть там дорога. Чуть больше полверсты. Увидишь избушку, это… мой дом.

В лагере печенегов заметили троих подстреленных, зашумели, забегали без всякого толку.

– Только домовому представься! Не то житья не даст. Скажешь, что Микулка прислал пожить. И волков не бойся. Давай… – Микулка подтолкнул девушку в сторону от лагеря и снова взял лук, засунув меч в ножны.

Она поползла на карачках, обдирая колени об упавшие ветки и сучья.

Басурмане столпились у костра, озирались насторожено, даже испугано, никто из них и не думал, что найдется дурак, который среди бела дня один на целую рать нападет. Ждали подвоха, думали, что к русичам подмога пришла неведомо откуда. С десяток всадников поскакали на север и двадцать на запад, перекрыть ущелье.

Микулка с ужасом понял, что девушка не доберется до скал раньше них, хорошо еще если додумается схорониться в траве, не выскочит на дорогу. Он ужом скользнул через лес, почти полностью слившись с густеющими тенями, хвоей и опавшей листвой, пересек его насквозь и уже бегом выскочил в сухую траву, сжимая в руке лук.

Девушка бежала по дороге… Русые волосы развевались, покорясь соленому ветру, плечи расправлены, ноги быстрые, как у косули. Она уже заметила настигающих ее всадников, но вместо того, чтобы уйти без дороги в крутой подъем, она начала петлять, уворачиваясь от подскочивших коней.

– В гору беги! – заорал не своим голосом Микулка. – С дороги уходи в скалы!

Расстояние было приличным, за сотню шагов, но паренек не задумываясь пустил стрелу вслед печенегам, чтобы отвлечь внимание на себя. Он не видел куда попал, но один из преследователей вывалился из седла, а остальные повернули коней и во весь опор понеслись к лесу. Девушка не оглядываясь бежала к ущелью и может одолела бы расстояние до спасительных скал, но один из конников осадил мохноногого скакуна, вернулся и рубанул бежавшую саблей. Девушка споткнулась и повалилась у края дороги, скатав возле себя пыль каплями крови. Микулка зажмурился, давя бессильные слезы, бросил на землю мешок с колчаном, стал на одно колено и принялся методично пускать стрелы в гущу врагов. Сзади, пока еще далеко, раздался хруст веток и нерусская ругань. Он уже не чувствовал жгучих ударов тетивы по пальцу, не видел ничего, кроме целей, не замечал, не хотел замечать, что целями были люди. Вдох, как учил дед Зарян, скрип натянутого лука, полувыдох, прицел, сочный шлепок тетивы по пальцу, и вот уже новая стрела рассекает каленым булатом предвечерний воздух.

Всадники, потеряв еще четверых, разъехались на три группы и атаковали уже с трех сторон, сзади ломились через лес пешие. Микулка отбросил бесполезный на близком расстоянии лук и выхватил из-за спины Кладенец, очертив им над головой сверкающий круг.

– Пробивайся в лес! – раздался совсем рядом чей-то голос.

Микулка аж подпрыгнул от неожиданности, но послушался, поскольку биться пешим с пятнадцатью всадниками он не хотел.

– Ты кто? – удивленно выкрикнул паренек, не имея времени оглянуться.

– Дед Пихто! Пробивайся прямо через пеших, в лагере наверняка сумятица. Если сил хватит, проскочишь.

В предвечерних лесных тенях Микулка приметил никак не меньше трех десятков врагов, растянувшихся широкой цепью. Вооружены кто саблями, кто копьями, но идут редко, едва друг до друга руками дотянутся. Не знают числа противника.

– Чего ждешь? – зло спросил голос чуть не над ухом. – Перунова дня?

Микулка схоронился за толстым стволом клена, отдышался, подпуская врагов поближе (меньше надо будет бежать) и наконец рванулся, выставив вперед сверкающее острие. Он появился из-за дерева как сумеречная тень, как злой дух леса, покрытый хвоей и приставшими листьями. Наступавшие так опешили, что не успели сомкнуть строй, Микулка рубанул преградившего ему путь печенега и тот рухнул как подкошенный, заливаясь парящей кровью. Паренек перепрыгнул через поверженного врага и помчался прямиком во вражеский лагерь. Слева мерзко свистнул булатный наконечник печенежской стрелы.

– Теперь дуй через лес что есть мочи! – снова раздался рядом таинственный голос. – Растягивай преследователей, они ведь не могут бежать цепью. А как растянутся, бей по одному. Всадники больше стрелять не станут, вечереет, побоятся в своих попасть.

Левый бок обожгло лютой болью, Микулка вскрикнул и чуть не упал.

– Не боятся! – удивленно воскликнул голос. – Стреляют, проклятые! Не трожь стрелу, а то юшкой изойдешь! Беги как бежал и не забывай резать догоняющих.

Паренек выскочил из леса и заметил, что с юга ему наперерез скачет с десяток всадников, он на бегу крутнулся волчком и рассек грудь не в меру близко подобравшемуся преследователю. Тот рухнул, свалив с ног еще двоих, но и Микулка получил в ногу брошенным прицельно копьем. Рана была не глубокой, но кровь из нее хлестала изрядно.

День умирал, тонул в крови заката… Микулка бежал пологим зигзагом, как учил Зарян, не сбавляя скорости оборачивался вокруг себя, срезая отточенной сталью настигавших врагов. Потом резко остановился, пропустил мимо себя цепь пеших, которые смешались с подскочившими конниками и хотел было бежать назад к лесу, но его остановил безликий голос.

– Стой! Назад! – рявкнул он. – Пока неразбериха, беги к озеру, потом в воду и к морю! До леса не добежишь…

Микулка слабея от потери крови отбил несколько сабельных ударов, рубанул по ногам подскочившего коня и с разбегу нырнул в студеное озеро. Вода обожгла аки пламя, даже дух захватило, но голова прояснилась и хоть немного унялась боль в пробитом стрелою боку.

– Вот бестолочь! – зло шикнул голос. – Меч в ножны засунь! Мешает ведь плыть…

Паренек нырнул, спасаясь от ударивших в воду стрел, попытался засунуть меч в ножны, но попасть в них никак не мог, задержал дыхание, присел у самого дна и наконец всунул непослушный булат в поджидавший деревянный плен. Течения почти не было и он изо всех сил стал грести руками, пронизывая пламенеющую закатом воду. Вынырнул, увидел на берегу бессчетное множество факелов, снова нырнул и проплыл на юг, почувствовав сильное течение тянувшее к морю. Микулка высунул голову из воды, почти ничего не видя в навалившейся тьме, и с ужасом услышал близкий шум водопада.

– Не трусь! – раздался голос из-за спины. – Приготовься и прыгай подальше от берега.

Микулка напрягся, сердце колотило в ребра, как подкованные копыта в бревенчатый мост. Он увидел совсем рядом водяную пыль в последних лучах уходящего за скалы светила, подобрал ноги и прыгнул в полную неизвестность, представляя внизу вылизанные волнами камни. Ему показалось зазорным зажмурить глаза и перевернувшись в воздухе он испытал ни с чем не сравнимое чувство полета. Ни моря, ни земли не было видно, только на восточном небосклоне выступили первые капли звездного света.

12.

Звезды кололи в глаза ледяными иголками, голова болела, словно стянутая железным обручем. Вокруг было сухо, но коварный холод пробирал до самых костей, заставляя кровь пробегать по жилам горячей волною. Микулка лежал на спине совсем один, совершенно не понимая где он и что с ним происходит. Левый бок онемел, ногу противно саднило, а в ушах ухало зазывное клепало. Паренек сел и холодея от страха посмотрел на стреляную рану, но стрелы в ней не было, а через рваную дыру в полушубке и залитой кровью рубахе виднелся белоснежный льняной бинт.

Вокруг растопорщились серые скалы, сквозь звон и буханье в ушах слышался шелест морского прибоя, а слева, в неверном ночном свете темнел вход в небольшую пещеру. Микулка сел поудобней, оперся руками в вылизанную штормами гальку и попробовал припомнить все, что случилось с ним после прыжка. Да только так ничего и не вспомнил, подивившись сухой одежде и бинтам на ранах. И тут его как громом поразило… Меча за спиной не было! Он вскочил на ноги, но в глазах потемнело и зажмурясь от боли он бухнулся на колени в бессильной злобе за свою слабость.

– Тише, тише! – раздался слева ласковый голосок. – Рано тебе так прыгать, не то раны разойдутся.

Микулка открыл глаза и разглядел вышедшую из пещеры девушку совершенно немыслимой красоты. Даже в самых бурных своих юношеских снах он не мог бы представить такую. Она подошла, держа в руках деревяный ковш и свежие бинты, присела рядом, отчего у Микулки сердце чуть не выскочило, а боль в ноге и звон в ушах развеялись как утренний туман в лучах солнца.

– Ты кто? – совершенно обалдело спросил он.

– Какой ты любопытный… – мягко улыбнулась девушка. – Погоди, все узнаешь.

Она изящным движением головы откинула назад струящиеся пряди каштановых волос и на Микулку пахнуло ароматом чистоты, тепла и уюта.

"Все ясно…" – подумал паренек. – "Это я в вирый попал. Там как раз такие девки и должны смертельные раны залечивать".

– А меня Микулкой звали. – грустно сказал он. – При жизни.

– Глупенький… – серебряным колокольчиком рассмеялась девушка. – Живой ты, от такой раны разве что воробей помрет, да и то не всякий. Сможешь идти? А то я тебя вчера от воды еле оттащила, дальше не смогла. Все боялась, что замерзнешь, но днем было тепло, одежда твоя прямо на тебе и высохла.

– Днем? – удивился Микулка. – Это сколько же я без чувств пролежал?

– Вторая ночь сегодня, как тебя водопад выбросил. Хорошо еще, что вода вымыла дно, а то бы разбил ты свою буйную головушку. Но как ты бился! Аки рысь!

– Ты видела бой? – паренек гордо расправил плечи, но тут же сник. – Только девку я не сберег… Зарубил ее печенег у дороги.

– Сберег! Басурмане все внимание на тебя перекинули, один ее немного саблей зацепил, да только оглушил и плечо оцарапал со злости. Не до нее ему было, когда ты их одного за другим калеными стрелами из седел вышибал. Я ее в ту же ночь, как тебя нашла, перевязала и отпустила. Она все говорила о какой-то избушке в горах.

– Да кто же ты такая? И как могла видеть бой? Всех спасаешь, все видишь, красивая как… первая западная звезда на закате.

Девушка застенчиво опустила голову, довольная похвалой неведомо откуда взявшегося молодца. Ночные звезды расцветали неведомыми цветами в ее густых волосах, тьма прикрывала ее своим нежным покровом.

– Давай, снимай одежку, если идти не можешь. – попробовала она сменить тему на более прозаичную. – Надо повязку сменить. А если можешь, так идем в пещеру, там тепло, там костер и туда я твой меч отнесла. Насилу дотянула, такой он тяжеленный. Ты прямо настоящий витязь, если таким мечом бился, даром что молод.

– Да какой я витязь? – в притворной скромности махнул рукой Микулка. – Вон как меня отделали басурмане. И девушку я от сабли не сберег, и шуму не наделал, какого хотел…

Незнакомка опустила один из бинтов в ковш отмокать в горячем целебном отваре. Двигалась как лебедушка, ровные плечики не стесняясь расправила, даже толстая меховая шубка не могла скрыть совершенных форм девушки.

– Шуму как раз хватило, – серьезно ответила она, – печенеги до сих пор успокоиться не могут, думают что прозевали вражеский отряд. Ты ведь по общему счету не меньше десятка врагов пострелял и порубил.

– У меня к ним особая злость… Сколько смогу, столько и буду их бить. Да только вышло все не так как хотелось и думалось.

– Чего ж ты хотел?

– Победить… Прогнать их к Ящеру! Или хотя бы из этой долины. Пусть катятся в свою Степь.

Микулка собрался с силами, встал и шатаясь побрел в пещеру. Она оказалась неожиданно глубокой и очень теплой, хотя костра от входа не видать, он горел дальше, за поворотом, в небольшом закопченном зале. Тут же у костра, в свете мечущегося пламени темнел Кладенец, успокоив душу молодого воина своим грозным присутствием. Паренек сел к огню, подтянул к себе меч и позволил телу немного расслабиться, хотя необычная обстановка пещеры скорее могла бы навеять тревогу.

Следом вошла незнакомка, наклонила голову у входа, словно березка ветром склонилась, поставила ковш у огня и присела рядышком.

– Все таки я тебя перевяжу, а то раны студеницей пойдут, лихоманку притянут.

Микулка морщась скинул полушубок и потянул рукава рубахи, открывая пробитый бок.

– Как тебя звать? – спросил он, поднимая руку, чтобы девушке было сподручней менять повязку.

– Да все по разному кличут… – уклончиво ответила она.

– Неужто такая тайна? У каждого есть свое имя, по роду данное, или кличка заслуженная. Как же без имени?

– Зови меня Дивой, коль без этого не можешь.

– Хорошее имя… – довольно улыбнулся паренек. – К тебе подходит как пчела к цветку. Пусть будет Дива. Дивушка…

Незнакомка не ответила, занялась повязкой. Переложила рану моченым в отваре бинтом, перемотала белоснежным сухим, явно в соде вареным, а поверх замотала обычным чистым. Микулка диву дался, как ладно трудились эти красивые руки, словно только и делали, что целительством ведали.

– А меня дед тоже учил травами ведать! – похвастался он. – Я знаю в какое время сбор, как траву отбирать, как сушить, как варить и сколько отвару на разную хворь надобно.

– Это какой же такой дед? – с притворным безразличием спросила девушка, а сама так глазом и косила, ждала ответа.

– Ясно какой. – Микулка украдкой взглянул на Диву и решил соврать. – Мамки моей отец. Он всегда чабрец с первой росой собирал.

Девушка прыснула звонким смехом.

– Ну и ведун! Тем чабрецом только тюфяки набивать. С него роса всю целебную силу вытягивает. На росе зверобой-траву собирают, молочай горный можно брать, но не чабрец, это точно.

Паренек равнодушно пожал плечами.

– А мне-то что… Я ведовать не собираюсь.

И вдруг он явственно услышал голос, знакомый по вечернему бою, тот голос, который сам себе объяснял ночной горячкой.

– Верно, языком не шибко молоти. – наставительно произнес невидимый незнакомец. – Девка красивая, спору нет, да только странная. Девка попроще должна быть, а эта вся… аки ночь. Вроде и свет в ней есть, а одни Боги ведают, что в тенях души кроется.

Микулка опешил, но совет на ус намотал. Одно он понял точно – этот голос кроме него никто не слышит. Потому что у Дивы даже рука не дрогнула, когда он послышался.

Она закончила перевязывать раны и понесла отвар из пещеры вылить, а Микулка подозрительно осмотрелся и шепотом спросил:

– И кто ты есть? В бою сказал, что дед Пихто, да только деда никакого я не вижу. Но советы твои дельные. Кто бы ты ни был, спасибо.

– Да уж сочтемся… – насмешливо произнес голос. – Придет срок, ты мне тоже службу сослужишь. Только не потеряй меня.

– Как я могу тебя потерять, если даже не знаю кто ты и где?

– Вот бестолковый… Я твой меч. Кладенец. Какая молодь пошла безграмотная, неужто не слыхивал обо мне?

– Меч… – Микулка даже рот раскрыл от удивления. – Вот она колдовская сила, о которой народ говорит!

– Она и есть. Во мне живут души тех, кто владел этим клинком, десяток великих витязей, славных воинов земли русской. Теперь и ты вместе с нами.

– Значит… Значит и Зарян в тебе?

– Знамо! Куда без него? Такого витязя еще сыскать надо. В нем столько опыту, что на сотню таких как ты отроков хватит. Вот я и передаю опыт тех, кто живет во мне тем, кто владеет мною. Сейчас тебе, до тебя Заряну, а после тебя тоже кто-нибудь сыщется. Ладно, хватит болтать, Дива твоя вертается… Меня она не слышит, а тебе удивится, что с костром разговариваешь.

Микулка замолк, но теперь чувство того, что он не один, что вместе с ним мудрость и боевой опыт более старших, более опытных, добавило ему сил о каких он и не думал.

– Что случилось? – подозрительно спросила Дива, глядя на отрешенное лицо паренька.

– Что-то в глазах помутилось… – не задумываясь соврал он. – Слаб я больно, надо поспать. А далеко твоя пещера от сожженной веси?

– Да разве тебя далеко утянешь? – девушка обмыла ковш в струйке воды, брызгавшей прямо из стены, отложила его и обтерла о подол руки. – Море тебя от водопада на четверть сотни саженей отнесло, как раз сюда. А уж из воды я тебя тянула…

– Не найдут нас тут печенеги? – забеспокоился Микулка.

– Да чего им нас искать? – махнула рукой девушка. – Про меня они не знают, а тебя за живого не считают. Не станут они под обрывом лазить, а уж ночью тем более. Это точно.

Она присела у дощатого столика в углу и занялась нехитрой стряпней, что-то резала, смешивала в горшке, потом водой залила. Руки так и мелькали, не зная усталости.

– Хороша девка… – с застарелой грустью произнес Голос. – Такую бы…

Микулка улыбнулся и отвернулся к стене…

Девушка и в самом деле удивительная, да только о красоте ли сейчас думать? Война кругом… Хотя такая красота завсегда на себя мужской взгляд обращает, а молодой паренек просидел в избе с дедом не меньше года, теперь плоть своего требует. Он с трудом отогнал эти мысли и стал думать о печенегах, о том, как бы им насолить покрепче.

В прошлый раз Микулка придумал неплохой план и если бы не история с незнакомой девкой, которую пришлось отбивать от хмельных басурман, все бы пошло как по маслу. Не зря все кругом твердят про его бестолковость. Из-за одной девки столько народу не спас, женщин, детишек малых… Хорошо хоть девка та жива осталась, а то бы Боги такой глупости ему не простили бы. Ладно… Что было, того не вернешь. Хотя план тот придуманный, как раз для ночи годится, а ночь то была не последняя. Перун-Воитель не дал погибнуть, значит есть в этом смысл.

Дива повесила над огнем медный котелок и присела рядышком, Микулка даже глаза зажмурил, чтобы сердце не так колотилось от неожиданной близости этого странного существа.

– Спишь? – тихонько спросила она.

– Не спится. – паренек повернулся и немного привстал, освещенный красными сполохами. – Выспался я за день и две ночи. А ты почему не спишь по ночам? Варево поставила… Кто же стряпает, когда солнце в подземном мире катается?

– Я привыкла так… – улыбнувшись ответила девушка. – И есть на то свои причины. Можно сказать, своя тайна.

– Ты сама и есть тайна. – не удержавшись вымолвил он.

– Да ты тоже появился невесть откуда, обманул меня зачем-то… Но добро в тебе за версту видно, а на тайну всякий право имеет.

– Это в чем же я обманул? – сконфузился Микулка.

Дива мягко улыбнулась, привстала и посмотрела варево в котелке.

– Когда я тебя перевязывала, в поясе твоем были травы замотаны. Там чабрец был. Не на первой росе собранный, а в самую пору. И высушен верно. Ты собирал?

– Я… – почему-то сразу признался Микулка.

– Хорошо в травах ведаешь, хотя молод и на сына ведьмака не похож. А бился ты и вовсе не как ведун. Как же в одном отроке две столь разных науки уживаются? В тебе тоже тайн хватает, да только я их не выведываю, ежели делиться не хочешь, а ты из меня чуть не клещами их вытягиваешь.

– Ладно, не буду больше! – с улыбкой пообещал он. – И спасибо, что помогла мне, не то утонул бы в беспамятстве.

– Ты мне понравился. – честно призналась Дива. – Сколько отчаянной и смелой доброты должно быть в человеке, если он ради незнакомой девки один портив тысячной рати биться вышел? Много я разного в жизни видела, но доброта с силой только в русской душе сочетаются. Доброта, сила и глупость безмерная… Мало ли девок? Нет же, надо выбрать ту, которую спасать труднее всего. Чай не интересно иначе?

– Да ну тебя! – отшутился Микулка. – Разве я в ней девку увидел? Зарян учил, что каждой живой твари место на свете есть, каждую беречь надо. А человека и подавно. Тем более девку… Она-то за себя постоять не может! Даже врага без надобности убивать не след. Но уж если пошла битва, то око за око и зуб за зуб. А то и два можно вышибить, чтоб в следующий раз супостату неповадно было.

– Какой Зарян? – насторожилась девушка. – Не тот ли, что у Велик-Камня живет?

Паренек разозлился на себя, что язык распустил, да только слово не воробей – вылетит, не поймаешь.

– Тот самый… Он и целебным травам меня лечил, и боевой науке.

– Ученик Заряна?! – девушка даже вскочила от волнения, щеки ее так и пылали, споря с языками огня, угасающего в наступающей тьме. – Слава Богам… Нашел ученика, значит.

– Его печенеги убили, вот я мстить и пришел. А потом пойду в Киев, если жив останусь. Я сам из тех краев…

– Убили… Для него это лучше, чем в постели умереть. А что в Киеве будешь делать?

– Дедов наказ выполнять. – коротко ответил Микулка и замолк, погрузившись в воспоминания.

Костер угасал, посвистывая тонкими струйками дыма, но жар углей отбрасывал на темные стены зыбкое красноватое марево, согревая своим теплом. Варево в котелке закипело, распустило по пещере ароматный дух. Густые добротные тени повылазили из углов и медленно подползали к угасающему костру. Тихо… Только шепчет по гальке недалекий прибой.

Микулка достал из-за пояса ложку, помешал варево и попробовал на вкус. Скривился как древесная кора от пожара.

– Не вкусно? – искренне удивилась девушка.

– Не… Горячее как из пекла.

Они весело рассмеялись и паренек как бы невзначай придвинулся ближе к девушке. Странная она какая-то! Другая бы уже давно герою на шею вешалась, а эта гордая. Видать, себе цену знает.

– Я знаю, как тут можно печенегов извести. – внезапно сменил тему Микулка.

– Всех? – не сдержала усмешки Дива.

– Ну… Многих. Только я боюсь русичам навредить, тем что в веси остались. Там бабы, дети малые. Их бы предупредить! Да только мне там появляться нельзя.

– Куда тебе воевать! Еле жив остался… Шел бы в Киев, там нынче беспокойно очень, неизвестно что будет. В такое время один воин нужнее десяти мудрецов. А тут загинешь зазря, никто и не узнает.

Микулка снял котелок и поставил остужаться у ног, помешивая варево.

– Я не могу так уйти. Не знаю… Хочу до кагана Кучука добраться.

– Микулушка, их же тут тьма, не меньше! А у тебя в боку рана, нога порезана, да еще старых ран не счесть, словно тебя медведь ломал.

– Это они. Посекли меня в ту ночь, когда Заряна убили. Много они мне уроков дали, пора и мне долги возвращать.

– Какой ты… Хочешь помогу тебе? Предупрежу русичей?

– И не думай! Поймают тебя.

– Ну уж нет! – рассыпала Дива искристые бусинки смеха. – Меня им не поймать никак. Когда ты хочешь напасть?

– Да хоть бы сейчас! Рана моя почти не болит, разве что опухла. Да там мне особой прыти и не надо будет, я хитростью взять хочу. Хитростью и нежданным напуском.

– Тогда я сейчас и пойду. Что сказать русичам?

– Скажи, чтоб коней стереглись. Как увидят мой сигнал, пусть скопом бегут в лес. Я у водопада головней помахаю. У коль прозевают сигнал, пусть бегут когда конский топот услышат.

– Хорошо. Я пойду. А ты сиди и из пещеры носа не высовывай. Если удумаешь подглядеть за мной, каким путем я пойду, больше никогда меня не увидишь. Понял?

– Чего ж не понять… Странно это все, но то твое дело.

Девушка поправила шубку и тихо выскользнула из пещеры. Словно ветерок пролетел.

Микулка взял меч, осмотрел, вытянул из ножен. Не так он и тяжел, как кажется, да и руку слушает отменно.

– Эй, Кладенец… – тихонько позвал паренек.

Ответа не было. Он засунул меч в ножны и накинул на плечи широкие ремни перевязи. Время тянулось как густой мед, собранный в изоке месяце, но было не до сна. Микулка прокручивал и прокручивал в уме план нападения, почти физически чувствовал горячее дыхание боя. Костер совсем угас, припорошив угли серой золой, а Дивы все не было.

13.

Микулка все же уснул и вошедшая в пещеру Дива мягко взяла его за плечо, вытянула из объятий суматошного сна.

– Я предупредила наших. – присаживаясь у котелка сказала она. – Там не только бабы и дети, есть не мало мужей, но они все язвлены, кто больше, кто меньше. Есть такие, которые могут меч в руках держать. Да только оружия у них нет, печенеги забрали. Народ будет ждать сигнала. Ты отдохнул?

– Отдохнул… – протер глаза Микулка. – Как себя басурмане чувствуют?

– Беспокойны. Всюду дозоры с кострами, шатры перенесли один ближе к другому.

– Ближе? Хорошо… Приготовились, значит, напуск отразить.

Дива встала, взяла со стола ложку и попробовала остывшего варева. Посмаковала, кивнула одобрительно и села есть. Микулка тоже решил подкрепиться, к тому же овощная похлебка без мяса была сейчас для его живота в самую пору. Было почти темно, только потрескивала масляная плошка на столике у стены.

– Печенеги русичей не охраняют, – прожевав, продолжила девушка, – не хотят на бесполезный дозор ратников отвлекать. Отогнали и мужей русских, и девок, и детей на северный край сожженной веси, разрешили костры развести, но даже топоров не оставили. Правда бабы из леса валежника нанесли, греются как могут.

– Это еще лучше. А то я пуще всего боялся своим навредить. Что ж… Пойду я тогда. По всему видно, что сам Перун на нашей стороне.

– Только возвращайся, хорошо? Я посмотрела, как детишки малые у едва горящих костров мерзнут, как мужей язвленных перевязать нечем, как девки рыдают от недавнего позора. Теперь я уже не скажу, что глупо напасть на басурман. Глупо, но… нужно. Сердце за то говорит. В русской глупости очень уж много ума, а еще больше чистого сердца. А если нужна будет помощь, только покликай меня, я сразу рядом с тобой стану.

– И не думай! Никуда ты не пойдешь! – поднялся на ноги Микулка.

– Не пойду, от меня там толку не много. Но если во мне будет нужда, позови.

Паренек поправил меч, поднял котелок, выскреб ложкой остатки похлебки и ступил к выходу.

– Разве ты услышишь? Не вздумай за мной ходить! – он пристально взглянул на Диву, вздохнул и вышел под свет звезд.

Постепенно шорох его шагов затих в дали, слился с шуршаньем прибоя.

– Я тебя где угодно услышу. – одними губами прошептала девушка.

* * *

Ковш Большой Медведицы накренился, указывая на близость полночи, воздух был почти неподвижен, но Микулка знал, что ближе к утру разгуляется морской ветерок. Звезды смотрели на землю тысячей бесстрастных глаз, от их взгляда начинала кружиться голова, словно падаешь к ним с земной тверди.

Руки цепко хватались за земляные уступы обрыва, подтягивали крепкое тело наверх, к тем самым звездам и к кромке обрыва, не зря дед Зарян учил его лазать по деревьям и скалам. Поднявшись, Микулка сразу разглядел правильно расставленные дозорные костры, у каждого по пять сменных воинов. До ближайшего костра можно было камень добросить, оттуда слышалась негромкая речь и редкий грубый смех. Но паренек был спокоен. Печенеги смотрели на огонь, а значит во тьме дальше носа своего видеть не могут, надо только двигаться тише и на фоне неба не появляться. Тут бы лук пригодился… Да только остался он у леса, там где бросил его когда сеча завязалась. Но чего кручиниться, коль исправить ничего нельзя. Надо делать то, что можно, а не сопли по всякому поводу распускать. Микулка прополз почти у самого костра, сминая сухую полынь, двинулся вглубь печенежского войска. Подловить бы во тьме одинокого лучника… Да только печенеги вовсе не дураки, стоят дозорами, поодиночке не ходят.

Табун фыркал и топтался четырьмя тысячами копыт, были там и боевые низкорослые кони, и кобылы с малыми жеребятами. Микулка любил лошадей, понимал в них толк, не раз хаживал с мальчишками в ночное, с кнутом управлялся не хуже взрослых. Вспомнился Ветерок, хозяйский конь, которого печенеги угнали. Жаль, конячка редкостная, умная, бывают и люди глупее. Табун прикрывал шатры с моря, занимал луг между лесом и озером, отделял три передовых дозорных костра от пяти внутренних.

– Хорошо стоят… – шепнул сам себе Микулка. – В самую пору гнать.

Он прополз дальше, но к внутренним кострам приближаться не стал, очень уж плотно они стояли, не пролезть незамеченным. Интересно, как это Дива прошла? Русичи ведь у самого северного края. Странно… Может через лес? Да только вряд ли басурмане лес без присмотра оставили.

Шатры теснились у самого озера, оставив свободную полосу до леса, в самой середине высился белой головой огромный шатер кагана.

– Чего удумал? – внезапно раздался над ухом знакомый Голос, заставив вздрогнуть от неожиданности.

– Хочу коней на шатры погнать. – шепнул Микулка. – А когда сумятица начнется порубить басурман изрядно. Если удастся хоть один шатер подпалить, то предутренний ветер раскинет пламя на остальные, а начнется пожар, может и русичи помогут.

– Добрый план. – похвалил Голос. – Но коней много, как думаешь гнать?

– С конями мне молвить легко. Мы пацанами целый табун волчьим воем гоняли, еще бы кнут хороший, я бы эту тьму коней пустил хоть след в след, хоть широким потоком. Но и без кнута можно, мне точность ни к чему, лишь бы поперли.

У костров стали менять дозор, пришли и расселись свежие воины взамен уставших. Эти поначалу будут чутко слушать и зорко смотреть. Пока не надоест и пока разговор не польется.

– Одним мечом не справишься. – уверенно сказал Голос. – Тут в сумятице из лука можно навалить столько народу, сколько стрел будет.

– Лук я добуду. Зарян меня рысьему ходу учил, так что вообще шагов не слышно, еще учил прятаться на ровном месте. Да только я в этой науке не силен, вот он мог как из земли вырастать, когда ему надобно. И так же в землю уходил.

– Мне ли не знать про Заряна. Сейчас важнее то, что ты сможешь сделать. Эх, связался я с недоученным воином. Хуже нету.

– Ты говори, да не заговаривайся! – шикнул Микулка. – Не то в озеро прямехонько полетишь. Я как-нибудь саблей печенежской управлюсь, она хоть поучать меня на каждом шагу не будет.

– Ладно, не горячись! Не хватало мне еще в озере тысячу лет пролежать. Мало что ли Зарян меня в чулане продержал?

– Вот и говори по делу.

Микулка в последний раз осмотрелся и пополз обратно к табуну. Справа лес начинал шуметь рождавшимся ветром.

– Один дозор придется снимать… – прошептал паренек, отодвигая сухую полынь от лица. Мне огонь нужен для сигнала, не то кони с налету своих подавят.

– Это ли повод дозор снимать? – удивился такой боевой неумелости Голос. – Услышат топот, сами разбегутся. Их же девка твоя предупредила.

– Мне огонь и для другого нужен. Хочу к передним коням факелы приторочить. Они когда в шатры вломятся, пожар неминуемый будет и сразу в нескольких местах. И лук нужен. Где его взять, ежели не в дозоре?

– Хорошо, это дельно. Тогда я тебе подскажу один способ дозор снять… Только для этого нужна вода, грязь и опавшие листья. Еще бы хорошо сырого мяса, да только где его взять?

– Так я же одного коня у озера подрубил! Басурмане хоть конину и жрут, да только вряд ли дохлого есть станут. Если не сожгли, так он сразу за передовыми кострами должен валяться. А на что нам мясо?

– Узнаешь… – неопределенно ответил Голос. – Пойдем к воде.

14.

Крепчающий ветер раздувал в костре угли, присыпанный серой золой, трепыхал пламенем, выдувал из него суетливые искры. Двое печенегов чутко дремали, не выпуская из рук оружия, трое зорко всматривались в безмерную черноту ночи.

– А помнишь, – продолжал свой рассказ один из дозорных, – на Черном Камне дракон жил? Совсем не такой как в Суне, горбатый, о трех головах. Русские его Змеем звали.

– Ну так что? Его Килим с отрядом убил, а то повадился, тварь, скот тягать.

– Убить-то убил, а сколько всадников назад вернулось? Меньше четверти! Сам еле уцелел, на него тот дракон огнем пыхнул, насилу затушили… Много всякой нечисти в русских землях.

– Ну да… – произнес молчавший до этого печенег. – Килим от нечисти и погиб. Ладно бы Див его одолел, не позорно бы было, а то выполз ночью из соленого болота мертвец полусгнивший, Ралиса сразу задрал, начал кровь пить, а Килим вскочил на лошадь и в степь! Следом три всадника поскакали, да только помочь не успели. Тот мертвяк гнал его больше пяти верст, а когда лошадь уставать стала, прыгнул ей на шею и свалил. Килим ногу зашиб, но еще бежал, когда эта болотная мерзость на него сзади напрыгнула. Когда всадники подоспели, мертвяк уже живот выедал. Зарубили его саблями, да только Килима уже не спасти.

– Злая нечисть у русских, не предсказуемая. – подхватил первый. – Как они сами. В степи тоже нечисти хватает, но она другая, она законы свои соблюдает. Вот джизтамун ни чем не лучше упыря, а нападает только на спящих. Не спи, не нападет. На Руси все этим нечистым духом пропитано! Вот прошлым вечером напали на нас русичи, а как мы начали их гнать, так они словно сквозь землю провалились. Нечисто тут… Заколдованная долина. Стрелки говорят, что от нападавших стрелы отскакивали, как от камня, даже искры летели. Может это скалы ожившие? Как же их гнать, если они чуть ли не на глазах в камень превращаются? Один из них в озеро прыгнул, так чуть вода из берегов не вышла…

Дозорные зябко поежились, стали внимательнее всматриваться во тьму. Что-то привлекло их внимание, какая-то неясная тень смутно мелькавшая на фоне леса.

– Олень, что ли? – настороженно спросил один, самый молодой.

– Ну уж не человек, какой дурак прямо на дозорный костер попрет?

– А олень попрет что ли? – подтягивая к себе лук проворчал третий.

– Что-то мертвечиной пахнуло… – испугано произнес юнец и вытащил из ножен саблю. – Может тревогу поднять?

– Засмеют… – зло шикнул на него самый старший. – Может то дерево ветром качает. Вон, смотрите, ничего нет уже!

Юнец вытянул из огня пылающую ветвь, поднял ее высоко над головой и осторожно отступил от костра.

– Точно нет. – отойдя шагов на десять сказал он. – Померещилось.

Он снова уселся у костра, бросил ветку в огнь и засунул саблю в ножны. Но разговор уже не клеился, уши сами прислушивались к каждому шороху, а глаза выискивали в темноте подозрительные тени.

И тут… Внезапно, у самого костра чуть ли не из земли выскочил с глухим ревом огроменный упырь. От его жуткого вида печенеги замерли как пригвозженные, кровь застыла в жилах, слова замерли, не сорвавшись с губ. С полуразложившегося лица чудовища капала загустевшая сукровица, волосы слиплись от свежей болотной грязи, к телу прилипла сырая листва. А вонь…

Упырь прыгнул на ближайшего печенега, выпучившего в безмерном ужасе глаза и открывшего рот, схватил его за шею и прямо руками выдрал из под его кожи кровавый хрящ кадыка. Второй едва успел приподняться, как ощутил и на своей шее смертельную хватку. У третьего дозорного реакция была получше, он успел выхватить саблю и наотмашь рубанул по упыриным рукам, да только мертвяк успел руки отдернуть и сабля снесла второму басурману голову. Кровь шибанула вверх саженевым фонтаном, упырь неожиданно выхватил из-за спины меч и словно свиную тушу разрубил пополам опешившего ратника.

Проснувшиеся дозорные увидели фонтан крови, омывающий звезды, жуткого упыря с огромным мечом и развалившиеся по траве кишки. Меч опустился на них раньше, чем сонный мозг успел сформировать на устах подобие крика.

Микулка присел, чтобы его силуэт был виден на фоне костра, с омерзением сорвал с лица тошнотворный кусок конины и надел на голову оброненную дозорным печенежскую шапку.

– Кал кала? – крикнули от ближайшего костра.

Микулка замер, не поняв вопроса и не зная что отвечать.

– Кричи: "Мен джаксы!" – посоветовал Голос.

Паренек последовал совету и дозорные успокоились.

– Все… – тихо сказал он. – Первую трудность одолели. Вот нам и лук, и стрел вдосталь, и огонь.

– Так не тяни, очень уж кровушки человеческой хочется! – мечтательно произнес Голос.

– Ты что? – насторожился Микулка. – Кровью, что ли питаешься? Мало тебе кишок?

– Да нет… Это я так шучу. Мне пища не требуется.

– Ох, чует мое сердце, что с такими шутками, найдут тебя через тысячу лет в каком-нить озере…

– Типун тебе на язык, отрок! Давай коней готовить.

* * *

Больше всего Микулка боялся спугнуть табун раньше времени, а потому залег в траве и стал тщательно выбирать взглядом коня поспокойнее, которого подманить можно. Да только все они казались одинаково чуждыми, низкорослыми, даже двигались как-то не так.

– Ну что затих? – спросил Голос. – Говорил в конях ведаешь, а все лежишь, ничего не делаешь. Печенеги скоро пойдут дозор менять, шум подымется, что делать будешь?

– Погоди… – отмахнулся Микулка. – Не мешай.

Вдруг паренек подметил более рослого, чем другие, коня. Что-то знакомое просматривалось в изгибе шеи, в манере переставлять ноги… Знакомое до боли, но почти забытое…

– Слава Перуну-Воителю! – радостно прошептал паренек.

Он набрал в грудь воздуха и осторожно позвал: "Ветерок! Иди-ка сюда конячка моя…".

Конь навострил уши и пошел на голос, кося черным как сама ночь глазом, мохноногие печенежские лошади почтительно расступались, признавая явное преимущество силы и веса. Ветерок подошел к Микулке, понюхал протянутую ему ладонь и покорно склонил голову, узнав своего доброго хозяина.

– Теперь на коней ничего вязать не надо! – довольно шепнул паренек. – Я сам с табуном поскачу к шатрам.

– И то правильно. – поддержал Голос. – На конячке оно лучше чем пехом, а в то гнездище все равно лезть придется.

Микулка подвел Ветерка к костру, подобрав принесенный с собой ворох печенежской одежды для розжигу пожара, обмотал тряпицей полено, соорудив хоть и плохонький, но все же факел. У соседнего костра забеспокоились дозорные, заметили коня, которого тут никак не должно было быть, но паренек уже не волновался – все что нужно, то сделано, можно теперь и напуск начинать. Но лишнего шуму поднимать не стоило, да и врагов позади себя оставлять не след. Живых, по крайней мере.

Он присел и выпустил в поднявшегося во весь рост дозорного короткую стрелу, несущую отточенный булат. Печенег нелепо взмахнул руками и ухнулся спиной в костер, почти полностью загасив невысокое пламя. Микулка перекатился подальше от своего костра, чтобы пламя не высвечивало его во тьме и выпустил вторую стрелу из неудобного короткого лука. Он не видел куда попал, но услышал задавленный расстоянием предсмертный крик. Больше стрелять не имело смысла, поскольку ночь замазывала цели густой сажей тьмы. Молодой витязь перекатился возле костра, прикрывшись пламенем от возможных стрелков, выхватил из огня пылающую ветвь и вскочив на ноги трижды описал ей в воздухе широкий огненный круг. Тут же темнота свистнула двумя пролетевшими стрелами, Микулка бросился наземь и выпустил стрелу в ответ. Промахнулся, выпустил еще и промахнулся снова. С дальнего северного конца веси ему ответили едва заметным огненным кругом – русичи разглядели его сигнал. Паренек выпустил еще пару стрел в направлении угасшего костра, с удовольствием услышав короткий отчаянный вскрик, тут же поглощенный прибоем и крепчающим ветром. Но близко… Слишком близко!

– Не спать! – поторопил его Голос. – Вперед давай!

Микулка второпях навесил на себя два колчана, полных стрел, закинул за спину лук и подпалив от огня факел, молнией бросился к поджидавшему в темноте неоседланному коню. Ветерок встретил молодого хозяина радостным всхрапом, налил тело силой, почувствовав седока, и подгоняемый ударами пяток ринулся к табуну.

Паренек вмиг опьянел от позабытого чувства скорости и несущегося на встречу ветра, отставил назад факел, чтобы искры не летели в лицо, поднял голову к звездному небу и издал громкий, протяжный, студенящий кровь волчий вой. Табун впереди вздыбился и подался вперед, поворочался, выбирая направление и наконец ломанулся к шатрам всей своей тысячной мощью. Ветерок словно поняв замысел хозяина заржал жалобно и тревожно, напугав коней еще больше, чем охотничий клич идущей в напуск волчьей стаи.

Микулка снова взвыл и подогнал коня, обходя несущийся вперед табун по самой кромке обрывистого берега озера. Пять внутренних костров не остановили пронесшийся по дозору табун, хотя передних коней напугало трескучее пламя, но задние напирали с такой силой, что остановить эту безумную скачку было уже никому не под силу. Впереди сплошной стеной стояли разномастные шатры, из которых выскакивали сонные, сбитые с толку печенеги.

Микулка принял ближе к лесу, чтобы не рисковать на скорости между шатрами и обрывом. Он припомнил, что Зарян поведал ему древний боевой клич предков-скифов, а кровь в жилах так и бурлила ожиданием сечи, просила выхода в голос.

– Яг-га-а! – выкрикнул молодой витязь, распрямился на конской спине и метнул пылающий факел в ближайший раскрытый шатер.

Пламя занялось мнгновенно, раздуваемое соленым ветром, разметало тягучую ночь тысячей искр. Ветерок едва успел проскочить между занимавшимися шатрами и лесом, сшибая грудью уворачивающихся врагов, и табун вломился в самую гущу огня, рваных шкур и мечущихся людей.

Сколько раз на залитых лунным сиянием пастбищах мчался Микулка верхом на неоседланном Ветерке, с криком и улюлюканьем рассекая ночь ударами тяжелого кнута… Но теперь в его руке был не кнут, а купающийся в потоках звездного света Кладенец, а сердце наполняла не радость скачки, а пьянящее чувство праведной сечи. Он сходу снес голову выскочившему из шатра лучнику и тут же врубился в целую толпу ощерившихся саблями врагов. Но тяжкая сеча не входила в планы ночного боя…

– Гоп! – выкрикнул паренек и его конь прыгнул вперед, через головы ошалевших врагов и почти тут же исчез, скрытый суматошной игрой света и тени.

Ветерок мчался у кромки темного ночного леса, вытянув вперед свою крепкую шею, ноги так и мелькали, словно наполовину растворились в ночном воздухе.

– Яг-га-а!!! – что есть мочи закричал Микулка и сжав в кулак жесткую конскую гриву метнул коня в промежуток между крайними на север шатрами.

Здесь печенеги и вовсе не понимали, что же случилось на южном конце спаленной веси. Они метались, кто с оружием, кто с награбленным добром, напуганные до последней возможности наступавшим вместе с морским ветром пламенем, топотом четырех тысяч копыт и жутким боевым кличем потомка скифов. А с юга, вместе с бушующим на ветру огнем, ломился к северу обезумевший табун, сминая собой людей и уцелевшие от огня шатры.

Микулка возник перед напуганными врагами, словно сгустившийся обрывок тьмы, рванул коня в левый поворот а сам, отклонившись всем телом вправо, пошел косить их Кладенцом как траву. Сверкающий отблеском далеких звезд, булат мокро чавкал, разрубая наполненную жизнью плоть, превращал ее в кровавые клочья омертвелого мяса.

Опаленные жаром кони прыгали как горные козлы, взбрыкивали задними ногами, крушили копытами черепа и ребра своих же хозяев. Паренек снова рванул Ветерка и растворился в бархате ночи, уходя от надвигающегося табуна. Он поскакал на север, минуя куцые костры, оставленные скрывшимися в лесу русичами, огляделся и поскакал к лесу, чтобы пропустить мимо себя табун, неумолимо мчавшийся к северу. В уши ударил дробный топот четырех тысяч копыт, пыль смешалась с искрами звезд, а Ветерок в испуге стал на дыбы, едва не уронив на землю всадника.

Казалось лошадиной массе не будет конца, земля буквально дрожала, исходя напористым гулом, но надо было возвращаться, потому что сработала только одна часть задуманного боевого плана.

– Резвые коники… – раздался задумчивый Голос. – А ты для недоученного воя вовсе не плох. С материнским молоком вы впитываете боевую науку, что ли?

Микулка не ответил, засунул меч в ножны и соскочив с коня, оставил его у кромки леса, а сам, словно превратившись в бесплотную тень метнулся между деревьев на юг.

В лагере печенегов суматоха не только не кончилась, но и усилилась, поскольку пролетевший через шатры табун оставил после себя не меньше двух десятков коней, потерявших направление и круживших по разметанному лагерю. Остановить их не было никакой возможности, они уже сами себя не чуяли от страха, а потому печенеги разбегались от них кто куда в полной растерянности. Однако сам каган Кучук общей панике не поддался, собрал из пришедших в себя лучников небольшой отряд, который валил калеными стрелами обезумевших животных, постоянно перемещаясь, чтобы не быть раздавленным. Резвость и слаженность отряда просто поражала взгляд, но прицельно стрелять им в такой сумятице было сложно, поэтому коней почти не становилось меньше.

Далеко не все шатры оказались поваленными и втоптанными в землю, хотя совершенно невредимых тоже не осталось, они торчали в небо ломанными ребрами распорок, нависали то там, то сям рваными, обгорелыми шкурами. Почти все кругом было затянуто густым едким дымом, пахнувшим паленой шерстью и мясом, кое где вылизывали черное небо жадные языки огня. В этой густой каше из дыма, черной тьмы, полутени и света можно было оставться незамеченным столько, сколько душе угодно. Микулка вытянул из ножен сверкнувший в отблесках пламени меч и растворился в вонючем дыму.

Дед Зарян любил рассказывать о том, что всякий предмет в этом мире имеет свой указ, не только стихии, но и предметы, животные, люди… И ежели знать или разгадать этот указ, можно использовать всю силу предмета на свое усмотрение. Но не только дедовыми наказами и советами учился молодой воин, свои глаза, уши и острый ум приносили плодов не многим меньше, потому как первое, чему научил паренька дед Зарян, было умение ЗАМЕЧАТЬ вокруг нужное. И еще когда знойными летними вечерами неумеха-мальчик и старый дед вышибали друг у друга из деревянных мечей щепы, заметил Микулка, что главное в любом указе есть то, с какой скоростью что меняется и что за чем следует. От большого к малому, от простого к сложному двигался юный ум по пути понимания окружающего мира. Всяк знает, что за зимой приходит весна, но многие ли задумались, что зная чередование времен года можно всегда знать, когда какое из них придет? Вроде просто, да только научился Микулка из простых вещей делать глубокие выводы и если зима чередуется с летом, а день чередуется с ночью, то не все ли вокруг имеет свою череду? И нельзя ли, уловив ее, предсказать в мелочах то, что будет и завтра, и через год? Через полгода таких наблюдений паренек уже ведал указ почти всех лесных зверей, зная когда какой из них где появится, предсказывал погоду по форме далеких облаков, колличеству звезд и сухости ветра. И деда Заряна он стал все чаще бивать на мечах, потому как изведал, за каким ударом какой обычно следует и какого удара в разных положениях тела ожидать нельзя.

И теперь, скрытый полутьмой и клубами угарного дыма, он старался разгадать череду перемещений лучников. С его навыками это сделать было совсем не трудно и вскоре паренек уловил, в какую сторону перемещается отряд, если кони напирают с одной стороны и куда он уходит, если они надвигаются с другой. Практически ничего не видя, он полностью обратился в слух, перемещаясь отточенным рысьим шагом. Чуткие уши вычленяли из какафонии беспорядочных криков, грохота и треска то, что необходимо было услышать. Микулка ведал окружающую обстановку так, словно наблюдал ее со стороны в ясную солнечную погоду. Он мог бы закрыть глаза и ничего бы не изменилось.

Вот тихое место в океане криков и топота, значит там остался торчать полусваленный шатер, потому как если бы он был повален полностью, то по нему бы бегали люди. Справа и слева такие же тихие места, но слева пышет жаром, значит там догорает пожар. Кони заходят на круг, значит прямо сейчас из дымного киселя должно появиться правое крыло отряда.

Микулка присел, зная что в суматохе под ноги да вверх никто не смотрит и рубанул по ногам возникшего из дыма лучника. Тот заорал оглашенно, ощупывая обрубки ног, пополз скрывшись в дыму, а паренек вжался в холодную землю, пропуская над собой целую тучу выпущенных на звук стрел.

Он перекатился в тыл отряду и мощным ударом снизу пробил насквозь здоровенного печенега. Лучник даже не вскрикнул, только сильнее навалился на меч, глядя с удивлением и болью на вылезшее из груди острие. Микулка выдернул клинок, оставив печенега заливаться кровавой слюной и откатился дальше, пытаясь отыскать кагана Кучука.

Паренек двигался в густом дыму в присядку да перекатом, оставляя все опасности боя выше своей головы. Все чаще ему приходилось подставлять булатное острие под возникающие из дыма печенежские животы, он пропитался кровью насквозь, а с крестовины меча свисал клок густых черных волос и неопрятные обрывки кишок. Подобравшись ближе к озеру, Микулка с беспокойством подметил, что дым начал рассеиваться, оставляя огромные рваные дыры в которых бегали кони и люди. Тут уж прятаться было бестолку, только скорость терять. Он вскочил на ноги, рубанул подвернувшегося под меч печенега и рванул к лесу, проходя открытые пространства пологой змейкой. Его заметили и воздух упруго встретил наконечники направленных в него стрел. Микулка кошкой прыгнул к ближайшим обломкам шатра, извернулся в воздухе и повалился на мягкие, пропахшие дымом шкуры. Он не успел принять устойчивое положение, как прямо перед ним возник из густого дыма озлобленный печенег, поднявший над головой тяжелую саблю. Микулка понял, что пришла его смерть, потому как был он в тот миг совершенно беспомощен даже меч не успел бы к себе подтянуть. Но жмуриться не стал, припомнив улыбку Заряна на мертвом лице. Пусть басурмане и его увидят таким же! Он рассмеялся прямо в лицо толстомордому печенегу и тут из груди врага вылетело острие тонкого, остро отточенного кола, паренек не стал разбираться, подтянул меч и рубанул широким лезвием выронившего саблю печенега. Он повалился как сноп, а за его спиной Микулка с удивлением увидел двенадцатилетнего мальчика в толстой полотняной рубахе и с длинным деревянным колом в руках.

– Ты кто?! – ничего не соображая спросил Микулка.

– Я сын Родомира, его печенеги убили. А тебя я знаю. Ты прошлым вечером Цветню от басурман спас. Я ее брат единородный, Совкой меня звать.

– Ну герой, спасибо тебе! От неминучей погибели меня спас. А где русичи?

– Да тут они все, ты как начал бить супостатов, даже бабы из леса вышли, а уж хлопцы и мужи язвленные подавно. Подобрали оружие, кто что нашел, теперь косят ворога на полуночной околе.

– А ты впереди всех? – улыбнулся Микулка.

– Почти. – серьезно ответил мальчишка, поднимая оброненную печенегом саблю.

– Удержишь оружие-то? Тяжела для тебя сабля!

– Ничего, сдюжу, чай не маленький уже. Я за батьку свого уже троих басурман уложил, но те все лучники. Лук я точно не натяну.

Микулка засунул меч в ножны и снял с плеча короткий печенежский лук.

– Так, воин, будешь мне спину прикрывать, а я маленько стрелами побалуюсь.

Он стал на одно колено, высунулся из-за прогоревшей шкуры, висевший на одной переломанной распорке и выпустил по отряду лучников три быстрых стрелы.

– Быстрее работай! – подогнал его Голос. – Не то русичи от стрел полягут.

В отряде подметили, откуда летит смерть на остриях стрел и перевели стрельбу с порядком поредевшего табуна на развалившийся шатер, за которым укрылись русичи.

– Беги назад! – крикнул Микулка Совке. – Если тебя подстрелят, я тебе все ухи обдеру!

– Вот и мамка так же… – надул губы мальчик. – Чуть что, сразу ухи…

В шкуру ударил целый град стрел, но расстояние не дало пробить им преграду навылет и молодой витязь, немного успокоившись, ответил еще тремя меткими выстрелами.

– Ладно… Ухи… – усмехнулся Микулка. – Коль такой храбрый, давай по сторонам гляди, видишь, обойти нас басурмане удумали.

Не опустел колчан и на половину, а печенежский отряд полностью потерял свою боевую способность, развалившись распластанными телами по всей ширине веси.

– Сзади прут! – предупредил Совка.

– Лешак их понеси! – ругнулся Микулка. – давай дуй направо, к горелому срубу, бревна все же надежнее, чем драная шкура.

Он бросил мальчику лук, а сам вытянул Кладенец и догнал Совку у самого сруба, бывшего когда-то стеной уютного дома.

На восточном небосклоне волчьим хвостом обозначился едва заметный свет будущего дня. Жители веси гнали остатки печенежской рати с севера, ворог ощетинился саблями, но отступал неумолимо, подставляя тыл двум притаившимся за срубом русичам. Стрелять с такого расстояния было уже невозможно и Микулка, выкрикнув грозный боевой клич, врубился в самую гущу отступающего воинства. Совка остался за срубом и лихо разил печенегов в спину, когда те, завязавшись биться с Микулкой, поворачивались к нему задом.

– Давай мне за спину и уходим к лесу, тут нам не сдюжить! – крикнул Микулка мальчику и стал прорубаться на север, разя печенегов тяжелым мечом. За ними оставалась настоящая просека из разрубленных тел, сабли и обломки копий торчали словно дивный кустарник. Совка бездумно махал за спиной кривой саблей, еле удерживая оружие двумя руками, но уцелевший враг больше думал о бегстве, чем о сражении и в спину не бил, бежал к морю. Правда и без ударов в спину, Микулке приходилось не сладко, как ни хорош он был в сече, а левое плечо уже кровило сабельным ударом, а юшка из рассеченной брови заливала глаза, мешая смотреть. Паренек понял, что быстро теряет силы, а если упадет, то мальчишку со злобы в клочья порубят.

– Ветероооок! – изо всех сил позвал он. – Ветерооооок!

Тут же послышался приближающийся топот, словно верный конь только и ждал, когда его кликнут. Ветерок скакал напрямик, проламывая грудью дрогнувшие ряды врагов, трещали под копытами вражьи головы, а конь, словно не замечая вокруг себя кровавой сумятицы, снова мчался вперед. Черный, едва заметный в предрассветном сумраке, грозный как Чернобог он подоспел как раз вовремя, потому как русичей уже окружили, а Совка никак не мог сдюжить с крепкими вояками, наседавшими со всех сторон. Ему рубанули по руке и сабля с лязгом грохнулась о земь, а Микулка запрыгнул на подскочившего коня, ухватил мальчишку за ворот и рывком посадил впереди себя, ударив в конские бока пятками.

Воздух рванулся на встречу, обдал предрассветной прохладой. Впереди уже виднелась толпа русичей, бившая басурман чем попало, а молодой витязь разил ворога с тыла, валил их мечом, словно поленья рубил. Печенежская рать дрогнула и оставляя за собой трупы без боя бросилась к морю, русичи сбавили ход и провожали бежавших гиканьем и непристойными выкриками.

Вокруг Микулки засуетились, дружески хлопали по ногам, к нему тянулись руки, помогая слезть с коня.

– Рано радуетесь! – помрачнев сказал паренек и снял с коня мальчика. – Эти так просто не уйдут, залижут раны, соберутся с духом и нападут снова. Выбить их надо под корень, чтоб и духу не осталось в этой долине.

– Да как мы их выбьем? – удивился здоровенный мужик, стирая текущую по лицу кровь. – Еле на ногах держимся, а все наше войско – дети да бабы.

– И то правда! – подхватила толпа. – Спасибо тебе, что помог, но разве мы воины? Пусть уходят! Так им задали, что теперь они вряд ли вернутся.

– Негоже так! – в запале воскликнул Микулка. – Сегодня не вернутся, завтра обождут, а потом?

– Верно кажешь… – произнес Голос. – Уничтожить их надобно всех до единого. И сил для этого особых не надо. Есть одна хитрость военная, для этих мест подходящая. Сухая полынь-трава стоит от южного конца веси до самого обрыва. Подпалить ее и печенегам конец. Только всем нужны луки, уцелевших добивать.

– Потом… – угрюмо обратился к Микулке окровавленный воин. – Тут незнамо что завтра будет, а ты на три дня вперед загадываешь. То одним Богам ведомо, что впереди будет. Уходит враг? Так пусть и катится к Ящеру!

– Так я и предлагаю отправить их прямиком к Ящеру! Справимся. Неужто вы сами в свои силы не верите? – усмехнулся паренек. – Вон, даже Совка малый не убоялся с печенегами биться, а вы добить их не хотите? Соромно! Кто может лук держать, за мной, остальных пусть потом стыд гложет.

Он засунул меч в ножны подхватил из догоравшего шатра пылающую распорку и расправив плечи двинулся к морю. Первым за ним пристроился Совка, вытянув откуда-то горящее полено, а следом двинулись еще трое мужей с луками. Постепенно от замершей толпы отделялись новые и новые люди, подбирали копья, луки, а кто оружия нести не мог, тащили огонь.

Микулка оглянулся украдкой и сердце его обдало радостной волной позабытой под Киевом гордости – позади него шли десятки людей с суровыми, решительными лицами, шли добивать окаянного ворога, изводившего их близких не один год.

Печенеги обогнули лес и стали уходить на запад, по дороге к ущелью.

– Вперед! – закричал Микулка, запрыгивая на спину Ветерку. – Там за лесом сухая трава по пояс, надо успеть запалить. А кто бежать не сможет, оставайтесь тут и как начнут басурмане вертаться, палите полынь-траву!

Он ударил коня ногами и нагнувшись к его сильной шее поскакал через неширокую полосу леса, а там и дальше, по траве в гору. Печенеги карабкались по пыльной тропе, пытаясь уйти в ущелье, но до цели им было еще ой как далеко.

Паренек размахнулся и забросил головню подальше, чтобы пламя перекрыло дорогу отступающим врагам, но те подметили и пустили в него стрелы. Одна сразу пробила левую руку чуть выше локтя, вторая сильно оцарапала правое плечо. Микулка, сморщась от боли развернул коня к лесу, подметив, что Совка с ребятней подпалили траву с другого конца, поскакал и тут же получил стрелу в спину, да так, что булат спереди вылез. Дышать стало трудно, но паренек держался на конской спине зная, что падать в траву нельзя – пламя своих и чужих не ведает.

Огненная лавина погнала печенегов обратно, но завидев горящую полынь они опешили и ринулись в море, прыгая прямо с обрыва. На Микулку уже никто не обращал внимания – враги спасались как могли, а русичи добивали их метая стрелы да копья. Ветерок влетел в лес, но паренек уже ничего не соображал, давясь идущей горлом кровью, он терял силы и медленно валился вниз. Страшный удар о землю разнес в щепы застрявшую в спине стрелу, разбрызгал по жухлым листьям горячую кровь, но на миг вернул молодому витязю ускользающий разум.

– Дива… Дивушка… – тихо прошептал он и потерял сознание.

15.

Пылающая трава подбрасывала пламя к светлеющим небесам, гудела, трещала пышущим жаром. Огонь бушевал, разъярился, подлизывал пожухлые ветви близких сосен. Но леса не трогал, словно боясь сунуться в это царство сырого сумрака.

На берегу затихал бой… Мало кто уцелел из орды кагана Кучука. Почти все остались водяному мужу на потеху, а кто выжил, ушли на запад морем, еле схоронясь в волнах от тяжких копий и колючих злых стрел. Когда солнце подняло над виднокраем свой румяный бок, стал возвращаться на привычное место табун, русичи со смехом и криками ловили напуганных лошадей, радуясь богатой добыче.

Микулка лежал на спине, в тени угрюмо нахмурившихся деревьев и медленно умирал истекая загустевшей кровью. Ветерок жалобно топтался рядом, хватал зубами ворот лохматого полушубка, да только никак не мог дотащить паренька до остатков сгоревшей веси. Со скалистого ущелья слетели два отъетых серых ворона, уселись рядом, перебирая когтистыми лапами жухлые прошлогодние листья, но не шумели, ждали терпеливо, уверенно, словно в безмолвном почтении к поверженному герою.

Горлица-белошейка сделала круг над полоской леса, пролетела ниже, едва не цепляя корявые ветви кончиками крыльев, наконец села на толстый сук бука, покосилась на лежащего крохотным глазком черного жемчуга. Заворковала жалобно, уныло, и вдруг бросилась чуть не камнем к сидевшим под деревом воронам, ударила одного в грудь так, что большой серый птах аж опешил. Да только тот тоже не лыком был шит, извернулся, изловчился, долбанул тяжким клювом в белую шейку. Горлица вскрикнула, но не отступила, бросилась изо всех сил и в тот же миг обратилась красной девицей, ухватила ворона рукой за жирную шею.

Ветерок захрапел, вздыбился, но от хозяина шагу не сделал, а девушка ворона не выпустила, прикрыла рукой свою раненную шею и сказала уверенно:

– Ворон, птица смертная, ты жизнью-смертью ведаешь, не дай загинуть добру молодцу!

– Дива, Дивушка! – отвечал хрипя передавленным горлом ворон. – Неужто ты враг роду нашему? Витязь твой чай почил уже, последним духом мураву нагибает. Сжалься, отпусти меня к малым детушкам, хоть и хочется мне сынам своим отнесть мяса геройского, а коль отпустишь, так вернусь ни с чем. Только сжалься, никогда ведь мы с тобой друг дружке горя не делали, как и весь род наш.

– Не пущу… – глотая слезы прошептала девушка. – Мне этот витязь дороже покону нашего! Пусть кара меня постигнет от отца моего, пусть умру я рядом с Микулкой-воином, но уж коль жива останусь, то и его смерти не отдам.

– Так что ты от меня хочешь, девица? Витязь почил уже, рана его через грудь смертельная. Ни травами целебными, ни заклинаниями тайными не поднять его. Одни лишь Боги над смертью властны.

– Врешь… – прищурясь прошептала Дива. – Ведаю я, что известен тебе источник о двух ручьях-волосах седых, один волос мертвый, другой живой. Вели собрату своему принесть той воды, тогда и тебя выпущу.

– Будь по твоему, коль иначе нам дела не справить. Но одному ему два волоса не принесть, нужен помощник. Отпусти и меня ему на подмогу.

– Нет уж! – недобро усмехнулась девушка. – Ворону ума занимать не надобно, а ум с хитростью завсегда рядом ходят. Пусть возьмет в помощники одного из сынов твоих, рано иль поздно ты им все равно об источнике поведаешь.

– Кха…Каррр! Кха…Кха… – воскликнул придушенный ворон.

Его собрат соображал быстро, не стал задерживаться, только мелькнул темным пятнышком к небу синему.

Микулка вздрогнул в последний раз и замер. Ветерок заржал протяжно и жалобно, отошел от мертвого, кося диким взглядом и направился к веси, а Дива присела рядышком с витязем и горько заплакала, роняя крупные слезы на пробитую грудь.

Еще солнце не прошло и половины пути до полдня, как Совка с дружками нашел погибшего героя, позвал старших, а Дива обернулась горлицей и настороженно смотрела на действия людей, перелетая с ветки на ветку до самой веси. Его несли по очереди все оставшиеся на ногах мужи, держали по четверо, скорбно склонив головы в безропотном почтении к безмерному геройству юного отрока. Они, огромные, сильные, не спасли родную весь, не уберегли от лютого ворога, а он, молодой, не познавший ни любви, ни радости достигнутых целей, вышел один против целой рати и одолел ее. Вон печенеги, малым числом ушли берегом, оставили в волнах морских большую часть своего воинства, а скольких он сам пострелял-порубил… Теперь вороги не скоро сунутся, еще и собратьям своим расскажут, как от поверженных было русичей получили и на орехи, и на желуди еще осталось.

А витязь молодой, неизвестно какого роду-племени, и от рабства русичей спас, и от позора, поскольку завидев бой поднялись они от велика до мала бить басурман. Искупили жители победой позор поражения, да только не их в том заслуга… Потому и несли погибшего воина на руках через всю весь, склонив головы в величайшем почтении, несли мимо сгоревших изб, мимо вражеских трупов, мимо торчащих в небо истлевшими головнями шатров. Передавали мужи тело витязя из рук в руки, каждый хотел прикоснуться, отдать дань уважения, а те кто отнес свое, складывали большой погребальный костер, чтоб душа безвестного храбреца с дымом очищающего огня перенеслась в вирый, к Богам и таким же героям.

Целый день пролежал Микулка у погребального костра, рядом с ним положили его необычный меч, готовили к тризне Ветерка, не зная, что никакой то не боевой конь, а всего лишь деревенская скотина для пашни.

Тризну решили начать, когда солнце обожгло своим краем вершины западных скал. Собрались все, кто мог двинуться с места, нашли уцелевших музыкантов, и те раскидали предвечернюю тишину звонким гулом рогов и нежным посвистом дуды. Бабы и девки наготовили еды так, что наспех сколоченные столы ломились от снеди, благо что печенеги не то что чужое, и свое оставили, лишь бы живыми уйти.

Погребальный костер упирался поленьями в небо, поджидая героя, не дождавшегося прошлым утром восхода. Под жалобное завыванье дуды факельщик запалил жаркое пламя и направился к сухим поленьям с ветреной стороны. Факел шкворчал смолой, брызгал огненными искрами, оставлявшими в голубоватом воздухе сизые дымные следы. И тут невесть откуда свистнула крыльями горлица, яростно ударила факельщика в грудь, отлетела снова ударила, на этот раз метя в лицо. Факельщик отмахнулся неловко, поразившись нежданному напуску, махнул рукой, потом факелом, отгоняя смелую птицу. Экое лихо на тризне! Кто-то потянулся за луком, но малый Совка схватил стрелка за руку.

– Стойте! – закричал он. Стойте, погодите! Не бейте зазря горлицу…

Лучник отложил стрелу, дивясь словам мальчика, а тот в это время продолжил:

– Неужто не понять, что воин нас спас не простой? Простому человеку разве по силам такое сделать? Целую рать одолеть? Постойте, говорю я вам! Видать и горлица не простая.

– Совка, шел бы ты к мамке, да тризну справлять не мешал. – огрызнулся факельщик, не зная что дальше делать.

Горлица кружила над его головой, но пока тот стоял, не била, не трогала.

– Ступай, босявка, мал ты еще взрослые дела судить.

– Да вам бы только меду на тризне накушаться! – зло сверкнул глазами мальчишка. – И олу напиться. Чай когда я с колом вперед вас пошел басурман бить, не мал был… А тут враз из меня сопляка сделали? Как перед печенежским напуском не слушали стариков, что надо с полуночи и с полудня частокол поставить, так и сейчас меня, малого, не слушаете. Был бы частокол, разве прошли бы басурмане весь навылет? Разве побили бы наших слету? Не послушали… Послушайте хоть теперь меня! Не жгите костер, давайте взглянем, чего горлица хочет. У витязя незнакомого меч необычный, и боевой конь не такой как у всех, больше на ярмовую кобылу похожий. Может и сам он неведомой силой владеет? Запалить никогда не поздно. Солнце едва скал краем коснулось, а вот когда последний лучик в сумерках утонет, тогда я вам перечить не стану.

– Может прав малый Совка? – спросил у народа худющий седой старик.

– Пусть по его будет! – загудела толпа. – Ежели до захода ничего не изменится, будем тризну править.

Факельщик затоптал сапогами огонь и хмуро уселся у самых поленьев, ожидая сигнала. Все как зачарованные повернулись на запад, провожая взглядами уставшее светило. Кто смотрел с нетерпением, кто с надеждой, кто с безутешной печалью, только равнодушных взглядов не было. Горлица уселась на поленья возле Микулки и заворковала так тоскливо, что у многих душа заныла от этой невысказанной словами скорби. В ее глазах отражался остывающий жар заката.

Острозубые скалы откусили уже половину солнечного диска, а ничего нового не произошло. Никто из смотревших в это пламенеющее марево не помнил такого медленного заката.

– Что там? Ярило рубахой за сучок зацепился? – буркнул факельщик.

На него зашикали недовольно, стараясь сохранить хрупкую торжественность момента. Вот уже не диск, не полдиска и даже не четверть… Словно разлилось озерцо расплавленного железа между темнеющими верхушками скал.

– Что за пятна на солнце? – удивленно воскликнула девочка лет семи.

Остальные вгляделись, тоже подметили две черных точки на фоне рубиновой лужицы.

– Да то птицы! – подхватил здоровенный мужик, вытягивая красную шею.

– Точно! Вороны! – загудела толпа.

Даже факельщик привстал, стараясь все же не показывать своего любопытства, да только на него уже никто не обращал внимания, все смотрели на странную крылатую пару, устало ковылявшую в густеющем синевой воздухе. Вот они ближе, ближе…

Тяжелый, отъевшийся на полях сражений ворон и совсем молодой еще, едва ставший на крыло вороненок, тащили в клювах играющие струи воды. Вода струилась, шумела, сохранив голос породившего ее источника, текла из ниоткуда в никуда, неся из одной безмерности в другую отблески заходящего солнца. Ворон парил, стойко удерживая на крыльях тяжесть своей ноши, а вороненок то и дело проваливался, семенил крыльями, едва удерживаясь в остывающем воздухе. Горлица взлетела им навстречу, поднялась ввысь, словно пытаясь нагнать уходящее солнце, метнулась к поленьям и ударившись оземь обернулась темноокой красавицей. Ворон с вороненком уселись рядом с поверженным витязем, еле удерживая в клювах тугие струи воды и изумленные русичи разглядели, что у ворона струя как седой волос, а у вороненка живая, прозрачная.

Факельщик как Диву увидел, чуть челюсть не уронил, а глаза свои так и выпучил, стал на рака вареного похож, даже покраснел словно рак. А девушка поднялась по поленьям, взяла у старого ворона бьющуюся змеей струю и мигом поседела, постарела, толпа зашумела оторопело, отодвинулась. Дива склонила над Микулкой морщинистое лицо и выпустила водяную змею ему на пробитую грудь. Зашипела вода, заиграла пузырями и пеной, рассыпалсь тысячей капель, окропила отрока и поленья вокруг. И прямо на глазах изумленных русичей затянулась смертельная рана, а запекшаяся кровь сошла густым паром. Еще не успела стечь мертвая вода, как Дива взяла у вороненка живую струю, бросила витязю на лицо. Игривыми алмазами рассыпалась вода, поднялась мелкой пылью и девушка враз помолодела как прежде, налилась румянцем и силой.

Микулка открыл глаза, осмотрелся пугливо, не понимая почему свет угасает на западе и почему вокруг стоит изумленная разношерстная толпа. А как разглядел, что лежит на погребальном костре, а вокруг все к тризне готово, вовсе оторопел. Он поднялся, помотал головой, стряхивая остатки оцепенения и слез с поленьев, подав руку девушке.

– Где брррат мой? – спросил ворон, склонив на бок голову.

– Отпустила я его сразу, как только ты из виду скрылся. – улыбаясь ответила Дива. – Он тебя уже давно в гнезде дожидается.

Ворон сухо каркнул и они с вороненком взметнулись в небо, постепенно исчезая в узкой полоске света на западе.

Толпа взволнованно загудела.

– Кто ты, витязь безвестный? – спросил седовласый старец.

– И добро ли тебе с ведьмой знаться? – насупившись буркнул факельщик.

– Да будет вам! – воскликнула высокая крепкая женщина. – Хвала Сваргу и Перуну-Воителю, что спаситель наш ожил. Скольких мужей и детишек он спас…

Микулка поднял руку, останавливая шум, а когда толпа успокоилась, поклонился низко и крепким голосом представился:

– Меня Микулкой звать. Я из под Киева. И об отце своем я не ведаю, потому как байстрюк я. А это Дива. Никакая она не ведьма, просто многими тайнами ведает.

– И то правда… – согласился старец. – Не заклинанием страшным подняла она молодца, а невесть откуда добыла живой воды.

– Все одно это колдовство! – упорствовал факельщик. – Какая разница чем ворожить? Словом или водой? Да и воду не сама она принесла, а вороны ей услужили.

– Экий ты быстрый других судить! – выступил из толпы Совка. – Ты сам когда медом хмельным упиваешься, никто же не молвит, что ведьмовством себе мозги вышибаешь? А есть ли разница вода или мед, коль они силу имеют? Мед с ног валит, а вода наоборот поднимает. И мед ты с цветов не сам собираешь, для тебя пчелы стараются.

В толпе раздался облегченный смех.

– Прав малый Совка! – кивнул старец.

– Спасибо! – махнул рукой мальчишке Микулка.

– Ну вот… – сплюнул под ноги красномордый факельщик. – Наготовили жратвы, меду три бочки выставили, а теперь вся тризна пошла собаке под хвост. Выкидывать что ли?

– Вот дурень… – улыбнулся седовласый старец. – Радоваться надо, что никто в ночном бою не загинул. А этот витязь еще много подвигов совершит… За победу и пир устроим! Играйте, музыканты, веселые песни! А на третей чарке вспомним тех, по ком тризну не справили из-за поганого ворога.

* * *

Шершавые столы из досок, пахнувших гарью и свежим деревом, еле удерживали на себе разнообразную снедь под черным куполом ночного неба. После двухнедельного одинокого аскетизма в лесной избушке, Микулка с удовольствием поглощал горячую, истекающую золотистым жиром рыбу, запивал густым темным олом, похрустывал квашенной капусткой и солеными овощами. Жаркие костры горели вокруг стола, разрывая пространство вихрящимся светом, освещали желто-красным мерцанием и стол, и радостные лица пирующих.

Дива сидела у левой руки, так и искрилась счастьем, слушая как жители веси с каждой чаркой и кубком славят подвиг молодого витязя.

– Оставайся с нами! – предложил захмелевший старец, сидевший справа. – У нас ведь какая жизнь? Русичей в Таврике чуть больше, чем у коня перьев, кругом басурмане. Одни злобой берут, другие хитростью одолеть пытаются. А ты, по всему видать, витязь умелый, обученный, был бы у нас воеводой… Кто бы нас одолел тогда?

Микулка вздохнул, припомнив Заряна.

– Не могу. – отяжелевшим от еды и питья языком ответил он. – Мне надо дальше, на полуночь, в Новгород идти. Кто меня учил? Дед Зарян меня учил… Он мне поведал сколько силы во мне. А сколько той силы? Да сколько было, столько и стало, может чуть-чуть прибавилось. Главное то, что я теперь знаю про эту силу, знаю что есть она, знаю сколько ее. И теперь я должен наказ дедов исполнить. Надобно мне в Новгород идти, служить Владимиру-князю тем, чем сумею.

Шум за столом усилился, каждый говорил о своем, друг друга никто не слушал, на дальнем конце несколько хриплых глоток затянули бодрую песню.

– Это какой такой Владимир-князь? Сын рабыни? – удивился старец. – Где это видано, чтобы сын ключницы княжил… Что за времена пришли. Нечего тебе делать в Новгороде! Оставайся у нас, научишь печенегов бить, а то наши мужи руками больше к оралу привыкли, чем мечом махать.

– Ну нет! Ежели Зарян во Владимира верил, то и мне от этой веры уходить не след. Да к тому ж я и сам навроде того Владимира. Мамка моя холопка обельная, а отец, говорят, героем был. Может быть даже князем.

Старик кивнул уныло и сонно уронил голову на стол.

– Пойду я поутру… – не обращая на него внимания продолжал Микулка. – Весна близится, на полуночи сейчас еще мороз, болота льдом вымощены. Потом станет грязь непролазная, ни конному ни пешему проходу не будет. Надо сейчас идти.

Паренек доел рыбу, сытым взглядом оглядел стол, но остановиться при таком изобилии было сложно, а потому он подтянул к себе блюдо с кабаньей ногой, и сочно грызнул нежное мясо.

– Пойдем в пещеру. – тихонько предложила Дива. – Уже глазами как сыч лупаешь. Тут и ночевать пока негде, разве что у костров. А у меня тепленько, ты же знаешь.

Она подняла паренька за локоть и повела к морю, туда где обрыв сходил почти на нет полоскаясь в пенной воде. Микулка неуверенно перебирал непослушными ногами, так и не выпустив из руки кабанью ногу.

Усталость и хмельной мед затянули паренька в зыбкое марево сна сразу, как только он устроился на соломенном тюфяке в уютной и теплой пещере. Дива все пыталась забрать у него недоеденный кусок, но Микулка только сонно бурчал, отдергивал руку и дрыгал ногами. Так он с той кабаньей ногой и уснул.

Девушка махнула рукой, улыбнулась витавшим в голове мыслям и присела у костра, не отрывая взгляда от спящего паренька. Хороший хлопец, не смог не прийти на выручку, когда узнал, что русичам подмога нужна. Не ушел по делам своим неведомым, остался, принял неравный бой. Пусть отдохнет. Чай заслужил не только отдыха. А поутру надо будет…

Но резкий порыв ветра у входа в пещеру прервал ее мысли, Дива вскочила и выглянув наружу замерла от недоброго предчувствия. Ветер взвыл, толкнул в грудь, растрепал, разбросал густые пряди волос. Черное небо клубилось низкими, подсвеченными неведомо чем облаками, словно бурлила вода в раскаленном котле.

– Отец… – прошептала девушка и покорно склонила голову.

Облака завертелись в безумном водовороте, образовав один огромный, сверкающий гневом глаз.

– Ты что сотворить удумала? – раздался с небес громогласный голос. – Мало того, что на землю ушла, бросила все, что твое по праву, так еще и со смертным увязаться восхотела?

Дива нахмурилась, гордо распрямила плечи и без страха взглянула в обезумевшие облака.

– Да, восхотела! – крикнула она, перекрывая шум ветра. – И не простой это смертный, а настоящий герой. Тебе самому ведомо, что порой смертный бывает дороже всех богов и дороже всех утех вирыя. Ежели б не было тебе это ведомо, так и меня бы свет не увидел.

– Говори, да не заговаривайся! – загудел ветер, срывая пену со вздыбившихся волн и бросая ее в туманный сумрак ночи. – Да, течет в тебе кровь смертной женщины, да покорила она когда-то сердце мое… Но сколько веков минуло? Время помыслить было. И понял я, что нам от смертных одна печаль, покуда они умирают, а мы остаемся.

– Да, я сегодня изведала глубину сей печали… – уже спокойнее сказала девушка. – И было у меня целых два выхода. Почему ты не использовал ни того, ни другого?

– О чем ты молвишь? – удивленно взвыл ветер, роняя с обрыва земляную труху.

– О живой воде. И о том, что коль нет любимого, так и жить незачем…

– Украла!? – небо сверкнуло злыми стрелами молний, ударило в землю тугими струями дождя. – Неужто воду живую осмелилась для смертного взять? Она же только Богам предназначена!

– Я осмелелилась… – укутавшись в промокшую насквозь и прилипшую к стройной фигурке одежду ответила Дива. – И не ясно мне, почему ты моей матери той воды недал.

Взвыл, заревел ветер безудержной печалью, накатил на берег волну, смешал море с ливнем.

– Я прощу тебя за воду живую, – простонал он, – но за смертным не ходи! Раз помогла ему хитрость твоя, второй раз не поспеешь. Неужто дочь Стрибога, всех ветров властителя, не имеет в себе силы оставить какого-то робичича?

– Я ему нужна! У него нет никого в этом свете, кроме коня его. Он крепок душой, но все крепкое очень хрупко… Я ему нужна! И он мне люб…

– Подумай до полдня. – заревел ветер, сбивая с ног. – Коль не дашь мне обещания не ходить за ним, заберу тебя против воли твоей в вирый. Это последнее слово мое!

Мигом стих ветер, словно поддувало закрыли, успокоилось море, умерили бег облака. Дива стояла одна, укутанная темными покровами ночи и плакала, роняя на соленую гальку алмазные бусинки слез.

16.

Микулка проснулся, когда утренняя прохлада перелезла через потухший костер и забралась к нему под одеяло. Он потянулся и открыл один глаз, потом морщась открыл другой, но легче от этого не стало. От пережитых волнений и хмеля голова болела нещадно, раскалывалась, хоть бочковыми обручами стягивай.

– Эх… – уныло молвил паренек, усаживаясь на тюфяк. – Один раз в жизни праздник приключился, и тот боком вылез.

Он оглядел пещеру, убедился, что его одиночество не было порождением тяжелого сна, из которого он только что выбрался, почесал затылок и снова подал голос:

– Дива! Дивушка… Эх. Совсем что-то мне худо.

Никто не отозвался, поэтому Микулка встал, удивленно оглядел кусок остывшего мяса зажатый в правом кулаке, отбросил его брезгливо и вышел из пещеры на свет божий.

Погода стояла изумительная, солнце бросалось лучами в море и вода игриво откидывала слепящие отблески обратно в хрустальную синеву небес. От мягкого соленого ветра, пахнущего водорослями, стало как будто легче и Микулка с удовольствием присел на умытую волнами гальку. Справа раздался неясный шорох. Он с трудом повернул голову и увидел Диву, идущую почти по самой кромке прибоя.

– Проснулся, герой? – насмешливо спросила она.

– Чего скалишься? – хмуро спросил паренек – Бабье ли дело, над мужскими делами насмехаться?

Ее фигура едва угадывалась под бдительными покровами длинного платья, но даже того, что угадывалось, с лихвой хватило на то, чтоб Микулка забыл о головной боли и шершавой тяжести в желудке.

– Да уж конечно, не бабье… – сверкнула Дива белым жемчугом яркой улыбки. – Нам бы только кувшины с олом подносить, да вас, захмелевших, до дома дотягивать. Ты же так вчера набрался, что со свинячьей ногой спать уложился.

– Да ты мне чай не жена, чтоб упреками стыдить… – ляпнул Микулка и тут же осекся. – Ну… Праздник вчера ведь был! Победа… Первая моя победа и первый праздник. Я же под Киевом ничего кроме засохшей полбы не видел, в землянке жил.

– Да я тоже не в хрустальном тереме. Да ладно, что было, то было, но с трезвым умом ты мне больше по нраву.

– По нраву? – Микулка даже встал от неожиданности. – Я думал, что люб тебе, думал, что поедешь ты со мной в Новгород как жена моя.

– Экий ты скорый! – подняла подбородок Дива. – Долго ли я тебя знаю? Не дарил ты мне венка на Купалин день, не прыгал за меня через огонь в Масленицу, а уже свататься собрался?

– Так я же…

– Почти княже? – рассмеялась девушка. – Не серчай, не злись. Мил ты сердцу моему, но не все от меня одной зависит. И как с женой тебе со мной не один мед будет. Потому хочу я чтоб ты не только мужской жаждой восхотел меня, хочу, чтоб умом и сердцем меня принял такую, какая я есть. Иначе беды не миновать.

– И долго ты думать будешь? – нахмурился Микулка. – Мне ехать надо, потому как с полудня весна подступает, ежели не поспею в срок, разойдется лед на болотах закиевских, а тогда придется лета ждать, чтобы все подсохло.

– А ты собирайся… Само все решится. Сколько коня не гони, а задние ноги передних не обгонят.

– Утешила… Ладно, вижу я, что ты о чем-то таком ведаешь, о чем я не знаю. Но пока не жена ты мне, не могу я тебе указывать. Решай сама. Но знай, не только женская прелесть в тебе меня прельстила…

Он повернулся и пошел вдоль обрыва туда, где можно было подняться к веси.

Ветерок встретил его радостным всхрапом, да оно и понятно, не многие кони пережили тризну по своему хозяину. Хотя и Микулке было отчего радоваться – не так много витязей просыпались с похмелья после собственной тризны. Кругом, закутавшись в теплое, дремали у затухших костров люди, по всей долине разбрелись кони, но кое где из леса уже слышался стук топора – это русичи рубили новые избы.

Вокруг оставленного ночью стола бегали уцелевшие от нашествия печенегов собаки, побирались под лавками, а особенно наглые и молодые, которые не отведали еще доброго русского сапога, выхватывали куски прямо из тарелок. Микулка издалека завидел седобородого старца, который объяснял что-то троим крепким мужикам с топорами, показывал рукой то на озеро, то на лес.

– Гой еси! – заметил паренька старик. – Ну что, не надумал остаться? Вон, гляди сколько работы сделать надобно! Крепкие руки да рассудительная голова, они завсегда в чести. А ты, видят Боги, ни тем, ни другим не обижен.

– Нет, мудрый человек. – виновато опустил голову Микулка. – не могу я остаться… Не одной веси должен я служить, не для того учил меня старый Зарян. Он говаривал, что ежели на всей Руси будет мир и достаток, тогда и в каждую весь, в каждый дом они придут. Так что пойду я в Новгород ко Владимиру, как старик велел…

– Экий ты шустрый! – неодобрительно усмехнулся седобородый. – Значит Новгороду ты служить можешь, а нашей весью брезгуешь? Оно и понятно… Новгород он больше, воеводам дворы жалуют, дома белокаменные.

– Неправда Ваша! – искренне возмутился Микулка. – Не за наградами я иду. Зарян верил, что Владимир-князь судьбу всей Руси изменит, вот и прибуду я к нему на подмогу.

– Оно правильно, – устав спорить согласился старик, – оно по молодости завсегда так. Было время, когда и я мечтал судьбу всего мира поправить. Иди, как вера твоя велит, а с годами тебя совесть рассудит. Велю людям, чтоб помогли тебе всем, чем можно.

Он кивнул стоявшим возле него мужчинам.

– Дайте ему седло и сбрую конскую, да пусть Любава снарядит еды на дорогу. А ты ступай с миром. Может Боги так сложат, что еще свидимся.

* * *

Провожали Микулку все, кто не лежал в горячечном бреду от боевых ран, побросали работу и дела домашние, довели до северного края веси. Паренек вел коня за повод, за спиной оттягивал кожаные лямки Кладенец, а Ветерок нес на себе длинный лук, два колчана стрел, тюфяк с одеялом и дорожный мешок со всяческой снедью. Слева от Микулки лесной ланью ступала Дива, распустив по ласковому ветру нежные пряди своих волос, и когда многолюдная толпа осталась позади, махая на прощанье руками, она пошла дальше, заставив сердце паренька потеплеть от надежды.

Солнце прошло половину пути до полдня, когда они дошли до северного края долины. Оставленная весь скрылась в туманном мареве расстояния, а впереди высились лесистые горы, вгоняя в небеса островерхие скалы вершин. Дива взглянула на солнце, нахмурилась и остановилась, придержав Микулку за руку.

– Постой. – тихо сказала она. – Тут для меня та грань проходит, которую запросто не перейти.

– Ты о чем? – удивился паренек.

– О дальней дороге в которую ты пустился, о чувствах, которые ты во мне пробудил и о том, что не могу я по собственной воле пойти за тобой.

Ветерок скосил глаз на хозяина, остановился и нетерпеливо переступил с ноги на ногу, он уже прицелился на дальний поход и всякую остановку считал за помеху.

– Неужто ты себе не хозяйка? – помрачнел Микулка – И кто же тогда тот хозяин, чье слово для тебя сильней твоего желания? Если он тебя неволит, только скажи! Познакомлю я его со своим мечем…

– Ну… Распустил хвосток, как кочеток перед квочками. – грустно улыбнулась девушка. – Уж не думаешь ли ты, что любого в этом мире одолеть сможешь? Неужто не учил тебя старый Зарян, что на всякую силу сила большая сыщется?

– Учил… Да и что с того? Не могу я на тебя грустную смотреть!

– Не ворог меня неволит, а отец мой. Виделась я с ним этой ночью, не дал он мне доброго слова с тобой идти. А коль ослушаюсь, так он пригрозил в такое место меня запереть, откуда ты точно меня не вызволишь. Подчинюсь я его воле, останусь. А ты ступай по своим делам.

Микулка открыл было рот для возражения, но она мягко остановила его движением руки.

– Дай мне до конца слово молвить! Ты ступай, а у меня есть средство, отца моего убедить в том, что для милого сердцу ничего не жаль, даже себя без остатку. Он знает это, только забыл, а я ему напомню. Как добьюсь от него слова доброго, так сразу к тебе приду, где бы ты ни был.

– Да как же ты меня сыщешь?

Солнце неуклонно подбиралось к верхушке неба, вдоль гор потянул зябкий ветер.

– А как сыскала, когда тебя печенег стрелой навылет прошиб?

– Ох и много в тебе тайн… Но от этого ты мне только милее. Пусть будет по твоему, не буду перечить тому, чего не знаю. Не из страха, просто боюсь навредить тебе.

– Вот и правильно…

– А кто отец твой?

– Время придет, узнаешь. Если нужда в том будет. Значит ты ко Владимиру стремишься?

– К нему. В Новгород. Хоть дороги толком не знаю, но язык и до Киева доведет, и до Новгорода, если надобно.

Ветер окреп, набежали невесть откуда низкие облака, завернули в серую вату веселое солнце. Дива посмотрела в небо, вздохнула.

– Хорошо, отец! – крикнула она вверх, не обращая внимания на изумленного паренька. – Я не пойду с ним, обещаю!

Ветер тут же стих и облака растворились в бездонном омуте небес.

– А ты уверен, что Владимир именно в Новгороде? – как ни в чем не бывало, спросила она.

– Так он ведь князь именно в Новгороде! Где ж ему быть?

Микулка решил придержать язык, не спрашивать про отца, когда придет срок, все узнается, а клещами вытягивать правду – недостойное дело.

– Мало ли? – пожала плечами девушка. – Может пошел воевать тех, кто дань не платит, а может к брату отправился в Киев. Что-то между ними не сладилось…

– Ну… Может по дороге узнаю. Слухами земля полнится.

– Погоди. Ты уже понял, что отец мой не простой муж, а значит и я кое что могу, что другим не по силам.

– Да уж… Живую воду из вирыя достала! А на простой взгляд – девка как девка.

– Я те дам, девка! – улыбнулась Дива.

– Красивая девка. – поправился Микулка.

– Так вот, – довольно продолжила девушка. – есть у меня один способ, узнать про Владимира-князя. Где он сейчас и что делает.

Она отошла на несколько шагов, подняла лицо к небу, отчего волосы заструились по плечам каштановым водопадом, подняла руки и запела сильным голосом:

"Ой вы ветры, ветры буйные, собирайтесь вчетвером! Ветер жаркий полуденный и студеный полуночный, сухой с восхода и влажный с заката! Собирайтесь, закрутитесь, завихритесь надо мной!".

Взвыли, засвистели ветры, склонили сухую траву, а в лесу, что в версте на юг, даже деревьев не качнули. Микулка еле на ногах устоял, удержавшись за конский повод, полушубок на нем защелкал полами. Конь заржал взволнованно, встал на дыбы, но паренек успокоил его, потрепав по широкой морде.

"Вы повсюду летаете, братья ветры-буйные," – нараспев говорила Дива, перекрывая свист и завывания всех четырех ветров, – "Расскажите поведайте, где сейчас есть Владимир, князь Новгородский…".

Взвыли пуще прежнего ветры, пригнули траву к самой земле, подняли вверх вихри пыли и мелкие камушки. И тут же прямо в воздухе возникло почти прозрачное лицо, такое же зыбкое, как марево над костром.

– Гой еси, дщерь людская… – молвило бесплотное создание. – Я ветер полуденный, из заморских стран прилетел, весну-красну погоняю, тороплю ее в края ваши. Но не видал я Владимира, князя Новгородского.

– Спасибо тебе, ветер полуденный! – еле перекричала Дива жуткий вой своих гонцов. – Лети себе с миром!

Еле видимое лицо дрогнуло, словно воск растопили, превратилось в стремительную струю воздуха и надрывно свиснув, вмиг унеслось к морю, в далекие жаркие страны.

– Гой еси, дщерь людская… – в воздухе появилось второе лицо, очень похожее на прежнее, но с него при каждом вздохе летел мелкий водяной бисер, смешиваясь с вихрящейся пылью. – Я ветер с закатной стороны, несу дожди и туман. Много всякого в западных странах видывал, да только Владимира не узрел. Не добрался он еще в закатную сторону!

– Спасибо и тебе, брат-ветер закатный! – поклонилась девушка. – Лети себе с миром!

Рванулся закатный ветер, уложил траву на всем своем пути, а где лес зацепил, там и деревья легли. Тут же возникло в воздухе третье лицо, суховеем дунуло, но стало тише – ведь два ветра, не четыре!

– Гой еси, дщерь людская! Я ветер с восхода, видал степи бескрайние, пустыни жгучие, видал и безбрежный океан-море. Но Владимира князя не видывал!

– Благодарствую, ветер-странник с восхода! Лети себе с миром.

Взвыл что есть мочи ветер дальних восточных стран, разорвал перед собой тугой воздух и унесся невесть куда, играя с травой и дорожной пылью. Когда улегся гул трех ветров улетевших, явилось лицо северного ветра.

– Гой еси, дщерь людская! – трубным голосом взвыл оставшийся ветер. – Я ветер с полуночи, двигаю льдами в морях и на реках, несу снег и стужу лютую. Видел я Владимира князя! Выступает он нынче на Полоцк, воевать князя Регволда. Да только не ведает он, что полоцких стен ему не одолеть дружиной своей. Хоть и собрал он многие племена-роды, да только ведает Регволд о напуске скором, заготовил сыти и питья без меры, заготовил смолу и стрелы каленые. Коль хотите увидеть Владимира-князя, поспешайте, не то найдете лишь кости под стенами Полоцка.

Не стал ждать благодарности северный ветер, взвыл, свистнул надрывно, выдохнул из себя стужу лютую и унесся через горы на север.

– Ну вот… – тихо сказала Дива, когда наконец умолк надрывный гул. – Теперь ты все знаешь, что надобно. Ступай. И не оглядывайся. Коль оглянешься, никогда тебе меня не увидеть боле.

Микулка только сейчас ощутил всю горечь расстования, понял, что после старого Заряна эта девушка – единственный родной для него человек в целом свете.

– Погоди! – взволнованно воскликнул он. – Не поеду я без тебя! Не могу…

Он еле сдержал подступившие слезы, ступил вперед и робко коснулся округлого девичьего плеча. Дива не отстранилась, только вздохнула с безнадежной грустью.

– Не сейчас… – молвила она. – Не время еще. Так уж этот мир устроен, что счастье сразу получить невозможно, за него еще побороться надо. И я пойти с тобой не могу, и ты не можешь остаться. Не гоже тебе Зарянов завет не исполнить! Так доля сложилась…

– Что мне доля! Коль надо, я и с Богами силой померяюсь, а из людей вообще никого не боюсь.

– И Заряна предашь?

Паренек нежно обнял девушку и устало склонил голову на ее плечо.

– Не смогу…

– Вот потому я тебе одному и открылась! Не такой ты как все. Меньше всего о себе печешься. – она провела рукой по рыжей копне Микулкиных волос, роняя в траву хрустальные бусинки слез. – Но почему человеку никогда все счастье сразу не дается? Только по капелькам, словно слезы…

– Зарян говорил, что Боги так делают, чтобы нас укрепить. Сильным затем все отдают, а у слабых да ленивых все отбирают.

– Ну да, – грустно вздохнула Дива, – много твой Зарян про Богов ведает…

Микулка не стал отвечать, просто стоял наслаждаясь неожиданно сладкой близостью, боялся и думать о том, что сейчас все же придется уехать.

– Пора в путь отправляться. – мягко окликнула его Дива. – Иди, не тереби душу зазря!

Микулка отстранился, словно стрелу с мясом из себя вырвал, вскочил на коня и направил его шагом к суровой стене гор. Он не оглянулся даже тогда, когда услышал за спиной свист голубиных крыльев.

– Ну что, прозевал девку? – насмешливо спросил Голос.

– То-то ты разговорился, когда от озера отъехали. – мрачно пошутил паренек. – Но ничего, чай озер впереди хватит, а на худой конец и речка сойдет.

18.

Неприступный вид гор оказался обманчив, как это часто бывает в Таврике, и мрачное лесистое ущелье скоро вывело путника через гряду дальше на север. Ветерок скакал бодрой рысью, радуясь легкой ноше на своей спине – для коня счастье, коль витязь доспеха не носит. Конь еще помнил тяжелое ярмо плуга на киевской пашне и боевым скакуном ему нравилось быть куда больше. Ни хлопот, ни усилий, знай ногами перебирай.

За горами потянулись лысоватые холмы, а потом и вовсе ровная как морская гладь степь. Даже волны шли по траве от ветра. Этот вольный степной ветер разогнал осадок уныния в Микулкиной душе и вскоре тяжесть расставания на сердце сменилась волнующим чувством дальнего похода. Примерно так же чувствовал себя паренек тогда, когда покидал свою родную деревню больше года назад. Н тогда он УБЕГАЛ, хотел укрыться в заморских странах, а теперь ВОЗВРАЩАЛСЯ с мечом и на боевом коне. Вкус победы сладок, особенно вкус первой победы. Он слаще меда и хмельнее чем ол, потому паренек гордо распрямил плечи и стукнул Ветерка пятками, пуская в легкий галоп. Степь бросалась под ноги коню, пролетала и убегала назад туда, где на фоне неба голубели громады гор.

– Эгегей-го! – закричал Микулка и рассмеялся, подняв к небу голову.

Копыта отбивали по просохшей земле частую дробь, но маленькое сердце героя все гналось за этим ритмом, разгоняя по жилам кровь и наполняя все тело уверенной радостью.

– Ожил… – буркнул позади Голос. – А то когда ты во мраке грустных дум, тебя все не в ту сторону клонит. Куда-то ближе к озерам.

– Да будет тебе! – рассмеялся еще больше паренек. – Куда я без тебя денусь? Бурчишь, словно не десяток героев в тебе, а одна сварливая баба.

Он уезжал все дальше на север, оставляя позади себя вторгшийся в дивные земли Руси Херсонес. Волшебство и сказочность властвовали еще тут безраздельно, но с южных заморских земель уже подступала ромейская практичность, механические самострелы и всепожирающий греческий огонь. Еще распевали свои песни русалки, укутавшись густым лунным светом у черных лесных озер, еще плодились в горах Змеи, жили вольготно, подворовывая печенежский скот, даже крупнее стали, а у некоторых и голов поприбавилось.

Окуривались жертвенным дымом кумиры древних Богов, вещие волхвы зрили в непонятное, необъяснимое будущее. И это будущее упорно, но пока еще вяло насупало на дремучую, бескарайнюю, волшебную Русь, где два десятка верст до соседней с Киевом веси одолеть труднее, чем тысячу верст по гостинцу до Царьграда, где непролазные чащебы скрывали топкие болота, где быстрые реки и высокие горы создавали одинокому путнику неодолимые преграды. Сползал на запад земной диск под ногами сильного коня, а вокруг, от края до края, простиралась страна богатырской силы и сурового волшебства.

К вечеру о горах перестали напоминать даже плоские синеватые тени на фоне неба, все чаще стали попадаться большие лиманы и Микулка настороженно оглядывался, стараясь проезжать подальше от этой дикой воды. Ему уже довелось как-то раз приманить на себя упыря в этих местах, хватило того раза надолго и повторять не хотелось. Жуткая тварь.

Нигде не было видно и следов жилья, даже печенеги не ставили тут своих шатров, облюбовали места дальше к востоку. Оно и понятно, печенег сам по себе жить не может, ему кого-нибудь грабить надобно, а на востоке Сурожская крепость собрала вокруг себя городки и веси. Есть чем поживиться у русичей.

На закате слева стало отблескивать море и Микулка принял немного на восток, потому как знал, что двигаться надо так чтобы моря не было видно, иначе не сыскать тонкого перешейка и можно запросто затеряться-увязнуть в соленых болотах.

Вечерний сумрак тонким покрывалом стал обволакивать землю и Ветерок перешел с галопа на рысь, а потом и вовсе пошел быстрым шагом, экономя силы. Виднокрай приблизился, словно его петлей стянули, лиманы вокруг ухали неприятными утробными звуками, словно переклинивались в надвигающейся тьме о чем-то тайном и страшном. То там, то сям пробегали синеватые блуждающие огоньки и Микулка то и дело поплевывал через левое плечо. В бою не так жутко… Там знаешь, что оружие у тебя и оружие у ворога, умением и силой одолеть пытаешься. А тут… Неведомо из какой лужи тебя за ноги ухватят. Паренек поежился и стукнул пятками коня.

– Ну! Чего плетешься как улитка? Думаешь упыри только людями питаются? Конину они тоже лопают, аж за ушами трещит!

Ветерок словно понял, дернул ушами и прибавил ходу, перейдя на рысь. Но когда первые звезды взглянули на землю, лиманы вроде бы кончились, конские копыта перестали чавкать по размокшей глине и на душе полегчало. Только вот холодно… Днем даже парко в полушубке, а вечерком к костру тянет. Микулка поискал взглядом пригодное для стоянки место и приметил невысокий холм с рощицей из десятка акаций.

– Давай, давай! – подогнал он коня. – Целую ночь отдыхать будешь.

Они въехали на пригорок и паренек с удивлением разглядел глинобитную хатку, укрытую в тени деревьев. За едва прозрачным слюдяным окошком неясно маячил огонек света.

– Вот удача-то! – обрадовался Микулка. – Чай не небом укрывшись ночевать. И тепло и сухо.

– Погоди радоваться… – задумчиво произнес голос. – Подумал бы лучше, отчего одна хатка посреди степи стоит. Радоваться радуйся, а осторожности терять не след.

Паренек ничего не ответил, но призадумался, слез с коня и пешком подошел к крепкой дощатой двери. Постучал…

– Иди отсель, упыряка проклятый! – раздался из-за двери совсем детский девчачий голосок. – Вот батька придет, он тебе кол осиновый вгонит промеж лопаток!

– Да не упырь я! – рассмеялся Микулка. – Я русич, еду домой, в Киев. Хочу заночевать в хате вашей, коня напоить. А вашего мне не надо, еда у меня вся своя, еще и поделиться могу.

– Еда? – заинтересовано спросила девочка. – А как мне знать, что ты не упырь? Мамка с отцом не велели никому отпирать. Упыри, говорят бродят, лихие люди тоже хаживают.

– Да ладно тебе! Разве упыри говорить могут? Только ревут.

Микулка уже начинал зябнуть не на шутку, а разговор принимал затяжной оборот.

– А может ты лихой человек? – заинтересованно спросили из-за двери.

– Ну чем тебе доказать? – раздосадовано спросил паренек.

– А поклянись что не тать!

– Клянусь… – стуча зубами от подступавшего холода, произнес Микулка.

– Разве так клянутся? Много у тебя еды?

– Полный мешок!

– Тогда скажи, чтоб мне помереть прямо здесь, если я вру.

– Чтоб мне помереть! – от души воскликнул Микулка. – Прямо здесь, если я вру. Пойдет?

– Не помер?

– Не… Живой.

Лязгнул за дверью тяжелый засов и темноту ночи проткнул желтый луч света, так и светившийся теплом и уютом.

– Ну заходи, раз не помер! – раздалось из хаты и Микулка облегченно открыл дверь.

В хате было тепло и сухо, вот только едой и не пахло. Посреди комнаты босиком на дощатом полу стояла голубоглазая девчушка лет девяти со смешными косичками светлых волос. На ней был нарядный, явно к празднику шитый сарафан, но в глазах особого веселья не было, скорее тревога и настороженность. Руки девочка держала за спиной, а когда пошла задвинуть засов, Микулка с удивлением разглядел зажатый в кулачке огроменный кинжал. Длиной пяди в две, не меньше.

– Ух, какая грозная! – чуть не рассмеялся паренек. – И оружие у тебя грозное. Ты хоть в руках-то его при ударе удержишь?

– А зачем им бить? – без всякого притворства удивилась девчушка.

Микулка и рта не успел раскрыть, как девочка махнула крохотной ручкой и широкое булатное острие, просвистев на локоть правее от Микулкиной головы глухо вонзилось в тяжелую дверь. Паренек аж голову в плечи втянул от неожиданности. Шутить больше желания не было. Он покосился на дверь. Кинжал вошел в дерево вершка на два…

– Эээ… – невнятно протянул Микулка. – Присесть можно?

– Конечно! И еду доставай! Только сначала помоги кинжал вытянуть из досок, а то отец заругает, что я без оружия осталась.

Молодой витязь выдернул кинжал из двери и с уважением передал девочке рукоятью вперед.

– Хорошо швыряешь! – похвалил он. – Садись за стол, сейчас вечерять будем.

– Ножи швырять меня батька научил, да только силы во мне еще мало. Мамка говорит, что каши мало ем. Это правда?

– Конечно! От каши в теле сила образуется. И от занятий усердных. Ты посиди, я коня приведу, а там у меня и еда в мешке. Хорошо?

Микулка улыбаясь вышел из хаты, подозвал Ветерка и оставил его у колодца, похлебать солоноватой степной воды из корыта. Потом снял мешок с седла, зашел в теплый дом и наглухо запер за собой дверь.

– Вот и еда! – с нарочитой бодростью сказал он, развязывая на столе мешок. – А где мамка с отцом?

– Еще с прошлой ночи уехали на базар к ромеям, обещали до темна вернуться, а их все нет и нет. Обед они мне оставили, да только я уже съела все, а больше ничего нет. Они от того и уехали, что надобно было всяких продуктов накупить.

Сердце у паренька неприятно замерло, словно ухватил его кто-то ледяной рукой.

– Ну ничего, приедут скоро… – успокоил он девочку, через силу улыбнувшись.

– Конечно приедут! – без всякого сомнения ответила она, разворачивая тряпицу с хлебом. – Они и раньше уезжали, только всегда возвращались засветло.

Маленькая хозяйка с удовольствием поела запеченную рыбу, оставшуюся с недавнего праздника, взялась и за утку, но не осилила, а Микулка с аппетитом доел сочное мясо.

Капали в углу водяные часы, время стало каким-то ватным, еле тянулось.

– Ты бы полезала на печь спать. – предложил Микулка. – Я родителям двери открою, а если хочешь, тебя разбужу, когда они явятся.

– Не… – сонно моргнула она глазами. – Спать что-то не хочется.

– Ну тогда давай знакомиться. Я Микулка из под Киева. А ты кто?

– А меня Яровитой назвали, но все кличут Ярушкой.

– А чего в такой дали от людей живете? Одиноко тебе, небось, без дитятей соседских.

– Не… Не одиноко. Я уже большая, чтоб в догонялки играть, я мамке по дому помогаю, разве тут соскучишься? А живем мы тут, потому что здесь соль. Батька мой в дружине самого князя Святослава воил, да только посекли его шибко, не мог он больше мечом жить. На левой руке и вовсе пальцев не осталось, нога охромела и иногда падучая на него находит. А соль нам всем пропитание дает, хорошо живем, только далеко за продуктами ездить. Мамка отца одного не пущает, боится, что если упадет, то никто его отхаживать не будет. Недавно она еще одного дитятю понесла, уже живот вот такой!

Девчушка выставила вперед руки и рассмеялась. Микулка тоже улыбнулся, хотя на душе все больше разливалась тревога. Масляный светильник затрясся мерцающим огоньком, но не угас, снова разгорелся мягким желтым пламенем.

– Масло кончается… – погрустнев сказала Ярушка. – В подвале есть еще, но отец меня туда не пускает и закрывает вход на ромейский замок.

– Вот и иди спать. Во сне тебе что свет, что темнота кромешная, разницы нет.

– Не пойду! Хочу мамку дождаться. Ой, послушай, кажется они возвращаются!

Микулка прислушался и уловил снаружи неясный звук, словно и впрямь кто-то пробирался в ночи через размокшую глину.

– А они на конях? – как бы замежду прочим спросил он.

– На телеге…

Паренек встал с лавки и вытянул Кладенец из ножен.

– От телеги скрип должен быть. А тут только топот. Да и не конский топот… Слушай, а у вас тут и правда упыри бродят?

– По ночам их полно. Иногда и в дом ломятся – без всякого страха рассказала девочка. – Отец у ромеев взял огня греческого, так выжигает их как сухую траву, даже костей не остается.

– А ты знаешь, как огонь метать?

– Неа… Отец его из специальной трубки выдувает. Мне не дает.

Шаги постепенно приближались и наконец Микулка услышал громкий, знакомый до холода в печенке вой.

– Упыряка… – прошептала Ярушка. – Как же мамка с отцом в дом зайдут?

Паренек загасил свет и подошел к мутному оконцу, силясь разглядеть, что происходит снаружи. Видно было плохо, точнее почти ничего не видно, поэтому он уперся лбом в небольшой кусок слюды, стараясь уловить хотя бы движения смутных теней.

И тут прямо перед ним из кромешной тьмы возникло настолько ужасное лицо, что Микулка отскочил от окна так, словно его конем за пояс рванули, а ЭТО прильнуло к слюдяному блюдцу с другой стороны и вперило в темноту свой жуткий, лишенный всяческой мысли взгляд. Сквозь дырявые щеки чудовища были видны редкие желтые зубы, нос давно, видать, отвалился, а кожа на лице потемнела и съежилась. Волосы и вовсе торчали неопрятными клочьями, как солома из стога.

– Мамочка… – еле слышно прошептала Ярушка.

Но упырь словно ждал этого тихого сигнала и одним ударом вышиб окно вместе с глиняной рамой. Удар был настолько силен, что чудовище в клочья разлохматило себе правую руку, обнажив желтую, полусгнившую кость, а осколки слюды и глиняная крошка разлетелись от стены до стены. В комнату ворвался нестерпимый запах падали и тины, чудовище разверзло щербатую пасть и извергло из себя клокочущий вой, сравнимый по силе с грохотом шторма.

Микулка оторопел, боясь даже представить, какие чувства испытывает сейчас беззащитная Ярушка. Именно в этот миг возле самого его уха вжикнул булатный клинок и упыриная голова, пробитая кинжалом насквозь, моментально скрылась из виду. Паренек ошалело обернулся и увидел серьезное лицо маленькой девочки, наученной даже в самых лихих ситуациях защищаться изо всех сил. Сколько бы этих силенок ни было.

– Столом окно загороди! – неожиданно рявкнул Голос, возвращая Микулке способность соображать. – И не спи! Упыря кинжалом не свалишь. Даже если в голову. Его в капусту порубить надобно.

Паренек перевернул стол и поставил его на ребро, тут же Ярушка подскочила с тяжелым ухватом, скособочившись от такой ноши и они вдвоем подперли добротную столешницу вплотную к окну. Сюда же пошла и лавка из крепкой акации.

– Все, через окно не влезет! – потер руки Микулка.

Да видно понадеялся преждевременно, потому как отлетевший от окна стол чуть не сшиб его с ног. Паренек едва увернулся, а столешница грохнулась об печку, засыпав весь пол отлетевшей побелкой. Откинувший препятствие упырь мигом влез в окно почти до половины, но молодой витязь рубанул его мечом наотмашь и чудовище задом вывалилось наружу, а зловонный кусок с руками и головой остался лежать на полу хаты.

Они снова прикрыли окно столом и на этот раз подпели двумя лавками и ухватом. Снаружи снова заухали, на этот раз одновременно в окно и в дверь.

– Да он тут не один… – похолодевшими губами прошептал Микулка.

Ярушка брезгливо скривившись подбежала к неопрятной куче гнилого мяса, валявшейся у окна и выдернула из нее кинжал, но не успела отбежать и на пару шагов, как остаток злобной болотной твари ухватил ее ледяными пальцами за лодыжку. Девчушка вскрикнула и грохнулась на пол, уронив в темноте оружие, но Микулка изловчился и отсек мерзкую руку у самого локтя, а прицепившийся к детской ножке кусок, пинком отправил в дальний от печки угол. Там жирно чавкнуло и по всей комнате разлилась тошнотворная вонь, хотя казалось, что хуже вонять уже просто не может.

– Не кисни! – успокоил паренька обыденным тоном Голос. – Силы в упыре действительно много, зато ума ни капли. Нету в нем равновесия. Сдюжим.

Что-то знакомое послышалось на этот раз в интонации Голоса. И это "нету в нем равновесия"…

– Дед Зарян… – едва слышно шепнул Микулка, но голос не отозвался.

В дверь снова ухнули, да так, что труха с потолка посыпалась, но паренек уже не боялся, словно воспоминание о старом Заряне придало ему новых душевных сил.

– К окну не подходи! – крикнул он девочке. – А то стол отлетит, набьет на лбу шишку. Будешь потом горшок со студеной водой к голове прикладывать.

Ярушка улыбнулась, но даже в густом сумраке было видно, как дрожат ее руки.

Стол и лавки затряслись от целого града ударов, потом послышалось яростное шкрябанье ногтями по дереву и треск отдираемых щепок. Микулка вспомнил, как бывалые люди рассказывали, что упырь может зубами двери в избе прогрызть и внутри у него снова все похолодело от липкого страха. В дверь бухали настойчивой чередою ударов, гвозди из петель начинали вылазить как грибы от осенней сырости.

– Когда упадет дверь. – посоветовал Голос. – Секи упыряку мечом накрест. Тогда ноги и руки в раздельности будут и вреда никакого не сделают. Главное голову размозжи. В упыре самое страшное, это его зубы. Если укусит, то это похуже всякой смерти будет. Их осталось всего двое. Сдюжите, если страху не дадите себя одолеть.

Дверь скрипнула и покосилась на одной петле, еще пара сокрушительных ударов и она с треском влетела в хату, впустив в комнату огромного упыря в изгнивших печенежских доспехах. Микулка дважды рассек воздух мечом и по полу звякнули уцелевшие чешуйки доспеха, а само чудище развалилось в зловонной жиже как свиная туша. Через дверной проем ворвался свежий воздух, смешанный со светом мерцающих звезд, и тут же метнулась в сторону быстрая тень. Стало совсем тихо, только быстрые шаги удалялись по размокшей глине на юг.

– Ветерок! – воскликнул Микулка, ужаснувшись мелькнувшей в голове мысли.

Он выскочил из хаты и громко позвал:

– Ветероооок!

Тишина, только ветер шуршит в полыни и улепетывает через болото незадачливый упырь.

– Ветероооок!

С запада раздался приближающийся стук копыт и молодого витязя отлегло от сердца.

– Слава Перуну-воителю! – от всей души воскликнул он, когда напуганный конь подбежал и жалобно уткнулся ему в плечо широкой взмыленной мордой.

– Ну все, все, конячка моя… – Микулка чуть не расплакался от нахлынувших чувств. – Хватит с тебя телячьих нежностей. А то потом возить меня откажешься, а после сам на мне ездить захочешь. Эй, Кладенец! А что упыряку так напугало?

– Ничего его напугать не может. – ответил Голос. – Он может только чутьем на кого-то другого перекинуться, если добыча сразу не по зубам окажется. Видать, печенегов побитых учуял. Кого еще? Ромеи по ночам караваны не водят…

– Вот Ящер меня забери! – стукнул себя по лбу Микулка. – Там же родители Ярушки!

Он мигом запрыгнул на коня, но Голос его осадил:

– Девчонку возьми! Нельзя ее тут одну оставлять.

– Ярушка! – позвал паренек. – Иди скорее сюда, надо мамку твою спасать.

Девочка как была босиком, так и выскочила, на ходу засовывая в ножны свой огромный кинжал. Микулка уже на скаку подхватил ее и усадил впереди себя, удерживая от тряски рукой ее хрупкое тельце. Впереди явственно раздался вой идущего в напуск упыря.

Полная луна посеребрила своим светом бескрайнюю степь, отражаясь в зеркалах стоячих болот. Микулка погнал Ветерка в галоп, стараясь быстрее поспеть к месту схватки людей с безжизненной тварью. Упырь может бежать десятки верст без устали, но свежего коня ему не обогнать! Ветерок быстро нагонял чудовище, и было уже отчетливо видно двух людей в телеге, запряженной двойкой коней. Они вскочили, завидев всадника и совершенно не обратили внимания на главную опасность бегущую гнилыми ногами по просоленной глине.

Мужчина что-то крикнул, но Микулка не расслышал в горячей скачке и отвечать не стал. Правда через миг уже пожалел об этом поскольку женщина в телеге лихо натянула лук и слева от Ветерка вжикнула длинная и тяжелая стрела.

– Эй! – обиженно прокричал Микулка. – Я свой! Не туда вы стреляете!

– Мамочка! – звонким голосом вторила ему Ярушка. – Там у вас упырь почти под телегой!

Чудище действительно затерялось из виду, слившись в темноте с землей своей почерневшей от гнили плотью. Тележные кони вздыбились и паренек заметил быструю тень, прыгнувшую из темноты на животных. Несчастные звери заржали и дернулись, обрывая сбрую в попытке спастись. Но одному из них спастись было явно уже не по силам, он повалился с прогрызанной шейной жилой и хрипло заржал, колотясь в агонии. Другой конь рванул изо всех сил телегу, женщина не удержалась и с кучей мешков ухнулась оземь. Микулка перепугался не на шутку, поскольку не видел ни ее, ни злобную нежить. Мужчина попытался удилами унять взбесившегося коня, да только разве такое возможно? Конь надрываясь от усилия погнал на север не разбирая дороги и вскоре стал вязнуть вместе с телегой в сверкающем лунным светом лимане.

Микулка совсем растерялся, не зная кого спасать…

– Бабу спасай! – уверенно посоветовал голос. – Она дитятей беременна.

Паренек направил коня к темневшим мешкам и разглядел невредимую Ярушкину мамку, отряхивающую полушубок от глины.

– Ты откель такой взялся посреди ночи? – ничего не понимая спросила она, не спуская глаз с дочери.

– Мамочка, он хороший! – дрожащим от слез голосом прощебетала девочка. – Он меня от упыря в доме спас и вас с батькой спасать поскакал.

– А что с отцом?! – округлив глаза воскликнула мамка. – Ааааа! Упыряка кормильца сгложет! Горе нам!

– Цыц! – рявкнул на нее Микулка. – Цыц, баба! Пошто ребенка пугаешь? Ничего не станет с кормильцем твоим. Как звать его?

– Тур… – вмиг прекратив истерику ответила женщина.

– Так… – слезая с Ветерка почесал затылок паренек. – Верхом ехать сможете?

– Смогу, смогу! – закивала головой баба. – Мне не впервой!

Микулка подсадил ее в седло и шлепнул коня по крупу, Ветерок всхрапнул и помчался к одинокому дому. Стук копыт быстро удалялся, оставляя после себя липкую от страха тишину. Луна светила ярко и холодно, освещая необозримое пространство степи мертвенным светом. Паренек достал Кладенец из ножен и неуверенно ступил вперед, зорко всматриваясь в неверную игру света и тени с отражениями в стоячей воде.

– Эгегей! Тууур! – закричал Микулка, чтобы хоть немного унять пронизывающий тело страх.

– Чего тебе? – пронеслось от лимана. – Я тут увяз по уши. А ты кто?

– Я Микулка из под Киева. – отвечал паренек, ускоряя шаг на голос. – Хотел заночевать у вас в хате, да тут упыри напали.

– Что с бабами?

– Я их на коня посадил и домой отправил.

Он уже явственно разглядел темное пятно близкой телеги в зеркальном окружении водной глади. Тур стоял на самом краю повозки, но не мог одолеть расстояние до берега из-за своей хромоты, а воду лезть не решался.

Липкий холодный пот стекал по Микулкиной спине, неприятно щекоча спину. Где-то совсем рядом бродил голодный упырь, если не залез обратно в болото. Бродил, невидимый во тьме, злобный, уже вкусивший горячей крови. Паренек почти физически ощущал на себе злобный взгляд, но угадать направление, а тем более расстояние никак не мог. Он подошел к самой кромке лимана, не зная как поступить. Коня впереди телеги не было, то ли оборвал подпруги и ускакал в степь, то ли засосала его трясина.

– Где же эта проклятая тварь? – угрюмо поинтересовался Тур. – Как любая рать тут проходит, так остается упырей без счету. Вязнут в болотах ратники.

– Перелезай на берег. – озираясь посоветовал ему Микулка. – Не жить же теперь в телеге, если увязнуть угораздило.

– Боязно… – признался крепкий, но покалеченный в сече мужчина. – В боях не боялся, а в темную воду ступить страшно.

– Ну и сиди тогда! – усмехнулся паренек. – А я пойду бабам твоим помогу. Они, чай, напуганы до полусмерти.

– Эээ! Погоди. Вот тебе шест, будешь тянуть, чтоб меня в тину не затянуло. А то я на одну ногу хром, сам не сдюжу.

Микулка ухватил конец длинной палки и засунул за спину меч, чтобы двумя руками сподручней было тянуть. Тур спрыгнул с края повозки, подняв целую тучу брызг и сразу увяз по пояс. По зеркальной глади лимана разбежались круги, ломая отражение полной луны. Паренек с натугой потянул на себя шест, не давая тине засосать мужчину глубже и в тот же миг услышал сзади подкрадывающиеся шаги, а носом почуял смрадный упыриный запах.

Микулка похолодел от ужаса, а волосы на голове не только дыбаком стали, но и зашевелились словно живые. Он изо всех сил дернул шест, пытаясь хоть им защититься от крадущейся сзади смерти, но Тур вцепился в него так, словно не тело спасал от воды, а душу от власти Ящера.

– Ваааа! – в безумном страхе заорал паренек и повернулся навстречу опасности.

Упырь был огромен, широк в кости и почти не сгнил. Он расставил крепкие руки, выставив вперед длинные кривые ногти, а из гнилого рта торчали клочья свежей конины. Тут уж деваться было некуда, Микулка бросился на землю, преодолевая отвращение и леденящий кровь ужас, собрался в комок и лихим перекатом сбил чудище с ног. Паренек вскочил и рванулся к лиману, стряхивая с полушубка куски прилипшей гнилятины, а упырь забился на земле, силясь подняться.

Молодой витязь выхватил из-за спины меч и сверкнувший булат разорвал тугую пелену страха.

– Ну теперь держись, падаль ходячая. – весело воскликнул он, широко расставляя ноги.

– Тону!!! – заорал сзади не своим голосом Тур. – Помоги Сварога ради!

Микулка оглянулся и увидел, что тот и вправду увяз по шею, дергая не закрепленный с другого конца шест. Первый раз в жизни паренек захотел разорваться надвое, чтобы успеть повсюду.

– Себя спасай. – неуверенно посоветовал Голос. – Останешься, семью его прокормишь…

– Иди ты к Ящеру! – сочно ответил Кладенцу Микулка.

Но Тур, видимо принял это на свой счет, поскольку Голоса не слышал. Он не на шутку перепугался и заорал не своим криком:

– Не бросай! Я ведь ежели утону, сам упырем стану. Я ж тебе жизни потом не дам!

Паренек подскочил к воде и оглядывась через плечо схватил левой рукой шест, не опуская обнаженного меча. Тур успокоился и начал вылезать из протухшей тины. Вылез уже по пояс, но и упырь времени даром не терял, очень уж восхотел свежей крови. Микулка подпустил его поближе, бросил шест и рубанул мечом. Но мертвяк, видать, тоже был не прост, увернулся и прыгнул под меч, стараясь ухватить паренька за ноги. Тот чуть не споткнулся, отскочил в сторону и замахал мечом словно стрекоза крыльями, аж лезвие размазало.

– Тону!!! – опять заорал Тур.

Микулка перестал сечь воздух и огляделся. Упырь как сквозь землю провалился, а Тур уже ртом вонючую воду хлюпал. Паренек снова спрятал меч в ножны и ухватив шест двумя руками потянул мужика из лимана.

– Как скажу, сразу отпускай шест. – предупредил его паренек. – Иначе брошу тонуть, так и знай!

Слева послышался шорох крадущегося упыря и Тур выкатил глаза от страха, но Микулка и виду не подал, что подметил напуск, тянул изо всех сил, стараясь вытянуть Ярушкиного батьку как можно дальше. Он скосил глаза и внимательно следил за осторожным движением грозной тени. Когда чудовище подкралось достаточно близко, нервы у Микулки не выдержали.

– Давай шест! – сквозь зубы процедил он таким тоном, что Тур и не подумал ослушаться, хотя был не на один десяток лет старше.

Почувствовав, что дальний конец палки освободился, паренек рванул ее изо всех сил, резко обернулся и всадил упырю в брюхо, да так, что тупой шест из спины вылез. Однако, упыря это не сильно остановило, он трубно взревел, подняв к звездам изуродованное тленом лицо и стал напирать на палку, нанизываясь на нее словно куропатка на вертел. Тур стал быстро погружаться в зыбучий прибрежный ил, но уже не орал, понимая, что от сноровки молодого витязя зависит не только его жизнь.

– Оббегай эту тварь кругом! – посоветовал Голос. – Беги быстрее и шест не выпускай.

Микулка рванул по кругу изо всех сил, набирая скорость. Бежать было не трудно, поскольку длина палки позволяла описывать довольно широкий круг, а вот упырю пришлось не сладко. Он завертелся на месте, пронзенный шестом навылет и не имея возможности двинуться ни в перед, ни назад.

– А как скажу "стой", – продолжал Голос, – резко стань, а главное шест удержи.

Микулка, разгоняясь, описал еще два круга, прежде чем Кладенец подал свою команду. Паренек остановился как вкопанный, вцепился в шест так, как цепляется муравей в соломинку когда тонет. Раскрученный упырь так же резко остановиться не мог и шест, ломая полусгнившие кости, с влажным треском развалил чудовище надвое. Молодой витязь выхватил меч, подбежал к зловонным останкам и для гарантии рубанул раза три, метя в еще шевелящиеся руки и клацающую зубами голову.

Паренек опустил меч и с наслаждением вслушался в хрустальную тишину ночи. Тихо… Только ухает где-то за лиманом выпь. Тихо?! Микулка вспомнил про Тура и подхватив шест подскочил к кромке лимана. От Ярушкиного отца из воды виднелась только лохматая макушка. Паренек сунул шест в жижу и пошурудил им у исчезающей под водой головы, тут же в лунном свете прямо из воды возникли руки и судорожно ухватились за спасительную палку. Микулка напрягся и бросив на траву меч, наконец вытащил Тура на берег. Оба воина, молодой и старый, без всяких сил повалились у кромки воды, переводя дух после отчаянной борьбы за жизнь. Серебристые перистые облака, размокшие в лунном свете, расписали небо дивным узором, а они лежали и лежали, словно набираясь сил от матери-земли.

– Славно ты дрался… – похвалил Тур. – Я и за себя не уверен, что так лихо бы управился с этой тварью.

– Это у меня от страха сноровки прибавилось. – попробовал отшутиться Микулка. – Я теперь в каждом бою буду вспоминать, как ты орал в темноте. Это мне сил прибавит.

– Неужто так орал? – сконфузился старый воин.

– Так не так, а упыриный рев заглушал. Не удивлюсь, если от твоего крика окно в хате вылетело.

– Да ладно тебе… – буркнул, поднимаясь, Тур. – Видать ты в болотах никогда не тонул.

Паренек тоже поднялся, засунул в ножны поднятый в траве меч и они с Туром, поддерживая друг друга, двинулись в сторону одинокого дома.

Ветерок сонно пожевывал густую траву у колодца, а в хате ярко горели уже несколько светильников, разгоняя темноту и первобытные страхи. Тур выкатив глаза посмотрел на вышибленное вовнутрь окно, потом обалдело перевел взгляд на дверь и в конце концов вопросительно взглянул на Микулку.

– Так я что, своим криком и дверь высадил?!

Из хаты, навстречу отцу, радостно выскочила Ярушка.

– Нет, это вовсе не ты, это упыряки все изломали. Но твои вопли мы с мамкой слышали. Хорошо что ты живой, а то ведь ты обещал мне деревянную лошадку вырезать. Не забыл?

Из хаты вышла мать и все весело рассмеялись.

19.

Микулка устал сверх всякой меры, но спалось ему плохо, хотя и такой сон прибавил свежести и сил. На рассвете они с Туром собрали рассыпанные мешки с продуктами, поставили на место дверь и паренек собрался в дорогу.

– Спасибо тебе, что дочку нашу сберег! – сказала на прощанье счастливая мать.

– Да что вы… – смутился паренек. – Она сама билась как рысь! Маленькая, а кинжалом швыряется как старый вой. Первого упыря прямо в голову поразила. Только не оставляйте ее больше одну, места тут дикие, мало ли что. Она уже большая, до ромеев дорогу выдержит, заодно и людей посмотрит, да и себя покажет. Ладно, поеду я, мир дому вашему!

– И тебе мир, молодой воин! – хлопнул паренька в плечо Тур. – Говоришь ко Владимиру едешь? Знавал я его, да и он меня помнит. Мы с его отцом печенегов у порогов бивали. Да… Если для чего понадобится, припомни ему меня. Я Тур, сотник дружины Ярославовой, меня еще Лохмачом звали.

Микулка забрался в седло, хозяева ответили на его прощальный поклон, а Ветерок, повинуясь хозяйской команде, резво поскакал на север, поднимая облачка солоноватой пыли.

Только на третий день паренек миновал насыпной вал, проехал по узкому перешейку и выехал из Таврики. Потянулась однообразная унылая степь, такая же бескрайняя, как и океан-море, только ветер гулял в прошлогодней траве, да вглядывались в полоску горизонта каменные истуканы-бабы. Все тут дышало вечностью. Микулка подумал, что и тысячу лет назад в этих местах было так же, и еще тысяча лет пройдет и ничего не изменится. Ветерок мерно переставлял ноги, бредя быстрым шагом. Бескрайность степи словно уговаривала шепотом, что спешить никуда не надо, что сколько не спеши, а так и будет тянуться вокруг голая земля. Ничего не изменишь…

Паренек тряхнул головой и пустил коня рысью, чтоб хоть немного развеять сонные мысли. Когда солнце поднялось почти до самой макушки небесного свода, стало жарко и Микулка скинул с себя полушубок, повесив его поперек седла. То тут, то там стало подниматься над землей рыхлое марево, складываясь иногда в красочные картинки далеких мест. Вон три корабля борются с неведомо где бушующим штормом, а справа в зыбком мареве виднеется песок и странные деревья с голыми стволами и пучком длинных листьев заместо верхушки. Картинок возникало все больше и больше по мере того, как солнце прогревало своими лучами засохшую землю и вскоре Микулка изумленно завертел головой, с трудом различая где явь, а где навь. Вокруг него, сменяя друг друга, возникали то сверкающие льды, то огромные стада неведомых животных с двумя хвостами, один из которых рос откуда положено, а другой, гораздо более толстый, прямо изо лба, промеж огромных ушей-лопухов. Прямо из земли росли и тут же рушились мрачные серые замки и полупрозрачные розовые дворцы, разворачивались чуть ли не в небесах жестокие сечи, рушились города, скакали на неказистых пятнистых конях странные люди, с красной кожей и перьями вместо волос. И все это великолепие нави разворачивалось почти в полной тишине, нарушаемой лишь слабым подвыванием ветра в низкой траве. Микулка почувствовал себя совсем маленьким и беззащитным среди этих гигантских картин, выписанных прямо в небесах рукой неведомого художника. До этого дня он видел миражи только раз, когда проходил тут прошлой весной, но тогда они были блеклыми и приземленными, показывали только горбатых вислогубых коней и людей в тюрбанах.

– Что за колдун на меня мороку насылает? – нахмурившись пробурчал Микулка.

– Это не морока, – ответил Голос, – это картины далеких мест. Волхвы баяли, что теплая земля и студеный воздух могут переносить видимость места хоть с самого края земли. Но сегодня что-то эта марь разыгралась нешуточно…

– К добру ли такое знамение… – задумчиво произнес паренек.

– Все ли к добру или худу? – неуверенно спросил Голос. – Бывает и просто так. Ни к тому, ни к другому.

Ветерок уверенным стуком копыт проталкивал назад земной диск и к вечеру миражи пропали, зато впереди замаячил небольшой караван из двух верховых коней и повозки.

– Ромеи. – уверенно сказал Голос. – Торговый караван. Домой идут, на полудень.

С ромеями Микулка встречаться совсем не хотел, поэтому пустил коня по пологой дуге, отклоняясь к востоку. Высоко в небе появился ворон, закружил над караваном, а вскоре уже пять черных птиц выписывали широкие круги над поднимающей пыль повозкой.

– Вороны беду кличат… – пояснил Голос. – Хорошо не над нами кружат. Они смерть за версту и заранее чуют, словно сами Боги им подсказывают. А может у них свой Бог есть, как у волков, который им добычу указывает. Не доедут до Херсонеса ромеи.

– Может больны чем? – предположил Микулка. – Может помочь им?

– А если чума? – недовольно проворчал Голос. – Когда ты русичам без оглядки помогаешь, я еще терплю, все ж таки свои, но чего к ромеям соваться? Много ли они тебе добра сотворили?

– Неужто только за добро добром платить надобно? – неуверенно прошептал паренек, придерживая коня. – Они же все таки люди. Надо предупредить. Пусть вороны дохлым зверьем питаются, негоже им человеческим мясом лакомиться.

Он повернул Ветерка и пустил его скорой рысью на запад, поднимая позади сухую едкую пыль, но увлекся скачкой и не сразу приметил, что с севера караван нагоняет с десяток всадников.

– Печенеги… – предупредил его Голос. – Теперь ясно откуда придет смерть ромеям. Придержи коня! Негоже нам влазить меж двумя врагами, пусть промеж собой сами счеты сводят.

Микулка пригляделся и даже не подумал остановиться, только сильнее стукнул коня пятками, пуская в галоп.

– Ты куда?

– Эти ромеи не воины. – уверенно пояснил паренек. – Они торговцы. И их всего четверо против десятка. Не честно это.

– В своем ли ты уме? – воскликнул Голос. – Только недавно хладным трупом лежал, теперь опять под булат лезешь? Того ли хотел от тебя Зарян? Если за каждую сечу будешь цепляться, так до Полоцка никогда не доедешь. И за что собираешься биться?

– За правду! – сухо отрезал Микулка и на ходу снял с седла тугой длинный лук.

Он подскакал к каравану, когда до печенегов было еще четверть версты и с удивлением узнал одного из караванщиков.

– Рууусич?! – вытаращив глаза воскликнул херсонесский торговец. – С чем пожаловал? Давненько мы с тобою не виделись, но твое лицо я надолго запомнил, можешь не сомневаться.

– Да чего мне сомневаться? – презрительно скривился паренек. – Я и сам памятью не обижен. Вы бы хоть иногда оглядывались, когда добро везете… На вас печенеги в напуск идут!

Торговец повернулся в седле и побелел как полотно, заговорил своим сотоварищам что-то быстро по гречески. Двое в повозке достали короткие неказистые луки и укрылись среди наполненных мешков и бочонков. Печенеги разбились на две пятерки и стали заходить на караван с боков. Они натянули луки и в повозку ударились первые стрелы, да не только в повозку – одна стрела поразила ромейского лучника в шею и он забился, заливая товары кровью.

– Уууу! – в ужасе взвыл знакомый торговец и спрыгнув с коня прикрылся телегой.

Микулка выдернул из колчана стрелу и скрипнув луком сшиб переднего печенега с коня. Уцелевший ромейский лучник тоже стрельнул, но не имея сноровки промахнулся. В него снова полетели стрелы, но он так умело схоронился среди мешков, что ни одно острие не достигло цели. Молодой витязь быстро выстрелил дважды и всадники потеряли еще двоих, раскинувших руки в пыльной траве.

Тут печенеги поняли, что добыча легкой не будет, осадили коней и свернув на восток помчались в степь, освещенные солнцем. Один из них решил напоследок поупражняться в меткости и натянул лук, повернувшись в седле, но Микулкина стрела прошила его навылет раньше, чем тот успел отпустить тетиву. Незадачливый стрелок повис в стременах, выпустив свой снаряд высоко в небо. Очень скоро даже стук копыт летучего печенежского отряда не стал слышен, только бродили вокруг повозки оставшиеся без седоков мохноногие лошадки, да нетерпеливо каркали дождавшиеся своего вороны.

– Как тебя звать, русич? – спросил из под телеги торговец.

– Микулкой. Да только навряд ли мы больше встретимся.

– А я Анастас. – вылезая и отряхиваясь поведал ромей. – Ты все держишь на меня обиду за то вино? Почему же тогда не ускакал, коль узнал меня? Бой принял… Не понять мне вас, русичей. Но за помощь спасибо. И прости, что тогда обманул тебя неумелого. От чистого сердца говорю! Чем тебе отплатить за наше спасение?

– Ничего мне не надобно, а зла я уже не держу, коль ты все сам понял. Только об одном хочу попросить. Возьми двух печенежских коней и по дороге отдай их Туру, что у соляных болот живет. Его кони ночью загинули, а без них ему худо придется.

– Молодой, горячий… – с видимой завистью вздохнул Анастас. – Ничего, говоришь, не надобно? Это плохо. Всему на свете должна быть цена, даже добрым делам. А если сам ты не ценишь того, что делаешь, то и люди тебя уважать не станут.

– Это только у вас, ромеев, за глоток воды в жару деньги дерут. Для нас это…

Микулка запнулся, не найдя нужных слов, махнул рукой и уже повернул топчущегося в нетерпении коня, но торговец удержал его за повод.

– Погоди! Не хочешь деньгами, твое дело. Мне меньше убытку. Но давай вместо денег я тебе совет дам, как у вас говорят – по дружбе. Поверь, я от чистого сердца! Спать ведь не смогу из-за того, что ты на мое зло своим добром ответил… И у ромея совесть есть!

Микулка промолчал, только шире расправил плечи, но уезжать не стал, пожалел немолодого торговца. Пусть говорит, раз ему так легче.

– Послушай, – быстро начал Анастас, стараясь сказать побольше. – В первую голову, коль собрался чего купить, денег сразу всех не кажи, узнай цену. А ежели и товар по нраву, и цена большой не кажется, то все равно не покупай. Походи вокруг, на всяком базаре можно цену за то же самое и пониже сыскать. А если и не сыщешь, то за названную цену все равно не бери, поторгуйся – тебе выгода, а продавцу потеха. Если уж больно на душу товар запал, ни в коем разе не кажи своего интереса, иначе семь шкур с тебя сдерут, еще и портки сымут. Запомни, может сгодится когда.

Микулка поблагодарил из вежливости, не понимая зачем такой совет пригодится может, повернул коня и гордо задрав подбородок, галопом поскакал на север. Анастас долго и задумчиво смотрел ему в след, так и не поняв до конца, что движет этим странным северным народом.

20.

С каждым днем пути холодало все больше, по утрам Ветерок и вовсе ступал в безбрежном искрящемся море изморози, покрывшей невысокую прошлогоднюю траву. По ночам было совсем зябко, а на ночлег устроиться негде, разве что под дырявым от звезд небом возле жаркого косматого костра, сложенного в основном из быстро погорающей травы и тонких веток сухого кустарника.

Степь кончилась, постепенно перейдя в густеющий и лезущий к остывшему небу лес, но еще виднелись тут и там обширные поляны, заросшие пожухлой от недавних морозов травой.

В один из вечеров Микулка выискивал взглядом место поудобнее, чтоб не сыро было и можно было прикрыться от студеного ветерка, безжалостно залезающего под куцый полушубок. Но одна поляна мало отличалась от другой, а по всему лесу хлюпала грязная талая жижа.

– Не успели! – опечаленно молвил Голос. – Скоро начнутся болота совсем непроходимые. Если бы их ледком…

– Так ночью все замерзает!

– По такому льду хорошо идти, когда знаешь, что под ним земля твердая… А коль уверенности такой нет, тогда совсем худо.

Паренек насупился, зная, что от него ничего не зависит, разве что Сварог поможет и позволит стуже снова подступить с полуночи.

Солнце облило красной охрой верхушки сосен, когда Микулка приметил за деревьями что-то странное.

– Домик, что ли? – неуверенно шепнул он и придержав коня, осторожно обогнул слишком густые в этом месте купы деревьев.

Но это был не домик. Между двух необхватных дубовых стволов заклинило огромную деревянную ладью, старую, серую, облупившуюся, вяло играющую поблекшими от дождей и солнца красками драного паруса.

– Вот так дела! – изумленно воскликнул Голос. – Что-то не помнится, чтоб рядом была река или море.

Ладья днищем придавила густой кривоватый кустарник и сорвала бортами кору с вековых дубов, вокруг валялись отсыревшие щепы и изломанные, трухлявые ветви деревьев.

– Ну… Не с неба же она свалилась! – слезая с коня сказал Микулка.

– А коль и с неба пала, так времени с того дня уже утекло изрядно. – пояснил Голос. – Гляди как луб под содранной корой пересох. И ветки все в труху превратились. Уж пару зим точно минуло, а то и куда поболе. И одно я могу сказать с уверенностью – плавать эта лодия будет хуже тяжелой секиры.

Паренек подошел к шероховатому борту и заглянул внутрь.

– Да… – поморщась протянул он. – Старое тут все, пересохшее. В днище дыры такие, что кулак пролезет по самое плечо… Да только заночевать в ней будет удобнее, чем на сырой земле. Всеж-таки укрытие.

Он взялся за край борта, подтянулся, отчаянно скрипнув растрескавшейся доской и прыгнул через борт, сминая добротную ловчую паутину и кучу насквозь прогнивших дубовых листьев. Ладья была действительно большой, на тридцать воинов, сохранилось на ней и весло кормовое и парус, только уключина чуть ли ни в труху соржавела, а парус годился только на растопку костра. Микулка прошел чуть вперед и буквально подпрыгнул от неожиданности, наступив на засыпанный прогнившей листвой скелет в доспехах и обрывках одежды. Череп с остатками кожи и высохшей плоти скалился в небеса, прикрытые нависавшими дубами. Присмотревшись, паренек разглядел еще с десяток скелетов, рядом с которыми были разбросаны никуда не годные луки и полупустые колчаны. Ближе к носу вся ладья была утыкана стрелами с неопрятными обрывками перьев.

– Лютая тут была сеча! – удивленно воскликнул Микулка.

– Надо бы их схоронить как-нибудь. – посоветовал Голос. – Да вот только как? Какого они роду-племени? К утру решим. Хорошо, что павшие воины упырями не становятся, а то бы дали они нам жизни после захода солнца.

– Ну уж нет! Спать с ними рядом я не собираюсь! – поежился паренек. – Надо для них погребальный костер сложить, дед Зарян говаривал, что ежели неведомо какой веры павший, то костер сам найдет куда душу отнесть.

– Зачем же тогда складывать? – удивился Голос. – Лучшим костром для них лодия станет, а ночевать на земле-матушке тебе не привыкать. Да в лодии и костра не развести… Чем греться собирался?

– Дубы жалко! – задрал голову к небу Микулка. – Погорят ведь от жару.

– Да, дерева эти не одну сотню лет простояли… Попробуй конем лодию оттянуть, небось клиньями ее не клинили.

Паренек перелез через борт и подозвал Ветерка.

– Иди ко мне, лошадка моя… Сейчас нам с тобой потрудиться надобно. А потом отдохнем, ты вот травки покушаешь, хоть она и сухая…

Он снял с седла волосяной аркан, подаренный русичами, накрепко привязал конец к седлу, закинул петлю на носовую балку и подергал, проверяя прочность. Дерево скрипело, но не поддавалось, значит должно выдержать. Паренек взял коня за узду и потянул, Ветерок недовольно фыркнул и двинулся, натягивая веревку.

– Ну не ленись! Давай… – подогнал его Микулка.

Конь уперся крепкими ногами в землю, ладья скрипнула и пошатнулась, неохотно слезая с насиженного места. Паренек и сам ухватил веревку, помогая коню тянуть, тут уж тяжкий груз поддался, затрещал, сдирая кору с деревьев и пополз, оставляя за собой труху и мелкие щепки.

Микулка не успел подивиться той легкости, с которой ладья сошла с места, а Ветерок уже резво набрал ход, словно и не привязан был к нему тяжеленный корабль. Паренек не удержался за рванувшуюся веревку и растянулся во весь рост, вспоминая Чернобога и Ящера, а с ними всех их дальних и близких родственников. Не успел он подняться на четвереньки, как Голос заорал как бешенный:

– Ложись! Растуды тебя туды! Плашмя и быстро!

Микулка снова шлепнулся носом в листву ничего не понимая, но зная, что Голос дурного не посоветует. И тут в лучах заходящего солнца над его головой пронеслось что-то огромное, обдав с ног до головы пугающей тенью.

Когда тень со скоростью ретивого скакуна унеслась на север, паренек поднял взгляд и буквально обомлел от неожиданности – его верный конь тянул за веревку старую, насквозь дырявую ладью, отчаянно скрипевшую и ЛЕТЯЩУЮ в добрых четырех локтях над землей, чудом не цепляя бортами толстые стволы деревьев.

– Коня останови! – гаркнул Голос. – Потом будешь пялиться!

– Эгей! Ветерооок! Стой, конячка! – опомнился Микулка.

Конь стал как вкопанный а ладья проскользнула сквозь воздух на две пяди правее его крупа, натянула веревку, накренилась и развернулась кормой на север. Ветерок заржал, вздыбился, едва удержавшись на ногах, но устоял, хоть его и протащило вперед шагов на десять. Ладья грохнулась о раскидистый клен и застряла в хрустальном воздухе почти неподвижно, только едва поворачивалась от удара, осыпаемая сбитой пожухлой листвой. Микулка поднялся на ноги, осторожно подошел к кораблю и шатнул его борт. Тот поддался, качнулся словно в морских волнах.

– Вот диво! – изумленно воскликнул витязь. – Где же это видано, чтоб лодия аки птица парила?

– Не знаю как видано, а слыхом слыхано. – мрачно объяснил Голос. – В далеком Суне жил когда-то сильный и злобный маг Тинь Ла. Он мог поднимать корабли в воздух, чем заслужил великий почет тогдашнего суньского князя. Он может помер, а может жив, кто может знать сколько отмеряно магу? Но заклинание его действует.

– Не… Лодия наша! – обходя корабль усомнился Микулка. – Русская. Причем тут Далекий Сунь и этот колдун?

– Может и ни при чем, но это еще хуже… Мне неведом чародей, который у нас такое сотворить может, а все неведомое настораживает.

– Как бы ни было, – уверенно сказал паренек, – а чудо-лодию палить я не буду. Это же сколько сил можно сберечь, ежели ее в коня впрячь и так до самого Полоцка!

– До чего же ты бестолковый! – буркнул Голос. – В коня впрягать… На ней и полетим, я ведаю как ее вверх-вниз поднимать, а для прямого ходу ей ни ветер, ни парус не надобны. Припоминаю я несколько словес колдовских, которыми ее двигать можно. Вот слушай…

Когда тяжелая студеная тьма навалилась на лес, Микулка уже мог заставить ладью подниматься и опускаться, двигаться вперед, поворачивать и даже крутиться на месте. Собрать погребальный костер для бывших хозяев небесного корабля ночью было сложно, а ночевать со скелетами не хотелось ни на земле, ни в небе, поэтому он распалил костерок из собранного в округе валежника, укутался в одеяло и решил скоротать до утра время в чуткой дремоте. Да только усталость взяла верх и паренек уснул крепким сном, так и проспал до самого утра.

* * *

Костер получился большой, но очень уж сырой, поэтому дыму от него было куда больше, чем жару. Хорошо, что не тела надо было жечь, а одни лишь кости, которые Микулка, кряхтя и морщась выгреб из ладьи и высыпал на кучу сложенных веток. Тут же, рядом с павшими воинами, сложил он и их оружие, чтоб в вирыи не скучно было.

Ждать когда угаснет костер паренек не стал. Совсем уж невтерпеж было подняться в прозрачные рассветные небеса, с высоты взглянуть на матушку-землю, залитую нежным румянцем восстающего солнца. Он опустил ладью до самой земли, скинул с борта щербатую сходенку, затянул перепуганного коня на корабль, сел на корме у рулевого весла и медленно поднял ладью в воздух, шкрябая бортами о раскидистые ветви деревьев. Выше, выше… Вот уже самая высокая лесная макушка осталась внизу, Ветерок совсем разволновался, поднял вверх морду с вытаращенными глазами и протяжно заржал, качнув ладью.

– Успокойся… – нетерпеливо крикнул ему хозяин. – А то лодия и так на одном колдовстве держится, вся дряхлая, того и гляди дно вывалится. А уж коль с такой высоты грохнешься, так всеми четырьмя ногами в землю до колен войдешь. Делать мне нечего, тебя потом из земли выкапывать.

Конь успокоился, услышав хозяйский голос, нагнул шею и стал выискивать что-то в пожухлой листве, ковром усыпавшей корабельное днище. Микулка огляделся и не увидел кругом ничего, кроме бескрайней голубизны небес и величественно поднимавшегося на востоке солнца. Он поднял корабль еще чуть выше и направил его на север, дав такого ходу, что студеный воздух ощутимо скрипнул старыми досками бортов, растрепал волосы и конскую гриву, залил румянцем озябшие щеки.

– Эх… Узрела бы меня сейчас Дивушка… – мечтательно протянул паренек.

– Эко время нашел о девке помянуть! – насмешливо напомнил о себе Голос. – Ты бы лучше парус убрал, а то разорвет его в клочья.

– Это зачем же нам парус, коль лодия без всякого ветра такой ход набрала, что и птица едва догонит?

– Говорю сымай, значит сымай! – раздраженно буркнул Голос. – Парус зазря колдовской силе мешает лодию разогнать, а сила эта тонкая, она помех не любит.

Микулка поднялся, падая от неустойчивости мчащегося в небесах корабля, добрался до мачты и перерезал веревки, удерживающие щелкающий на ветру парус. Драное полотнище сорвалось, метнулось к корме и словно огромная лохматая птица полетело вниз, трепыхаясь в воздухе выцветшими лохмотьями.

– А на что же он тут висел, коль совсем не нужен? – удивился паренек, почувствовав с какой легкостью рванулась вперед ладья.

– Есть одна беда… – задумчиво произнес Голос. – Над водой колдовская сила не действует. Потому в небеса именно корабли и поднимают. А на воде как без паруса?

– Ого! – перепугался Микулка. – Так это мы грохнемся над первой же лужей?

– Не… Лужа шибко мала. Должны перескочить. А вот над реками надо спускаться и плыть.

– Так ведь лодия вся пересохла! Потонет аки топор…

– В том-то и беда… – произнес Голос и надолго умолк.

Микулка добрался до самого корабельного носа и заглянул через борт. Голова вмиг пошла кругом от немыслимой высоты, на котором мчалась по небу ладья, земля внизу была словно нарисована густыми красками на мятом холсте. Лохматые кудри зеленого леса проносились внизу словно пышная пена волшебной реки, далекая степь на юге сверкала невиданным зеркалом изморози, а впереди… Голубая туманная даль, которая размывает не только расстояния, но и само будущее. Ветер растрепал рыжие Микулкины волосы, раздул их словно пламя бушующего огня. Вперед! Колотилось юное сердце, стремилось в даль, обгоняя летящую птицей ладью.

Грозовые тучи клубятся на севере. Лохматые, серые, раскинули зыбкие щупальца, словно поджидая неосторожную жертву, сверкают Перуновыми стрелами… Выше! Еще выше, к самому солнцу! Пусть лохматая грозная грязь остается внизу.

Когда ладья действительно взмыла выше туч, Микулка поразился, что сверху они вовсе не серые и не грозные, словно Перун улыбался смельчаку, дерзнувшему подняться выше смертных боящихся оступиться о колдобину на дороге.

Доски бортов скрипели под напором тугого ветра, внизу немыслимым великолепием сверкали снежные холмы облаков, ветер играл резвым пламенем ярких волос. Молодой витязь припомнил свой жалкий путь на юг год назад… Разве тем же путем возвращается он? Прав был старый Зарян, когда баял, что один и тот же ветер не качнет ветку дважды. Паренек вспоминал и вспоминал. Мелькали перед ним злобные лица печенегов, милое лицо прекрасной Дивы, сморщенное лицо Заряна, потешные косички Ярушки и ее полный серьезности взгляд.

Ладья с легким креном уходила на север и Микулка понял, что теперь в его жизни все будет иначе.

Конец первой части.

Часть вторая.

1.

Все-таки весна брала свое даже в северных землях, ночи оставались студеными, а днем солнышко припекало изрядно, заставляло скидывать латанный-перелатанный полушубок.

Микулка сидел у костра, с наслаждением обгладывая пропеченную утиную ногу и нежился в полуденных лучах, а Ветерок разминался после долгого простоя, носился по широкой поляне, стиснутой мрачными мохнатыми деревьями, заросшими толстым слоем мха. Кое где уже пробивалась молодая трава, деревья наливались соком и выталкивали из себя упругие листовые почки, лес оживал, креп, словно великан пробуждался от долгого зимнего сна. Паренек тоже здорово изменился за прошедший десяток дней, щеки и верхняя его губа поросли густым светлым пушком, мышцы окрепли, буд-то и в них весна вдохнула излишнюю силу. Почти у самого костра примяла траву деревянным брюхом чудо-ладья, смотрелась посреди поляны как лапоть на скатерти.

Микулка бросил в угли обглоданную кость и сладко потянувшись улегся на спину. Ему вовсе не надоело глядеть в эту прозрачную синеву небес. Что-то в ней было такое, что вызывало перед глазами удивительные картины зыбких мечтаний. Паренек улыбнулся и закинул руки под голову.

До Полоцка было рукой подать, стольный Киев уже несколько дней как остался за кормой небесного корабля. Микулка все думал, как подойти ему к князю, ему байстрюку из вонючей землянки… Могут ведь и в шею погнать! А то и похуже чего. Он вздохнул. Надобно гриднем в дружину попроситься, если за молодость не погонят, так тогда завет старого Заряна и исполнится. А уж ежели сомнения у воеводы возникнут на то, что шибко молод Микулка для гридня, так он может показать, как с мечом управляться. А из лука стрелять еще и воеводу научит.

Солнце миновало верхушку небосвода и покатилось к закату.

– Хватит лень славить! – окликнул паренька Голос чудесного Кладенца. – Отоспаться и в небесах можно, так там хоть движение есть, а тут того и гляди под тобой грибы прорастут как под старым пнем.

Молодой витязь стряхнул с себя дремотные мечты, поднялся и забравшись на борт ладьи скинул с него кривую и дряхлую сходню. Конь перестал мотаться без удержу по поляне и уныло побрел к кораблю, зная что миновать скучное стояние в теплой гниющей листве на дне суденышка не удастся.

Микулка поднял корабль в воздух колдовским словом и направил его на север, вдоль голубой змеи Днепра над землями дереговичей.

* * *

Владимир собрал действительно хорошее войско. Кроме новгородской рати с молодым князем пешим ходом шли чудские воины, дружины кривичей и варяги. Часть войска двигалась на ладьях по Двине, часть конными, а большинство топали ногами по сырой весенней земле, проминая грязь тяжкой от доспехов и оружия посупью.

С огромной высоты, на которой висела чудесная ладья, люди и кони казались Микулке копошащимися козявками, и он даже представить себе не мог, какую силу представляет собой такое воинство.

– Не виси в небе ясным соколом! – посоветовал Голос. – Зачем все свои тайны выказывать? Может станется так, что способность в небесах летать самым главным твоим секретом станет.

– Ну да… – буркнул паренек. – Сейчас прямо тут на земь и сяду. Вот то будет тайна так тайна.

– Что-то ты сегодня разворчался. Почище старой бабы.

– Уж кто бы говорил… – отмахнулся Микулка.

– Ясное дело, волнуешься. Да и как не волноваться, коль скоро перед самим князем предстать надобно? А садиться тут вовсе не обязательно. Прикройся солнцем, никто тебя и не узрит.

Паренек повесил ладью так, чтоб она была между бредущей к полоцким стенам ратью и пылающим светилом, теперь можно было и ниже спуститься, потому как на солнце смотреть никто не будет, а значит и корабль небесный не разглядит.

Полоцк высился стенами на юго-западе, на самом берегу реки. Со своего места Микулка видел, что на стенах полно народу, спешно готовятся к обороне, завидев наступающую рать. Повсюду берега заросли густым лесом и паренек решил упрятать среди деревьев чудо-ладью, а самому выехать к Владимировым воеводам на коне. Прав Кладенец, незачем им всех секретов ведать.

Микулка дал кораблю ход и он круто накренясь заскользил к ближайшему лесу, оставляя под щербатым днищем княжье воинство. Скоро хмурая тень вековых деревьев поглотила путника вместе с чудесным кораблем, сухо зашуршавшим бортами о растопыренные ветви. Ладья ухнулась с небес посреди огромной мелководной лужи, поросшей тиной и болотной травой, разбрызгала густую грязь сочным шлепком днища. Конь недовольно заржал, еле устояв на ногах.

– Тихо, тихо, лошадка моя… – потрепал его по гриве Микулка. – Давай выбираться отседова.

Он скинул сходню и вывел Ветерка за узду.

– Хорошо, что в лужу угодили. – заметил Голос. – И за десять годов не сыщется дурень, который в сию хлябь полезет.

– Один сыскался… – залезая в седло молвил паренек.

– Правильно! Себя поругать никогда не вредно. Ежели человек сам узрел, что он дурень, значит еще есть надежда, что поумнеет.

Паренек не ответил, привык к вечному бурчанию странного своего спутника, ударил коня пятками и тот спотыкаясь побрел по бабки в грязи туда, где двигалось на приступ княжеское войско.

Он выехал из лесу чуть ли не в самую гущу новгородской рати, расправил плечи, сел в седле ровнее, чтоб солидней казаться. На него сразу обратили внимание, но вовсе не так, как ему хотелось бы.

– Это что за чудо лесное? – рассмеялся молодой конный воин увидев чумазого паренька на ярмовом коне.

– Да видать это с Полоцка супратив нас рать выслали. – чуть не покатились со смеху остановившиеся на дивное зрелище ратники. – Экое и впрямь диво!

– Чего скалитесь? – как можно более грозно осведомился Микулка.

– Да оно еще и говорящее! – с неприкрытым изумлением воскликнул толстый лучник в дорогом доспехе.

Эта шутка явно понравилась и народ залился дружным гоготом, хлопая себя по коленям в безудержном веселье. У них со смеху даже слезы на глазах выступили, а лица так покраснели, что от них было в пору огонб разжигать. Микулка помрачнел и слез с коня.

– Да вы чай веселушных грибов обожрамшись… – с видом знатока спокойно процедил он. – Как от смеху отойдете, покажите где найти Владимира-князя.

Веселье мигом прекратилось, слышно стало, как вскрикивают скрипом повозки и как плещется вода в реке. Молодой воин, тот что заметил Микулку первым, соскочил с коня и вплотную подошел к пареньку.

– Не шибко ты важная птица, чтоб сразу к князю… – медленно произнес он.

– Во-во! – подхватили остальные. – Для начала помойся и кобылу свою отмой. Али это конь?

От подступивших слез обиды у Микулки в носу защекотало.

– Вам что ли ведать, кто важен для князя, а кто нет? – дрогнувшим голосом спросил он. – Может у меня к нему важная грамота?

– Да уж куда важнее… По тебе видать, что князь без тебя дня прожить не сможет. Как звать?

– Микула. Я из Таврики сюда приехал, а родом из деревни под Киевом.

– Из Таврики, говоришь… Странный ты. Ладно. Я Извек. Меня князь поставил молодняк в дружину отбирать. А ты, чай для того и приехал?

– Может и за тем. Да только у меня для князя важное сообщение.

– Говори мне. Я ему передам.

– А откель мне знать, что ты тот, кем себя рядишь? – сжал губы Микулка.

– Не много ли в тебе, отрок, гордости? – оглядывая паренька с головы до ног спросил Извек.

– А сколько есть, вся моя, но с князем или с воеводами его мне увидиться надобно.

– Да гнать его в шею! – посоветовал толстяк. – Стоим рядом с ним, только позоримся. Сопляк…

Тут уж Микулка не выдержал. Всякое он в уме перебирал, пока думал об этой встрече, ожидал и насмешек, и оскорблений, знал что в шею могут погнать, да только наяву все иначе ощутилось. Резче и больнее. Он исподлобья взглянул на обидчика и не желая начинать драку первым, сухо сказал:

– Это я-то сопляк? Свинья ты жирная…

Он даже повернулся к ратникам спиной, чтоб во всей красе показать свое пренебрежение. Толстяк бросился на паренька как из катапульты, на бегу занося для удара громоздкий кулак. Да только Микулка уже навидался среди печенегов эдаких удалых бойцов, не поворачивая головы скосил рассеянный взор, повел плечом, пропуская мимо себя четыре пуда стремительной плоти и подставил ногу. Толстяк грохнулся оземь с такой силой, что с доспеха посрывало с десяток булатных чешуек, зарылся носом в раскисшую грязь чуть ли не по уши.

– Говорю же, что свинья… – подходя к коню пожал плечами паренек. – А свинья грязь и в пустыне сыщет.

Извек жестом остановил остальных ратников, которые чуть не рычали от желания надавать по ушам наглому отроку. Но один из них сдерживаться не стал, сорвал с перевязи меч и не вытягивая из ножен замахнулся на Микулку словно дубиной. Паренек отступил на шаг, раскрутился волчком, как Зарян учил, и со всего раскрута угадал нападавшему локтем в подбородок до того, как тот успел меч опустить. От обиды и злости Микулка силу не расчитал, удар вышел очень уж резким, вышиб у обидчика сопли из носа шага на три. Ратник мигом ухнулся на землю как полено с телеги, даже не дернулся, меч отлетел аж до самого леса.

– Ты где так биться выучился? – удивленно спросил Извек.

– В горах… – зло буркнул паренек, потирая пришибленный локоть.

– Видать, не так ты прост, каким показался. Ладно, бери свою кобылу и идем со мной, я тебя к воеводе отведу, может и впрямь чего дельного скажешь.

Он обернулся на поверженных товарищей и задумчиво качнул головой.

– Вы их того… В себя приведите. – обратился он к оставшимся стоять. – На приступе каждый вой дороже золота будет.

Княжеские воеводы расположились на невысоком безлесом холме, что-то горячо обсуждали, тыкая пальцами в направлении добротных Полоцких стен. С десяток гридней рассыпались по двое вокруг холма, но Извека сразу узнали, пропустили бесприпятственно, а вот на Микулку покосились с явной неприязнью. Воеводы на него и вовсе не взглянули, что он для них?

– Вот, отрока привел, – обратился Извек к ним, – кажет, что есть у него к вам важное сообщение.

– У этого, что ли? – сверкнул глазами самый рослый, видимо старший. – Псиной от него воняет, чай не мылся полгода. А ну, подь сюды!

Микулка нерешительно подошел, оставив коня у подножия холма.

– Эге! Да у него и меч есть… – усмехнулся воевода. – Где украл?

– Вовсе и не украл! – не на шутку обиделся паренек. – Мне его дед в наследство оставил.

– Да ты ж его не подымешь, дурья твоя башка! А меч по всему видать знатный. Давай его сюда и говори что хотел.

Микулка напрягся от недоброго предчуствия, ощутил за плечами привычную тяжесть и немного расслабился.

– Меча я вам не отдам, мой это меч. А сказать хотел вот что. Регволд-князь о вашем напуске давно ведает, заготовил еды против осады, заготовил смолы, камней на стенах и стрел без счету. С ходу вам Полоцк не взять, загубите много людей. Нужно хитростью брать.

– Эко диво! – подбоченясь рассмеялся воевода. – Соплей перешибить можно, а лезет знатным воеводам советовать. А ну дуй отсель, пока в шею не погнали… Дуралей. Не видишь сколько рати пришло? Сметем Регволда как ветер дорожную пыль сметает.

Паренек чуть не разревелся с досады. Неглупый Извек ухватил его за шиворот, чтоб не учудил чего и толкнул в спину, подгоняя с пригорка.

– Давай, давай! Слышал, что воевода сказал? Вот и дуй отсель. Все. Если победим, отмойся и приходи ко мне. Мне в дружину смелые дуралеи нужны.

Он подсадил Микулку на коня, шлепнул по крупу и Ветерок помчался к лесу, откидывая копытами комья грязи.

Микулка был вне себя от злости. А еще больше сердце ныло обидой. Даже выслушать не захотели! Боровы откормленные… Он пустил коня вдоль кромки леса раздумывая как помочь русичам не загубить сотни ратников при подъеме на стены. Постоянно в голове крутилась чудо-ладья, да только без помощи воевод об этом нечего было и думать. Одному ему стену не взять… Взять бы ратников в лодию, хотя бы десятка два, можно было бы высадить их на стену, пробиться к воротам и открыть изнутри. Но воеводы и слушать не захотели. Беда…

Навстречу шли пешие и ехали конные воины, по реке плыли ладьи с прикрытыми щитами бортами, все двигалось, стремилось к стенам. Но приглядевшись паренек заметил, что не все спешат в бой – у самой кромки леса сидели у костра десять воинов с мечами и щитами, без коней и только один из них с луком. Лук, правда, был не обычный – толстенный, приспособленный скорее для дальней и точной стрельбы, чем для залихвацкой битвы. Вои никуда не торопились, переговаривались между собой угрюмо, махали руками. Видно было, что радоваться им было не с чего и Микулка решил не нарываться на неприятности. Он повернул коня и хотел было уже объехать раздраженных спорщиков, но его окликнули.

– Эй, оборванец!

Паренек и ухом не повел.

– Оглох, что ли?

Один из воинов поднялся, подбежал к коню и ухватил повод.

– Ты что, немчура непонятливая? – удивился он. – Словом же тебе говорю: "Стой!", а тебя несет незнамо куда…

– А чего лаетесь? – устало спросил Микулка, признав по говору тиверца. – Позвали бы по людски, что мне подъехать жалко?

– Да кто лается… – не понял витязь. – Позвали как человека. Ты скажи, от воевод едешь, небось?

– А коль и от них, так что с того?

– Тоже погнали, значить… То ли князь молодой безголовый этот Владимир, то ли воевод себе подобрал без меры заносчивых. Мы вот тоже путь не близкий проделали, а старший воевода сказал, что в нас надобности нет и доверия к нам нет. Не знает он, что мы в бою вытворить сможем. Над оружием нашим посмеялся, над тем, что доспехи слабы. Над Велигоевым луком со смеху чуть не обмочился, казал, что такой токма всем дестярым натянуть можно. Это он не видал как Велигой с ним управляется… А мы что? Мы пришли потому, что надо бы Владимира в Киев сажать. Ярополк совсем с пути сбился, от врагов подарки ймет, им Русь раздаривает. Печенегов в дружину княжью набрать хочет, жену себе ромейскую взял, Богов старых поносит. А Владимир хоть молод, но он больше покон отца своего уважает. На Полоцк он без ума пошел, за девкой, можно сказать. Да только Регволд враг и оставлять его за собой негоже, выйдет из-за стен, ударит в спину. Так что мы подсобить пришли Владимиру. Только его самого мы не видели. Молодой вой Извек за нас слово молвил, да не в прок… Не приняли нас воеводы, боятся победой поделиться.

– Да я тоже князя не видел… – вздохнул Микулка. – Воевода старший надо мной смеялся, говорил, что такой ратью сметет Регволда аки пыль подорожную. Даже слушать мою задумку не стал.

– А мы тут смотрим, едет отрок оборваный, тоже явно без удачи. Решили к костру пригласить. Вместе оно завсегда лучше. Меня Свиритом звать, а со мной други-соратники.

Паренек слез с коня, поправил перевязи на плечах и с достоинством подошел к костру.

– Гой еси! – сказал он присаживаясь. – Я Микула. Селянин, из под Киева. А сейчас из Таврики, жил там год. Тоже хотел Владимиру подсобить, винен я завет дедов исполнить. Но видать не моя это доля… Надо было мне в Таврике и остаться. А вы теперь куда?

От костра шло приятное тепло, пахло сырым дымом, сипели весенним соком свежие ветви.

– Да по домам. Вот только дождемся, когда бой кончится. Вдруг все же не без пользы шли, вдруг и наша помошь востребуется. – ответил вместо Свирита молодой лучник, лицо которого бороздили глубокие шрамы.

Микулка призадумался.

– Ни вы, ни я Владимира не видали… – задумчиво произнес он. – Значит сам он от нашей помощи не отказывался. Так на что нам согласие воевод? Послушайте хоть вы мою задумку! Нас ведь больше десятка, может справимся…

2.

Владимир пустил рать свою в напуск после полдня. Еще до рва не добежали вои, а со стен уже метнулись тучи стрел, разя в доспехи и лица булатными злыми жалами. Тяжкое это дело, брать город штурмом… Первая волна пехоты идет на верную погибель, под смолу кипящую, под град камней и тучи стрел.

Воздух содрогается от сотни смертных криков, слившихся в один. Да только разве в бою страх бывает? Бурлит кровь, ум застилает… Ни боли, ни стаха не остается, только ненависть к врагу и жажда победы. Каждый верит, что победит именно он, а когда быстрая смерть настигает булатом, то уже не испугаешься, может только в вирыи от ярости схватки дух переведешь. Если бы не эта вера и не затуманенный удалью битвы разум, разве лез бы кто на стены, изыскивая верную гибель? Нет… В бою страха нету. Страшно перед напуском, когда ожидают вои трубного зова, страшно и потом, когда вспоминаешь, как чудом со стены не упал, как из последних сил бился у ворот… Это если живым останешься.

Первый штурм Половчане отбили без всякого труда. Сам Регволд с сынами не страшась на стену взобрался, насмехался над сыном ключницы, хвалился, что не боится новгородских плотников. Из наступавших никто так и не смог подняться на высокие стены, а ворота береглись так, что возле них бездыханно валялась чуть ли не сотня Владимировых ратников. Откатилась волна штурма, замерла, затихла… Воеводы скрипели зубами от злобы и мозгами с натуги, все мыслили как одолеть неприступную крепость.

Пуще других злился главный воевода Тит, тот что Микулку со смехом погнал. Злился, поминал Богов дурным словом. Да только не так он был глуп, чтоб не понять того, что сам виноват. Говорили ему другие воеводы, что прямым напуском стены не взять, что надобна хитрость военная. Даже сопливый юнец говорил то же самое. Да разве они воеводе Титу указ? Разве не ему поручил Добрыня вести рать Владимирову? Просто слабы нынче вои, не то, что при Святославе-воителе. В напуск! Всю рать в напуск…

Он уже приготовился отдать приказ, когда на холм бегом взбежал молодой прыткий Извек.

– Стой Тит, не спеши! – запыхавшись сказал он. – Ты умный воевода, понимаешь, что Полоцк хитростью брать надобно. Есть одна хитрость, чтобы ворога заставить ворота открыть!

– Ты ли мне советовать собрался? – поднял брови старший воевода, но уловив напряженные взгляды других воевод смягчился. – Ладно, кажи что удумал. Хотя в великой военной науке от тебя толку чуть, только и умеешь, что кулаком да мечом драться…

Воеводы недовольно загудели.

– Дай сказать Извеку! – буркнул один из них. – Кулаком биться тоже наука не последняя, да к тому же лучше него кулачного бойца чай на всей Руси не сыщется. А самое главное – других научать умеет, значит не глуп. Послушай его!

Тит до скрипа сжал челюсти, но промолчал, показал Извеку рукой, чтоб говорил.

– Надо конницу отвести за лес… – начал он. – От нее у города проку нет, только зазря собой шальные стрелы ловит. Пехоту пусти вокруг стен, буд-то окружает город. Тогда у ворот совсем мало люда останется, что и надобно. Как окружат, дай им команду в напуск на стены пойти, да только напуск то будет не настоящий, хитростный. Как только половчане ударят со стен, надо чтоб пешие бежали в лес, словно устрашась камней и стрел. Регволд в себе очень уверен. Он откроет город, чтобы выпустить свою рать в преследование. И тут ты, Тит, ударишь конницей прямо в ворота. А к тому времени туда, как буд-то убегая, и пехота стянется. Конец придет Регволду.

– Хорошо говорит! – одобрительно закивали воеводы. – Верное дело предлагает, послушай его, Тит. Пошто зазря губить ратников грубым напуском, коль можно на лихом Регволдовом нахальстве сыграть?

– Эх, Ящер вас всех в упряжь увяжет, коль не выйдет из этого ничего! – устало вздохнул Тит. – Ежели все согласны, пусть так и будет. Конницей командовать буду я, отальные к пехоте. Все. Не ночи же дожидаться…

Вскоре после первого штурма пехота пошла окружать город под прикрытием лучников, а конница ушла по северному гостинцу за мохнатой стеной леса. Коней вели по траве обочины за поводья, стараясь не выдавать себя поднятой с дороги пылью. Пехотинцы шли на город быстрым шагом, щиты прикрывали их от шальных стрел, а шесты для подъема на стены были уже наготове, виднелись издалека.

Половчане работали так, словно не город защищали от напуска, а трудились в поле – деловито таскали корзинами камни, раздували огонь под котлами со смолой и кипящим маслом. Лучники размеренно выпускали стрелу за стрелой со стен, деловито переговаривались, плевали на руки… Стрелы летели почти без прицела, клевали остриями в землю, да и какой прицел на расстоянии в двести шагов? Но когда Владимирова пехота подошла ближе, лучники сосредоточились, били чаще и прицельней. Защелкал, зазвенел булат наконечников о щиты и шлемы, редкий вскрик клял стрелу, поразившую открытую плоть. А когда полетели со стен камни, пехота дрогнула и начала откатываться на восток, оставляя за собой брошенные шесты.

Тит зорко следил за отступлением пеших, нервничал, теребил пятерней густую русую гриву волос. А если Регволд не даст приказа открыть ворота? Тогда до утра о новом напуске можно не думать, а то и вовсе придется осадить город. Храпели за его спиной сильные боевые кони, словно им передалось волнение воинов, рыли копытами землю, сдирая молодую траву. Тит поднял руку, в молчаливом приказе оседлать коней. Все его существо кипело ожиданием боя. Не опоздать бы… Должен, должен Регволд открыть ворота, должен пустить свою рать добивать в спины отступающую пехоту. Часть пеших как буд-то рассеялась по лесу, остальные отходили нестройными кучками к северному гостинцу.

И тут воевода заметил, что створки ворот медленно разошлись, выпуская вооруженную копьями пехоту. Клюнул Регволд!

И тут Тит сделал ошибку. Ему бы подождать пока половчане выйдут в поле большим числом, тогда бы ворота уже не закрыть… Но уже слышали уши старшего воеводы вой победных рогов, уже рвался он, спешил завоевать СВОЮ победу.

– Вперед! – скомандовал он воинам и сам вскочил на коня.

Сотня всадников ринулась к воротам, поднимая к склонившемуся в закате солнцу целую тучу пыли. Дробный стук копыт слился в единый грозный гул и казалось, что нет на свете силы, способной остановить эту лавину плоти и отточенного булата. Боевой клич и громкое ражание разорвали вечерний вздух в хрустальные клочья, разнеслись даллеко в округе, плоским эхом отвалились от каменных стен Полоцка. Трава ложилась не под копытами распаленых скачкой животных, а под натиском ветра, выдавленного из воздуха взмыленными телами коней. Явственно и отчетливо дрожала земля, выла, стонала, плевалась фонтанчиками пыли из возникших тут и там трещин.

Передовой отряд полоцкой пехоты стал как вкопанный, завидев надвигающуюся на них лавину смерти, попробовал повернуть вспять, но задние давили передних в возникшей сумятице.

– Скорее, сонные! – не своим голосом взревел Тит, колотя каблуками в ребра своего скакуна. – Быстрее! Уйдут ведь, ворота закроют!

Тут и Владимирова пехота прекратила показное бегство, повернулась и ринулась к открытым воротам. Регволд приказал запереть город, но очухавшиеся половчане сосредоточились и стали отступать организованно и быстро, сплошным людским потоком раздвигая окованные железом створки ворот. Вот уже последний десяток полоцких воинов попятился в город, прикрываясь щитами от колотивших со стороны пехотинцев стрел. Еще миг и… Ворота с лязгом и отчаяным скрипом захлопнулись, оставив за собой взбешенную неудачей пехоту. Со стен вновь ударили лучники и посыпались камни, пехота попятилась к лесу, оставляя убитых и раненных, а конница Тита еле успела сбавить ход. Прямо у ворот, под градом камней и стрел, всадники описали широкую дугу и уже подгоняя коней стали обгонять отступающую пехоту обагренные светом заходящего солнца. Половчане провожали незадачливых агрессоров гиканьем и удалым свистом, забрались на стены швыряли камни в след отступающей рати.

Они так увлеклись, что даже не смотрели на западные стены. А если бы и взглянули, все равно бы глазам своим не поверили. Пока все защитники сосредоточились со стороны отступающих войск, с запада, на фоне багрового диска солнца медленно поднялась из густого леса чудесная ладья с десятком воинов-тиверцев. Ладья круто накренилась, перевалила стену, зацепившись трухлявым днищем за камни, скрипнула и стрелой метнулась вдоль улицы к восточным воротам, размазывая длинную тень по стенам домов.

Микулка заметил, что у самых ворот защитников почти не было, все забрались на стены, метая в отступающих то, что подвернется под руку. Он пустил ладью у самой земли, ветер задул в лицо, растрепал рыжие пряди волос. Кое-кто из защитников случайно заметил бесшумно летящий по воздуху корабль с воинами и буквально остолбенел от неожиданноси. Но у витязя даже самый сильный испуг не длится долго, вскоре громкие крики возвестили, что непрошенные пришельцы зря расчитывали на полную внезапность. Защитники заспешили вниз по шестам и приставным лесеницам, понимая что именно является целью вторжения.

– Пригнись за борт! – посоветовал Свирит.

Микулка присел на корточки и тут же в деревянные борта и покосившуюся мачту ударили десятки стрел, паренек еще пригнулся и резко повернул ладью, чтоб не разбить ее о стремительно приближавшуяся стену.

– На мечах мои вои сильны и щиты у них крепкие… – сказал предводитель тиверцев. – Да вот только высаживаться у ворот нельзя, поязвят стрелами…

– Ну… Тогда держитесь! – вздохнув произнес Микулка и по пологой дуге направил небесный корабль вверх и вглубь города.

– Ты что удумал? – забеспокоился Свирит.

– Прошибить лодией ворота… – хмуро ответил Микулка.

Паренек зашептал колдовские слова, выворачивая корабль на боевой курс.

– Эй, обожди! – окликнул его Голос. – Расшибешься до смерти. Скорость, она огромнейшей силой владеет. Этой лодии достаточно совсем малого хода, чтоб ворота прошибить. Не быстрее человека бегущего.

Микулка придержал бешенно несущийся корабль и тиверцы не удержавшись повалились на дно лодки. У ворот уже копошилась изрядная толпа половчан, никак не меньше трех десятков, но паренек опустил ладью так, что та едва днищем по земле не шкрябала. Завидев такой оборот дела, защитники бросились врассыпную, как воробьи от телеги. Тут же сухо, словно пастуший хлыст, щелкнула тетива и с тиверского лука одна за другой сорвались несколько стрел, разя бегущих без промаха. Микулка и сам был стрелком не последним, но подивился тому, как метко бьет Велигой с неустойчивого суденышка и как плотно держит в воздухе стрелы.

Ладья шарахнула в ворота с такой силой, что правая створка треснула и прогнулась, удершиваемая только железным листом оковы, а левая буквально слетела с петель. Пересохшие доски корабельного борта надрывно крякнули и ладья разлетелась вдребезги, раскидав шагов на двадцать обломки, гнилые листья и щепы. Большинство досок повалилось в пыль, но многие так и остались висеть в воздухе, поражая воображение какой-то дикой нереальностью.

Тиверцы распластались среди обломков и мусора, но тут же вскочили, прикрывшись щитами и выставив острия мечей. Опешившие защитники с пугливой осторожностью сомкнули круг, но стрелять не стали. Щиты у тиверцев крепкие и стрелы невесть куда отобьются, если в лицо не попасть. Несколько мнгновений ничего не менялось, но Владимировы воеводы заметили, что ворота слетели с петель и направили к ним пехоту и конницу. Защитники Полоцка метнулись к тиверцам и завязалась злая сеча у сбитых ворот. Микулка выхватил меч, но закованный в доспехи и прикрытый щитом Свирит оттеснил его спиной в тыл, не давая участвовать в схватке. Оставшись не у дел, молодой витязь обернулся и еле успел крикнуть тиверцам, чтоб соскочили с дороги и пропустили разгоряченную конницу.

Резвые кони смели замешкавшихся защитников, подняв в воздух целые тучи пыли, крики и стоны затмил грохот сотни копыт. Но бой продолжался, потому как из города подбежали два десятка латников и со свежим остервенением врубились в тесную кучку тиверцев, пропустив всадников через себя.

Микулка все пытался выбиться вперед, но кто-то из соратников постоянно отпихивал его в тыл, не давая даже мечом о вражье оружие звякнуть. Сзади уже спешила Владимирова пехота, но латники, хоть и мешали друг другу в тесной сече, но все же давили тиверцев числом. В ход шли тяжелые топоры, под которыми трещали щиты Свиритового десятка, лязг стоял словно в кузне, даже уши заклало.

И тут особено ярая троица защитников клином врубилась в ряды тиверцев, мощные удары зазубренных топоров чуть не раскраивали тяжелые щиты. Прямо перед Микулкой упал в скатавшуюся от крови пыль один из Свиритовых бойцов, расбросал вокруг себя сорванные с кольчуги кольца. Паренек опешил, узнав по закинутому за спину луку Велигоя, с которым совсем недавно сидел у костра и пил густое пенное пиво из походных запасов.

Еще не зарубцевалась в душе рана, оставленая смертью Заряна, еще жгла сердце лютым огнем, а уже снова пришлось стирать с щеки горячую кровь того, с кем бился плечом к плечу. Да и не бился еще…

– Что ты скис, как красна девица? – буркнул Голос. – Дыру закрывай!

Микулка, не помня себя от злости и жалости, вырвался вперед и прикрыл собой лежащее тело. В глазах щипало, мешали смотреть невесть откуда взявшиеся мальчишечьи слезы, но впереди был враг, тут уж тело само ринулось в лютую сечу. Паренек не задумываясь ткнул мечом в поднявшего топор воина, но доспех не поддался, пришлось пропустить свистнувшее воздухом левие мимо себя и уж тогда рубить, рубить в полную силу.

– Велигоя оттяни! – крикнул Свирит одному из соратников. – Не то толпой задавят!

Ряды защитников Полоцка дрогнули и откатили назад, молодой витязь рванулся было вперед, но его удержали хватая за локти. Оглянувшись назад, он разглядел сквозь заливавший глаза пот грозную, сверкавшую броней и оружием пехоту.

3.

Микулка сидел под медленно поворачивающимся куполом звездного неба и слушал, как у костров витязи поют свои грозные песни. Его конь тихо бродил рядом, ощипывая траву влажными губами.

Полоцк пал… Ворвавшиеся ратники Владимира врубились в гущу защитников и зарубили самого Регволда и двух его сыновей, устроили по городу резню и грабеж. Но теперь все стихло, только западная часть города и центральнй дворец пылали, багряными отсветами отнимая у ночи куски ее владений.

Ходили слухи, что Владимир идет воевать сам стольный Киев и все радовались, поскольку слухи о деяниях Ярополка, нарушающего покон и обычаи отцов, докатились уже и до северных земель.

Микулка сидел один вдали от костров и ежился от холода. Тиверцы сочувствовали ему, не принятому другими воями лапотнику, но пили мед и ол у жарких костров, разделив радость победы со всеми витязями. Что он им? Они всю жизнь в битвах, а паренек-оборванец для них чужой.

– Лодию жаль… – отозвался на грустные думы Голос. – Размозжил ты ее аки скорлупу ореховую, одни щепы да мусор остались.

Паренек вздохнул с сожаленим, но прекрасно понимал, что другого выхода не было.

Сзади мягким шорохом в траве послышались чьи-то шаги. Микулка обернулся и увидел Извека, торопливо идущего прямо к вершине холма.

– А… Вот ты где умостился. – с едва приметной улыбкой в глазах сказал он.

– Да чем же плохо… Хорошее место, коню вот корм.

– Так это конь? – шире улыбнулся Извек. – На морду взглянешь, точно кобыла. Да только мне без разницы. Меня Владимир отправил выведать, правда ли то, что ты командовал тиверцами, а не Свирит.

– Не правда! Свирит у них командир.

– А отчего сам он кажет, что пришлый малец-удалец, хитрый план издумал и на стены тайно забраться помог всему отряду.

– Это верно… Но командовал Свирит. Я только им объяснил как это можно, ежели вся рать с востока в напуск пойдет.

– Тогда зазря не прибедняйся. Утром, как рог услышишь, иди к воротам. Там я тебя обожду и отведу куда надобно.

– А это куда? – забеспокоился Микулка.

– Ко Владимиру. Таков его указ. Всех сыскать, кто через стену перебрался и ворота отпер.

– Да ну… – не поверил такому счастью паренек. – Неужто к самому князю?

– К нему… – уже серьезно кивнул Извек. – И пойдем к моему костру, не мерзни зазря. И спать. А то проспишь свой успех как кот Масленницу. Вот только с таким конем ты от злых усмешек скоро устанешь. Он хоть в галоп идет?

Микулка скрипнул зубами, но не ответил. Негоже по пустому грубить княжьему гонцу, пришедшему с доброй вестью. Он взял Ветерка за повод и пошел вслед за Извеком к пышущему добрым теплом костру, к запаху свежей горячей еды и хмельному запаху меда.

Но в это вечер над конем уже никто не потешался, так упились все после сечи, что и ослицу от вола не отличили бы, не то что коня от кобылы.

А на утро, едва солнце подкрасило мир свежей краской, Микулка вскочил с попоны озябший и сонный, не понимая, то ли проспал он сигнал к сбору, то ли не было его еще. А спросить некого, лежат вповалку и храпят как кони, волка учуявшие. Он поежился, встал и прошелся вокруг костра, наливая тело теплом и силой. Тут и рог протрубил. Спящие по зверинному зашевелили ушами, заслыша знакомый звук боевого сигнала, но проснулись не все, некоторые только кривились и фыркали сквозь сон. Микулка засуетился, не зная, что делать с конем, то ли с собой взять, то ли оставить. Но поразмыслив решил увести с собой, а то витязи с будуна да в насмешку еще отрежут ему чего, чтоб на кобылу походил сильнее.

Извек дожидался у сбитых ворот, никого больше не было, видать тиверцы вчера тоже погуляли на славу.

– А где остальные? – удивился паренек. – Я что, один к князю пойду? Неее… Боязно!

– Ну ты дал! – чуть не рассмеялся Извек. – На стену в одиночку лезть не убоялся, а за наградой идти боязно? Все бы такими были… Пойдем, чай не съедят. Вот только кобылу все же оставь, а то так в повод вцепился, словно с ней прямо в палату решил войти.

Микулка собрал в кулак все свое тепение и как ни в чем не бывало, шагнул к белому терему, не тронутому пламенем и разрухой. Повод из рук он специально не выпустил, пусть знают, что кланяться каждому столбу он не намерен. Привязав Ветерка рядом с конями княжей свиты, он шагнул по лестнице вслед за усмехнувшимся от такой выходки Извеком.

В тереме было неожиданно людно, пахло доброй едой и чисто отмытым полом. Микулка почувствовал себя неуютно в своем латаном не людскими руками тулупе, свалявшимся залежалой сырой шерстью. Вокруг суетилась прислуга, накрывавшая длинный стол, поражавший своей протяженностью и изобилием стоявших на нем блюд. Хорошо запасся Регволд на случай осады!

Высокие потолки не замараны даже следами копоти, ставни распахнуты настежь, пропуская в пиршеский зал свежий восточный ветер, теребивший хвойным дыханием край белоснежной скатерти.

– Пойдем, пойдем! – улыбнулся Извек, утягивая паренька за локоть из роскошно убранного зала. – Успеешь еще наглядеться, когда все рассядутся. А пока надо еще одно дело сделать.

Микулка вздохнул и поплелся следом. Они прошли комнату прислуги, какие-то каморки, пышушую жаром кухню и наконец Извек толкнул плечом массивную дверь с кольцами для запора и вошел в полутемную комнату. Микулка ступил следом, огляделся и вдохнул крепкий запах кожи и пыльной материи. Все полки были буквально завалены самой разной одеждой и обувью, с крюков змеями свисали ремни, тускло поблескивая медными пряжками и бляхами.

– Раздевайся! – почесывая кончик носа молвил Извек. – Только аккуратно, не замарай тут все. И не мнись как девица, я сейчас выйду. Подбери из одежки что приглянется, да не скромничай, что нужно, то и бери.

Извек скрипнул тяжелой дверью и Микулка остался один в этом царстве невиданного им доселе изобилия. Он скинул с себя прохудившуюся одежду как змея сбрасывает старую кожу, отставил к стене Кладенец, перешагнул через неопрятную кучу и с наслаждением принялся перебирать одежду, которую никогда и не мечтал носить.

Перво-наперво он подобрал штаны, чтоб не висели и не жали, выбрал крепкие, с толстыми грубыми швами, из плотной темно-серой материи. Потом он переворошил целую груду рубах, пытаясь сыскать себе по вкусу, но одна была лучше другой и он никак не мог остановится. Наконец нашел такую, которая и не висела с плеч, и рукав не был короток. Хорошая рубаха, добротная и богатая на взгляд непривычного к роскоши паренька, даже вышивка была спереди, тянулась красными нитками от ворота до самого низа, распускаясь цветами и дивными птицами. Вместо полушубка паренек хотел взять отороченный лисьим мехом кафтан, темнокоричневый, плотный и теплый. Он прикинул его к себе, покрутился и так и сяк… Впору был кафтан, в таком не стыдно даже к княжему пиру присесть. Микулка подыскал себе и шапку с таким же мехом. Хорошо! Потом снял с полки тончайшие сапожки с задранными вверх носками и тяжкими серебряными пряжками, яркие, щегольские. В них он смотрелся как боярин и уж куда богаче тех людей Ярополка, которые езживали через его деревню. Вот только штаны теперь к остальной одежке никак не клеились… Надевая их, Микулка был совсем другим человеком чем тогда, когда примерял роскошные щегольские сапожки. Роскошь притягивала, манила, да и не было в ней ничего зазорного, чай не украл одежду эту, сам князь ему за геройство пожаловал.

Да, портки эти надо сметить, остальное пойдет. Он уже начал их стягивать, но тут вспомнил про меч и понял, что к роскошному кафтану, шапке и сапожкам не пойдет огромный неукрашенный меч в дряхловатых заплечных ножнах. К такому костюму либо сабелька быстрая потребна, либо меч богато украшенный. Паренек задумался, огляделся выискивая оружие, но оружия никакого тут не было, только кольчуги и пластинчатые доспехи. Вот беда…

И тут Микулку обидело, что Голос, который всегда помогал выбрать верное решение, сейчас замолк и звука не кажет.

– Эй… Кладенец! – тихонько позвал он.

Никакого ответа. Стоит себе меч у стены, словно простая бездушная железяка. И хоть застлала роскошь пареньку глаза, а все же он понял с этого молчания больше, чем от любых слов. Скинул он шапку лисью и кафтан, с натугой стянул с ног щегольские сапожки, положил откуда взял. А потом натянул поудобней спавшие штаны, выбрал широкий пояс с серебряными бляхами (не для красы, а чтоб не закисли), поправил рубаху и отыскал теплую воинскую куртку с нашитыми на толстую шерсть булатными чешуями. Тяжела, но от шальной стрелы прикроет и меч отведет. Для важного вида он отыскал и темно-красный плащ с большой серебряной пряжкой в виде Родова колеса. По нраву пришелся ему и тонкий серебряный обруч на голову. Простой, без украс, но удобный чтоб волс в глаза не лез.

С мечом пришлось повозиться, потому как не гоже на пир идти с висящим за спиной железом. Микулка аккуратно снял кожаную перевязь, смотал, приторочил к поясу на боку. Он уже понял, что в бою за спиной меч удобнее, потому избавляться от толстой размятой кожи не спешил, а меч повесил на удобном кольце, вшитом в новенький пояс.

– Ты там не уснул? – крикнул из-за двери Извек. – Все уже собрались, не ждать же им тебя.

– Иду, иду! – буркнул паренек, поправляя одежду и открывая тяжелую дверь.

4.

Пиршеский зал был полон, но за стол еще никто не уселся, ждали князя. Извек паренька в толпу не повел, они прошли вдоль стены и вышли на улицу через маленькую зашарпанную дверь. Потом спешно обогнули терем и остановились возле огромной двухстворчатой двери с резанными по дереву змеями. Солнце уже начинало припекать кожу и почуявшие весну воробьи радостно барахтались в пушистой пыли.

– Оделся ты нормально. Не очень-то празднично, но для никому не известного героя сойдет. Я тоже чай не с Киева, как и ты, забрел из деревни, но Владимир меня принял. Все его обзывают рабьим сыном, а по мне – так это для князя больше достоинство, чем лихо. Кому ж еще людей понимать, как не тому, кто половину крови от рабыни возымел? Да и сам он не из столицы. Родился не в Киеве, да и княжил не там. Только огня в нем и силы столько, что не сидеть ему на украинах, ему все надобно и желательно сразу. Он сам привык у доли из рук куски счастья выхватывать и других ценит, кто не плошает зазря. Вот и ты не плошай. Правду тиверцы сказали, что ты из Таврики только затем и шел, чтоб Владимиру помочь?

– Так и есть. Дед, что учил меня боевой науке, перед смертью наказал мне Владимиру служить. Так и баял, что учит меня лишь затем, чтоб витязя во Владимирову дружину сделать.

– Ну считай, что деда своего ты не подвел, исполнил его наказ. Теперь и ему в вирыи легче будет и тебе на земле-матушке. Пойдешь ко мне в десяток?

– Отчего ж не пойти? – стараясь не показать бурной радости пожал плечами Микулка. – Не ведаю я какой ты воевода, да только улыбка у тебя с уст не сходит. Помирать будет не грустно.

– Экий ты шутник! – рассмеялся Извек. – Ладно… Как рог протрубит, перед тобой двери откроются. Вот и ступай за них, а там увидишь что к чему, сам разберешься.

– А ты? – забеспокоился паренек.

– Я уж через вой рогов прошел… Теперь твоя череда.

И действительно из-за двери послышался приглушенный толстой дубовой доской звук боего рога. Изнутри налегли, раздвинули тяжелые створки… Микулка глубоко вдохнул и шагнул за порог в заполненный пиршеский зал.

Тут уж не один рог взревел, а десяток музыкантов наполнили терем зажигательной боевой музыкой. У микулки кровь забурлила и в груди заныло непривычной радостью. За длинным накрытым столом, сидел в добротном кресле с высокой спинкой только один человек, отальные стояли почтительно, но не подобострастно. Паренек сразу понял, что это тот самый Владимир и есть, больше некому тут сидеть так по хозяйски и чинно. Улыбка играла на смуглом не по северному лице князя, он смотрел на вошедшего героя неотрывно, глаза в глаза. Молодой витязь смутился сверх всякой меры, понимая что именно он, никому не ведомый мальчишка из Богами забытой деревни, сейчас не только притянул к себе многие взгляды, но и занял собой мысли многих. Бояре и воеводы глядели на Микулку по разному. Кто с интересом, кто с нериязнью, кто с равнодушием. От такого потока внимания паренек даже дышать позабыл, аж голова закружилась. Но больше всего удивило его то, что князь был не на много его старше, ни бороды, ни усов. Но одет богато. Правда не броско, да и кольчужка за воротом виднеется.

– Ну что ж ты стал? – улыбнувшись еще шире молвил князь. – Корни там пустил, что ли? Подь сюда.

Микулка вздрогнул от неожиданности, но собрался с духом и шагнул вперед, вдоль длинющего стола. Ему полегчало немного, когда он приметил в толпе Извека, только что зашедшего через другой вход. Ну да ладно, все ж хоть кто-то по доброму смотрит, без насмешки.

Молодой витязь шел вперед и взгляды словно стрелы царапали его лицо, он шел, с каждым шагом приближаясь к тому, чего и не мечтал достигнуть, он шел по зову самого князя. Микулка остановился у кресла, по правую руку от сидящего Владимира и замялся, не зная что делать и что говорить.

– Откуда ты такой взялся? – подняв брови спросил князь. – Десятком воев город шурмовать не испугался, а тут стоишь как девица краснеешь.

– Ничего я не краснею! – окрепшим голосом ответил паренек. – Просто князя впервый раз вижу.

Бояре опешили… Чтоб так вот кто-то с князем по свойски болтал… Где видано?

Владимир взглянул одобрительно и все успокоились.

– Дайте мне гривну! – поднимаясь с кресла молвил он.

Вновь заиграла музыка, а Микулка не веря свои глазам смотрел как старый боярин поднес князю сверкающий золотой обруч, как Владимир свой рукой застегнул его на Микулкиной шее. Музыка смолкла.

– Спасибо, неизвестный витязь! – совершенно серьезно сказал князь. – Много ты народу своим подвигом сберег. Жалую тебе эту гривну как знак твоего геройства и моего к тебе расположения.

Снова взревел рог, завыла дуда, Микулка покланился князю, давя в себе подступившие от радости слезы, потом повернулся к боярам и воеводам и повинуясь какому-то душевному порыву поклонился и им.

Когда музыка стихла, все уселись за стол, а Микулку усадили по правую руку от князя.

И пошел пир… Такого пира Микулка не то что не видывал, а даже и слыхом не слыхивал. Еды было столько, что глаз замылился, не зная за какое блюдо уцепиться, ноздри щекотали манящие запахи, аппетитные, пряные, хмельные… Звенела посуда, раздавались негромкие пока голоса, не заведенные игривым хмелем. Микулка понял, что всего ему тут не съесть, даже если натужится, а потому надо хотя бы побольше попробовать. Он сразу наложил в блюдо квашенных овощей для разминки перед мясом, попробовал их и пряная закуска огнем разожгла дремавшую жажду. А тут и здравицу князю воскликнули бояре, звякнули кубки, стукнули чаши. Паренек ухватил свой кубок, украдкой понюхал, вызвав улыбку сидевшего напротив Извека и зажмурившись хлебнул крепкого зелья. Но и ну! Пряности, по сравнению с ним, льдом показались! Дыхание сперло и Микулка принялся молотить овощи так, словно это была последняя еда в целом свете.

Он подметил, что никто по многу не берет, набирают по куску разного, чтоб не обидеть князя, всего попробовать. Тут-то Микулка и вошел во вкус… Отроки и девки сновали от кухни до трапезной без перерыва, подносили молочных кабанчиков, целиком запеченую рыбу, горы битой птицы, лебедей и гусей запеченных в перьях. И целые кадушки запасенных с осени овощей, приправленных ароматными травами и острыми пряностями из далеких солнечных стран. А меду и олу подносили и вовсе без меры.

То и дело кто-то выкрикивал здравицу князю и доблесной дружине, воеводам и известным витязям. Все изрядно подпились, подобрели, нахваливали друг друга на все лады. На Микулку уже никто не обращал особого внимания и он украдкой ощупал непривычно тяжелую гривну из чистого солнечно-желтого золота.

– Здрав буде молодой витязь Микула, селянин подкиевский! – громко выкрикнул Извек, когда немного стихли захмелевшие голоса пирующих.

– Здрав буде! – охотно подхватили бояре, воеводы и заслуженные вои, расплескивая мед из чарок и кубков.

Микулка глянул на Извека и встал, повинуясь поданому десятником знаку.

– Благодарствуйте, храбрые витязи! – поклонился паренек и одним духом осушил чеканный серебряный кубок.

Тут же пьяный говор закрутился вокруг новичка, потому как мысли уже цеплялись за самое близкое и простое. Пророчили славное будущее, восхваляли смелость и находчивость. Паренек как-то неуютно себя почувствовал, не привык, чтоб его хвалили. Даже дед Зарян чаще казывал слово "дурень", чем скуповатое в его устах "молодец". А тут распелись прямо аки соловьи.

Да еще и воеводу Тита помянули. Мол какбы не его поспешность и дурь надменная, так взяли бы Полоцк куда меньшей кровью. Надо, баяли спьяну, старшим воеводой молодого Микулу сделать, вот то бы толк был. Ему, поди, и рать не надобна, коль он с десятком тиверцев стены одолел.

Сам Тит сидел хмуро, на насмешки не реагировал, только заливал кипевшую внутри злобу старым ромейским вином.

– Плохо дело! – задумчиво протянул Голос. – Врага ты себе нажил не самого слабого. Береги спину! Такой сзади ударит, даже не задумается.

Пир был в разгаре. Владимир встал с кресла и поднял руку, призывая к молчанию. Все почтительно затихли, а до кого не дощло сразу, те опомнились от многчисленых тычков в бока, побурчали и стихли.

– Бояре, воеводы и славные витязи! – сильным задорным голосом обратился к пирующим князь. – Вот и одержали мы победу, в которую не все верили. Теперь пойдем в столькный Киев, защищать покон и веру отцов-дедов наших. Худые дела творит брат мой Ярополк, не принял ни одной от меня грамоты, побил послов, посмеялся надо мной. А хуже всего то, что повинен он в смерти Олега Древлянского, а значит и против меня оружие точит. Говорят, что хочет он одного на Руси князя, чтоб вся власть в его руках была. Верно… Вот и будет ему один князь. Да только не тот, коего он на Киевский стол метил.

А коль возьмем Киев в свои руки, если помугут нам в том древние наши Боги, то будет старый покон и старая вера, и обычаи старые. Не позволю я ворогу по кускам Русь растащить, еше отберу и то, что за смутное время отпало. Пойдете со мной?

– Хоть к Ящеру в зубы! Куда позовешь, князь! – заорали пьяные голоса.

Владимир улыбнулся и с легким кивком продолжил:

– Не зря я верил в вас, соратники мои! Разрознена Русь, развалена, всяко племя себя мнит превеликим, а по сути что? Ломятся под ворогом аки прутики! А уж коль соберем мы эти прутики в вязанку, то кто их изломит? Пришло время славить Русь и словами и делами, и трудом и победами боевыми. Коль сядем в Киеве, соберу я всех кощуников, певцов-музыкантов, витязей могучих на знатный пир, с поклоном попрошу Руси служить, крепить ее славу и силу. И сделаем ее покрепче ромейской империи, что протянулась через два моря. Разве не русичи краше всех песни поют? Разве не наши вои в одиночку против целой рати биться в силах? Вот молодой витязь, безвестный Микула, что стдит праворуч от меня. Жил незнамо в какой глуши, а каков в бою оказался! Сколько по всей Руси таких безвестных героев? Всех созвать надо, всех в единый кулак соеденить.

Заорали воодушевленные воеводы, зазвенели кубки, полилось вино и мед. Владимир сел и присоеденился к веселой гулянке, шутил, смеялся со всеми.

У Микулки уже от меда и шуму начинала кругом идти голова, а пузо едва пояс с пряжки не срывало, так отяжелело от еды и питья.

Ближе к полудню князь покинул трапезную, пошел совет держать с воеводами. О чем – никто не ведал, но Тита с собой не взяли.

Паренек подметил, что народ потихоньку из-за столов разбредается на свежий воздух, решил и сам пойти пройтись, а то уже никаких сил сидеть не осталось. Он встал и на нетвердых ногах двинулся к черному выходу, придерживая рукой Кладенец, непривычно бивший в ногу. Оттуда до ворот ближе, а там и лесок, полежать на траве, облака поразглядывать. После такой еды это самое дело.

Облаков и впрямь набежала целая отара, но они были белыми и игривыми, как ягнята, прыгающие на голубом лугу неба. Микулка отвязал коня, миновал восточные ворота, разминая пыль новенькими воловьими сапогами, перешел гостинец и увалился в траву на окраине леса, оставив Ветерка порезвиться на воле. Облака играли вверху, меняли очертания, соеденялись друг с дружкой и разбегались послушные ветру.

Паренек с грустью вспомнил Диву, единственного своего живого друга, если не считать благосклонного к нему десятника Извека. Дивушка… Милая, таинственная. Добрая… Где она сейчас, кому помогает? А может сидит и грустит в своей пещере у моря.

Паренек погрузился в мечтательную полудрему и с трудом выкарабкался из нее, заслышав близкий треск веток под чьими-то ногами. Он вскочил, еще ничего не воспринимая вокруг, едва разлепив тяжелые веки. И тут же его сбили тяжелым ударом. Микулка потянулся за спину, ища рукоять, но ее там не было, а болтавшийся на поясе меч только мешал двигаться. Он пополз на четвереньках и снова получил сокрушительный удар по ребрам, да так, что чуть дух из него не вышибло.

– В омут его тяни! – раздался знакомый суровый голосище Тита. – Тут недалече. И добавь ему, чтоб не дергался.

– А меч? Забрать?

– Да ну его к Ящеру! Чтоб потом по мечу нас и отловили как татей? Пусть остается, быстрее на дно утянет.

Микулка прикинулся безсознательным, расслабился и позволил тянуть себя через густой подлесок. Слегка открыв один глаз он разглядел через сетку ресниц спешащего за ним Тита, а тянувшего видно не было, но силен… Тянет словно вол, долько ветки трещят. Паренек как бы невзначай наткнулся рукой на рукоять меча, напрягся, собрал все силы и выхватил тяжеленный клинок.

– Тита бей первым! – посоветовал Голос, но Микулка и без того уже рванулся к воеводе, извернувшись змеем из рук тянувшего.

Клинок сходу проклюнул медные бляхи доспеха и хрустнул грудными костями, выпивая из злодея живой дух вместе с парившей кровью. Паренек выдернул меч, опасаясь напуска сзади, но не успел повернуться, рухнул как подкошенный, сбитый тяжеленной палицей с ног.

5.

Все плыло. Плыли запахи сырого леса, плыли горячие звезды, продираясь сквозь черные ветвы деревьев, плыло само небо и земля под спиной. Плохо… Тошно… Земля ненадежная, скользкая, мокрая… Уж не дно ли омута? Да нет, тогда звезд бы не было видно.

Смех хрустальный… Один голосок, ему другой вторит. Девки…

Шевелиться Микулка не мог, но дышал легко и нигде ничего не болело, только слабость в теле пригвоздила спину к размякшей глине. Запах первых весенних цветов… Манящий, по ночному пьянящий, непрошенно щекочущий ноздри и загоняющий в тело теплую жизнь. Что-то белое перед лицом и снова хрустальный смех со всех сторон. И опять звезды, плывущие словно листья в реке.

– Ой, глядите! – прозвенел едва различимый сквозь смех голосок. – Очнулся утопленник наш!

– Так зачем вытягивала? – весело спросил другой голос, ничуть не хуже первого. – Было бы нам во веки веков развлечение! Часто ли добрый молодец в нашу глушь забредает?

– А интересно на живого поглядеть! Он такой… тепленький… Поглядим-потешимся, а утопить завсегда успеем. Вот водяной осерчает, ежели мы его к себе утянем.

Девки прыснули смехом в два голоса.

– Еще бы! Так у него было две жены, а так кто из нас теперь к нему под корягу полезет, коль такой молодец под боком имеется?

"Эге…", – подумал Микулка, – "Плохо дело, ежели к русалкам попал. Утопят пока сил не набрался. Сиди потом в омуте, ублажай их похоть ненасытную. Ну и дела.".

– Не трусь! – фыркул Голос. – Девки как девки. Только волосы зеленые и тинкой припахивают. А утопят они тебя не больно, зато в бабах недостатку век знать не будешь. Чего разлегся, тудыть растудыть! Или впрямь удумал на дне прохлаждаться? Вставай!

Микулка попробовал как руки-ноги слушаются. Вроде отзываются. Продышался, собрал все силы…

– Куда… – шикнул Голос. – Омут справа! Тебе по левую руку откатываться надо! А то без всяких русалок на дно уйдешь.

Паренек с натугой перекатился по размокшей глине, почувствовал сухое и сел, упершись руками в густую траву.

Ну и дела! Большой темный омут наклонил вокруг себя вековые деревья, полоскавшие в его студеной воде свои гибкие ветви. Слева от омута выперло из земли поросшую мохом скалу, на которй сидели двое русалок, а у правого берега еще трое.

– Эй, молодец! – со смехом крикнула одна из них. – Поди сюда, мы тебе веночек их ночных цветов сплели. Поди, не бойся! Коль не утопили сразу, так нам тебя топить интересу нету.

– Ага… – недовольно буркнул Микулка. – Знаю я какой вам интерес нужен. Поищите кого другого, для своего интересу.

– Смертный, а смертный? – мило улыбнулась другая. – А разве мы не хороши? Чего же ты брезгуешь?

– Не охочь я до мертвячины, вот и весь мой сказ! Холодные вы и души у вас нет. А без души от девки что толку? Маята одна.

– Это у нас-то души нет? – обиделась третья. – Это мы-то холодные? Это мы просто у воды в таком виде! А вид любой принимать в нашей власти. Вот погляди…

Она грациозно соскочила со скалы в воду, погрузилась с головой и тут же вышла на берег. У Микулки даже сердце замерло от такой красы. Зеленых волос у русалки как не бывало, заструились к плечам золотистые локоны, стянутые венком из крупных кувшинок, щеки налились горячим румянцем, а обнаженная крепкая грудь колыхалась в свете звезд с манящим бесстыдством.

– Разве так я тебе не люба? – нежным голоском пропела русалка. – Разве не восхотел меня от плоти и сердца?

Паренек задрожал мелкой дрожью, горячая волна прокатилась по всему телу, налив размякшие мышцы силой.

– Так это ты меня утопить не дала? – догадался он почему-то.

– Я… – прикрыв глаза прошептала девушка. – Ты мне живой интересен. Тоскую я по земле, по жизни прежней, не хочу, чтоб и ты так маялся. Иди ко мне не бойся, я от воды отойду.

– И что ты хочешь за спасение? – неуверенно промямлил Микулка.

– Возьми мою руку…

Микулка почти в беспамятстве вытянул руку и ощутил пальцами огненное тепло возбужденного женского тела. Он поднял глаза и увидел, что коснулся великолепной груди, а русалка притянула его ладонь двумя руками и прижала к своей нежной плоти.

– Отдай мне себя только раз и иди с миром! – ласково прошептала девушка. – Я этого век не забуду…

Паренек зажмурился и отдернул руку. В этот же миг великолепные волосы снова позеленели, а по телу девушки разлилась неопрятная синева. Лицо ее было уже явно не ласковым, а пьянящий аромат свежих цветов сменился отчетливым запахом застарелой тины. Микулка не на шутку струхнул, увидев в глазах нежити затаенное злобное пламя.

– Сгинь! – испуганно воскликнул он. – Не подходи!

Остальные русалки поднялись со своих мест и медленно двинулись к витязю. Микулка подскочил на некрепкие ноги и спиной попятился от омута. Он раванул руку к мечу но нащупал только пустые ножны, препугался еще больше и заорал не своим голосом:

– Кладенец!!! Ты где?!

– Недалече… – ответил Голос. – Аккурат на дне омута. Ты как Тита проткнул, так тебя его соратник дубиной и сшиб. Тебя в омут, а меч следом, чтоб следы замести. Так что ты как-нибудь сам постарайся.

Паренек заметался со страху, подхватил с земли ветку и сразу почувствовал себя увереннее.

– Ну что? Хотите шалапуги отведать? – зло прошипел он.

Русалки остановились.

– Я вам зла не желаю, хоть вы и нежить. – уже спокойнее объяснил он. – Дед Зарян завсегда баял, что всему в свете есть свое место, значит и вам есть. Мне тут одно надобно – меч свой достать. Но в омут я не полезу. Достаньте меч и я уйду. Никому о вас не скажу и никто вас тревожить не будет.

– Экий ты хитрый… – недобро улыбнулась одна из русалок. – Станем мы еще для смертного железо со дна тягать. Нам ты нужен!

– Именно я? – озаренный внезапной мыслью спросил Микулка.

– Ты. А может и не ты. Молодец нам нужен, витязь славный, чтоб мужем нам был.

– А коль я вам мужа сыщу? Достанете меч?

– А хорош он собой?

– Да уж краше меня! Больше в два раза. Крепкий как вол, а до девок охочь, спасу нет.

Русалки явно заинтересовались услышанным.

– И где он?

– Мне ведомо, а вам пока ни к чему. Погиб он в полдень недалече отсюда. От меча погиб.

– Свеженький… – похотливо переглянулись русалки. – А в упыря не превратится? Зачем нам упырь?

– Глупые вы! Павшие вои никогда упырями не становятся! Чай не слышали?

– И то верно!

Русалки заметно подобрели, зашептались о чем-то своем.

– Ладно, будь по твоему! – молвила та, которая обращалась в светловолосую красунью. – Тяни сюда своего воя, а мы меч вытянем. Положим подальше от берега, а ты витязя своего поближе к воде. Возьмешь меч и ступай.

Микулка попятился в чащу, боясь повернуться к воде спиной.

Вскоре он нашел на поляне Тита, он так и лежал на спине, раскинув по сторонам крепкие руки. Еле допер паренек воеводу до омута, но подметил, что русалки не обманули, меч сверкал на размоченной глине, отражая струящийся звездный свет. Микулка с удовольствием бросил тело у самого берега, подхватил Кладенец и рванулся через чащебу на запад, хрустя под ногами трухлявыми сучьями. Уже порядком отбежав от воды он услышал тяжкий всплеск ушедшего в воду тела.

– Ну потешится теперь окоянный вражина… – с усмешкой молвил паренек и поспешил к окраине леса.

Ночь была светлая, наполненная светом звезд и подвешенной к небу щербатой Луны, только ветви деревьев расчерчивали ее густыми разводами сажи. Микулка добрался до западной окраины леса и услышал знакомый конский всхрап.

– Конячка моя! – радостно воскликнул он. – Поди сюда!

Конь просунул промеж кустов широкую морду и поискал влажными губами знакомую хозяйскую руку.

– Ну все, все… – успокоил его паренек. – Поехали в город, а то слишком уж много всего в один день.

Он пролез через кусты и уже собрался вскочить на конскую спину, но почувствовал на себе чей-то тяжеленный как медвежья лапа взгляд и решил обождать. Нарочито медленно достал из-за пояса кожаную перевязь, приладил к снятому с пояса мечу, закинул тяжкий булат за спину и только после этого осторожна огляделся. Ничего… Тихо, только еле ощутимый ветерок шуршит в вышине ветвями. Зарян учил, что когда глаза и уши не могут поведать от том, что надобно, следует положиться на нюх. Паренек тихонько вдохнул воздух, словно пробуя его на вкус, погонял в носу, втянул снова. Был какой-то запах. Странный запах, еле уловимый сриди сотен других запахов леса и близкого конского тела. Молодой витязь повернулся в ветер и наработанным рассеяным взором вперился в темноту. Лес жил своей таинственной жизнью, колыхался, дышал, взгляд с трудом отделял предметы от их зыбких теней и щупал, щупал… Там ежик суетится в корнях трухлявого пня, правее колышится на ветвях сорочье гнездо. А под ним неподвижная тень, словно стоит под древом кто-то огромный, сутулый. У Микулки кровь застыла в жилах, он понял, что именно взгляд этого жутковатого существа придавил ему плечи, когда он хотел забраться в седло. Ни звука, только еле ощутимый аромат дикого зверя. Паренек подумал сначала, что это медведь, но что-то слишком длинные у этого медвдя лапы. Или руки? Может леший вылез из дупла искупаться в серебряном лунном свете? Паренек осторожно шагнул в сторону и перепугался еще сильнее, узрев как сверкнули в темноте два крохотных уголька глаз неведомого чудиша. Он потянул из-за спины меч, чувствуя как новая рубаха пропитыается со спины липким потом, взял коня за повод и попятился к городу. Его остановил глухой рык.

– Поспешаешь излишне… – проревела неясная тень.

Микулку даже передернуло от непонятного страха. Упыря так не боялся, а это словно в самую душу зрит.

– А чего мне тут делать? – непослушным голосом ответил он. – Не спать же тут под кущами.

– Подь сюды. – рыкнуло из под дерева.

– Ага… Сейчас… – снова попятился паренек. – Токма коня на прощание поцелую.

– Нашел время на нежности. Да не бойся ты, не нежить я, человечий сын.

– Вот то на тебе начертано, чей ты там сын. Ступай откель явился, не то зашибу ненароком.

– Не бахвалься зазря! – строго предупредил Голос. – Чую я колдовство великой силы. А зла не чую. Делай как кажут.

Паренек спорить не стал, но ноги идти вперед никак не хотели.

– Ты что, не слыхал чего тебе Кладенец твой советует? – взрыкнуло чудище. – Разве дурного совета он тебе давал?

Тут уж Микулка не выдержал. Это кто же такой, коль Голос меча слышит вместе с ним?

– А ну выходи на свет! – зло крикнул Микулка. – Повадились тут прятаться по кущам… Выходи и говори кто ты есть, а ежели нет, так ступай своею дорогой. Недосуг мне тут со всякими баять…

Тень шевельнулась и совершенно беззвучно вышла под поток лунного света. Тут уж паренек и вовсе оторопел – шагах в десяти от него стоял здоровенный мужик с крепкими руками, короткими ногами, привыкшими к верховой езде и… с медвежьей головой. Почти медвежьей… Скорее медвежьей, нежели человеческой. В правой руке он держал внушительный, под стать себе, резной посох. Таким если угадать, то костей потом год не сыщешь.

– Узрел? – глухо взрыкнуло чудище. – Полегчало? Я Белоян, волхв. Князь думает, что княжий.

Чудище изобразило подобие усмешки, обнажив крупные белоснежные клыки. Микулка стоял с мечом и не знал что делать.

– Верно, меч засунь на место, чтоб какого лиха не приключилося. Так это ты Тита к Ящеру отправил?

– Не к Ящеру, а к русалкам, пусть позабавится. Он на меня на спящего напал, еще и не один. Только второго я не узрел, он меня дубьем прибил так, что я насилу очухался.

Микулка упрятал меч в ножны, но рассбляться и не подумал, да тут и не расслабишься, коль рядом такое стоит.

– Дрррянь… – зло проревело чудище, да так громко, что аж кусты шевельнулись – Я сразу Владимиру говорил, что не стоит Хмурому доверять воеводство верховное. Ему звездами в небесах писано быть заносчивым глупцом, чужого совета не слушающим. От того и все беды его, а от бед и озлобленность. В омуте ему самое место, мавками да русалками командовать. Говорил я Владимиру, чтоб Претича в главные воеводы метил. А Претич теперь в обиде, не пойдет воеводить… И как же ты двоих воев спросоню одолел? Тит чай тебя вдвое больше.

– Не знаю… – довольно пожал плечами Микулка. – Как-то само получилось, что он на меч налетел, а второго я и не одолел. Кабы не русалка одна, то я бы сейчас как раз заместо Тита на дне маялся.

Ночной ветерок окреп, лес вокруг зашумел, заскрипел, словно пытаясь достать говоривших мохнатыми лапами.

– Здоров ты врать… – сверкнул в лунном свете медвежьми глазками волхв. – Как это он так на меч налетел? На нем ведь доспех медный был с ладонь толщиной! И откель ты только такой взялся? Я с вечера Тита искал, так и понял что вы с ним сцепились, уж больно он неприглядно возле тебя на пиру смотрелся. Искал я его, значит, с вечера, опросил воев, понял, что о тебе никто знать не знает, ведать не ведает. Только Извек молодой отозвался. Баял, что драться ты мастак не меньше чем врать. Ну… Мне брехать не советую.

Волхв снова усмехнулся, обнажив свои жуткие клычищи.

– И еще… – волхв подошел почти вплотную, сверкнул углями-глазищами. – Есть вещи, которые я чую как волк зайца. За версту. Колдовство, волшбу всякую. А ты волшбой насквозь пропитан, вокруг тебя…

Белоян подвигал медвежьими челюстями, подыскивая нужное слово. Не нашел, вздохнул только.

– Знался с колдунами?

– Да чего мне от них надобно? Не знался и знаться не собираюсь. Просто от деда Заряна в наследство получил я меч колдовской, может ты его и чуешь?

– Зарян, говоришь? Эге… Здается мне что знавал я Заряна твоего. Помер?

– Погиб. – грустно вздохнул паренек. – Печенеги зарубили в неравном бою. Мне тоже досталось…

– Ты погодь! Не досуг мне про твои развеликие подвиги слушать. Думаешь я из удовольствия ночью по лесу шастаю? Мне сейчас только одно надобно, чтоб вокруг князя не вертелся всяческий сброд. Ты князю приглянулся, вот я тебя и искал чтоб проверить.

– Странное место для испытаний! – паренек недовольно оглядел жутковатый лес.

– Да нет, как раз самое то. Коль все путем, так служи себе, а коль нет… Нам врагов среди своих не надобно, а омут тут рядом, сам знаешь.

Микулка вздрогнул, хотя к рыку верховного волхва начал потихоньку привыкать.

– И что ты выведал? – неуверенно спросил он, пожалев что меч удобно устроился в ножнах.

– Зла и коварства в тебе не вижу. А дури хоть отбавляй. Такие нам нужны. Пойдем в город, а то Тита там уже обыскались, могут неразобравшись тебя и зашибить за душегубство.

Они продрались через низкий подлесок и Микулка вновь подивился насколько бесшумно ступает медведистый волхв, как будто лес был его родным домом. Даже Зарян так по лесу не хаживал, он хоть ветками и не хрустел, но было слышно как дышит, как одежка шуршит. А тут ни звука… Словно тень от облака в лунном свете мелькнула.

Они вышли из леса под поток мертвенно-лунного света и дальше шли молча, только постукивали в тишине копыта намаявшегося за день коня. Ближе к воротам стали слышны громкие крики пирующих и звон посуды, Микулка не на шутку удивился, как это можно с самого утра из-за стола не вылазить? Не смотря на продолжавшийся пир, у ворот стояли четверо вполне трезвых охранников.

– Изловил? – спросил Белояна один из них.

– Невеликое дело… – коротко взрыкнул волхв. – Пацана изловить. Чай не жар-птица.

Охранники от души рассмеялись, беззлобно разглядывая измазанного в глине Микулку.

– Справедливы все-таки Боги! – воскликнул один. – Не дали попировать вволю, зато вот героя узрели!

Они снова разразились хохотом и паренек внутренне напрягся. Сейчас, небось, и за коня примутся.

– А кобыла у него… – держась за живот и утирая смешливые слезы продолжил другой. – Где плуг потеряла-то?

Молодой витязь стиснул кулаки и со всей возможной грозностью повернулся к обидчикам. Те, увидив как он разозлился, чуть со смеху не попадали.

И тут, совершенно неожиданно, за него вступился Белоян. Волхв неуловимым движением ухватил ближайшего стража за ворот и притянул к себе с такой силой, что здоровенный вой едва устоял на ногах. У него колени со страху подогнулись, когда прямо у лица лязгнули клыками медвежьи челюсти.

– Дрррянь… – зло рыкнул верховный. – Для тебя что, князь наш – пустое место? Он молодцу на шею золотую гривну толщиной с палец, а ты его на смех поднял? Умнее князя? Или хрррабрее?

В лунном свете стало отчетливо видно, как побелело лицо опытного ратника.

– Не губи… – еле слышно молвил он. – Не со зла языки распустили, со скуки.

– Ладно.

Белоян отпустил охранника и тот шлепнулся задом под ноги товарищей.

– Язык твой, врррраг твой злейший. – сверкнул на него глазами волхв и догнал Микулку в воротах.

Перед теремом горели большие костры, слизывая темноту языками пламени, по всему двору расставили большие дубовые столы из половинок бревен и выставили на них еду и питье для тех, кто в тереме не уместился. Да и тут пирующих было сверх меры, поскольку дружина на Полоцк пошла большая, а Владимир для воев ничего не жалел. Знал, что из еды и меда, новой еды не получится, а с дружиной можно добыть и еды, и питья, и злата-серебра, и того, чего у других князей близко никогда не было.

Белоян провел Микулку через заставленный столами и лавками двор и там где они проходили, смолкали громкие разговоры и песни, большинство ратников еще не привыкли к необычному виду верховного волхва. Двери терема были распахнуты настеж, но внутри все равно было душно и смрадно от факелов и двух угольных жаровен, светивших в потолок багряным маревом.

Пирующие сидели на тех же местах где и были, когда Микулка пошел в лес проветрится. Некоторые уже правда не столько сидели, сколько полулежали на лавках, а некоторые, те кто послабей оказался, удобно пристроили головы в тарелках с мягкими ароматными травами, жирным мясом и густой похлебкой. Внимания на них обращали не больше, чем на обожравшихся собак, едва переставлявших лапы, но все же по привычке подбиравших с полу кости и выпавшие из рук куски мяса.

К своему превеликому удивлению паренек почувствовал голод, хотя казалось, что с утра на неделю вперед наелся. Он усмехнулся, подумав что во Владимировой дружине ему понравится, коль вои постоянно так кушают, и уж в любом случае чужим он тут не будет, поскольку харчами перебирать сызмальства не приучен, а тут поглядишь, сразу ясно становится, что аппетит дружиннику присущь не меньше, чем воинская доблесть.

Владимир сидел в своем кресле, держал кубок в руке, и слушал внимательно угрюмого, но быстрого в движениях витязя, без умолку шептавшего в княжье ухо. Заметив Белояна, он жестом остановил витязя и тот сел на место, распихав локтями тех, кто на это место уже задами прицелился.

– Сыскал воеводу? – строго спросил князь своего верховного волхва.

– Сыскал… – сверкнул клыками Микулкин спутник. – Только вот доставить не смог.

– Отчего? Вроде я тебе указал ясно – найти и ко мне доставить.

Белоян оставил паренька в стороне, а сам подошел к князю вплотную.

– Ему сейчас не до тебя! – жутковатым смешком ответил волхв. – Он более важным делом занят. В лесном омуте русалок ублажает.

– Неужто спьяну утоп? – удивленно поднял брови Владимир. – Али помог кто?

– Да уж… Тот без помощи тебе утопнет, дождешься. Герой твой вчерашний ему вспомог. Казал, что Хмурый на его меч сам налетел.

– Сам?! Ну мастак он брехать… Тит десятерых берсерков один одолел, да еще и в воде поколено.

– А вот и не брешет. Ты же знаешь, кривду я чую как лис мышку под снегом. Этот Микула хоть и молод, а в бою очень удал. Спроси Извека, лучшего кулачника на всей Руси, он тебе то же самое кажет. Микула этот изучил тайную боевую науку, а учителя его я кажется знаю. Коль так, то доверять отроку можешь смело, не подведет он тебя. Слыхал, небось про Заряна Волчьего Друга?

– Ого! Старый колдун-воин? Отец мой баял, что тот Зарян еще у деда моего служил. Так это он паренька выучил?

– Видать он. Есть одна примета к тому.

Белойян наклонил медвежью морду к самому уху князя и прошептал что-то, грозно двигая мощными челюстями.

– Тот, что у него за спиной? – Владимир даже с кресла поднялся от удивления.

– Тот самый. А ведь всяк знает, что старый колдун Зарян добыл Кладенец на Буяне-острове.

Глаза князя зажглись злым огнем, зыркнули на Микулку с завистливой жадностью.

– Остынь, княже… – сверкнул клыками Белоян. – Меча этого тебе не видать как ушей своих. Этот меч нельзя ни украсть, ни забрать, а только подарить или в наследство оставить. Иначе вреда от него будет поболе чем пользы. Ведаешь сам, худого совета я тебе не давал. Али не так?

Владимир вздохнул, но сразу успокоился и уселся в кресло.

– Этого отрока, – продолжил волхв, – тебе куда полезнее другом подле себя держать, чем обобрать и под зад пнуть. Для воеводы он глуп еще, а в дружину возьми. Извек баял, что хлопец в его десяток согласие дал. Пусть так и будет, поглядишь, что то не пустые слова.

– Ладно, ладно, медвежья морда! Верю. Пусть так и будет. Да кстати, а что ж мы теперь без воеводы делать будем?

Он жестом показал Микулке, чтоб тот усаживался от правой руки, словно не замечая грязи на его одежде. Паренек помялся, видя, что места нет, но долго думать не стал, стянул одного из спящих на пол, тот даже и не проснулся.

– Не лукавь со мной, княже. – хохотнул Белоян. – Я любую кривду за версту чую, и ты это знаешь. Ты ведь не любил Хмурого, знал, что он воевода никудышный. Добрыня его пристроил, так его за то Боги рассудят, а ты разве никого другого на его место не приглядел?

– Эх… Верховный… – по доброму улыбнулся князь. – Спасут меня Боги, быть твоим ворогом! Верно кажешь, думал я о замене. Претича воеводой зрил.

– Добрый выбор! – кивнул волхв. – Претич верен тебе, прикроет собой, не задумается. И умен… Верность его от ума и идет. Вот только обиду он мог затаить. Претич думал, что не послушаешь ты Добрыню, что посадишь его воеводой. Он золотую гривну от тебя во сне зрит, а тут, выходит, принебрег ты им.

– Ведаю… – нахмурился князь. – Но у воев своих на поводу не пойду. Я тут князь!

Владимир от души ухнул кулаком в стол, но толстенные половинки дубовых бревен даже не скрипнули, только кубок слегка подскочил расплескав вино.

– Верно. – снова кивнул медвежьей головой волхв. – Верно кажешь. Ты князь, тебе и решать. Пусть вои привыкнут, что в твоей воле миловать их или нет. Не ты им служишь. Но зря забижать дружину не след. На ее мечах твоя власть держится. Помни об этом всегда. Только тот князь силен, у кого дружина ни в чем нужды не ведает.

Князь призадумался, опаленный хмелем ум вяло перескакивал с одной мысли на другую. Пир не утихал, но под столом уже валялялось не меньше народу, чем сидело на лавках. Валялись в липкой жиже, вперемешку с обожравшимися собаками и недогрызенными ими костями. Владимир усмехнулся.

– Всякий раз поражаюсь я тебе, Белоян… Откель ты черпаешь мудрость свою? Лучше тебя, видать, в целом свете волхва не сыщется, даровали мне тебя Боги, спасибо им за то. Завтра по утру велю собрать бояр и воевод перед походом на Киев. Тогда и посажу главным воеводой Претича.

Микулка слушал краем уха волхва и князя, понимал из сказанного едва половину и все усилия бросил на поглощение еды. Лопал так, словно неделю с голодухи пух, аж за ушами трещало. На питье решил не налегать, поскольку из под стола изрядно воняло и лежать там вперемешку со знатными воями ему не хотелось. Потому попивал он некрепкий ол и налегал на печеное мясо и овощи. Рыба как-то уже не лезла, ее сколько не ешь, а только живот набивать, сытости от нее прибавляется медленно. Другое дело мясо… Паренек ухватил из блюда чью-то подгорелую с одного боку ногу и впился в нее зубами. Мясные волокна поддались с приятным тугим усилем и рот наполнился еще горячим жирным соком. Хорошо… Вот так в люди и выбиваются. Помахал мечом полдня, теперь целый день брюхо набивать можно.

Зудул сквознячок, видать кроме окон и дверь открыли. Микулка повернулся и в неясном свете факелов да жаровен разглядел Извека, бредущего к голове стола на нестойких от хмеля ногах.

– Эй, Микула! – щурясь в полумрак позвал он. – Тебя тут какой-то старик кличет. Старый как Рипейские горы, еле на ногах держится. Поспеши, а то не ровен час помрет, тебя не дождавшись.

Микулка перекинул ноги через лавку и прошел вдоль стола.

– Какой старик? Откуда он знает, что я тут?

– Да он кажет, что ты его с приморской веси должен знать. – пожал плечами Извек. – Так и сказал, покличь, говорит, того Микулку, который с полудня пришел.

Паренек поправил перевязь с мечом и направился к выходу, а десятник поспешил занять его место.

6.

Луна медленно подбиралась к верхней точке своего небесного пути, заливая мертвенным серебром город, темнеющий лес, бегущую за воротами реку и гостинец уходящий на север. Микулка разглядел в этом свете сгорбленного старика, стоящего в самых воротах, весь он был какой-то сумрачно-темный, даже как-то по неприятному злой. Паренек напрягся от неприятного предчувствия, но шаг не сбавил – негоже витязю бояться еле живого старца. Да только предчувствие не отпускало, он уже видывал старика, которого и десять молодых степняков одолеть не смогли бы. Когда паренек подошел к воротам поближе, ему показалось, что у ног старика мелькнули две зыбкие тени, но уже в следующий миг ничего не было, только трепыхались лохмотья стариковой одежды – балахона с капюшоном, скрывавшим лицо.

– Гой еси, княжий прислужник! – скрипучим голосом каркнул старик. – Не узнал меня?

– Голос точно не знаком. – честно ответил Микулка, решив не реагировать на обидное слово – А обличье твое тьма скрывает…

– А может я и есть тьма? – сухтим шопотом спросил старик и сухо рассмеялся.

Паренек остановился как вкопаный и уже собирался попятиться назад когда прямо из загустевшей тьмы перед ним медленно возникло совершенно немыслимое чудовище и со злобным рыком ощерило клыки. Молодой витязь скосил взор и заметил, как за спиной неясная тень мелькнула голубоватыми искрами и превратилась в такое же кошмарное создание. Кладенец молчал. Микулка потянулся к рукояти и тут же отдернул руку, обожженую леденящим холодом.

Чудовища были размером со здоровенных псов и двигались тоже по собачьи, но вместо шерсти их тела покрывали шершавые костяные пластины а головы были защищены длинными и острыми как иглы шипами. Чудовищные псы двинулись вокруг паренька, постепенно приближаясь и не спуская с него взгляда мерцающих словно пламя костра глаз. От них повеяло жарким смрадом, с широких полуразверзнутых пастей капала светящаяся слизь. Двигались чудовища нарочито спокойно, но в их тощих телах чувствовалась невыразимая сила и скорость. Казалось, что если такая собака прыгнет, то размажется в глазах от жуткой скорости движения.

Нереальность происходящего была настолько вопиющей, что Микулка даже испугался не сразу, но когда до ума дошло то, что видели глаза, ноги тут же стали ватными под тяжестью ужаса. Злобные твари, словно выскочившие из подземного мира, выглядели неестественно и чуждо даже при свете луны. Упыри и русалки тоже навевали страх – нежить она и есть нежить, но они были частью этого мира, в отличии от сумеречных порождений тех мест, которые никогда не видели ни луны, ни солнца.

– Что, не по нраву пришлись тебе мои собачки? – глумливо спросил старик, словно сотканный из первозданной тьмы Хаоса. – Пойдем со мной, они тебя не тронут. Пойдем, говорю!

Паренек сделал шаг, почти ничего не соображая, потом еще и еще, а старик потихоньку попятился, не сводя с него того места, где у нормальных людей бывает лицо. А тут только тьма… Густая, казалось даже вязкая на ощупь.

Сзади явственно скрипнула дверь и псы навострили свои перепончатые, как крылья нетопыря, уши. Один из них глухо рыкнул и припал к земле в жуткой выжидающей стойке, почти касаясь мерцающим брюхом густой влажной травы. Мокрая поросль зашипела и изошлась паром, а когда тварь поползла к воротам, за ней остался неопрятный пожухлый след. Паренек обернулся и с ужасом разглядел Извека. Сердце екнуло, но старик остановил своего пса.

– Ты куда… На что тебе никчемный этот вой? Вышел, видать нужду справить… У нас поважнее дело есть, чем устраивать тут охоту.

Микулка прибавил шаг и с удовольствием понял, что десятнику ничего не грозит, вышел он и впрямь по нужде, паренька не приметил, в драку лезть не собирается.

У самой кромки леса в локте от земли покачивался на ветру огромный воздушный корабль. Но в отличии от Микулкиной ладьи, этот был совсем новый и богато украшенный. Да и побольше… Намного побольше.

– Ступай на корабль, чего стал как вкопанный! – грубо каркнул старик.

Псы перестали кружить и двинулись по сторонам, жутко подрагивая кончиками змееподобных хвостов.

Паренек не стал себя долго упрашивать, да и чудища заметно забеспокоились, то и дело щелкая по-жабьему плоским челюстями. Он уцепился за борт и в один прыжок перемахнул на палубу. Старик очертил пальцем в воздухе дугу и на землю спустилась короткая сходенка, он кряхтя поднялся на корабль и тем же путем заскочили наверх псы. Они уселись рядом друг с другом напротив Микулки и корабль, медленно покачаваясь, стал подниматься к пылающим звездам.

– Сиди смирно, – посоветовал старец. – Не то собачки мои того и гляди обидят тебя, я их остановить не успею.

Он жутковато хохотнул, открыл деревянный люк и кряхтя спустился куда-то вниз.

Наверху ветер окреп, заиграл волосами, но не зло, а скорее ласково, словно утешая попавшего в полон витязя. Каждый раз, когда ветер напоминал о себе таким мягким касанием, Микулка вспоминал Диву. Вот бы кто помочь смог! Он помнил, как быстро приходила на зов необычная девушка, но покликать ее сейчас мешала мужская гордость. Кладенец упорно молчал, а по спине веяло неземным холодом, словно преображенное волшбой оружие высасывало из мира все тепло, до которого могло дотянуться. Хорошо, что куртка толстая, а то бы уже давно спину застудил.

И тут в голову пареньку пришла мысль, каким образом можно все же воспользоваться своим грозным оружием. Надо рукоять обмотать тряпицей, тогда руки до волдырей и не застудятся. Вот только тряпицу где взять? Разве что плащ использовать…

Микулка осторожно развязал завязки плаща, но даже это вызвало злобный рык чудовищных созданий, поэтому пока он решил воздержаться от резких движений, нечего было и думать тянуться сейчас за мечом. За бортом ничего не было видно, только мачта колола в бархатно-черные небеса, срывая с них крупные хвостатые звезды. Но когда восток посветлел, молодой витязь с удивлением заметил на светлеющем северном небе высокие горы, протянувшиеся настолько, насколько мог видеть глаз. Корабль на огромной скорости шел к этим островерхим вершинам, кренясь от восточного ветра.

Быстро светлело, уже видны стали на серых громадах гор ледяные шлемы, псы забеспокоились, заурчали, стали нюхать прохладный предутренний воздух. Один из них припал на брюхо и прополз к люку, заскулил, подзывая старика. Тот вылез недовольный и злой спросоня, шарахнул пса посохом, да так, что тот изошелся густыми клубами зловнного шипящего пара.

– Чего расскулились, Ящер вас забери. Дом почуяли? Поохотиться восхотелось… Ладно, поохотитесь. Как солнце покажется, будем на месте.

Он несколько мнгновений посмотрел на горы, повернулся к Микулке и уперся посохом ему в грудь.

– Что, гаденыш… – зло прошипел он. – Прибыли мы куда следует. Тут с охочими до чужого добра разговор короткий.

Паренек оторопел – у старика действительно не было лица. Ни носа, ни глаз, одна сгустившаяся под капюшоном тьма.

– Это я-то до чужого добра охочий? – непослушными губами прошептал он. – Чего я спер?

Старик ткнул ему в грудь посохом и снова расхохотался. От бессильной злобы и незаслуженной обиды в носу защекотало от слез, но на глаза он их не пустил, еще не хватало, чтоб окояный ворог его ревущим узрел.

Справа на востоке сверкнул первый лучик чистого солнечного света, позолотил совсем близкие горные вершины. Корабль, повинуясь заунывному шопоту старика, сбавил ход и медленно вплыл в жуткое сырое ущелье. Псы поднялись и устроились а ногах хозяина у левого борта, а сам он скрестил ладони на посохе и уперся им в вычищенную до бела палубу. Маста поскрипывала, а горы надвигались синими громадами скал и вскоре закрыли собой все вокруг, оставив вверху только лоскуток светлеющей голобизны неба.

Микулка подметил впереди на скале мрачный замок с островерхими крышами, но только приблизившись к нему, паренек понял, что замок сам был величиной с хорошую гору и скорее всего был сложен из камня, вытесанного из той самой скалы, на которой он так удобно устроился. Если вообще человеческие руки имели отношение к строительству этого странного сооружения.

– Всавай, тать, приехали… – каркнул старый колдун.

Паренек поднялся, но плащ одевать не стал, а как бы невзначай закинул его через левое плечо.

От замка выступал над обрывом здоровенный деревянный причал, казавшийся совершенно нереальным среди давлеющего вокруг камня. Причал был настолько широк, что по нему не касаясь друг друга локтями, могли проехать шесть всадников, но сейчас всадников на нем не было, только по краям с обеих сторон стояли в одну шеренгу разодетые латники с привязанными к пикам голубыми влажками. Флажки трепыхались на ветру слаженно и весело, словно язычки холодного голубого огня, но не развевая, а только подчеркивая мрачность этого места. Все латники были одинакового роста и лица их были закрыты забралами сверкающих шлемов. Двое подтянули подошедший корабль длинными баграми и привязали его к скрипучему причалу канатами.

– Пойдешь следом. – тихо сказал старик. – И не думай дергаться. Псы пойдут позади тебя.

Он забрался по приставленой к борту сходенке и взошел на причал, латники слаженно отдали ему честь длинными пиками и он медленно пошел между двумя шеренгами к сереющей впереди громаде замка. Микулке ничего не оставалось делать, кроме как последовать за ним. Высушенные солнцем доски скрипнули под ногами молодого витязя и он ужаснулся захватывающей дух высоте, которая опускалась в синеющую от расстояния даль. Широченное ущелье казалось внизу тонкой черной ниточкой, змеящейся с юга до еле различимого подножия скалы, на которой стоял замок. Внизу плыли легкие облачка, подгоняемые неиссякаемым сырым сквозняком ущелья. У Микулки ноги отказались сделать шаг над этой зияющей бездной, но недовольный рык кошмарных псов вернул его к действительности и он на дрожащих коленях направился вперед.

От края причала до окованных железом ворот замка было никак не меньше сотни шагов, Микулка шел молча, в напряженной тишине, нарушаемой только далеким свистом ветра в вершинах скал и стуком чудовищных когтей пышущих жаром псов, да еще ветер теребил голубые влажки на пиках. Он понял, что лучшего шанса для бегства, чем сейчас, ему может уже не предствиться. Стены замка высоки и неприступны, на галлереях и межбашенных пролетах стройными фигурами стояли латники… Оттуда вырваться удастся едва ли. А тут… Тут можно попробовать. По крайней мере корабль рядом, а русичу не пристало покорно идти куда ведут как барана на жертвенное место. Латников без счету, но на причале они будут только друг другу мешать. Мечом, конечно, пику не перемашешь, но если отбрать хотя бы одну, то отступая к кораблю можно скидывать наступающих как яблоки с дерева. Паренек скосился на псов. Если бы не эти твари, можно было бы и не думать, но совершено не понятно, на что они вообще способны, а если судить по их молниеносным дерганьям, то справиться с такими зверюками будет не просто. Псы словно почуяли его мысли и подняли шипастые жабьи морды. Микулка решительно стянул с плеча плащ и стал наматывать на руку, чтобы можно было ухватить Кладенец, не боясь ожечься мертвенным холодом.

И тут один из псов буквально пропал в одном месте и тут же возник там, куда паренек хотел напрвить первый удар. А ведь еще даже меч не вытянул! Мысли они чуят, что ли? Такой скорости он ожидать не мог, только воздух хлопнул на пути движения твари, а латники даже не шелохнулись. Микулка понял, что пока эти зверюки рядом, о побеге можно даже не думать. И в пропасть сброситься не дадут, не то что драться. Он со злостью накинул плащ на плечо и гордо подняв подбородок пошел к замку. Псы неотступно следовали по пятам, то и дело припадая на брюхо и щелкая шипастыми челюстями с мелкими, загнутыми назад зубами.

Старик ударил в ворота посохом и тяжелые створки почти без скрипа открылись, показав медленно поднимающуюся вверх дубовую решетку. Замок встретил путников невообразимым великолепием внутреннего убранства, граничащим с крикливостью безвкусицы но не переходящим эту грань. По стенам тянулись сводчатые галлереи, украшенные позолотой и искусной лепниной, посреди огромного пиршеского зала бил вверх шумящей струей фонтан в виде диковинной рыбы, на которой сидела прекрасная как сон пышногрудая морянка. Всюду, чуть ли не вперемешку стояли рыцарские доспехи, беломраморные статуи, деревянные кумиры и чучела настоящих людей при оружии и в самой разной одежде, которую паренек и в старшном сне не представил бы. Правду баял люд, что за Русью все кругом странное и непонятное, а если кто и живет в тех неведомых землях, так только одни колдуны. Ну и всякие твари чудовищные, знамо дело. Головы некоторых из них украшали собой высокие стены. Не смотря на кажущееся несоответствие стоявших в зале предметов, они были подобраны так, что вызывали какое-то странно-возвышенное настроение, словно целый мир уместился в этом роскошном месте. Зал был освещен не факелами, а гладкими шарами с человечью голову, испускавшими яркий немигающий свет. Шары были подвешены под потолком, а некоторые стояли на деревянных подставках, изображающих птиц и зверей.

Но главным предметом в зале был трон. Такой же огромный, как и все вокруг, он давлел над залом, как одинокая гора давлеет над окружающей степью. Богатая резьба покрывала всю поверхность диковинного кресла, сделанного из черного как смоль дерева, а сидел в нем человек настолько необычный, что волхв Белоян показался бы рядом с ним обыденным и скучным. Первое, что сразу бросалось в глаза, это его поистине чудовищный рост, втрое превышавший рост обычного человека. Кожа его была ровного голубого цвета, но выглядела здоровой, а не мертвенно синюшной, а длинные костлявые пальцы явно имели больше суставов, чем Боги дали нормальным людям. Волос на голове Хозяина не было вовсе, а остроконечные уши послушно поворачивались в направлении шагов старика и Микулки. Но самым странным и страшным были глаза чудовища. Огромные как жерло кубка и ярко-оранжевые, они не имели век и состяли из мозаики, как глаза стрекозы или мухи.

У Микулки от его вида челюсть отвисла, а следовавшие за ним по пятам псы распластались на полу без движения. Старик, кряхтя и опираясь на посох преклонил колени перед возвышавшимся над ним Хозяином.

– Я доставил его, Повелитель. – еле слышно произнес он.

Уши чудовища трепетно дрогнули и на синих гобах заиграла улыбка, обнажив саблеобразные клыки дикого зверя. Паренек меньше всего думал, что сидящая на троне тварь может произносить понятные человеку слова, но он ошибся.

– Подойди сюда, человече… – сокрушительно гаркнул Хозяин.

Паренек похолодел от страха, но прошел вперед, чтобы не показать своего испуга.

– Отдай Камень! – снова рявкнул ужастный властелин и протянул вперед свою кошмарную руку с толстыми загнутыми когтями.

– Нет у меня никакого Камня! – выкрикнул в ответ Микулка и в тот же миг получил в спину такой сокрушительный удар стариковым посохом, что не устоял на ногах и позорно растянулся на плитах пола. Он тут же вскочил и обтер пошедшую носом кровь, а старик подскочил к нему вплотную и гадостно зашептал в самое ухо:

– Не повышай голоса, выродок, Хозяин не терпит крика, у него очень чуткий слух.

– Чего же он тогда орет как оглашенный? – попробовал съязвить паренек и снова получил посохом так, что желание язвить у него отбило напрочь.

– Не твоего скудного ума дело, щенок… – презрительно шикнул старик. – Ты лучше отвечай на вопросы, не то жизни твоей будет отсюда до края причала.

– Да не ведаю я про ваш Камень! – уже спокойнее пояснил паренек. – Откель ему у меня взяться?

– Ты ведь, поганец, лодию летучую в лесу нашел?

Микулка не стал отвечать на "поганца", а только выше поднял подбородок.

– Ты? – старик буквально кипел злобой.

– Ну я… Что с того? Что с неба упало, то пропало. Я нашел, я и употребил по своей нужде как удумал.

– Дурень ты… С кем сцепился? В единый миг из тебя Хозяин сотворить сможет все, что только пожелает, хоть бездушный камень, хоть холодную жабу. Он из камня делает латников, из воздуха камень, а псы эти… Слыхал про Цербера?

– Читал! – гордо ответил паренек. – В дедовых грамотах про Геракла писано.

– Так вот эти псы. – колдун указал рукой на прижавшихся к полу тварей. – Его щенки.

– Неужто из Подземного мира?

Старик чуть не затрясся от злости и в душе молодлго витязя вновь проснулась надежда на спасение. Голубое чудовище навострило уши и ловило каждое слово из приглушенного шепота, которым говорили между собой старик и Микулка.

– Закрой ты свой рот и послушай, что я тебе скажу. – продолжал колдун. – Камень тот не простой, его из замка похитили бежавшие пленники, а бежали они на той самой лодии, которую ты в лесу отыскал. Мы отыскать не смогли, а ты нашел. Наши латники перебили беглецов словно зайцев, лодия упала, а Камень остался в ней. Скажи где он и мы дадим тебе маленькую лодию и отпустим восвояси, а коль нет, так полетишь ты без всякой лодии прямо с причала.

– А что толку с того камня?

– Тебе этого толку все равно не извлечь. Не буди лихо, пока оно тихо, скажи по добру, по здорову. Скажи хотя бы где сама лодия.

– Разбилась о Полоцкие ворота, когда я их вышеб. Наверно ваш Камень валяется где-нибудь там у стены…

Закончить паренек не успел. Старик перетянул его посохом по спине, а когда он невольно согнулся, шарахнул со всей силы в живот, да так, что в глазах помутнело. Хозяин рявкнул что-то непонятное и из дверей стройной колонной выскочил десяток латников, окружили паренька и ощерились пиками.

– В темницу его… – глухо пробурчал старый колдун и принебрежительно отвернулся.

Двое латников подняли к потолку острия пик, ухватили скорчившегося от боли Микулку и поволокли через двери, через мрачный сырой коридор, через галлерею, продутую ветром, по крутой тесанной леснице вниз, в самое сердце скалы.

7.

Когда тяжеленная кованная дверь с лязгом закрылась, в темнице не осталось ни единого лучика света. Только дущная сырая тьма, застарелая вонь испражнений и где-то наверху заунывное завывание ветра в отдушине.

– Кто… Ты… – раздался в темноте голос, сравнимый по силе с ревом морского шторма.

Микулка вздрогнул и втянул голову в плечи.

– Я… Микулкой меня кличут. Сейчас я из Полоцка, там Владимир-князь одержал победу над Регволдом.

– Какой такой Владимир? Что за имя неведомое… Ты княжий гридень? – пророкотал голосище.

– Теперь да. Меня Извек в свой десяток взял.

– Что за речь у тебя? – раскатилась голосом тьма. – Половины не понимаю… Сколько я тут уже мучаюсь…

– А ты кто? – осторожно поинтересовался паренек.

– Я Обеяр, соратник Кия…

– Кия?! – вскочил на ноги Микулка. – Того Кия, который град стольный на холмах заложил?

– Стольный? Град, как град… Но место то необычное. Волхвы указали место заветное, там Мать-земля отдала из чрева Меч для витязя, Камень для власти и Земную Руду. Из той руды можно меч сковать, можно орало. Если меч сковать, не будет носящему его поражения в бою, и всему роду его, и всем потомкам во веке веков. Ни один ворог не сможет покорить эту землю. Если выковать орало, то никогда голодать не будет ни владелец его, ни семья его, ни род его во веки веков. Камень же дает власть безмерную. Носящий его подчинит своему слову и делу всех, кого пожелает. А Меч земной Кладенцом кличут. Он носит в себе мудрость всех витязей, владевших им. Поначалу он Кию достался, а дальше я не ведаю…

Паренек сел и ощупал в темноте вокруг себя шершавый камень холодного пола.

– Значит не врал старый Зарян в своих грамотах… – задумчиво произнес он, потирая зашибленные посохом места. – И про Кия не врал, и про Руду. А вот про Камень и Кладенец ничего не баял, не писал. Старнно… Значит Кладенец сам Кий в руках держал?

– Держал? – насмешливо рокотнула темнота у стены. – Он им воил. Да так, что ворог от одного его имени трясся.

– А что стало с Рудой и Камнем?

Микулка решил выведать побольше из этой древней истории, которая, как ни странно, коснулась своим боком и его.

– Кий решил, что власти и силы ему и без волшбы достанет. Руду оставил Матери-земле, а Камень носить не стал, запрятал в казну под семь замков. Этот камень меня и погубил…

Голос в темноте стал тише, появилась в нем глухая застарелая грусть.

– Как так? – осторожно спросил паренек, чтобы не обидеть старого воя.

– Кий не хотел того Камня, – пояснил Обеяр, – и стерегся его колдовской силы. А потому отдал мне семь ключей от семи замков, за коими лежал этот древний скарб, наказал беречь пуще своего живота. Но земля слухами полнится, отыскался в Рипейских горах завистник до этого Камня. Был тот завистник не человек и не бог, а Саримах – байстрюк от древнего бога, коему имя Индра и гиперборейской красуньи. Сил у него было не превеликое множество, а замашки как у семи богов, восхотелось ему обресть власть над всем миром, доказать что именно он всем тут князь, а не древние Боги.

Вот одного разу после шумного пира вышел я продышаться из светлицы, ну и удумал на пьяную голову проверить казну. Отпер двери, тут на меня эти псы и напали… Чуть на куски не порвали, Чернобоговы дети.

В себя пришел в хижине посреди гор… А там пошло дело. Хозяин Саримах повесил Камень на золотую гривну и носил на шее не снимая, подчинил себе его силой некоторые племена севернее Рипейских гор. И меня подчинил тоже. Нужен был ему витязь для битв и каменотес для строительства замка. Так что я сам свою темницу и строил. Сколько зим минуло, сколько проносилось в этих скалах буйных ветров? Но пришел день, когда Боги восстановили справедливость… Горцы с северных склонов объявили войну чудовищу и… проиграли конечно. Старый колдун Светобор, верный прислужник чудовища, привел горских воевод в замок на поклон. Но воеводы оказались смышленее меня. В том дело, что Саримах не выносит громкого шума, это они и испотльзовали. Заорали дружно в десяток глоток, Хозяин повалился без чувств и кровь у него пошла ухом. Сорвали гривну с камнем, тут и ко мне память вернулась, вспомог я им сколько смог. Пробились они к причалу, захватили летучую лодию вместе со Светобором, который ей управлять умел и полетели на юг, в Киеве защиты искать у княжеских воев. Пока я добивал латников у причала, очухался Саримах и волшбой обездвижил мне руки и ноги… С тех пор я света не видел. Микулка встал и нерешительно двинулся сквозь плотную как мокрый песок тьму, осторожно ощупывая ступней каждую пядь неровного каменистого пола.

Он уперся рукой во влажную склизкую стену и двинулся на звук тяжелого дыхания, от которого волосы шевелились словно от ветра. Старые, ржавые цепи, свисавшие со стены, царапали руки, пол предательски подставлял под ноги неудобные кочки и выбоины, но когда пальцы коснулись живого тела, Микулка вздрогнул от внезапного чувства тревоги сильнее, чем если бы наткнулся на остро отточенную сталь.

– Дрожишь? – рыкнул невидимый воин. – Неужто страшнее прикованного воя никакого лиха не видывал?

Паренек обиделся.

– Больше мне дела нет, как всяких тут на цепи пугаться. – как можно насмешливее постарался ответить он.

– Да уж вижу…. – неопределенно ухнула тьма. – В самое колдовское логово влезть не убоялся. Но уж если тебе меч оставили, не забрали, то не дорого вороги тебя ценят.

Микулка припомнил слова старого Заряна.

– Да глупы они, аки дерева стаеросовы. Удумали меч лютой застудой в ножнах удержать. Да только я поумнее буду, у меня уже каждый шаг наперед просчитан, все уготовано и только часу своего ждет.

– Гляди, не обсчитайся… Я вот, тоже много чего учел, да не все, сам видишь. А я ведь не слаб был…. Когда-то. А сейчас что проку от моей силы? Хуже нет беды для воя, чем ворога недооценить, а уж ежели он колдун…

Паренек вздохнул, припомнив леденящий душу рык Белояна.

– Колдуны тоже разные могут быть… – тихо сказал он. – Знавал я такого, который одним своим голосом этого голубого бы изничтожил, да только далеко он теперь, ведать не ведает где я и что со мой. Не ведает он и того, что в его руках теперь величайшая сила пребывает.

– Сила, сила… – буркнул прикованый вой. – Все только о ней и рекут. Я вот со своей и помру. Без всякого прока.

Микулка презрительно скривился, но тьма скрыла это от глаз древнего витязя. Разве гоже теперь нытье разводить? Только Боги не ошибаются. Но людь от Бога тем и разнится, что свои ошибки поправить может. Паренек снова присел и устало облокотился о прохладную стену, слушать богатыря-слюнтяя настроения совсем не было, самому в пору волком выть. Что будет, если Белоян отдаст Владимиру Камень? Никто ведь не знает его колдовской силы! То уже не княжение будет над Русью, а порабощение. Микулка твердо решил, что откажется от служения Владимиру, если тот не силой слова, не мудростью, не щедростью, а волшбой покорит сердца русичей.

Время шло, но ни солнечный лучик, ни звук водяных капель, ни свежий ветер не могли показать сколько же именно его утекло. Может день, может быть три, а может быть половина вечности… Не понять – вокруг лишь густая сырая тьма, в которой и мысли, и чувства и любое движение залипают словно упавшее яблоко в жирной грязи. Даже дыхание стало медленным и вялым, даже сны стали неотличимы от яви. Иногда, очнувшись от сонного оцепенения, можно было найти у железной двери остывший кусок вареного мяса, иногда плесневелую лепешку. Но насколько часто это случалось определить было трудно.

Откуда-то сверху все же стекал свежий воздух, оставивший в узких щелях и отдушинах животрворные ароматы горных цветов, знобящую свежесть игристого льда, запах воли, где можно скакать на коне без всякой дороги, наслаждаясь каждым моментом земной своей жизни. В мрачной темнице этот посланник вольного мира налился томящей могильной сыростью, пропитался липкой опостылевшей тьмой, но само движение, пусть одного только воздуха, уже было чем-то приятным и дружественным.

В первое время, когда умолк в своих причитаниях прикованный воин, Микулка все пытался добраться до верха, поискать эту невидимую взглядом дыру. Но сколько раз ни пытался определить высоту потолка, подкидывая снятый сапог, у него это так и не вышло. Есть там что-то вообще или этот каменный колодец лишь в хрустальном вирыи выходит? Но отступать и признаваться в бессилии никак не хотелось. Вот и теперь паренек сменил место ближе к стене и снова подкинул сапог, даже представил какую он дугу описал в здоровенной темнице, но так ни во что и не ударился сверху, шлепнулся у дальнего края. Беда… Паренек в бессильной злобе сжал кулаки и тут же услышал второй шлепок. Мягче того, с которым сапог в стену ухнулся, намного мягче, еле слышный. Микулка вскочил с пола и двигаясь на карачках стал привычными движениями ощупывать пол, выискивая то, что могло издать такой звук. Он искал и искал, путался, дважды и трижды проползал по одному и тому же месту, потом взял за приметку валявшуюся у стены обувку, пошел от нее. Так было лучше, теперь можно было ощупывать грязный корявый пол пядь за пядью, правда посбивал локти до боли и колени в кровь, но искал, искал, искал…

Сколько прошло времени? И можно ли вести речь о времени, когда ничего не меняется кроме того, что ты меняешь сам? На одном из своих зигзагов Микулка вдруг наткнулся ладонью на что-то живое и теплое, вздрогнул и отдернул было руку от неожиданности, но собрался с духом и нащупал удивительно странный для этого места предмет.

Он сразу понял, что это птица, живая, теплая, но неподвижная и грязная, наверное совсем выбилась из сил и плюхнулась с высоты в зловонную лужу. Микулка осторожно ощупал жесткие перья и почувствовал как быстро-быстро колотится под ними маленькое сердечко, едва не выпрыгивает. Птица, судя по размеру, была голубем, или горлицей.

– Как же тебя сюда занесло, горемычная… – с жалостью вздохнул паренек.

Он встал и осторожно двинулся к двери, руки нащупали каменные ступени, наконец отыскали деревянную чашку с черствым хлебом, раскисшим в воде, вылитой туда же.

– Надо бы тебе водички попить… Только утопить я тебя боюсь. Сейчас, погоди…

Микулка поднес птицу прямо к лицу и осторожно подул, стараясь вогнать свое дыхание в ее плотно сжатый клюв. Горлица встрепенулась, дернулась и тут же руки паренька рвануло вниз неожиданной тяжестью, он не удержался и повалился вперед, выронив свою ношу, ухнулся на колени и услышал негромкий, совсем человеческий стон, а окружающий воздух наполнился совершенно пьянящим, теплым, нежным ароматом густых девичьих волос, таким странным и неуместным в этом ужасном месте.

– Микулушка, ты ли это? – раздался в темноте еле слышный, но такой знакомый голос.

И тьма, и зловоние, и вязкая тишина темницы испуганно рванулись в сторону, освободили место этому голосу, теплу и пьянящему аромату.

– Дива… – только и смог прошептать паренек.

Не помня себя от радости встречи он поднял девушку на руки и отнес в самый чистый уголок выдолбленного в скале зала. Он нес ее на ослабевших от голода руках и не смотря на окружающий зловонный мрак чувствовал себя наисчастливейшим из смертных, идущим с драгоценной ношей по звездному мосту, отделяющим суету от Вечности.

– Дива, Дивушка… Милая моя… Как же ты так? Могла ведь загинуть запросто в этих горах. – шептал он, усаживая ее у стены.

– Я тебя искала… Все бы хорошо, да только в темницу нет никакого пути, только через отдушину. Не думала я, что она так длинна, узка и изгибиста. Знаешь ли, что горлицей обернуться не сложно, труднее удержаться в образе птицы? Если бы без чувств я осталась, то прямо в этой шели обернулась бы девицей, тогда уж смерти лютой не миновать бы мне. Три дня и три ночи пробиралась я через отдушину, еще бы немного и осталась там навсегда. Но Боги спасли… Только теперь поняла, что мне большего счастья не надо, кроме как быть рядом с тобой. Хоть тут, хоть в белокаменном тереме, хоть в шалаше, хоть в вирыи, всюду пойду за тобой и не указ мне гневные отцовы слова. Только бы чувствовать твои руки… Люб ты мне, молодой витязь!

– И ты мне люба, Дивушка… Больше света солнечного! Без солнца я тут столько, что одни Боги ведают, а скучал по тебе. Тут ты теперь, и ничего мне боле не надобно – ни света, ни солнца, только тепло твоего тела и аромат твоих волос. Но как могу я тебя тут держать? Злее отточенной стали ранит меня мысль, что ты разделишь в этой темнице мои страдания. Не допущу!

– Не кручинься, витязь! Для того я и летела сюда через леса, через быстрые реки, через горы высокие, чтоб сказать тебе верный способ отсюда вырваться.

– Это какой же способ? – удивился Микулка. – Тут кругом одни колдуны, им моя сила, что для волка сверчок, да и силы той у меня сейчас как у мухи осенней.

– Я проведала, что недалече в темницах заточен древний витязь из воинства Кия. Его силы достанет не только на то, чтобы стены свалить, он и горой потрясет аки веником, даже не сморщится. Сила его от Земли-матушки мало что ее перевесит. Вот бы его сыскать… Может слыхивал где его держат? Я бы отдохнула и горлицей в любую отдушину прошла.

– Хватит! – не на шутку испугался Микулка. – Уже находилась! Не хочу я тебя потерять. Да и не к чему теперь по отдушинам лазать. Тут твой витязь, к стене прикован, да вот толку с него как с козла молока, может только на пару капель поболее.

– Тут?! – радостно напряглась Дива. – Отведи меня к нему, дай с ним словом обмолвиться.

– Да что к нему вести! Сиди, вон как намаялась, горемычная… Эй, витязь! Да проснись же ты!

– Чего тебе? – вяло рыкнула тьма.

– Да с тобой тут девица хочет словом обмолвится. – насмешливо ответил Микулка.

– Девка?! – в зычном голосе послышалась куда большая заинтересованность, чем вначале. – Откель тут девка-то? И чего ей тут восхотелося?

Дива поняла, что беседа простой не будет.

– Ты выбраться отсюда хочешь? – зло спросила она. – Или уже приржавел к цепям?

– Выбраться? Разве льзя отсель выбраться? Кругом колдуны, драконов не счесть, нежить злобная коридоры охраняет…

– Погоди! – остановила его девушка. – Ты вообще пробовал хоть цепи рвануть?

– Зачем? – искренне удивился прикованный витязь. – Кругом ведь эти… Ну да, колдуны, драконы там всяческие, нежить тоже должна быть. Как же без нежити в колдовском логове-то?

– Там передохли все уж давно! – без тени усмешки сказала Дива. – А ты тут сидишь, сидишь, еще сто лет просидишь и не узнаешь, что путь свободен.

– Что ты мне брешешь? – со злобой в голосе вопросил древний вой. – Где это видано, чтоб нежить была, а потом сама собою издохла? Зачем тогда нужны были б витязи?

Девушка разочарованно вздохнула во тьме, понимая, что с этого края тянуть стоит едва ли. Воля и храбрость не были движущей силой этого воина. Можно, правда, попробовать с другого конца…

– Тогда бы, – лукаво ответила она, – витязи были нужны для продления рода!

– Девка… – раздалось из черного мрака. – Уж не от меня ль ты восхотела продлить род человеческий?

Микулке показалось, что он отчетливо видит слюну, стекающую у древнего витязя с уголка губ.

– А почему бы и не от тебя? – игриво воскликнула девушка и ткнула паренька локтем, чтоб не встревал в разговор. – Такого мужа не везде сыщешь, за таким как за каменной стеной…

– Не… – грустно выдохнул вой. – Я думал ты эээ… просто так восхотела, а ежели женой хочешь стать, так я того против. Не к чему мне жена.

– Нет так нет, – покорно согласилась она, – но уж взять меня без всяких обетов ты, видать, не откажешься?

– Без обетов? – голос из темноты заметно повеселел. – Конечно не откажусь! Иди сюда…

– Да как же ты меня ласкать будешь, коль у тебя руки прикованы?

– Ласкать? Ну да… Верно.

Из темноты раздался грохот, словно десятки булатных клиньев ударили в стену, пол слегка дрогнул и послышался звук падающих с потолка камней, а сквозь два изрядных пролома в стене хлынул поток дневного света.

– Цепи гнилые… – оповестил витязь. – А крючья и того хуже.

Он вошел в луч света… Огромный как гора, страшный, обросший и грязный, с короткими обрывками цепей на жадно вытянутых руках.

– Дивушка, беги через пролом! – крикнул Микулка, заматывая руку плащем и пробуя вытянуть покрытый инеем меч.

– Не пойду! – твердо ответила она. – Ты ведь голубем не обернешься, тебе дверь нужна или…

– Что? – не понял паренек.

– Или лодия летучая! – быстро выкрикнула девушка, обернулась горлицей и скрылась в проломе.

Грозный древний воин озадаченно остановился.

– Эээ… тута вроде бы девка была нунечку… – растереянно протянул он.

– Это тебе привиделось. – спокойно объяснил Микулка, засовывая меч в ножны.

– Да? – огромный воин разочаровано вздохнул и уселся на пол. – Приснилось, что ли? Девки мне и раньше снились, как без того, но чтоб так… Вон, стены все изломал, цепи сорвал. А ведь думал, что крепкие.

Паренек постарался сохранить спокойно-усталый тон.

– Может пойдем отсель? – предложил он. – Там на воле девок целая тьма. В любой, деревне, в городах их вообще не счесть.

– А колдуны? – подозрительно нахмурился древний исполин.

– А что колдуны? Ну, есть там парочка, что с того? Колдунов бояться, девок не иметь! Пойдем, говорю! С твоей силищей дверь сорвать – что плюнуть раз. А вот у меня не выходит.

– Это от того, что ты больно соплив еще. – серьезно объяснил богатырь. – Пожил бы с мое, тоже двери хрумкал бы как скорлупу на яйцах.

Он подошел к вделанной в стену железной плите и легонько толкнул, с потолка посыпались камни и мелкий сор, а из пролома в стене вывалился увесистый обломок скалы и ухнул в пол, подняв целую тучу пыли.

– Крепкая! – уважительно произнес витязь и толкнул плечом посильнее.

Дверь жалобно взвизгнула и выгнулась дугой, но засов выдержал. Тогда витязь злобно взрыкнул, отошел на два шага и шибанул в железный лист так, что по краям рассыпались целые снопы жарких искр, раздарся жуткий скрежет рвущегося железа и дверь влетела наружу, замутнив воздух клубами едкой каменной пыли. Микулка закашлялся и протер глаза, но лучше от этого видно не стало, облако было таким густым, что протяни руку – пальцев своих не узришь. По коридору загрохотали тяжелые сапоги закованных в латы стражников и паренек, обмотав руку плащем, выхватил меч, но пустить его в ход не мог, покуда не видел противника. В тот же миг свет из пролома померк, словно заслоненный чем-то огромным и оттуда раздался знакомый голосок, словно речка зазвенела по камушкам.

– Микула, вылезай сюда, я от другого причала лодию увела!

– Погоди! – крикнул он. – Не можем же мы этого великана тут на погибель оставить! Эй, витязь могучий, давай сюда!

Из коридора донесся неприятный хруст и грохот, а вот лязга металла не слышалось, поскольку не было у древнего великана меча. Даже секиры не было… Тяжко ему там! Микулка совсем уж было рванулся на помощь, но в этот миг в темницу влетела добрая дюжина битых и переломанных латников в мятых доспехах, а следом за ними, как грозный бог войны, выскочил древний воин в драной рубахе и с откровенным синяком под глазом.

– Ррразбушевалась нежить проклятая! – злобно рыкнул он в клубах оседающей пыли. – И ты тут еще орешь. Чего надобно?

– Пойдем с нами! Тут лодия летучая, им нас теперь не догнать.

– Ну уж нет! – поворачиваясь ответил богатырь. – Мало я на цепях провисел? Лучше уж загинуть теперь, чем этих тварей под солнцем оставить. Лети сам, я тут остаюсь!

Он снова взрыкнул и бросился на ворвавшихся по ступеням латников, начал крушить их как медведь свору собак, только кости хрустели и звучно скрипели мнущиеся латы. Однако, при всей своей силе богатырь двигался очень уж медленно и нежить начала одолевать его числом.

– Надо ему помочь! – решительно выкрикнул Микулка, уже приготовившись к лютой сече.

– Погоди! – остановила его девушка. – Ему просто сила мешает, не дает быстро двигаться. Если бы часть отнять, то остатков хватило бы и так на тьму народу, а обретенная быстрота его бы спасла. Есть одно заклинание, но просто так им силу не отнять, сила она всегда хозяина ищет, нужен для нее другой вой. Не устрашишься силу его принять?

– Ежели во спасение, то ничего мне не страшно! – горячо ответил паренек и тут же тело его налилось такой лютой силой, что его чуть не разорвало в клочья.

Древний витязь сразу почувствовал себя легче и с новым задором шибанул латников, налету подхватывая оброненные пики. Он залихвацки свистнул и мигом изчез в коридоре. Микулка почувствовал, что его тянут за рукав, не стал дожидаться развязки и запрыгнул в качнувшуюся ладью.

Сила клокотала внутри, раздувала мышцы, давила на кости. Казалось, привыкнуть к этому невозможно.

– Тяжко? – участливо спросила девушка.

– Непривычно… – неопределенно ответил молодой витязь. – А этот вояка-великан теперь не успокоится, пока не переколотит тут все стадо. А как переколотит, сам выйдет. Тебе с ним встречаться не след, его сверх всякой меры одна мысль тревожит…

– О девках? – улыбнулась Дива.

– Ну да… Ты вот тоже приметила.

– Это и слепец приметит.

Лодия качалась в шаге от корявой стены, а внизу, сколько видел глаз, уходили вниз отвесные скалы. Свежий ветерок задувал по ущелью, креня небольшое суденышко.

– А откель ты лодией управлять научилась? – заинтересовался Микулка.

– Так ведь это волшба! – махнула белой рученькой Дива. – Что может быть проще? Всяк предмет имеет свой указ, тоесть к нему лишь особым чином можно волшбу приложить. Да и сам колдун оставляет на предмете как бы свою печать. Разглядев это опытным глазом, подобрать колдовское слово легко.

Она шепнула заклятие и ладья, круто накренившись, описала лихую дугу по ущелью, полого снижаясь к самому дну.

– Лучше бы вверх летела! Тут ведь скал-камней не счесть, расшибемся досмерти! – взволнованно вскрикнул паренек.

– Ты думаешь у них только один корабль? У дальнего причала стоит тот, на котором тебя привезли, а на западном мелких лодий не счесть. Не миновать нам погони, а в скалах легче уйти. Кораблик-то у нас махонький.

– Ну так хотя б на полудень, к своим поворачивай, а то нас эдак к аримаспам занесет. Люди кажут, что они чужаков поедом жрут. – не на шутку заволновался Микулка.

Ладья разогналась так, что мелькавшие скалы начали сливаться в глазах, а встречный ветер чуть не сбивал с ног.

– Пока на полудень нам нельзя, выход из ущелья уже перекрыли. А тут похитрим, попетляем, ежели Боги помогут – уйдем.

Молодой витязь оглянулся и увидел в голубой дымке с десяток синих крапушек. Далеко еще, но раз в погоню пошли, так легко уже не отстанут. Замок торчал на скале великолепной громадой и даже постоянно увеличивающееся расстояние не могло поглотить этого величия.

И тут Микулка почувствовал, что ставшая привычной стужа от меча за спиной, слабеет. Видать с расстоянием чары силу теряют.

– Кхе… – раздался привыный хрипловатый Голос. – Растудыть его туды… Что за колдуны пошли? Ни чести у них, ни совести!

– Кладенец!!! – подпрыгнул от радости паренек. – Заговорил! Вот счастье-то!

– Чего, передумал уж озера искать?

– Ох и тяжко мне без тебя было! Только ты сильно на сердце радость мою не бери, ежели начнешь бурчать, сам знаешь…

– Так вот завсегда… Но сейчас не до бурчания. Кто из вас ведает куда это ущелье ведет?

– Я не знаю. – пожал плечами Микулка.

– Это с кем ты там речи водишь? – удивилась Дива. – Или уже сам с собой говорить начал?

Она отвлеклась лишь на миг, но лодия хватанула дощатым бортом крутой скальный выступ и от злого удара путники с ног повалились, а в воздухе остались висеть несколько крупных щепок.

– Кладенец, сделай так, чтоб Дива тебя слышала. – тихонько шепнул молодой витязь.

– Кхе… Это мы могем! Эй, девица! Ты бы правила попутевее, раз уж взялась. А то неровен час расшибешь всех в один мясистый блин. Мне-то что, токма оцарапаюсь, а вот вам…

Дива даже рот раскрыла от удивления, а уж об управлении и вовсе забыла.

– Это кто?! – испугано спросила она.

Ладья снова пролетела в опасной близости от острого выступа.

– Это мой меч! – быстро ответил паренек. – Ты правь, не отвлекайся. Его Кладенцом звать, мне его старый Зарян в наследство оставил. Хороший это меч, булат на нем добрый, в руке лежит хорошо, хоть и тяжкий, но вот бурчливый как десять сварливых баб.

Дива сразу успокоилась.

– Кладенец, говоришь? Слыхала про такой. Это ведь один из трех земных предметов, которые Кий нашел. Хорошо, что он с тобой ныне! Воину он всегда в помощь.

– Эта девка поболе твоего смыслит! – обиженно пробурчал Голос Микулке.

Ладья со свистом рассекала воздух и петляла по ущелью, жутко кренясь на поворотах, а синеватые точки преследователей уже стали узнаваемыми кораблями. Некоторые даже слишком узнаваемыми.

– Вот Ящер… – зло шикнул молодой витязь. – Догоняют, Чернобоговы дети. И отбиваться от них нечем, даже лука нет. А у них ведь наверняка есть… Ту лодию, что я в лесу нашел, стрелами прямо как лося истыкали, всех воев перебили.

– Что-то ты закруничился не на шутку! – фыркнул Голос. – Я бы на вашем месте их даже поближе подпустил.

– Поближе? – удивилась Дива.

– Так и есть, поближе. Они тогда друг дружке сами мешать начнут. Тут главное не дать им возможности стрелы пустить, а в остальном сладим. И еще… Ты бы, красунья, опустила лодию ниже. Не боись, давай к самым камушкам, что на дне топорщатся.

Корабль проклюнул носом и стал стремительно снижаться, у Микулки даже дух захватило и защекотало в груди, а Дива взвизгнула как маленькая девчонка. Внизу скалились острозубые скалы, а между ними текла река, словно слюна меж зубов голодного чудища. Преследователи такого хода не ожидали и несколько спутались. Одни сбавили ход, другие рванулись вниз, третьи продолжили путь как прежде. Сумятица получилась отменная, несколько кораблей столкнулись на полном ходу, разметав по всему ущелью изломанные доски. Часть из них попадала в реку, а часть так и осталась висеть в прохладной голубизне ущелья.

– Луки! – заорал не своим голосом Микулка. – С разбитых кораблей надо луки собрать! Тогда отобьемся!

– Это как так "собрать"? – удивилась девушка.

– Развертай лодию назад и лети что есть скорости к тем вон скалам. – уже спокойнее пояснил паренек. – Гляди, там досок целая груда. А нам много не надо, хватит и пары луков, да стрел побольше.

– А вороги? Они ведь прямо над нами окажутся!

– Они пока спустятся, мы все закончим, ты главное поспеши.

Ладья резко развернулась на полной скорости, не успела погасить ход и еще чуть ли не сотню шагов пролетела кормой вперед, то и дело натыкаясь на скалы и оставляя на них разлохмаченные куски дерева. Остановилась с последним ударом и с места рванула вперед и вниз, путники повалились на дно корабля как бочки в телеги, а сверху ударил первый нестройный залп из десятка стрел. Все мимо – не так-то легко стрелять из лука отвесно вниз, когда борт корабля мешает.

Дива встала на колени и правила ладьей на такой скорости, что Микулка боялся взглянуть наружу.

– Ты только ход заранее сбавь! – посоветовал Голос. – А то пролетим ваши луки, будет тогда всем тут веселье.

Дива послушно сбавила ход, а преследователи стали быстро снижаться, то и дело пуская стрелы. Но расстояние было еще слишком велико, стрелы тюкались в темные камни, высекая из них искры булатными остриями. Лодия уткнулась носом в скалу, дернулась и остановилась. Микулка не задумываясь перемахнул через борт, сильно ударился ногами о землю и повалился на четвереньки в самую груду досок от разбитого корабля. Кругом валялись изуродованные тела латников в сплющенных доспехах, корячились в небо обломками выперших сквозь одежду костей. Несколько уцелевших луков бросились в глаза сразу, паренек подобрал их и закинул в ладью, потом потратил несколько драгоценных мнгновений на то, чтобы навесить на себя колчаны со стрелами и только после этого взобрался на борт корабля. Когда Дива начала разворачивать ладью, в борт вонзились первые стрелы.

Целая туча кораблей неслась на беглецов сверху и с севера, лица стрелков были спокойны и только сосредоточенный прищур целящихся глаз выдавал в стрелках некоторую напряженность.

– Не на полуночь! – рявкнул Голос. – На полудень вертай! Там уже нет никого, все нас давно обогнали. Уходим домой, растудыть его туды!

Дива прервала поворот и рванула корабль на юг, пронеся его над камнями так, что те днище царапали. Микулка обернулся и разглядел как несколько кораблей с налету рубанулись в быструю речку, подняв целые фонтаны брызг и раскидав вокруг переломанные доски.

Ветер снова ударил в лицо, а мачта свистнула, как бьющая в тело розга. Началась бешенная гонка по узкому и извилистому лабиринту ущелья.

Девушка правила кораблем все более умело, послушно исполняя советы Кладенца и на первом же изгибе вдребезги разлетелись три корабля преследователей. Те, что покрупнее, летели сверху, стараясь накрыть беглецов стрелами, поскольку опуститься в самый низ они не могли, сразу бы застряли в узкой низине.

– Постреляют как тетеревов… – мрачно предположил Голос. – Надо их вниз заманить или самим вврх подыматься. Но пока рано. Дочка, добавь-ка ходу.

– Куда еще? – испуганно прошептала Дива. – И так ведь быстрее ветра летим, еле от скал уворачиваемся.

– Нам легче! – пояснил Голос. – У нас лодия легкая и вас всего двое. У них верткость намного поменьше нашей, загружены они, тяжко им с нами тягаться в узком проходе. А ежели еще чуть быстрей, так мы их всех тут оставим.

Девушка напряженно ссутулилась и шепнула волшебное слово, ладья прыгнула вперед словно намыленная молния, мир смазался в серое гладкое марево. Тут же с обеих сторон шарахнули бортовые удары, это скалы не пожелали уступать дорогу потерявшим всякий страх путникам.

– Все же помедленнее! – посоветовал Голос. – Не видно ведь ничего.

Ладья сбавила ход и уворачиваться стало легче. Но вот преследователям на такой скорости и впрямь пришлось туго, они растянулись почти на версту и через каждые несколько мнгновений в вздухе разлетались целые тучи досок. Вскоре стало понятно, что такой погони им не выдержать. Невозможно догнать в узком ущелье легкую лодию с двумя путниками, двигаясь на тяжелых судах переполненных народом. Замок пронесся по левому борту, остановив собой добрых две трети преследователей, даже тех, кто шел на большой высоте.

– Все, основные отстали. – довольно произнес Голос. – Дальше пойдут только большие суда. Но им нас не догнать. Быстроты не достанет, хотя когда горы кончатся, они потягаются.

Вскоре ладья вылетела из ущелья и огромные сине-серые горы начали медленно отстпыть от кормы.

– Поднимайся, дочка! – посоветовал Голос. – Не след и далее так низко лететь, всякое лихо приключиться может.

А кругом бушевала весна, солнце золотило землю радостным утренним светом, а редкие облачка только подчеркивали непорочную чистоту неба. Даже горы позади не выглядели сурово, а скорее величественно и чинно. Впереди кудрявился зеленеющий лес, уходящий мохнатым ковром за края земного диска, сверкала голубой гладью река и целые стаи птиц вздымались в вышину, радуясь счастливому утру.

– Красиво как! – прошептала Дива. – А мы тут бьемся, кровь льем…

– Не льем. – поправил ее Микулка. – Это нежить, в ней крови нету. А вот ежели нас зацепят, то будет вдосталь.

Девушка вздохнула, молча согласившись с очевидным. Такой уж это мир, где вокруг Добра всегда крутится Зло. Как блоха вокруг собаки. И если Добро может существовать само по себе, то Злу кроме себя обязательно нужно что-то еще, а то разрушать будет нечего.

Три оставшихся трехпалубных галеры двигались медленнее ладьи, но прекращать погоню явно не собирались.

– Не до Киева же их за собой тянуть! – нахмурился Микулка.

– Надо поддаться. – задумчиво произнес Голос. – Подпустить их поближе и стрелами с огнем встретить. Погорят, вот и все дела.

– Хорошая задумка, – усмехнулся паренек, – да вот только огня взять негде и гореть нечему.

– Я огонь добуду, не волнуйся! – заверила Дива. – А вот чем стрелы снарядить, чтоб горели…

– Знаю! – воскликнул молодой витязь и лихо выхватил из-за спины меч.

Он стал на колени и сковырнул сверкающим острием добрый кусок смолы, которой была залита ладья, подивившись удивительной легкости, с которой теперь давались движения, чувствавалась перенятая у древнего богатыря сила. Потом он поднялся, с сухим треском оторвал от паруса длинный лоскут и стал натирать его вязкой смолой.

– Сбавляй скорость! – взволнованно сказал он девушке.

Он навязал тряпицы на два десятка стрел, успокоился, подобрал лук и стал на корме, ожидая когда враг подойдет на нужное расстояние. Из пучка стрел и длинной тряпицы он соорудил факел, вонзив его в борт булатными остриями.

– Давай огня… – сурово добавил паренек.

Дива что-то шепнула себе под нос, махнула рукой и факел жарко полыхнул искрящимся пламенем. Микулка наложил стрелу, поднес к факелу, а когда она занялась скачущим огоньком, легко натянул скрипнувший от натуги лук и выстрелил навстречу врагам. Стрела ушла настолько мощно, что молодой витязь даже отшатнулся от неожиданности.

– Это в тебе богатырская сила играет… – пояснила девушка.

Паренек наложил вторую стрелу, подпалил, натянул тетеву до треска, рука аж за ухо ушла, и и выпустил пылающий снаряд по приближавшимся кораблям. Первая галера выпустила из днища сгустившийся дымок и неясный язык пламени, быстро раздуваемый ветром. Микулка не стал ждать и несколько раз выстрелил по идущему следом за первым кораблю. Дымные следы грязными дугами расчертили лазурную чистоту неба и уткнулись концами во вражескую галеру.

– А вот теперь подбавь ходу! – отбросив лук сказал паренек.

Ладья мягко качнулась и вскоре свежий набегающий ветер с натугой изогнул тонкую мачту без паруса. Путники уселись на дно суденышка, чтобы тугой воздух не слезил глаза и блаженно облокотились на просмоленный борт.

– Вырвались! – весело сказала Дива. – Теперь сотня дорог открыта для нас!

– Одна. – поправил ее Микулка.

– Что?

– Для меня есть только одна дорога – в Киев, ко Владимиру-князю, предупредить его и Белояна про волшебный Камень, рассказать про руду и меч. А если ты пойдешь со мной, буду счастлив как никто другой. Я ведь часто, очень часто вспоминал про тебя, словно наяву зрил твои дивные волосы и нежные плечи. Пойдешь?

– Пойду! – твердо ответила Дива и коснулась нежными пальцами окрепшего плеча молодого витязя. – Я ведь сразу поняла, что не могу без тебя.

Сзади гулко ухнуло оглушительным треском и они с Микулкой разглядели как в дымном облаке развалилась вторая галера, а первая уже раскидала на пол-неба пылающие доски. Латники падали как поленья, без единого звука и в этой тишине, скрадываемой лишь посвистом ветра, было что-то отчаянно жуткое.

– Все… Конец им. – взволнованно прошептала Дива.

– Да. В следующий раз подумают, как чужие святыни похищать. Правь на Киев!

8.

Ночь накрыла мир вороновым крылом, рассыпала по иссиня-черным перьям небес яркую пыль угольков-звезд, словно раздуваемых легким ветром, мерцающих, теплых. Широкий Днепр отблескивал звездным светом, а из-за виднокрая медленно и чинно вставла огромная полная луна. Дива опустила ладью пониже и стало отчетливо слышно уханье совы и далекий вой идущей по следу стаи.

Киев тускло мерцал огнями факелов и масляных плошек чуть дальше, окруженный густой стеной первобытных лесов.

– Лодию надо припрятать. – задумчиво произнес Микулка. – Неведомо как нас там встретят, может сгодится кораблик, чтобы ноги унесть.

– А в чем ты сомневаешься? – удивилась девушка. – Тебя князь как героя принял, гривну жаловал… Чего страшиться?

– Не знаю. Жил в лесу среди зверей диких, среди гор, далеко от люда, ничего не боялся, все было интересным и новым. А чем больше узнаю людей, тем больше остерегаюсь. Никогда не ведаешь, что они вытворить могут, кто из друзей тебя в спину ударит, а кто из врагов тебе руку подаст.

Дива не ответила, только вздохнула понимающе и грустно.

Они оставили ладью в густой чащебе с северной стороны города, зная, что земли Царьграда и Хазарского каганата всякому вою известны лучше, чем леса вокруг самого Киева. Сколько в этих лесах дивного и неведомого, сколько тайн хранят они! Микулка поежился продираясь сквозь густой подлесок и не выпуская из руки девичью ладонь. Говорят, что по ночам лесовики и мавки играют в этих чащебах свои развеселые свадьбы, а если кто узрит, так навсегда потеряет рассудок, так и бюудет свой век доживать с дурацкой ухмылкой. Говорят, что совсем рядом, под Киевом, живет в замшелой избе старуха, которой минула тысяча лет, стара так, что с нее труха сыплется, страшная словно гнилой пень, а сытится только путниками, что через леса проезжают, может и витязя сожрать, и коня догонит, потому как ведает слова, чтобы в ночном небе летать аки птица. Так с небес коршуном и налетает, перегрызет жилы гнилыми зубами, а потом в избу тащит, рубит на куски и варит в котле. А еще говорят, что на дороге через брянский лес сидит Соловей-разбойник, не то нежить, не то басурманский вой. Грабит всякого, ни чести у него нет, ни совести, а силен так, что ни один витязь его побороть не смог. Не понять в тех рассказах где правда, где вымысел, но и про Волкодлака Микулка раньше не верил, а ведь именно он ему в Таврике жизнь спас. Да и от голода помереть не дал.

Паренек удивился, как это он прошлого года хотел уйти из этой таинственной, суровой, родной и любимой земли, как позарился на заморские прелести… Видать, от голода разум смутился, спасибо Заряну, сдержал дурака.

Нежные весенние листья трепетно касались лиц путников, махали вслед, словно благословляя их на великие дела, которые еще предстоит свершить.

– Домом пахнет… – с улыбкой сказал Микулка. – А ведь дом мой совсем близко, на юг от Киева верст пять, никак не более.

– Хочешь домой? – мягко спросила Дива.

– Не знаю… – неопределенно пожал плечами паренек. – Нечего мне там делать. Кроме братьев никого не осталось, да и братья не родные.

Они вышли из леса на поросший густой и сочной травой луг и сразу вымокли от обильной росы, которую лунный свет превращал в капельки сверкающего серебра. Не смотря на наступившую темноту, городские ворота были раскрыты настежь, а из-за них доносился неясный, но довольно громкий шум. Приглядевшись путники заметили, что двор ярко освещен факелами и заставлен длинными столами, а за ними народу сидит видимо-невидимо, как грибов после мелкого дождика в конце лета.

– Смотри как Боги сложили! – обрадовался паренек. – Еще и на пир попали!

– Да у русичей что не вечер, то пир. – усмехнулась девушка. – Для них пир, это больше чем просто набивание живота. Где еще можно так вот запросто собраться после долгих походов, рассказать о своих подвигах и послушать чужие рассказы? Пир для того самое место!

Микулка подумал, что Дива права. Ежели половину жизни на печи пролежать, дальше носа не зрить и ничего в этом мире не сделать, так на пиру и заскучаешь – ведь и чужие байки в тягость, коль самому рассказть нечего. То ли дело, когда успел повидать иные места, надавать по сусалам лютым ворогам и покорить сердца прекрасных дев. Ежели другим не рассказать, так и лопнешь с натуги. Видать, потому русичи и пируют так часто, что больше других свершить успевают. Ежели немец из своего замка не уедет пока ему мошну золота не посулишь, или трон, или девку-красунью, то русичу на то наплевать. Его на подвиги тянет не жадность, а что-то иное. Иногда просто удаль молодецкая, чаще жажда процветания рода-племени, а иногда и месть ворогу, который в прошлой сече одолел отца или брата. Кровь за кровь и честь рода превыше всего – вот то, что заставляет русича после пира садиться в седло и много лун ходить дозором в полях и лесах, спать на попоне и есть недопеченое мясо. А уж коль за подвиги гривну пожалуют, или землями князь одарит, или девку-красунью у басурман удастся отбить, так то никогда лишним не будет, чего отказываться?

– Хотелось бы знать, удалось ли Владимиру отвоевать Киев, или это Ярополк празднует свою победу? – задумчиво спросил Микулка.

– Что уж проще! Вон охранники на воротах, пойти да спросить.

Пятеро охранников сидели как сычи, хмурые и злые, что надо торчать тут, а не заливаться по горло хмельным медом и пенным олом. Старший то и дело поглядывал на луну, пытаясь определить, когда же придет смена.

– Гой еси! – обратился к ним подошедший Микулка, оставив Диву слегка позади.

– Будь здоров эээ… витязь! – нехотя ответил здоровенный вой, сжимая огромный топор на длинной витой рукояти. – С чем пожаловал?

– Важные вести князю принес! – не задумываясь ответил паренек.

– Экий ты скорый! – усмехнулся воин. – То вот князю больше нечего делать, как с тобой баять. Что за вести? Коль надо, так мы и сами передадим.

– Мне велено либо князю, либо воеводам передать. Ты воевода?

Охранник несколько опешил, не зная как поострее ответить, потом и вовсе запутался в тягучих мыслях и потерял всякую охоту спорить.

– Ладно, ступай. Все равно князь приказал созвать на пир всех, кто сможет прибыть, так что вам, путники, там самое место. Ежели докричишься, так передашь свои вести. Только мыта за вход никто не отменял.

– Сколько? – хмуро спросил паренек.

– С трудового люда алтын, с витязя два.

– А как различаете?

– Да по мечу. Есть меч, значится витязь. У тебя есть.

Денег у Микулки не было, пришлось содрать с пояса серебряную бляху алтынов на десять и всучить стражам.

– Хватит? – с издевкой спросил он.

– За двоих в самый раз! – довольно шмыгнул носом охранник. – Идите, а то Владимир осерчает, что мы дорогих гостей задерживаем.

Микулка чуть не подпрыгнул от радости, услышав, что княжит в Киеве Владимир, а не Ярополк. Значит свершилось все, как Зарян хотел, спасибо Великим Богам! Он призывно махнул рукой девушке и они вместе вошли в ворота.

Пир, видать, начался совсем недавно, поскольку на столах еды и питья было вдосталь, а вот под столами пока никого не было, только голодные собаки пускали слюни в ожидании подачки. Весь двор плотно заполняли длинные дубовые столы, да не из досок, а из половинок бревен, а на таких же грузных лавках сидели дружинники из тех, кто себя еще не показал ярко, горожане и трудовой люд. За отдельным столом, чуть поодаль, сидели девки и бабы, оттуда шуму было даже больше, чем от гулявших мужей. Весь двор был залит дымным желто-красным светом факелов и нескольких больших костров, затмивавших звезды яркими искрами. На путников сразу обратили внимание и не столько на Микулку, сколько, понятное дело, на Диву, которая подметив такое, скромно опустила глаза и взяла своего спутника за руку.

– Не бойся! Коль рядом со мной, ничего с тобой не станет. – попробовал успокоить ее паренек.

– А я и не боюсь. Просто их глаза… они как руки тяжелые. Словно раздевают прямо тут.

– Пойдем в терем.

– А ты вхож? – удивилась девушка.

– Может статься и так. Но попробывать все равно надо. Я ведь правду казал, что есть у меня для князя важные вести, важные не только для него, но и для всей Руси. Правда до того, как с князем говорить, мне надобно еще одного человека встретить, а ежели Боги позволят, то и двух.

Они подошли к высоким резным дверям белокаменного терема, не дверям даже, а скорее воротам и тут их окликнул скучающий в одиночестве охранник:

– Эй! Куда прешси! Глаза медом залил? Это ж княжий терем, сюда не каждый вхож, а ты уж тем боле. Мал еще суватьси в палаты… Пшел прочь, вон для таких как ты столы накрыты. Коль место сыщешь, так оставайси, токма девку тут оставь.

– А осилишь? – спокойно спросил Микулка.

– Девку-то? – расплылся в сладостной улыбке охранник.

– До девки тебе еще добраться надобно. Меня сдюжишь?

– Ты… – глаза стража налились темной злой кровью. – Как жабу задавлю…

Он, волосатый и коренастый, неуклюже рванулся к пареньку, но тот только полшага вбок сделал и незадачливый вой ухнулся носом в пыль. Микулка осторожно обошел его, пятясь боком и не спуская с поверженного глаз. Дива отошла в сторонку, но смотрела цепко, думая как помочь, если что.

Охранник вскочил на четвереньки, помотал головой как собака, вылезшая из воды и неожиданно прыгнул на молодого противника. Микулка вновь легко увернулся от неповоротливого медведистого стража, но на этот раз сочно добавил ему в колено сапогом. Охранник зло взвыл и выхватил из ножен короткую тяжелую саблю.

– Зашибу… – грозно прорычал он. – Видят Боги, не встретить тебе рассвета.

– Боги на моей стороне. – спокойно ответил Микулка, даже не касаясь рукояти меча. – Не я на чужую девку позарился, не я злые слова незнакомцу казал. Лучше остынь и доложи обо мне, кому след. Я из десятка Извека, он меня в Полоцке взял.

– Да хоть княжий тельник… – скаля зубы прошипел воин. – Мне теперь без разницы. Это где видано, чтоб Яра всякий сопляк по земле валял?

– Да ты сам валяешься! – озорно усмехнулся паренек. – Чего лезешь?

Он увернулся от свистнувшей по воздуху сабли, перекатился по земле и резво вскочил на ноги. Охранник бросился на него как дикий зверь, даже пену изо рта пустил. Сабля дважды распорола холодеющий ночной воздух, но молодой витязь, пучувствовав ритм ударов, качнулся как молодая осина на ветру и клинок с лязгом вышиб из земли мелкие камни вперемешку с целым снопом искр. Микулка извернулся и с отмашкой ударил кулаком в незащищенное доспехом горло противника. Тот взрыкнул, захрипел и повалился в пыль выпустив из рук оружие. Но сил в нем еще было предостаточно, да и не впервой получать, чай не одну битву завершил он победой. Паренек не стал дожидаться, когда грозный воин снова ухватит саблю, дал ему только стать на ноги, потому как бить лежачего – злое лихо. Он ухватил охранника за ворот, напрягся, вызывая в теле дремавшую лютую силу и швырнул противника на закрытые двери. Тяжелые створки лопнули как раковина улитки и слетели с петель, выпустив из палаты хмельной дух и тяжелый факельный угар. Микулка ухватил Диву за руку и с гордым видом вошел в красноватое марево, откуда на него смотрели десятки глаз. Одни с удивлением, другие со злобой, а некоторые с немым одобрением. Незадачливый охранник сидел чуть ли не под столом, бестолково тряся головой.

– Гой еси! – поклонился молодой витязь. – Давно я с вами не пировал, но коль князь дозволит, может теперь получится.

Затянувшаяся тишина взорвалась привычным пиршеским гулом, все наперебой начали вспоминать, кто это такой явился и почему так нагло, и не стоит ли ему прямо тут башку снесть?

– Да ведь это Микула! – донеслось из дымной полутьмы. – Тот, что ворота Полоцка изнутри отпер!

Паренек с радостью узнал голос Извека.

– А потом удрал как тать с княжей гривной. – уточнил изрядно подпитый боярин.

– Не сбежал! – горячо возразила Дива. – Полонил его колдун с Рипейских гор, сам побоялся с настоящим витязем биться, прислал тварей из подземного мира. Прямо с пира и утащили в темницу.

– А почему именно его?

– Это только князю знать положено, только ему и скажу! – твердо ответил паренек.

Богатыри успокоились, там и тут лица растянулись в доброжелательных улыбках.

– А что за красунья с тобой? – поинтересовался молодой крепыш с узким благородным лицом. – Видать в бою добыл?

– Это невеста моя, – охотно начал Микулка, – но не я ее, а она меня от лютой смерти спасла. Причем дважды.

– Ого!

Взгляды воев из маслянно-сладостных стали суровыми и уважительными, каждый счел бы за честь перекинутся парой слов с такой красавицей, да еще, по всему видать, поляницей.

Наконец глаза паренька свыклись с полутьмой и он разглядел в конце стола Владимира.

– Ну… Садись, витязь. – поманил он Микулку едва уловимым взмахом руки. – Расскажи где был и какие подвиги свершил. Да не стесняйся, тут все свои, зазря не обидят. Разве что поспорят маленько. А в споре оно всяко бывает, могут и мечом меж ушей зарядить, но только плашмя, мозги вылетают редко.

– Оно верно… – с серьезным видом заметил паренек. – Хорошие мозги не вылетят, а плохих не жалко.

Воины за столом дружно засмеялись. От такого смеха, ежели с непривычки и в темном лесу, можно и портки замарать. Дива вздрогнула, но молодой витязь нежно взял ее за руку и повел за собой. Ему не понравилось, каким взглядом оглядел ее князь, от такого взгляда добра ждать не приходится, так смотрят на доброго боевого коня, когда покупают.

– Садись подле меня и сказывай. – подбодрил Микулку Владимир. – Хотя нет, подле меня пусть невеста твоя сядет, я тебя и через ее дивные плечи услышу.

Сердце молодого витязя заныло недобрым чувством, не хотел он смотреть ни на княжье положение, ни на то, что ему вся дружина верна, ни на то, что от милости князя зависит его дальнейшая жизнь. Пусть басурмане своим князьям позволяют первыми невесту брать после свадьбы, а то и до, если восхочется. Для любого немца или английца расположение князя всегда превыше личной чести и гордости. А русичу плевать. На руси завсегда так было – кто сильней, тот и князь, сумел по кровавым трупам наверх влезть, одолеть соперников, победить врагов, значит на твоей стороне великие Боги. Кто сильней, тому и золото, тому и женщины и слава и почет. А сильнее тот, за кем дружина верная. Кто дружину не ценит, тому престол – место недолгое. Вся сила князя в его дружине, да еще в храбрости не прятаться за городскими стенами, а мечом и жарким словом вести вперед свой род и племя. Так что князь не может творить то, что блажью восхочется, если дружина против. А какой дружинник возрадуется, если его женщины через княжьи руки проходить будут? Потому Владимир так осторожен, сладок на язык. Силой желанное взять не сможет, не захочет дружину гневить, а попробует хитростью добиться, может золотом, а может быть сладкой речью. Надо быть осторожней…

От этих дум отвлек Микулку слегка захмелевший Извек, сидевший по другую сторону стола…

– А я ведь кобылу твою сберег! – похвалился он. – То бишь коня, растудыть его. Я его закладным взял, он хоть не быстр, но вынослив сверх меры, поклажу тащил не споткнулся ни разу.

Мигом унеслись в небытие грустные думы…

– Где он? – с мальчишеской радостью воскликнул молодой витязь.

– Да в стойле, где ему быть. Погоди, что ты рвешься как собака с цепи! По утру и поглядишь. Он отъелся, бока жиром блестят и кости шкуру не рвут, как раньше.

Настоение у Микулки мигом улучшилось и он ухватил добрый кусок мяса, не ел ведь по нормальному невесть сколько времени.

– Хороша твоя невеста… – заметил Владимир, а Дива скромно потупила взор. – Словно горлица лесная, весенней росой умытая, словно лунный свет на глади речной… Шла бы за меня, а то моя первая жена в Полоцке так и осталась, чего я ее буду с собой тягать. Княжной станешь, золота навешу столько, что не сможешь шею поднять.

Девушка явно не знала, что говорить, она страшилась резко ответить князю, боясь за Микулку.

– Жена женой, но ведь у князя наложниц не счесть… – робко ответила она.

– Что наложницы? Рабыни страсти… Разве могут они сравниться с твоей гордой красой?

– Не отдам! – посмотрев в глаза князю ответил Микулка. – Силой попробуешь взять, буду биться до смерти. Хоть со всей дружиной твоей. Да только станет ли дружина со мною биться? Не у одного ведь меня девка в невестах, а у многих и жены есть.

За столом постепенно воцарилась гнетущая тишина, только на дальнем конце никак не могли успокоиться подпившие вои. Видно спор зашел уже далеко, поскольку в полутьме мелькали кубки, сминаясь о буйные головы, а порой сверкали отточенные ножи.

– Эй! А где Белоян? – первым отвел глаза Владимир. – Позовите его, а то он вечно с пира сбегает, словно мертвяк от белого света. Пусть он свое слово скажет по покону отцов. Может ли князь любую девку взять, или… всякий воин ему в этом указ?

За столом словно волна прокатилась, так богатыри невольно отпрянули от вошедшего волхва, сверкавшего во тьме своими медвежьими клыками.

– Чур меня… – обмахнулся пальцем молодой здоровяк у края стола. – Ты, волхв, в деревню не ходи, а то собаками сослепу затравят.

Белоян только рукой взмахнул и наглец замер, словно в дерево превратился.

– Посиди, подумай… – взрыкнул волхв. – Как вокруг тебя весь мед выпьют, так и отомрешь.

Больше острить по поводу диковатой внешности верховного волхва желающих не нашлось. Страшное ведь заклятие! Когда весь мед выпьют… Это что ж тогда останется?

– Скажи, верховный, – обратился к нему князь, – могу ли я любую девку взять? Хоть в жены, хоть на одну ночь? Али каждый вой мне в этом указ? Скажи, что покон говорит?

– Покон говорит… – тихо, но внятно ответил Белоян. – Что только лучший достоин продолжать род. Либо сильный, либо мудрый, либо тот, кто хитрее других. Завсегда за женщин дрались и они покорялись сильнейшим. Так говорит покон.

– Так это что, за каждую девку я дожен кровь своих людей проливать? – удивился князь.

– К чему? – усмехнулся медвежьей мордой волхв. – Есть много способов показать свою силу, или ум, или хитрость и кровь при этом не лить. В любой молодецкой забаве сильнейший выявится. Можно из лука стрелять, кто точнее, можно биться в кулачном бою, а можно на конях скакать, кто быстрее.

– На конях? – чуть не рассмеялся Владимир. – И это будет честно?

– Да. – кивнул Белоян.

Все знали, что князь добыл себе чудесного коня, которому равных вокруг Киева не было. Длинногоривый, тонконогий, но сильный и быстрый как ветер. Микулка об этом не ведал, но почуял недоброе, когда Владимир так лихо согласился тягаться в скачке. Но отказаться было никак не возможно, поскольку отказ от поединка всегда и везде считался трусостью.

– Так это что? – донеслось от середины стола. – Каждый может в скачке потягаться за эту красунью?

Воины довольно загалдели, представляя что будет, если выиграет каждый из них.

– Давайте прямо сейчас! – раздались полупьяные возгласы. – Пока ночь не кончилась! Пошли в стойло, коней разбирать!

Микулка заметил, что Извек недобро нахмурился, он точно знал КАКОЙ конь у паренька.

– Предложи стрелять из лука! – посоветовал Голос. – Русичи в лучной стрельбе хоть и сильны, да только не все могут с тобой тягаться. Ты ведь целый год только и делал, что стрелы пускал, падающий лист с сотни шагов к дереву прикалывал…

– Я буду тягаться в скачке! – твердо ответил Микулка, а Дива испуганно сверкнула на него глазами. – Хоть сейчас, хоть тогда, когда князь укажет.

– Сейчас, сейчас! – возбужденно закричали витязи.

– Остыньте! – поднял руку Владимир. – Неужто из-за девки добрый пир отменять? Чай эта ночь не последняя. Завтра поутру устроим скачку. А сейчас веселитесь вои. Мне же охота рассказ молодого Микулы послушать.

Паренек немного успокоился, утро вечера мудренее, а там поглядим, как Боги разложат.

– Рассказывай! – обратился к молодому витязю князь. – Много ли врагов победил? Что красунью добыл вижу, что золота не мешок принес, тоже зрю, а вот как оно все было?

– Погоди… – остановил его Микулка. – Вели своему волхву с нами сесть. Его мой рассказ очень во многом коснется.

Когда Белоян уселся на край лавки рядом с князем, паренек начал свою историю с того, как нашел в лесу застрявшую меж деревьев ладью.

Пир набирал силу, кто-то мирился, кто-то ссорился, большинство бахвалилось своими подвигами, очень немногие молча набивали животы, словно приехали из голодного края. А Микулка расплетал дивный узор своего рассказа. Еще читая дедовы грамоты он понял, что одну и ту же историю можно по разному рассказать, а для того, чтобы интересно было, нужно сначало нагнать таинственности, потом этот полог слегка приподнять, затем снова добавить интересу и только под самый конец все выложить. Белоян слушал безотрывно, только шевелил округлыми медвежьими ушами, Владимир то улыбался, то хмурился, запивал дивный рассказ медом, а порой рука его сжималась в кулак, словно он выхватывал меч из ножен. В умах слушателей разносился лязг отточенной стали, свист стрел и треск бушующего пламени, ржали кони, кричали раненные, звенел тяжкими цепями прикованный невесть когда богатырь…

– Этот камень я поднял у полоцких ворот… – задумчиво произнес Белоян. – Сразу почуял в нем великую колдовскую силу и запрятал, чтоб лиха не свершилось. Вот только не знал я какую силу он дает…

Владимир быстро взглянул ему в глаза, но прочитать в этих черных бусинах ничего не возможно, поэтому он беспокойно отвел взгляд.

– Зря страшишься… – ответил на не заданный вопрос волхв. – Мне власть над всей Русью ни к чему. Слаб я такое ярмо тянуть. А вот тебе… Тебе ее и без всякого Камня достанет. Надо зарыть его там, где Кий отрыл, завтра поутру и зарою.

– Завтра поутру будет скачка. – напомнил князь.

– Ну… Я с вами тягаться не стану. Меня с такой мордой людбой конь устрашится. Вот ежели в борьбе…

– Чего удумал! – рассмеялся Владимир. – Мне кости еще дороги! А где эта колдовская руда, из которой меч победителя можно сковать?

– Там осталась, где ее Кий отыскал. – ответил Микулка.

– А меч, что души воинов в себе держит?

– Это тот самый меч, что сейчас у меня за спиной. Его дед Зарян добыл и мне в наследство оставил.

– Понятно… Очень уж много у тебя того, что мне бы иметь хотелось. Подаришь?

– Нет.

– Ну и ладно. Значит на мой меч колдовская руда пойдет. Как ее отличить-то?

– Не знаю, но у тебя сильный волхв, он поймет как отличить ее от простого железа. Но… Из той руды не только меч сковать можно.

– Ну нет! Орало я ковать не стану. Я не пахарь, я воин! Еду, золото и питье мой род всегда в бою добывал. Так тому и быть во веки веков.

Пир был в разгаре. Вино и мед лились рекой, да не столько в раскрытые рты, сколько по усам на маслянистый пол. Рыба, птица и мясо поглащались в невообразимых количествах. Микулка закончил рассказ и старался не отстать от бывалых воинов, налегая на почти позабытое печеное мясо. Вино он употреблял осмысленно, помнил, что по утру ему нужна светлая голова. И даже раньше чем поутру.

– Хотел бы я спать пойти. – признался он князю. – Устал с дороги, да и в темнице разве отдых?

Владимир щелкнул пальцами, подзывая робича, велел ему отвести гостей в гостевые палаты.

– Только гляди, в разных палатах оставь! Она ему еще не жена, завтра будем за нее в скачке тягаться. А порченная девка не так сладка. Или ты уже…

– Нет. – честно признался Микулка. – Еще нет. Не довелось. Только… Разреши, князь, до рассвета коня подготовить?

– А у тебя свой конь есть?

– Да. Десятник Извек сберег его после Полоцка.

– Пусть будет так! – обратился он к робичу. – Слова сего витязя исполняй как слова любого воя, которого знаешь. Но к девке если пустишь, на кол посажу, как в Суне делают.

9.

Утро застало Микулку в конюшне. Теплый лучик весеннего солнца прогрел стойло, наполнив его плотным духом навоза и мягкого сена.

Ветерок радостно перебирал ногами, ластился влажными губами к руке хозяина.

– Узнал… – ласково шептал коню паренек. – Конячка моя… От тебя очень много ныне зависит!

Он шептал и шептал, успокаивая своего старого друга, гладил за ушами, кормил с ладони добрым зерном, потом вывел его в свежую чистоту утра, пахнувшую теплым запахом сена и дымом прогоревших ночных костров. Чирикали в утреннней тишине проснувшиеся с солнцем пичуги, да кто-то ворчал во сне на сенном навле. Киев просыпался, вплетая в хрустальную прозрачность воздуха все новые и новые звуки.

Первым стряхнул с себя заспанную оцепенелость Подол. Когда Микулка провел Ветерка через кузнецкую улицу, из мастерских уже явственно слышался скрип мехов, раздувающих пламя и первые, еще не стройные удары молота.

Румяная дочка пекаря, сама как сдобная булочка, брела навстречу, поскрипывая коромыслом и паренек обрадовался, ведь всякому ведомо, что девка с полными ведрами завсегда к удаче. Но на душе все равно было неспокойно, никак не уходил из памяти взгляд Владимира – влажный, полный желания, чуть ли ни раздевавший Диву прямо на пиру.

Эдак что в лоб, что по лбу! Даже если выиграть скачку, то как уберечься потом от удара ножом или от «случайно» упавшего с крыши бревна?

Микулка припомнил Тита, подославшего к нему убийцу в лесу, и тяжко вздохнул. Да… Ежели воевода не упустил случая случая отомстить за позор невесть откуда взявшемуся хлопцу, то чего ждать от князя? Тут уши надо держать торчком, а не то сегодня герой, а завтра и тризну не справят. Но не отступать же теперь! Да и куда отступать-то? Диву с ночи поселили со знатными девками, наверняка и приставили кого, чтоб не сбежала. Он даже не знал где стоит этот девичий терем, тут уж о побеге нечего было и думать.

Еще не дойдя до ворот, паренек услышал звук рога, созывавшего знать и простой не занятый люд на скачку. Ветерок запрядал ушами и презрительно фыркнул, словно успокаивал хозяина своей уверенностью в победе.

– Ты бы уж лучше молчал! – угрюмо отозвался Микулка, поправляя меч за спиной. – Видал княжих скакунов тонконогих? Такие и буйный ветер обгонят, а у тебя от ветра только имя. Но ведь кабы не ты, так надежды у меня совсем не осталось бы. Выручал ты меня не раз, авось и теперь выручишь…

Конь кивнул головой, словно понимая людскую речь и весело зацокал копытами по мощенной у ворот улице.

А за ворота уже людей вышло не мало – мужики, бабы, ребятня малолетняя. Каждый пришел поглядеть на нечастое зрелище, каждый имел в этой забаве свой интерес. Трудовые мужи и вои бились об заклад серебром и медью, а бабы больше интересовались главной виновницей состязания. Это что же за девка такая, ежели Владимир целое игрище устроил, чтоб взять ее по чести и совести, да по Покону отцов?

Дива сидела под наспех сколоченным навесом в окружении боярских жен, выделяясь среди них диковатой, необычной своей красой, все искала глазами Микулку, а когда увидала, сразу успокоилась и уверенная улыбка заиграла на ее ярких устах. Паренек от такого доверия расправил плечи, гордо задрал подбородок и ускорил шаг. Только выигрывать! Если Дива ни единого мига не сомневается в успехе, то ему, мужу и воину, сомневаться совсем зазорно. Она в него верит! Словно крылья выросли за плечами молодого витязя. Эх, кабы эти крылья, да за спину коню! Проку было бы больше.

Перед навесом челядь запрягала коней, среди которых ретиво переберал ногами скакун самого Владимира, а чуть поодаль лениво прядали ушами грузные боевые кони воевод и витязей из Золотой Палаты. Никто не хотел упускать случая показать свою молодецкую удаль, да и награда была желанной для всех, хотя мало кто из собравшихся верил, что найдется смельчак, решивший всерьез тягаться со светлым князем. Соперники собрались и впрямь именитые, но паренек не давал липкому страху закрасться в душу, старался выглядеть спокойным, едва не позевывал. Он снова взглянул на Диву, но даже ее ободряющий взгляд не очень-то прибавил уверенности.

– О! Вот и главный участник! – хохотнул Добрыня, проверяя подпруги на своем длинногривом коне. – Думали снова убег со страху, ан нет! Надо же… Теперь, Претич, нам ни за что не выиграть! Такого богатыря как побороть? А кобылу его токма на Змее обскакать можно. Разве что князю улыбнется удача…

Микулка подошел к собравшимся и ничуть не страшась их громкой славы, нарочито сладко зевнул.

– А у князя есть закладной скакун? – невинно спросил он. – А то этот может не сдюжить. Ноги вон какие тонкие, того и гляди обломятся.

– Чем бахвалиться зря, пора бы и скачку начать! – раздался сзади знакомый голос.

Микулка обомлел, узнав в подошедшем Владимира и поняв, что тот прекрасно все слышал. Эдак от дурного языка можно и своих ног лишиться. По самую шею.

– Где волхв? – зычно крикнул князь. – Вечно мне его искать приходится!

– Тут я, княже! – рыкнул Белоян, хотя никто не приметил откуда он вдруг явился. – Велишь начинать?

– Велю! Все по коням, кто состязаться решил!

Паренк запрыгнул в седло и обернулся, насчитав кроме себя пятерых участников.

– Так… – продолжил волхв. – Надо выбрать докуда скакать.

– Чего думать? – удивился Владимир. – Вон до того пригорка в самый раз будет.

– В самый раз? – Белоян повернул лохматую морду, оценивая расстояние. – Может и так, да только народу ведь тоже потешиться надо и негоже будет, если они конца скачки не разглядят. Заканчивать нужно тут, прямо у навеса, перед ликом прекрасной девы. Значит вокруг пригорка и сюда. Кто первый сорвет белый лоскут с воткнутого у навеса копья, тот и выиграл. Готовы? Как руку опущу, так и скачите.

Паренек весь напрягся, не спуская глаз с поднятой волхвом руки и только она пошла вниз, ударил коня пятками, резко пуская в галоп. Его конь вздыбился и рванулся в тот самый миг, когда Белоян до конца опустил руку. Тонконогие скакуны княжеских витязей сразу отстали, почти скрывшись в клубах поднятой грохочущими копытами пыли.

Ветерок, оправдывая данное ему имя, летел словно на крыльях, у Микулки даже дух захватило, но вскоре его обошел скакун Владимира, а слева быстро догонял Добрыня на своем огромном коне. Деревенская скотинка не могла сдюжить в скорости перед скакунами, привычными к боевой скачке, когда приходится ломиться сквозь толпы врагов и нести на себе седока в доспехах.

Микулка понял, что проигрывает, но нахлестывать коня не стал, просто рука не подымалась бить старого друга.

– Ну что же ты! – кричал он Ветерку в самое ухо, смешав свои волосы с конской гривой. – Ну давай, я же легкий!

Дробный стук копыт, казалось, заглушил все звуки мира, земля дрожала как от гнева самого Ящера. Рыжая пыль клубами вихрилась над гостинцом и медленно садилась на траву, делая ее грязно-бурой, едко щипала глаза.

Паренек вцепился в удила как блоха в собаку, зажмурился от пыли и налетавшего ветра, едва различал окружающее, прыгавшее на него лихим галопом.

Впереди, шагах в пяти, мчался конь Владимира, грациозно вытянув шею, а Добрыня уже был совсем рядом и натужно обходил слева, изо всех сил нахлестывая своего скакуна. Конские ноги буквально смазались в туманное марево, из под копыт летела земля и мелкие камни.

– Хей-а! – крикнул Добрыня, и его конь в два прыжка обошел Ветерка, чуть ли не скрывшись в густых клубах пыли.

Справа уже грохотал копытами о земь тяжелый скакун Претича и Микулка с ужасом понял, что отстает безнадежно, его лашадка просто не в силах дать той скорости, на которую способны настоящие боевые кони. А до пригорка еще ох как далеко!

С губ Ветерка сорвались первые хлопья кровавой пены и паренек перестал его подгонять. К чему мучить животину, если и так все понятно? Вот только Дива… Почему она вообще допустила все это? Могла ведь обернуться голубкой и ищи ветра в поле! Что ее заставило остаться? Сам бы я сдюжил…

Пригорок приближался рывками, но как еще далеко! А справа и слева проносятся всадники, лица у кого потные с натуги, у кого играет на губах недобрая усмешка.

И тут его словно громом поразило…

– Сдаваться? Так вот запросто? – сорвалось с обветренных губ. – Ну уж нет! Не дождетесь! На себе коня дотащу, но сдюжу!

Вспомнилось, как Зараян говаривал, что надежда завсегда есть, покуда жив человек. А пока есть надежда, надо бороться, не то она надеждой одной и останется.

Микулка шибанул коня пятками и тот рванулся вперед, словно впрямь понимал, сколько от него нынче зависит.

– Яг-га-а!!! – во весь голос выкрикнул он, вспоминаю лютую сечу у веси,

Пригнулся к конской шее, слился с разгоряченным животным и пыль облепила в миг употевшее лицо. Ветерок действительно мчался как ветер, рубаха на Микулке трепетала парусом в бурю, но вырвавшиеся вперед всадники никак не приближались, хоть плачь.

Вот и до пригорка рукой подать… Владимир первым достиг невысокого холмика, лихо обогнул его по крутой дуге и рванулся навстречу, глаза его так и сверкали торжеством. Следом обскакали холм и другие, выбивая рваные ломти земли копытами разгоряченных коней, а Микулка не стал огибать препону, развернул коня почти на месте, выигрывая драгоценные мнгновения. Не время красотой скачки блистать, когда побеждать надо!

Проносясь сквозь клубы поднятой пыли, он разглядел, что скакал не последним. Навстречу ему из рыжего марева выскочил Извек на крепенькой низкорослой лошадке, выкрикнул что-то неясное и снова скрылся из виду, вывесив в воздухе гулкий грохот копыт.

Солнце медлено поднималось над киевскими холмами, освещая ревущую толпу зевак, а по дороге к городу вихрем неслись всадники, неумолимо приближаясь к цели – трепыхающейся на древке копья белой тряпице.

Кони начали сдавать. Это человек может бежать многие версты без устали, а распаренным лошадям отдых нужен и сухая попона. Ветерок чувствовал себя лучше, бока вздымались без рывков и без хрипов, потому как не выкладывался две последние трети пути до пригорка, разве что в самом конце. Микулка понял, что может сдюжить, если княжьи кони выдохнутся на последней версте. Только они ведь вовсе не плохи, да и всадники промеряли весь путь на глазок, знали где гнать, а где можно и придержать.

Внезапно вихрем рвануло придорожную пыль и по самой кромке травы стрелой мелькнула лошадка Извека, уверенно обгоняя соперников. Те, не чуя подвоха, рванулись вперед, догонять ускользающую победу, но Микулка спешить не стал, потому как с дробным стуком копыт до него донеслось еле различимое "Не гони!", выкрикнутое задыхающимся от пыли Извеком. Паренек понял все и надежда в его душе вновь взревела гудящим пламенем, раздутым из еле тлеющей головни.

Лошадка Извека пала в начале последней версты, а сам он еле успел отскочить с гостинца, когда хрипло дышащие кони пронеслись мимо. Владимир придержал коня, но было уже слишком поздно – скакун споткнулся от усталости и заковылял мерной рысью, не обращая внимания на удары каблуков в бешенно раздувающиеся бока. Остальные растянулись на полверсты длинной цепью и только Микулка на более свежем коне проскакал мимо, обдав знатных витязей и самого князя целым фонтаном пыли. Чуть ли не с закрытыми глазами сорвал тряпицу с копья и без сил повалился на землю.

– Коня сберегите! – прошептал он челядинам и с трудом поднявшись, направился к Белояну.

Молодой витязь шел на дрожащих ногах, гордо подняв трепещущий на ветру трофей, а Дива встала и оглядела боярских жен с надменной улыбкой.

Народ затих и расступился, Владимир прошел сквозь толпу и как студеной водой окатил всех недобрым взглядом. Тонконогого скакуна нигде не было видно.

Белоян спокойно принял от победителя тряпицу, поднял вверх и рыкнул так, что толпа отшатнулась:

– Так Боги решили! Микула перемог.

– Погоди, волхв! – устало молвил князь. – Нет ли тут волшбы? Боевые скакуны с ног попадали, а деревенская кобыла сдюжила? Может ли быть такое?

– А ты, княже, помысли… Чем по твоему простой люд отличается от княжьего роду? Князья завсегда звезды с небес хватают, живут часто коротко, зато ярко. А народ? Вроде не слышно его, не видно, а живет ведь! Тихо, да уверенно. Сколько княжьих родов сменилось, а народ как был, так и есть. Это, князь, великая сила! Ежели сплотить его, так может и горы свернуть, не поморщится. Боевой скакун быстроног, а кобыла ярмовая выносливей. Тут уж ничего не попишешь, так Боги сложили свет. А если народ веру в тебя сохранит, так горы своротит и в твою славу. Но чтоб силой этой владеть, ты должен запомнить одно колдовское слово – справедливость. Русичи кривду могут долго терпеть, но уж коль припечет… не станут глядеть на то, какого ты роду.

– Пугаешь? – прищурился Владимир.

– Поучаю.

– Ладно, дурных советов я от тебя не слыхивал. – кивнул он и громко обратился к толпе. – Так тому и быть! Перемог славный витязь Микула! Дива, поди сюда. Коль сами Боги вас разлучить не пожелали, то мне и подавно не след. Живите в мире, совет вам да любовь! Пир продолжается, сего дня в честь Микулы. А не хотите ли жертву Лели дать? Заодно бы и свадьбу сыграли.

Толпа одобрительно загудела, а Микулка и Дива радостно взглянули друг другу в глаза.

– Да! – сияя счастьем ответила девушка. – Только не сегодня… Мне надо с отцом перемолвиться.

– Добро! – кивнул князь и жестом пригласил влюбленных следовать за собой. – А пока можно и за пиршеский стол. Победу праздновать надо, чтоб не последней была.

Помня о том, как осерчала Дива, когда он во хмелю, да со свинячей ногой в пещеру ввалился, Микулка на пиру больше ел, чем пил. Но малость все же захмелел, скорее от взгляда прекрасных девичьих глаз, чем от доброго меду.

День прошел в буйном веселье и здравицах, славили победу и победителя, восхищались красотою невесты.

Следом за ним волшебница ночь подкралась на кошачьих лапках, укутала землю покрывалом искристого шелка. Пир затихал, только самые стойкие сидели почти прямо, остальные спали вповалку, кто на лавках, а кто и на полу в обнимку с объевшимися псами. Белоян куда-то пропал, Владимир о чем-то спорил с Претичем, пальцем выводя на столе замысловатые знаки. Микулка взял Диву за руку и переступая через знатных витязей двинулся к отведенной светлице.

– Погоди! – улыбнувшись сказала девушка. – Спешить уже некуда. Должна я тебе важные вещи поведать, а у стен тоже уши бывают, а порою и языки. Пойдем во двор, там никто нам помехой не будет.

Они вышли из терема и звезды запутались в ее густых волосах, у паренька даже дух захватило от того, насколько краше стали знакомые черты лица, словно Дива умылась каплями звездного света и стала… Из просто красивой девки она стала княжной ночи, наполнилась свободной уверенностью и горделивой силой. Микулка себя даже меньше ростом посувствовал.

– Правду баяли… – едва слышно прошептал он. – Такая жена только князю в пору. Только ему ровня. А может и не ровня вовсе…

– Неужто убоялся? – заливисто рассмеялась девушка. – Или думаешь, что только князья счастья достойны? Негоже самому себя на колени ставить! Люб ты мне… Ни на кого я даже глядеть не хотела, от людей сторонилась, а тебя узрела и сердце забилось так… сладостно.

– Но ты стала другая! – паренек глядел на свою невесту восхищенными глазами.

– Раньше и ты был другой. Словно не хотел видеть во мне девицу, смотрел как на родную сестру. А на пиру взглянул так, что я в миг захмелела, хотя мед и не пробовала.

Она снова рассмеялась серебряным смехом, смешавшимся с серебром звезд и обняла его за шею.

– Всякая девка краше становится, когда ее любят.

– Прямо уж всякая… – буркнул Микулка, лишь бы не молчать.

– Непутевый ты! – мягко улыбнулась Дива, отражая в глазах бархат ночи. – Стоишь как истукан. Словно я не невеста тебе.

Паренек робко протянул руки и обнял ее за талию. Его медленно но уверенно начинало трясти.

– Дурень! – не стерпев подал голос Кладенец. – Ты бы еще на версту отошел! Кто же так с девками обращается? Не будь деревянным, дай волю сердцу.

Микулка, едва дыша, сделал шаг и упругая девичья грудь горячо прикоснулась к его телу. Казалось, что рубаха на нем вот-вот вспыхнет, а уши и без того пылали как костры на Купалу. От девушки веяло таким нежным теплом, что хотелось умереть прямо сейчас, только бы никогда не чувствовать ничего другого. Аромат ее волос щекотал нос, заставляя счастливые слезы предательски поблескивать в темноте.

– Ты мне люба, как жаворонку любо солнце красное, как пчеле цветы… Не смогу жить, если завтра перед Лелей не нареку тебя своей женой.

– Не так все просто… – печально вздохнула она. – Ты говоришь как менестрель и сладок мне каждый миг возле тебя. Больше жизни хочу быть твоею, но перед ликом Богов не могу назвать тебя мужем, пока отец не позволит.

– Не пойдем к Леле! Будем жить вдали от людей, никто дурного слова не скажет!

– Как наложница? Я бы стала тенью твоей, но не наложницей. Что мне людская молва, если сама себя уважать не буду? И тебе нельзя уходить от Владимира. При нем ты винен быть, Русской земле служить. Думаешь почему я не обернулась горлицей и не улетела до скачки? Я верила в тебя! И знала, что для тебя важно.

Ночь ожила поднявшимся ветром, выполз из леса лохматый туман, а небо распушилось невесть откуда взявшимися облаками. Ветер шелестел по траве, посвистывал, огибая углы теремов, поскрипывал неладными досками в крыше. И все эти звуки неожиданно сложились в явственные, хоть и тихие слова:

– Растопили вы сердце мое… Завтра можете предстать перед Лелей. Только помни, дщерь людская, что в тебе и моя кровь, а она требует почтения и верности. А ты, человече, готов ли ради любимой пожертвовать тем, что всем мужьям дано, а тебе дано не будет?

– Готов хоть в огонь! Даже спрашивать не стану, от чего надобно отказаться!

– Смел… Ратую… Так тому и быть. Но семь лет вам придется жить не по людским законам. Семь лет. Не сдюжите, значит не быть вам вместе.

С последним словом ветер утих, а туман пролися в траву серебристой росой. Дива сияла счастьем, а Микулка не знал, радоваться ему или печалиться. Вот незадача! И мига подумать не было, а Кладенец словна рыба молчал… На одном чувстве ответил. А может оно и верно?

– Все! – оторвала его от дум девушка. – Теперь никакой нам преграды нет! Завтра, как ты и хотел, станем пред Лелей. Только… Тебе нужно будет нехитрый указ исполнять. Семь лет. А какой, смогу сказать после свадьбы, так Покон велит. Согласен?

– Только бы рядом с тобой! А остальное… Переживу.

Микулка не был так уж уверен в своих словах, но обволакивающее тепло близости заставляло язык жить своей жизнью, говорить то, о чем можно бы и смолчать.

– Видишь как все вышло! – крепче прижалась к нему девушка. – Сами Боги от людских чувств добрее становятся. Я ведь этого и ждала, выходя во двор, надеялась, что отец завидев нас вместе не сможет равнодушным остаться.

– Кто же он, твой отец? Один из ветров или древний дух, над ветрами начальник?

– Выше бери… – зябко поежилась Дива. – Никакой он не дух, сам повелевает многими силами, потому я и несвободна сверх всякой меры. Помню, раньше он старался всегда быть рядом, стерег от беды, играл со мною, как все отцы играют с дочерьми своими, а когда мать умерла, отдалился… Забота переродилась в надзор, шагу не давал мне ступить без ведома. Знал, что я виню его в смерти матери, и рядом стыдился быть, и отпустить не мог.

– Неужели это сам… – Микулка напрягся, остерегаясь вымолвить имя Бога.

– Стрибог. – глядя ему в глаза, подсказала она.

За теремом едва слышно скрипнул дощатый настил и паренек, еще не понимая что делает, отстранился и словно кошка извернулся, окинув рассеянным взором весь двор. К конюшне беззвучно метнулась неясная тень. Нервы у него и без того были натянуты до предела, разве что не пели как струны. Меч со звонким шипением выполз из ножен, налив руку уверенной силой, а звезды собрались в лужицы света на добром булате, отчетливо высветив черную надпись на лезвии. Дива горячо дышала почти в самое ухо, мешая прослушивать тьму. Микулка не просто слушал, всей кожей старался чувствовать воздух вокруг, остерегаясь предательски пущенной стрелы.

– Никак Владимир кого подослал… – едва слышно шепнул он. – Красно Солнышко.

– Зря на князя наговариваешь… – рыкнула полутьма из-за спины и паренек чуть не вскрикнул от неожиданности, Дива же едва чувств не лишилась, стала белее звездного света.

Он медленно повернул голову и шагах в трех позади разглядел знакомую лохматую морду с оскаленными клыками.

– Это не князь… – стараясь не взрыкивать, молвил верховный волхв. – Я-то чую. Волшбу чую, князю без меня не доступную. И не станет князь тебе козни строить, можешь расслабиться.

– С вами тут, кхе… расслабишься! – осипшим с перепугу голосом ответил Микулка. – А что за волшба?

– Хороший вопрос, но чтоб ответ сыскать, мне с тобой перемолвиться надо. Наедине.

– Нет уж! Диву я одну не оставлю, да и доверяю ей как себе. Говори, коль есть что сказать, а иначе пошто в ночную пору люд пугаешь?

– Откель ты меч взял? Токма не криви, ради Богов, скажи как есть, не то помочь ничем не смогу.

– Да сколько можно повторять? Говорил же, подобрал меня в Таврике старик, Заряном назвался. Жил один, в избе у Велик-Камня, учил меня хитрой манере биться кулаком и ногами, из лука стрелять учил, мечом владеть. Год я у него жил, выучился и биться, и резы разбирать, и в травах ведать. А потом печенеги… Ночью была сеча лютая, деда стрелами истыкали, меня посекли до полусмерти. Еле сдюжили. Но старик помер, до утра не дожил, а я с хворью справился. Перед смертью Зарян завещал мне меч, что в чулане хранился…

– Вррррешь… – зло рыкнул Белоян. – Сколько против вас печенегов было?

– Два десятка. Но мы поставили частокол и сруб, били стрелами из укрытия, а многие в овраге на колья напоролись.

– Колья? Да… Зарррян. И чем же вы бились?

– Старик своей шалапугой, я топором, а потом саблю у печенега отнял.

– Вррррешь… – волхв шагнул ближе, у Микулки сердце упало куда-то вниз и там застряло словно бечевой привязали. – Грамотно врешь, половину правды кажешь, но чую – не всю. Ладно, скажи мне две вещи. Кто вам помог отбиться и что Зарян про меч говорил.

Паренек не знал что ответить, что-то внутри мешало выказать правду, а гневить жуткого волхва было боязно. Он крепче стиснул рукоять меча и приготовился к бою.

– Не скажу!

– Дурррак… Для тебя же стараюсь!

И тут все решил Кладенец.

– Ему скажи! – уверенно молвил Голос. – Это… свой.

Первый раз оскал Белояна действительно стал похож на улыбку.

– Прорезался голосок! – странно хохотнул он. – Давно бы вразумил отрока! Что за времена пошли, свой своего хоронится… Ладно, Микула, давай по людски поговорим. Меч твой советов дурных чай не давал? Вот и слушай его.

Дива крепче прижалась к Микулкиному плечу и он почувствовал себя намного увереннее, впустил булат в ножны и уже спокойнее сказал:

– Волки. Целая стая огромных волков вышла из леса и перерезала всех печенегов. Никого не осталось. Но Заряна они спасти не успели, я его уже мертвым нашел.

– А меч?

– Я чуть не помер, но в избе жила кикимора, она меня выходила, потом и про меч рассказала. Говорила, что в нем колдовская сила, но ничего толком не ведала.

– Среди волков был Белый? – сверкнув глазками спросил волхв.

– Да. Волкодлак. Он странный, говорит так, что едва слова разбираешь.

– Да… Значит ни старик, ни Белый, про меч ничего не сказали? Откель же ты ведаешь про души воинов?

– В темнице, куда меня рипейский колдун заточил, был витязь. Ну… Совсем древний, если не врет. Он сказал, что такой меч был у Кия, по приметам сошелся, вот я и решил, что это тот Кладенец.

– Ррррр… Сейчас чуть ли не каждую оглоблю Кладенцом кличут. Но твой настоящий, это верно. Хотя от этого все еще непонятнее.

– Что не понятно? Я поведал что знал!

– Эх… – устало сгорбился Белоян. – Понимаешь, меч такой должен быть только один. Его сковал человек, наделенный особой силой. И… погиб. Больше такие мечи ковать никому не дано.

– А что, – Микулка даже глаза от удивления выпучил, – есть еще?

– Я же тебе говорил, что колдовскую силу за версту чую. Тот, кто метнулся от терема, имел при себе точно такой же меч.

10.

Даже когда Дива отвела жениха в отведенную для них светлицу, он все не мог успокоится. Кто-то еще… Прямо тут, в Киеве, можно сказать под носом. А если верить волхву, то такого вообще быть не может. Кто этот незнакомец, случайно ли оказался рядом? Связан ли как-то с Заряном? И откуда Белоян столько всего знает, морда медвежья? Понятно, что мудрый волхв, но все же странно. Говорит так, словно всех лично знает… И скорее всего так и есть. Как ни мало было опыта у Микулки, а он уже начал примечать, что люди делятся на два сорта. Одни живут сами по себе, живут ярко, словно огонь в горне горит, эти знают друг друга, потому как их мало и все они на виду. Про таких поют песни, а женщины называют их именами своих детей. Другие живут как живется – работают, кормятся, спят, рожают детей и вообще на них род человеческий держится, но те, первые, водят их за собой, как козу на базар.

Три масляных плошки освещали комнату мягким трепещущим светом, паренек снял перевязь и сбросил меч на стол, устало двинув плечами.

– Умаялся… – пожалела его девушка. – Тяжкий выдался день. Не мучай себя, давай спать ляжем. Погляди, какую нам постель застелили! Чай не тюфяк в пещере.

Микулка подошел к ней, ласково обнял за плечи и понял, что именно на нем отныне лежит ответственность защищать ее светлую красоту от всех бед этого дикого мира. Только нужно быть очень сильным, потому как чем больше в чем-то добра и света, тем яростнее Зло пытается растоптать, унизить, извести так, чтоб и в памяти не осталось. Даже Стрибог берег ее не так, как она хотела, значит ему нужно стать сильнее и лучше Бога.

Уже ложась, он впомнил слова Заряна: "Хоть ты и бестолковый на редкость, но и тебя любовь стороной не обойдет. Встретишь ты свою красу ненаглядную. Нечего зубы скалить, слушай, что старшие говорят! Не думай, что женщина ценит в мужчине только силу и храбрость, скорее наоборот. Хочется им видеть даже в самом лютом воине мягкость и нежность. Запомни, что рядом с девкой сила твоя не для удали, а для защиты. Так что хвост зазря не распускай, толку с этого мало. И еще одно. В любви самое главное – не обидеть. Тут понимание нужно…".

Легко сказать! Попробуй ты их пойми… Словно Боги творили женщин из другой глины, чем мужчин. Она сказала, что жить без него не хочет, а свадьбу не может справить по божески. Он ей предложил жить без свадьбы, думал утешить, она же чуть не обиделась… Прямо беда.

Он лег рядом с Дивой и прижался к ее горячему телу, голова сразу пошла кругом и он осторожно, как бы невзначай положил ладонь на ее плечо. Поворочался, словно устраиваясь удобней, и продвинул руку чуть ближе к упругой девичьей груди. Его снова начало колотить крупной дрожью, а девушка лежала не шевелясь, словно… Словно не хотела перечить.

Микулка открыл глаза и попытался дышать спокойнее. Получилось плохо, воздуха в груди не хватало. Великие Боги! Что-то не так… Не обидеть? Что-то для нее связано с обрядом у идола Лели, что-то важное, по всему видать, более важное, чем для всех других девок на свете. Защитить? Кто бы мог подумать, что придется защищать любимую от самого себя!

Он тихонько поднялся с постели, подошел к столу и решительно, чтоб не передумать, выдернул из ножен тускло блеснувший булат. Древний обычай… Паренек даже не помнил, от кого он услышал про это, но уж точно не от Заряна. Раньше, много раньше, наверно в тех сказках, что рассказывала ему мать. Он снова залез на постель, устроился поудобнее и положил между собою и Дивой меч. Все. Древний обычай. Граница. Межа. Пока не назовет ее женой перед ликом Лели, ночью между ними будет лежать отточенная сталь.

Странно, но он сразу почувствовал себя уверенней и спокойней. Не обидеть… Дива тоже расслабилась, повернулась на бок и нежно потерлась щекой о его плечо, так и уснула со счастливой улыбкой. Защитить…

Уснуть никак не получалось, тело затекло без движения, но паренек и не думал шевельнуться, боялся потревожить ее безмятежный сон. В эту ночь он почувствовал себя сильнее, чем в битве у разрушенной веси. Там он бил ворога, а тут победил сам себя.

Как-то Зарян говорил о запретах… Вроде бы после того, как наградил оплеухой, за чтение ночью. Да. Тогда он сказал, что именно запрет, а не что-то другое, отличает человека от зверя. Микулка улыбнулся и понял, что чувствовать себя человеком – приятно.

Время тянулось патокой, солнце катилось по подземному миру, скрывая свой живительный свет от людей. Не понятно было даже, минула полночь или нет. Любопытство и тревога не оставляли, в конце концов паренек не выдержал, тихонько слез с кровати, оделся, подхватил меч и закинув за спину ушедшее в ножны лезвие, вышел из комнаты, аккуратно притворив за собой дверь.

Лестница быстро вывела его со второго поверха и распахнувшаяся настеж дверь выпустила в ночную прохладу. Но вместо ожидаемой тишины ночной Киев встретил молодого витязя нестройным хором самых различных звуков. Где-то жена встречала пришедшего из корчмы мужа, да так, что все собаки окрест исходились заливистым лаем, пытаясь заглушить звон посуды и крепкие удары ухватом. С одного края доносились пьяные песни рыбаков, а с другого мелодичные переливы гуслей, и над всем этим, словно завершающие движения гончара, доводящие кувшин до совершенства, разливались трели сверчков.

Микулка вышел с княжьего двора черным ходом, не желая привлекать излишнего внимания стражи и пологая дорожка повела его вниз, на Подол.

– Верно! – подбодрил его Голос. – Если хочешь узнать новости, то Подол для таких дел самое место. Правда ночью тут ходить для здоровия вредно, но зато выведать можно многое. Только меч припрячь, с ним ты как щенок в доспехе – сплошное несоответствие. В Киеве далеко не каждый муж с мечом и в сапогах, а у тебя, молодого, сразу и то, и другое.

Не смотря на позднюю ночь улицы не были совсем уж пустынны. Паренек зашел в проем меж домами и ругаясь пристроил оружие под рубахой ножнами вверх, чтоб если что, сподручнее было достать. Только вышел на свет, со спины сразу пристроились два мужика, шли шагах в десяти, медленно но упорно, а рожи не предвещали ничего доброго. По всему видать, приценивались к сапогам, но покупать собирались едва ли.

Паренек решил, что незнакомец со вторым Кладенцом не мог быть киевлянином, а если и был, приобрел меч недавно. Иначе Белоян бы давно почуял. Тоесть по любому это для Киева новость – либо новый человек явился, либо старого небыло-небыло, а нынче вернулся.

Да и вообще, не зная броду, в воду соваться не след! Прибыл в Киев, а ничего про сей град не ведает. Чем тут люд дышит, что говорят о князе новом и том, который был до него?

Помнится, Зарян баял, что самые лучшие новости на базаре и в корчме. Для базара чай поздновато, а вот в корчму зайти самое время. Правда с княжьего пира живот был полон, как кошель татя после удачного дела, но кружка квасу и эээ… половина утки еще бы влезли. Микулка с сожалением ощупал пояс – снова десятиалтынную бляху придется изводить. Зато хватит и на квас, и на утку, хотя тутошние цены могут быть выше, чем в весях, всеж таки стольный град.

Шаги сзади угрожающе приблизились и паренек пошел бодрее, не желая ввязываться в глупую свару. Он поискал глазами корчму и в конце улицы разглядел освещенные оконца – в своем доме в такой час зазря огонь палить не станут, видать там корчма и есть или что-то на нее шибко похожее.

Под гору идти было легко, только потемки мешали, а лужицы, полные звезд, так и норовили прыгнуть под ноги, грозя выпачкать новые сапоги. Позади задышали сипло, не привыкли к быстрому шагу, паренек презрительно сморщился и еще прибавил ходу. Тоже мне, тати… Того и гляди, попадают как утомленные кони.

Он дошел до низкой хатки, источавшей в ночь аппетитные запахи и толкнув тяжелую скрипучую дверь, вошел в густую дымную полутьму.

Народу было много, там и сям за столами сгрудились по пять-шесть человек, оживленно гутарили, тыкая друг в друга волосатыми пальцами. На тех, кто сидел меньшим числом, поглядывали неодобрительно, а одиночек откровенно сторонились. Микулка прислушался к говору, подумывая к кому бы подсесть, но тут его окликнули и он удивленно повернулся на голос, разглядев в полутьме за столиком необычную четверку.

– Гляди! – молвил длинноволосый витязь восхищенно блеснув глазами. – Да это никак Микула, тот что скачку по утру выиграл!

– Да не… – возразил огромный бородатый богатырь в широкой белой рубахе. – Чего ему тут шататься, он на пиру, небось Владимиру гм… пятки лижет.

– Волк прав… – спокойно кивнул третий. – Это Микулка.

– Если Ратибор сказал, – уверенно вставил четвертый, перед которым на столе лежала огромная сабля, – значит так и есть. У него глаз вдесятеро острее наших. Проходи, Микулка, садись. Негоже доброму молодцу в дверях простаивать.

Паренек неуверенно подошел и уселся на свободный краешек лавки.

– Отчего же не сесть, коль хорошие люди приглашают…

– Мне бы так хороших от плохих отличать. – саркастически усмехнулся тот, кого назвали Ратибором. – Еще бы лет двести прожил.

Нос у него был сломан в двух местах, а в теле, не смотря на скромный размер, чувствовалась застывшая скорость молнии.

На столе стоял добрый кувшин ола и несколько блюд с самой разной снедью.

– Да ты его не слушай. – отхлебнул из деревянной кружки длинноволосый Волк. – Это он не в духе. А когда в добром настрое, лучше нет собеседника.

Ратибор улыбнулся и махнул рукой.

– Льстит, зараза. Ладно, давай знакомиться. Это наш воевода, – кивнул он на бородатого великана, – Витимом кличут. Витим – Большая Чаша. Это от того, что малопьющий. Скока ни пьет, все ему мало.

Друзья по доброму улыбнулись и Микулка почувствовал себя гораздо увереннее в незнакомой компании.

– А это Волк. Никто не ведает толком, чем он лучше владеет – мечом или лютней заморской. Кто лютню слышал, говорят гоже, мне тоже нравится. И поет хорошо. А кто отведал меча, тот молчит аки рыба. Даже не шевелится. Вот и поди разберись. А это Сершхан…

– Странное имя. – искренне поразился паренек.

– Скорее прозвище. – кивнул Ратибор. – Его в малолетстве печенеги в Степь угнали, жил с ними, натерпелся всякого. Потом продали его на юг, в сарацинские земли, но рабом он так и не был. В первую же ночь сонному стражу зубами глотку перегрыз и утек. Говорят, даже ханом у них где-то был, но это скорей всего брешут, а вот друг он верный. Меня, как ты понял, Ратибором звать. Ратибор Теплый Ветер. Это с того, что я сам из Таврики.

– Из Таврики?! – не поверил Микулка. – Так и я там год прожил!

– С ромеями, что ли? – нахмурился Витим.

– Не! С дедом. Его Заряном звали, убили его печенеги.

– Не слыхал… – пожал плечами Ратибор. – В Суроже или в Корчеве?

– Мы одни жили, в горах.

– Тогда ясно. Ешь бери, пей, не сиди как красна девица на смотринах.

Паренек подозвал корчмаря и попросил еще одну кружку.

– А чего ты и впрямь по ночам шатаешься? – осторжно спросил Сершхан. – Красно Солнышко тебя при всех другом нарек, такая девица у тебя в невестах, а ты не с ней ночь проводишь, а в корчме.

Молодой витязь нахмурился, не любил, когда лезут в душу.

– А вам не все ли равно? Добро, коль бы я с ходу начал в ваших делах ковыряться? Может вы тати, я ж не спрашиваю…

Друзья рассмеялись.

– Тати, говоришь? – весело переспросил Витим.

– Не кипятись! – спокойно сказал Ратибор. – Просто… Ни с того ни с сего человек так как ты поступать не станет. Значится, либо ты не такой как другие, либо что-то у тебя пошло не так, как хотел. Если первое, то для нас интерес. Хороших людей в мире не мало, а вот необычных – пойди поищи! Коль второе, значит какя-то все же беда у тебя. Малая, или большая – без разницы. Мы о тебе весь день спорили, добрый витязь ко двору явился, али худой. Решили что добрый, потому как худой дал бы Владимиру выиграть.

– Извек бы за худого конячку не погубил! – подтвердил Витим. – Я его добре знаю.

– Был бы плох, остался б при князе. – кивнул Сершхан. – А не искал бы в ночи невесть чего.

– Вот-вот! – Ратибор взял зажаренную рыбешку и впился в нее зубами. – А ежели хороший человек в беде, Боги велят подсобить. Не хочешь выкладывать все как есть, мы не любопытные. А попросишь, чем смогем помогем.

– Да нет… – смутился Микулка. – Не спалось просто. Решил новости выведать, мне ведь в городе жить!

– Ну и что тебя из новостей шибче всего интересует? – прихлебывая из кружки спросил Волк. – Мы тут частенько сиживаем, уши воском не залепляем.

Паренек решил, что ничего такого не станется, если он распросит новых знакомцев. Для того ведь в корчму и шел. Только эти какие-то… странные.

– Может ведаете, сколько народу каждым днем в Киев приходит? – решился наконец он.

– Когда как. – пожал плечами Витим. – По весне меньше чем в зиму, а летом даже уходят. По жаре в городе тяжко… Прошлого дня стражники горевали, что взяли мыта за вход всего с пятерых. С четверых по алтыну, с одного два.

– Один, значит, витязь? – уточнил паренек.

– Так я потому и запомнил, что витязи сюда заходят не каждого дня! А уж ежели хаживают, то нам про них ведомо, поскольку они сразу на княжью службу метят. Этот же словно в воду канул.

Микулка чуть было не заерзал, да неожидано вспомнил совет Анастаса: "Не кажи своего интереса, не то семь шкур сымут…".

– Так уж и в воду… – с сомнением поморщился он, принимая от корчмаря принесенную кружку. – Много ли в Киеве спрячешься, чай не темный лес.

– Лес, не лес, а спрятаться есть где. – с набитым ртом подтвердил Ратибор.

Народу в корчме меньше не становилось, корчмарь с парой отроков едва успевал подносить питье и еду, кое где крупные споры перезревали в мелкие потасовки, но булат не звенел, значит все в порядке, на то она и корчма.

Волк, задумавшись о чем-то своем, плеснул пареньку из кувшина.

– Точно как лес. – буркнул он. – Со своими тварями. Есть и агнцы, есть и волки.

– Я гляжу, у вас к этому пришлому свой интерес. – молодой витязь решил сам пойти в напуск и выведать побольше.

– Так и есть. – положив руку на сабельку, молвил Сершхан. – Он необычный. Пришел, уплатил подать, нигде не заявился, не знамо чем занимается.

– Странные вы… – хмыкнул паренек. – Прям дружина по отлову необычных.

Четверо друзей снова улыбнулись, но оставили слова без ответа.

– А где все таки тут спрятаться можно? – не унимался Микулка. – Акромя княжей темницы? Бояре не спрячут, знатные витязи тоже. Чтоб перед новым князем выслужиться, они кого хочешь сдадут, не только чужака. Воры семь шкур сымут за такую услугу. Разве что трудовой люд…

Сершхан перестал разглядывать затейливую вязь на сабельных ножнах и заинтересованно поднял глаза.

– Кажись, дали мы маху… – он задумчиво потянулся за кружкой. – Эдакий поворот дел мы как-то и не обдумывали…

– А ведь верно! – у Волка даже глаза загорелись от предчувствия новых приключений. – Мы думали, что он просто никому о себе не заявил. А он может прятаться! Заплатил денег и сидит в какой-то норе.

– Кхе… – сверкнув перстнем почесал затылок Ратибор. – И мы, как дурни, потратили два дня на распросики рыночных девок.

– Ну, это тоже не зря… – пустился было в воспоминания Витим.

– Смотря что искать! – горячо возразил Волк. – До девок ли нынче?

– И с чего бы ему прятаться? Не из-за драки же в веси. – с сомнением покачал головой воевода.

– Про драку мы знаем. Но может было что-то еще, о чем нам не ведомо? – Ратибор покончил с рыбой и потянулся за рябчиками.

– Погодите! – не выдержал Микулка. – Это вы о чем? Вы что, в самом деле ищите этого чужака? Вам-то он на что сдался?

Четверо друзей серьезно переглянулись, а Ратибор даже жевать перестал.

– Нда. – Витим от души почесал затылок и снова наполнил свою огромную кружку. – Это-то ладно, это у нас работа такая… Но ты интерес выказываешь не меньше нашего, хотелось бы знать почему.

– Прямо я так все и выложу первым встречным…

Паренек решил, что и так выведал предостаточно. Пользы чуть, а от дум до утра голова будет пухнуть. Кто такие эти четверо? И отчего гоняются за чужаком? Не в мече ли дело? А ежели в мече, то лучше отсель уносить ноги, чтоб не сболтнуть лишку.

– Да и недосуг мне, – вздохнул он, допивая густой ол, – сами знаете, невеста меня ждет. Спасибо вам за пиво, пойду я.

– Ну, коль надо, так никто неволить не станет. – кивнул Витим. – Ступай. Но если что нужно будет, по ночам нас тут сыскать завсегда можно.

Микулка поднялся с лавки, спешно прошел к выходу и потянул прокопченую дверь.

На улице было свежо, видать до рассвета не так уж долго осталось. Многому Зарян научил, а вот время по звездам после полуночи мерять, выучить не удосужился, все спать заставлял. Молодой витязь оглядел пустынную улицу, вздохнул и пошел в гору.

Пройдя два квартала, он услышал приглушенный вскрик и яросную возню, но рассмотреть что-либо в кривых ответвлениях улицы мешала непроглядная тьма. Внутри все напряглось, а сердце задергалось так, словно его пнули. Микулка пригнувшись пробежал до стены и заглянул в темный проулок. Ничего… Только густые, как сажа, тени. Снова вскрик, уже дальше в проулке, даже что-то мелькнуло во тьме. Он ступил еще на несколько шагов и тут же услышал позади быстрый явственный шорох, молниеносно обернулся и тут же получил в лоб увесистым деревяным колом.

Темнота окрасилась всем разноцветьем радуги, а искры из глаз разлетелись так, что чуть пожар не случился. Микулка отшатнулся и едва не шлепнулся аки жаба, но сзади со всей силы пнули драным сапогом под ребра и запросто упасть не вышло. Он извернулся как кошка, стараясь не грохнуться на спину, сырая земля мягко приняла перекат, но нежданная слабость в ногах мешала двигаться, а цветные круги в глазах затмевали собой весь вид.

Паренек не подымаясь ударил ногой в темноту, промахнулся, перекатился и снова ударил. Тут же, прямо у левого уха с треском расщепился о землю увесистый кол, засыпав голову грязью.

Микулка вскочил как ужаленный, для уверенности прижавшись спиною к стене и тут же схлопотал носком сапога под дых, согнулся в дугу, пропустив над головой расщепленный кол, сбивший с камня полпуда обмазки.

– Да что он, заговоренный, что ли? – обиженно выкрикнули из темноты.

Задыхаясь и сплевывая, паренек сориетировался на голос и прыгнул, словно голодная рысь. Под кулаком что-то сочно хрустнуло и во все стороны разлетелись горячие брызги.

– А-ааа-а! – рванул тьму отчаянный вскрик. – Еще и бьется!

– Вот гад! – зло гукнули сзади.

Молодой витязь щучкой перпрыгнул через поверженного, перекувыркнулся, но подыматься с корточек не стал, думая, что супротивники видят не лучше него. Да, видать ошибся, поскольку суковатый кол все же нашел его спину, сшибив как горшок с плетня. Он растянулся в грязи, больно стукнувшись ребрами о подвешенный спереди Кладенец, перевернулся на спину и приготовился отразить удар, но удара не было. Прямо перед ним стоял на коленях бородатый тать с расквашенным носом, зажимая пальцами торчащую в горле стрелу. Надломленный кол валялся рядом.

Рука ухватилась за рукоять меча и рванула, со звонким шелестом освобождая оружие из ножен. Микулка увидел рядом чьи-то ноги, вскочил на одно колено и широкой дугой рубанул, метя в колени. Темнота ответила криком и впереди грузно бухнулся кто-то, не переставая надрывно кричать. Тут же невесть откуда, прошелестело сверкающее лезвие меча, разнеся голову оравшего в неопрятные клочья. Паренек отшатнулся, не зная где враги, а откуда пришла помощь, тут же углядел перед с собой перекошенное злобой лицо и хищно блеснувший кинжал. Он не думая рванул Кладенец на защиту, прекрасно понимая, что уже не сможет опередить юркое жало короткого клинка, но сзади мелькнула быстрая тень и воздух рассекла шелестящая молния сабельного удара. Голова разбойника покатилась в грязь, а тело заскребло по земле ногтями, заливая проулок кровью.

Прямо на Микулку рванулся вооруженный кистенем тать, но лбом налетел на возникший из темноты кулачище, да так, что оба сапога, соскочив с ног, отлетели на сажень.

– Последний! – деловито сообщил владелец могучего кулака, выходя на более светлое место.

– Точно, их всего трое было! – раздался с крыши халупки знакомый по южному говору голос.

Паренек вытаращил глаза от удивления, разглядев наконец своих новых знакомых. Если в корчме они привлекали к себе внимание, то в темноте ночи выглядели как у себя дома.

Сершхана почти не было видно, так сплетался с игрой света и тени причудливо расшитый восточный халат. У Волка только глаза поблескивали под низкой челкой, да нестерпимо сверкал, не смотря на густую тьму, узкий меч с жутко отточенным лезвием. За его спиной и впрямь висела лютня, а тело скрывала одежка из грубой черной кожи.

Ратибор мягко спрыгнул с крыши, перекинул через плечо толстенный лук и стянув рукавицу поправил пояс с мечом. Одет он был в темно-синий охотский кафтан и такого же цвета портки, волосы спрятались под синим, словно ночь, бархатным беретом, украшенным черным пером. Поди разгляди его в такой одежке на фоне ночного неба!

Только Витим Большая Чаша сверкал своей белоснежной рубахой, за воротом которой покачивалась рукоять меча с отлитым в навешии Родовым Колесом. Кажись он в бою этот меч и не вытянул. Да и зачем, с такими-то кулачищами?

– С ними еще была девка. – уточнил Ратибор. – Но я ее отпустил. Может не по своей воле пособничала…

– Вот Ящер! – сплюнул под ноги Витим. – Сказал бы мне, я б догнал! Может узнали бы чего.

– Что-то ты сверх меры стал любопытным. – усмехнулся Волк. – Особливо когда до девок дело доходит.

Воевода не ответил, только отмахнулся безнадежно.

– А ты чего? – взглянул на Микулку Сершхан. – От троих татей отбиться не смог?

– Так в потемках застали… – ощупывая ребра буркнул тот. – И сразу колом в лоб. Много тут навоюешь.

– Ладно, хорошо хоть цел остался… – вздохнул воевода.

– За это спасибо вам. – искренне поблагодарил паренек, запихивая меч в непослушные ножны – А то бы точно прибили. Что бы я потом Диве сказал?

Все четверо рассмеялись.

– Ладно, ступай к своей невесте! – улыбнулся Сершхан. – Тока не по темным проулкам. Может ты в чистом поле и боец, как мы слыхивали, а город – место особое. Тут и сноровка особая нужна.

Микулка отер пот со лба, а когда отнял от лица руку, никого рядом с ним не было, словно приснилось все. Вот только после сна ребра так не болят.

Он вздохнул, вышел из проулка и прихрамывая направился к стене княжьего терема.

* * *

– Ну что? – нетерпеливо спросил Витим Ратибора. – У тебя ведь глаз зорче нашего!

– Зорче не зорче, а тьма была такая, что в пальцах на вытянутой руке обсчитаться можно! – с сомнением качнул головой Сершхан.

– Ладно вам… – серьезно ответил Ратибор. – Надпись я узрел. Чертана нашими резами, только старинной манерой. Но прочесть, ясное дело, не смог.

– А откель же ведаешь, что резы наши? – не преминул поддеть Волк.

– А оттуда, что одну резу я разобрал, когда он меч в ножны засовывал.

– Какую?! – хором воскликнули друзья.

– Ту, которой слово «ТЫ» вычерчивают.

11.

По утру, еще лежа в постели, паренек все мучился, рассказать невесте о ночном приключении или лучше смолчать. Решил смолчать, чтоб зазря не расстраивать.

Нежась после недолгого сна, он услышал во дворе крики, потом топот по коридору, затем, судя по крепчавшему гомону, за окном собралась изрядная толпа.

Он нехотя поднялся, всунул ноги в сапоги, подхватил меч и выскользнул в коридор.

– Ты куда? – спросонья оклинула Дива.

– Я не долго, погляжу чего там во дворе народ собрался. Одна нога там, другая здесь.

Девушка не ответила, уже задремала успокоившись.

Микулка в недобром предчувствии чуть ли не кубарем скатился по лестнице, толпа нехотя пропустила его в первые ряды и он узрел, как перед конюшней бегают трое гридней с оружием, а еще двое вытягивают из раскрытых ворот мертвое тело.

Сразу стало ясно, что приключилась лихая беда, без того бы народ не собрался. А в конюшне… Паренек даже думать не хотел, что с его конем могло статься худое. Но сердце забилось неровно, а в ногах появилась предательская слабость.

– Что случилось? – непослушными губами спросил он рядом стоящего витязя.

– Кто-то ночью в конюшню пробрался. Гридня, что караулил, заколол. Эх… Трех дней до двадцатого лета не дожил отрок! И почти всем коням перебил ноги. Их уже порезали, чтоб не мучились. Жалко, добрые скакуны. Такое мясо и в рот не полезет…

Микулка рванулся к конюшне, толчком сшиб вставшего на пути гридня, но на него навалились скопом, оттянули обратно в толпу.

– Ветерок!!! – не помня себя орал он. – Ветерок, конячка моя!

Даже старые вои смотрели с пониманием и сочувствием, когда паренек, давясь горькой слезой отошел в сторонку и уже не стесняясь расплакался совсем по детски. Первый раз за столько времени верный конь не откликнулся на зов дробным стуком копыт.

– Не реви… – неуверенно попробовал успокоить Голос. – Не реви, люди смотрят. Думаешь это последняя в жизни потеря? Ежели на печи сидеть, тогда да, тогда терять некого и нечего. А коль выбрал такую жизнь, так крепись. Сколько уже друзей потерял? Зарян погиб, тиверца Велигоя прямо на глазах зарубили, коня не сберег. Крепись. Чем больше друзей, тем чаще получается их терять при такой жизни. А без друзей вообще не жизнь. Такие вот дела…

Паренек размазал рукавом слезы и уже подумал возвратиться в светлицу, когда натолкнулся на Извека.

– Ого! Вода в три ручья! – усмехнулся десятник. – Ты-то чего убиваешься? Неужто павший гридень тебе братом родным приходился?

Микулка хотел ответить от души, так чтоб побелка с терема поссыпалась, да вспомнил, что Извек заради него свою конячку угробил.

– Ветерка жалко… – честно признался он.

– Погоди! Твоя-то кобыла, тоесть конь, тут при чем? До него злодей как раз не добрался. Это я теперь пеший… А с пяток коней уцелело, кто-то спугнул душегуба, не дал злое дело до конца довести. Скотинку в сарай отвели, чтоб не рвалась, пока сотоварищей с перебитыми ногами режут.

Слезы в миг высохли, а в глазах заиграла надежда.

– Это точно?

– Да я их сам отводил! Твою-то… кхе… Коня твоего я из сотни узнаю. Натерпелся от дружинников всяких словес, пока он у меня закладным ходил.

– Тогда… – от души воскликнул Микулка. – За эту весть… Пусть тебе Боги такого коня пошлют, какого ни у кого никогда не было! Лучше всех!

Он уже было рванулся к сараю, но десятник придержал его за локоть.

– Погоди! Я одну вещь заприметил странную. Злодей не подряд скотину бил. Выборочно. Бил только тех, кто с твоим в одну масть. Иных пропускал. Может это и случай, но я в такие случайности не больно-то верю.

Задумавшись паренек добрел до сарая. Неужто и впрямь кто-то на Ветерка покусился? Значит это враг. Лично мой враг, не чей-то. Для верности всех похожих коней сгубил. Значит враг опасный, упорный, не боящийся трудностей, не знающий жалости. Кто? И чем я ему так не люб?

Он вошел в теплый сумрак сарая и отыскал глазами своего любимца. Ветерок радостно всхрапнул, признав хозяина, сразу потянулся губами, выискивая угощение на ладони.

Сколько случайностей в одну ночь… А может их меньше? Может душегуб как раз и носит такой же меч? Но я никого такого не знаю! И уж точно никому не насолил. Разве что злодей подосланный. Кем? А меч у него случайно? Опять слишком много случайностей…

– Эй… Кладенец! – тихонько позвал Микулка.

Тишина. Вечно его нет, когда нужен. Прямо как Белоян у Владимира.

Ага! Белоян знает про меч, знает про Волкодлака. Заряна знавал… Может он и есть? Осерчал на старика, сводит счеты с учеником. Не похоже! Не злой он. Мудрый волхв. Только сам себе на уме. Но это как раз нормально, когда ум на месте. И Кладенец назвал его СВОИМ. Ящер лапу сломает в этих загадках! Если б Белоян захотел, зашиб бы еще в лесу под Полоцком! Сейчас бы вместе с Титом русалок тешили.

Он потрепал коня за косматую гриву и пошел к терему, так и не разгадав ни одной тайны.

Дива уже проснулась, ждала с нетерпением.

– Что стряслось? – участливо спросила она.

– Кто-то ночью коней перебил, но до Ветерка не добрался. А я как услышал такую весть, в думах уже схоронил конячку. Обошлось.

– Чего ж приуныл?

– Не знаю. Какое-то недоброе предчувствие гложет. Вроде радость кругом, конь уцелел, свадьба сегодня с той, за которой бы на карачках до луны дополз… А на душе смутно. По всему видать, сыскался у меня лютый ворог. Не спать нам теперь спокойно.

– Не кручинься! Я тебе помогу. Помнишь, как мы вести о Владимире от ветров узнали? Каждый шаг любого из живущих им ведом, узнаем и про ворога твоего. А коль будешь знать кто он и где его искать, сможешь защититься.

– А я и не подумал об этом! Но ни в Киеве же ветры созывать…

– Ночью выйдем в поле, там и узнаем все. – успокоила его девушка.

Дверь вздрогнула под бесцеремонными ударами.

– Кто тут ломится как медведь? – зло спросил Микулка.

– Князь велел вам к нему прибыть. Обоим, значить.

– Ступай, скажи что идем.

Он нехотя приладил меч на пояс, хотя после истории с Титом зарекся носить его в непривычном месте, Дива одела запасенное со вчерашнего дня платье и они, скрипнув засовом, вышли в только что выметенный коридор.

Владимир ждал их в пиршеском зале, белая скатерть на дубовом столе сменилась красной, а по обе руки от князя сидели только бояре и самые знатные воины.

– Гой еси, молодой витязь! – не вставая склонил голову он.

– Исполать тебе, княже! – учтиво поклонился от пояса паренек.

– Добро ли почивалось?

Не смотря на то, что в глазах Владимира мелькнул хитрый прищур, Микулка соврал, даже не поморщился.

– Добро! А как же иначе, коль после доброй вечери в ладную постель?

Никто за столом не сдержал улыбки, глаз не сводя с черноокой красавицы – с такой бы еще почивалось не добре!

– Готовы ли свадьбу справить? А то мой волхв с самого утра хлопочет у идола Лели, он свое дело ладно знает. Начался день не с добра, пусть хоть по доброму пройдет.

– Готовы! – в один голос воскликнули жених с невестой.

Собравшиеся одобрительно загудели.

– Значит так тому и быть! Созывайте народ, на полдень назначаю свадьбу! И чтоб все было по чину и Покону. Этот витязь для меня не мало сделал! Так гоже ли мне его в чем-то обделить? Всем объявите, что три дня будет пир, все пусть приходят, еды питья не жалейте. Коль не хватит столов во дворе, срубите прямо на улицах, а ежели кто по хромоте али убогости прийти не сможет, пусть челядь развезет по домам готовую птицу и доброе пиво! Пускай во всем Киеве будет праздник.

– Гоже говоришь, княже! – еле слышно молвил нежданно шагнувший из тени Белоян. – Пусть народ видит, что новый князь лучше старого. Если князь заботится о народе своем, то и народ в долгу не останется…

– Садитесь, – с улыбкой обратился Владимир к молодым, – отведайте завтрака, да только сильно не наедайтесь, место оставьте. Обед куда лучше будет!

Дива села за стол, гордо подняв голову, а Микулка даже как будто шире в плечах сделался. Его перестали раздражать откровенно завистливые взгляды, было в них какое-то уважение к настоящей красе и к нему, коль сумел такую девку за себя взять.

В самый разгар завтрака в зал вбежал гридень.

– Княже, – спешно поклонился он. – Дозволь слово молвить!

– Говори! Что там опять стряслось? – Владимир напрягся лицом, ожидая уже чего угодно.

– Витязь незнакомый просится, кажет, что с какой-то вестью. Грозен на вид, зол, что не пустили сразу, грозится стражу у ворот побить, коль и дале не пустим.

– Кто такой, как назвался?

– Говорит, что кличут его Витим Большая Чаша. Но на такую морду не чаша, чай котел потребен! Али ведро.

Владимир от души рассмеялся, словно камень с души сбросил.

– Пустите его! А то он и впрямь стражу побьет. Еще и ворота развалит.

Гридень скрылся из глаз, словно его буйным ветром сдуло, а вскоре зал содрогнулся от грузных шагов и Микулка с тревогой узнал ночного воеводу с мечом за спиной. Ему, значит, так ходить можно, а на других волком смотрят.

– Здраве будьте! – ни к кому не обращаясь буркнул Витим и без приглашения уселся подле князя, буквально спихнув одного из бояр на пол.

Тот зло зыркнул глазами, но голосить не стал, разглядел в рукавах рубахи кулачищи с кузнечный молот.

– С чем пожаловал? – уже серьезно спросил князь.

– Мне бы с тобой лично побаять, не для боярских ушей это дело и не для языков ихних жен. Всего Киева касается. Еще пусть останется этот, пришлый. – Витим не глядя кивнул на Микулку. – Ему тоже послушать будет впрок.

– Ты бы сказал, да откушал с нами. Чего зазря людей из-за стола подымать?

– Недосуг. – отрезал ночной воевода. – Ты, знаю, государственное дело все же выше собственной утробы ставишь, а молодой витязь еще успеет отожраться. Давай отойдем в твою светлицу, там и погутарим. Эти, – он презрительно махнул на собравшихся, – пусть отъедаются.

Владимир, к удивлению Микулки, перечить не стал, да и бояре роптать не осмеливались. Он поднялся, знаком велел пареньку не отставать и вскоре они втроем уже скрипели боковой лесенкой, поднимаясь на второй поверх.

В княжей светлице беспорядок был жуткий, всюду раскиданы карты, исчерченые дощечки и куски бересты, буквально ступить некуда. Владимир, смахнув все на пол, по хозяйски уселся на столешницу, а гостям указал на громоздкую лавку.

– Княже, – уже гораздо спокойней начал Витим. – Я про ночное злодейство кое что проведал. И ниточка отсель далеко потянуться может.

– Злодея словили? – изумленно поднял брови князь.

– Еще покуда нет. Но это не просто злодей. Это ворог. Не только твой личный. Можно сказать, всей Руси ворог. Из-за тебя одного я бы не трепыхался, ты же знаешь, как я к тебе отношусь.

– Вот уж чего у тебя в избытке, так это откровенности… – поморщился хозяин.

– Каков есть. Ладно. Все что я нынче скажу, это токма мои домыслы, но ты знаешь какое у меня чутье. Вот, чую я… Чую недоброе. За день до того, как Микулка в Киев явился, пришел сюда еще один витязь. Уплатил подать, мы с другами ждали, что он в дружину наниматься пойдет. Нет, не явился. Ничего о нем с того дня слышно не было. Хотя мы на базаре всех девок пере… перепросили, в корчме стока олу выпили, что корчмарь теперь месяц может о посетителях не думать. А этой ночью на сего отрока напали тати…

– И что? Мало ли татей в Киеве? Говори ясней!

– Татей было трое. Чуть не прибили дубьем витязя твоего. Ну… Мы подсобили мальцу маленько. Но Ратибор казал, что с татями была девка.

– Точно! – не умолчал Микулка. – Была! Я потому и пошел в проулок, что услыхал будто девку душат.

– Утром, – словно не замечая того, что его перебили, продолжил Витим, – На базар прибежала старуха. Вся в слезах, вопит что Святку, дочку ее убили. Мы, знамо дело, туда.

Дочка старухина оказалась жива. Прям у дверей лежит, еле дышит, а меж грудей такая дыра, что ладонь пролезет. Кровищи вытекло… много. Какая-то тварь мечом ткнула деваху. Она все губами шевелит, что-то сказать силится, а духу в груди нет. Хорошо, что Ратибор наш по губам чтец, пересказал нам ее слова.

– И что? – нахмурился Владимир.

– Сказала, что ее с тремя мужиками нанял один… витязь. Дал денег по две гривни на каждого. За такие и я кого хошь зашибу, а то голытьба. Наказал им у черного крыльца княжьего терема дождаться отрока. Сказал, что будет он в сапогах и с мечом за спиной. Знатная примета, двух таких в Киеве точно не сыщется. Дождаться и пришибить до смерти, а меч ему снести.

Когда девка от нас ночью удрала, то кинулась, понятное дело, домой. У самой двери незнакомец и насадил ее на меч. Платить, видно, не собирался, а лишний язык ни к чему.

– Ого! – оживился князь. – А ведь меч у Микулки совсем не простой! Мне Белоян кое что поведал, он знатный волхв, волшбу за версту учуять может…

– Так уж и за версту? – нахмурился Витим. – Надо будет своим сказать… А про меч я догадался, коль за него такие деньги плочены.

– Но погодь… – князь встал со стола и прошелся по комнате. – Его ведь воровать толку нету! Белоян говаривал, что сей меч можно подарить, в наследство оставить, но не силой отнять. Иначе им токма свиней глушить.

– Ага… – почесал затылок Витим. – Этого я не ведал. Но от этого все только понятнее. Говорил я, что ЧУЮ! Значится этому незнакомцу меч нужен был как змее обувка. Ему надо, чтоб такого меча не было. Нигде.

– У него такой же! – Микулка подскочил, словно ему в зад шило вогнали. – Это он, гад, коней побил! Хочет, чтоб токма у него Кладенец остался! Он по мою душу ночью в терем прокрался, да Белоян спугнул. Вот он моего коника со злобы и решил зашибить… Эээ…

– Вот именно. Ума у тебя пока маловато, в такие дела нос совать. Но коль сунул, так учись думать. – посоветовал Витим. – Белоян его как раз и спугнул, когда он коников бил. Иначе чего бы он не всех угробил? Так что это он не просто со злобы. Это у него на тебя застарелая лютая злость. Я могу сказать, что он и в терем пытался пробраться. Да Боги не дали.

– Он от терема и шмыганул, когда я его узрел… А откель ты знаешь?

– Мозгами шевелю, а не тем местом, на котором сижу. Коль он тебя так ненавидит, то прежде чем отправить к Ящеру, вознамерился сделать побольнее. Как? Да перебить всех твоих друзей! Сколько их у тебя? Двое. Один в конюшне, другая в тереме.

У Микулки спина стала липкой от холодного пота.

– Да, голова у тебя работает… – одобрил князь. – Говори далее.

– Далее… Кабы знать! Хотелось бы ведать, на что ему остаться единственным обладателем такого меча.

Дверь мягко открылась и в полутьме коридора сверкнули медвежьи глаза. Витим как узрел звериную морду, подскочил с лавки, и с такой быстротой выхватил из-за спины меч, что едва пареньку нос не срезал.

– Тьфу ты! – сплюнул он в сердцах, узнав Белояна. – Ты не боишься, что тебя на рогатину подымут?

– О себе позаботься. – огрызнулся волхв. – Я тут краем уха прослышал, что ты ведаешь о колдовских мечах больше моего.

Микулка сидел совершенно обалделый, не сводя взора с покачивающегося перед самым носом клинка. На добром булате явственно виднелась выведенная резами надпись – "И ты вместе с нами".

12.

– Значит сейчас тебе известно несколько таких мечей? – шевельнув ушами спросил Белоян.

– Да. Четыре у нас, один у Микулки, один у ночного злодея и…

– Договаррривай!

– И один есть еще. – отрезал Витим. – На нем эта надпись выведена варяжскими рунами.

– У кого он сейчас?

– Не знаю! Это Ратибора знакомец, он мне про него ничего не поведал.

– На всех надпись одна и та же?

– Один в один, только разными письменами чертана. У Сершхана сарацинскими каракулями, у Ратибора ромейским письмом, у меня и Микулки нашими резами, только у него старой манерой, а у меня нынешней. У Волка надпись тоже вроде наша, но резы странные, с трудом угадать можно. На том мече, про который Ратибор сказывал, выбита варяжскими рунами. И все мечи разной ковки. Совсем разной. У Сершхана вообще сабля, у Ратибора ромейский недомерок. У Волка что-то странное – клинок узкий, вместо дола грань и выкован не из булата, на вид как полированное серебро. Старики говорят, что в старину такие мечи ковались из небесных камней. Девку же ударили явно германским клинком.

– Ты хочешь сказать, – оскалился волхв, – что все мечи ковали разные люди?

– Да это за версту видать! Даже говорить нечего.

Владимир хмуро переводил взгляд с волхва на Витима, а Микулка сидел словно его поленом приложили – глаза вытаращил, рот от любопытства раскрыл так, что чуть челюстью ноги себе не отдавил.

– Хорошие дела… – вымолвил наконец князь. – Тут за моей спиной чуть ли не заговор, а вы молчком свои дела крутите. Ладно Большая Чаша – он человек вольный, сам по себе, но ты, волхв, вроде как на государственной службе.

– Я сам ничего не ведал! – огрызнулся Белоян. – Сейчас расскажу, что знал. Да ты, княже, и сам почти про все ведаешь от Микулки. Помнишь, он баял про три Предмета? Вот среди них и был единый известный мне Кладенец.

– А почему его так кличут? – заинтересовался Владимир.

– Все разное рекут. – почесал лохматую голову волхв. – Кто кажет, что это из-за того, что его как КЛАД сначала хоронят, а после отыскивают. Княжий коваль Людота говаривал, что куют эти мечи особым чином, СКЛАДЫВАЯ и перековывая булатные полосы. Оттого, мол на булате такой рисунок, словно мелкие трещинки. У Витима свое толкование – будто этот меч особо добре КЛАДЕТ вражьи головы. Я же думаю иначе. Коль судить от его свойств, то первая думка приходит о том, что в нем СЛОЖЕНЫ души всех его погибших владельцев. Так вот, одним из владельцев того Кладенца был Кий. Далее его путь неведом. Я думал, что Микулкин меч и есть тот самый, что от Кия остался, да сомнения в голове все же бродили. Говаривали, что тот меч был необычного вида, а Микулкин – самый что ни на есть простой. Вот когда Витим сказал о мече Волка… Это наверняка тот самый. Первый.

– Кто же его сковал? – напрягся Витим.

– Волхвам многе ведомо! – сверкнул острющими клыками Белоян. – Но тут загадок больше, чем в родословных Богов. Говаривают, и я в это верю, что для ковки такого меча человеческих сил недостанет, тут нужна Божья искра, да такой силы… Я слышал, что сковал его древний царь с помощью неведомой мне волшбы. Настолько древний, что имя его затерялось в веках.

– Мой меч такой старый?! – Микулка не удержался и вскочил с лавки.

– Так говорят… – отмахнулся волхв. – А судя по резам, поверить этому можно. Но остальные мечи по всем статям куда новее! Кто их ковал? И с какой Божьей искрой?

В светлице воцарилась такая тишина, что стали слышны все звуки большого города – ржание коней, скрип тележных колес, окрики стражи, звон, стук… Киев жил, готовился, к объявленному празднику.

– А что злодей задумал по вашему? – нарушил молчание князь.

– Знать бы… – поморщился Витим Большая Чаша.

– Одно ясно. – понуро склонил медвежью голову волхв. – Ему о мечах ведомо куда больше нашего. Знает он и про Микулку, ежели взялся его извести. А кроме того, чем-то хорошо насолил ему молодой витязь, коль злодей так за него взялся.

– Попробуй вспомнить своих врагов! – обратился к пареньку Владимир. – Может уразумеем кто таков твой ночной душегуб.

– Да я ни с кем почти не знался! – пожал плечами отрок. – Откель у меня враги? Разве что колдун с Рипейских гор, да только меч его совсем не интересовал, он все больше про Камень выведывал. Кто еще? Старый дед в веси осерчал на меня за то, что я не остался…

– Злодей уж точно не старик. – усмехнулся Витим.

– Но я думаю, что этому ворогу насолил не я…

Все замерли, превратившись в слух.

– Может он с Заряном чего не поделил? А на мне, ученике его, отводит душу, поскольку старику отомстить уже не может.

– А ведь это мысль! – обрадовался ночной воевода. – Нужно поболе узнать про Заряна, тогда и про ворога станет ясно.

– Еще бы лучше, – вздохнул князь, – злодея прямо сюда. И в цепях. Все бы и выведали. Ладно, время уже к полдню близко… Не след за худыми делами о веселье забывать, иначе что нам тогда вообще в жизни останется? Ежели к вечеру у кого на счет незнакомца новые думы появятся, без всякого стеснения докладывайте. К тебе, Витим, это особливо относится, поскольку ты у нас гость не частый. Все. А пока не решим чего можно ждать от злодея и как его приструнить, лучше обо всем помалкивать. Большая Чаша своим все равно скажет, так что запреты ему ставить без проку, а вот остальные…

Микулка кивнул, Белоян только зубами сверкнул, а Витим совершенно серьезно ответил:

– Добро… Язык распускать нам самим не впрок.

Владимир оставил при себе волхва, а Витима с Микулкой отпустил. Одного по своим делам, другого готовится к свадьбе.

– Слушай… – не утерпев окликнул паренек своего ночного соратника. – А твой меч эээ… тоже говорит?

– Раньше говорил много. – улыбнулся Витим. – Даже хотелось чтоб умолк навсегда. Потом стал больше давать головой думать, а нынче почти не встревает. Но если тяжко, то добрым словом завсегда поможет. Я уже как-то привык… Знаешь, когда мы с Ратибором встретились, он тогда и примолк. Мне даже кажется, что предназначение этих мечей – собрать нас вместе. А дальше мы сами справимся.

– Может и так. Знаешь… Приводи к полночи своих на Лысую гору. Может кое что новое узнаем.

– Это от кого? – удивился Витим.

– Пока тайна, а там поглядим. Вас это теперь не меньше моего касается.

Они вместе спустились по лесенке, пожали по воинскому обычаю друг другу запястья и каждого повела своя дорожка. Так уж Боги сложили – день один, а всяк его по разному проживает.

Дивы в отведенной им светлице уже не было, видать девки увели готовиться к обряду. Паренек усмехнулся. Всякая девка замуж рвется, а когда берут, слезы льет в три ручья, с девичей жизнью прощается. Еще и подруги подвывают. Все таки странный они народ, непоследовательный. Думают тоже совсем иначе. Дивушка, к примеру, словно другими глазами зрит, часто видит выход там, где сам уже три раза отчаялся и на все рукой махнул. Видимо не зря Боги сделали нас такими разными.

На постели лежала совсем новая рубаха, расшитая птицами Сирин, широкие синие портки и расписной пояс с кистями. Вот так диво! В таком наряде он будет словно княжий сын. Вот только меч к такой одежке как к корове седло. Но уж лучше без порток выйти, чем Кладенец где-то оставить.

Рядом с кроватью стояли рыжие сапоги, пахнущие новой кожей. Подошва в три слоя, а каблук в десять! Голенища высокие, узкие, с разрезными отворотами. Эх… Давно ли братья байстрюком кликали? Боги помогли, хотя никогда их ни о чем не просил, разве что сил добавить. И хотя кроме одежки да сытной еды ничего не добавилось, такая жизнь краше, чем у самого дородного боярина! У того хоть и добра полный терем, и шуба соболья, а сапогов может больше десятка, но все его дни, один на один похожи. Боярином родился, боярином и помрет. Что за радость? Тут же за год такое навертелось, что хоть сейчас помирать не жалко! Хотя нет, помирать, пожалуй, рановато будет. Род не продолжил…

Он переоделся, повертел меч, не зная куда пристроить, махнул рукой и привычно закинул за спину. Витиму можно так таскать, а мне что? Подумаешь, усмехаются все, глядя на дикую манеру носить оружие. Как нить переживу. Прямо никто ведь не запрещал… Мало ли что не принято!

В коридоре раздался заливистый девичий смех и дверь тихонько скрипнула, показав нарумяненное личико.

– А невеста где? – поинтересовалась девица и позади нее снова прыснули смехом. – Мы вообще-то за ней пришли. Пора ей к обряду готовиться.

Микулка на миг замер, почувствовав внутри неприятный холод.

– Так она не с вами? – медленно обернувшись спросил он.

– Нет, нам ключница велела за ней пойтить, вот мы и…

Паренек сорвался с места так, что девицы едва успели отскочить от двери, в коридоре споткнулся, удержался за стену и не останавливаясь побежал к выходу.

– Витим! – срывая голос заорал он. – Дива пропала!

Вместо ответа тут и там пораскрывались двери – знатные вои, прибывшие на пир изумленно всматривались в смертельно бледное лицо молодого витязя.

– Вы… – дрожа от волнения прошептал он. – Вы… Диву… Не видели?

– На пиру была, потом, когда бояре ее аки мухи одолевать начали, поблагодарила всех и отправилась восвояси. – пожал плечами один.

– Сказала, что к тебе, к жениху, тоись… – добавил другой, изумленно подняв брови.

Микулка закрыл лицо ладонями, собирая волю в кулак. Спокойно. Она могла отойти куда угодно. Но… Если что, то нужна будет помощь. Спокойно!

– А где князь? – опустив руки спросил он.

– Только что спустился в пиршеский зал вместе со своим эээ… волхвом. Мы вот-вот оттуда.

Владимир был веселее обычного – то ли хмель свое дело делал, то ли раззадорила его обстановка праздника, но когда Микулка вихрем влетел в трапезную, князь только улыбаясь поднял брови.

– Ты что? С невестой рассорился? Гостей с ног посшибаешь!

– Дива пропала! – выдохнул он запыхавшись.

У Владимира улыбка словно отвалилась, обнажив серьезное лицо и умудренный немалым опытом взор.

– Яснее кажи! Где пропала, когда?

– В светлице ее нет, у девок тоже. Вои баяли, что с пира ушла, а боле ее никто не видал. Я сразу сюда…

Князь подскочил с кресла, глаза так и искрились гневом.

– Из под носа… В моем дворце… На кол пересажаю! Стража!!! Заснули все, что ли?

Он, огромный и грозный, первым выскочил во двор, а Микулка телепался за ним словно хвост у собаки. Справа чуть ли не из воздуха возник Белоян, а во двор все выскакивали и выскакивали растерянные витязи, с трудом поворачивая в головах хмельные мысли.

А ворот конюшни, сонно привалившись к стене, стоял гридень с шитом и копьем. Завидев такую вольготность на службе, Владимир словно грозовая туча гонимая ветром рванулся к нему.

– Среди бела дня… Как сурок дрыхнешь?! – рявкнул он так, что в стойлах шарахнулись кони.

Но дозорный только качнул головой, поудобней устраиваясь. Совершенно взбешенный князь ухватил его за край щита и со склоненной головы слетел шолом, открыв всем остекленевший взгляд мертвеца. Изо рта гридня широкой струйкой стекала быстро темнеющая кровь, а упавший от рывка щит открыл бронзовое навершие вбитого в кольчугу кинжала. Булатное острие, пошив тело, прикололо его к бревенчатой стене.

Владимир несколько опешил от неожиданности, хотя мертвяков на своем веку повидал вдосталь, и Микулка чуть с ног его не сшиб, влетая в конюшню. Он уже знал, что увидит… Лужу крови, остекленелые глаза, оскаленные конские зубы…

Глаза никак не хотели привыкать к сумраку, а тут еще жгучая слеза мешала смотреть, но паренек брел вдоль стены, шурша ногами по крепко пахнувшему сену, брел, брел, уже ничего не замечая вокруг. Он шел и не хотел добраться до цели, хотел свалиться замертво и так помереть. Тут же ему вспомнилось, что все это уже было когда печенеги напали на село в десяток землянок. Тогда он в голос рыдал по единственному родному человеку во всем свете, по мамке, вспоминал ее ласковый голос, нашептывающий колыбельную песню, клял себя за то, что обижал непослушанием… Тогда ему тоже хотелось помереть прямо там где зарыл собаку Дружку. А теперь… Он поямал себя на том, что стоит с зажмуренными глазами и понял, что ноги все же донесли его до крайнего стойла. Он нехотя открыл глаза и увидал что… оно пусто.

Слезы мигом высохли, а ноющая боль в груди сменилась отчаянной яростью.

– И коня сперли, Ящер их забери! – в сердцах шарахнул он ногой по сырым бревнам, забыв о добавившейся силе.

Перегородка с треском разлетелась щепами, напугав привязанных лошадей.

– Эй… Погоди буянить. – хмуро буркнул позади Владимир. – Терем весь разнесешь. Обвел нас твой ворог, ох обвел! На кол такого посадить – все равно что помиловать.

Они вышли во двор, продираясь через непонимающие взгляды взбудораженных гостей, но перед теремом Микулка остановился.

– Я пойду искать невесту! – твердо молвил он. – Прямо сейчас! Спрошу у стражей на воротах куда эта вражина двинулась и пойду по следу. Моего коня они, небось, припомнят! Зарян учил меня следы разбирать, я умею. А когда догоню… по капле выпущу кровь, клянусь Богами!

– Не кажи "гоп", пока не перепрыгнешь! Чую я, что этот ворог не прост, ох не прост! Свернет тебе шею, даже не поморщится. А невесту и коня забрал только для того, чтоб ты из города вышел, из под моей защиты.

– Не нужна мне никакая защита! Ежели он сдюжит, значит так тому и быть, а сидеть тут я не намерен.

– Эх… – грустно усмехнулся князь. – Не всяк тот храбрец, кто без разбору во все битвы кидается. И в бою голова нужна не токма чтоб щолом на ней красовался. Погоди… Понимаешь, это не только твой враг! И его нужно ПОБЕДИТЬ. Не тягаться с ним в силе и хитрости, а уничтожить, чтоб и следа не осталось! Ежели сейчас один пойдешь, дашь ему возможность не только тебя перемочь, о своей голове ты нынче не думаешь, но и уйти от меня. Я же этого допустить не хочу. Понял? Ничего не изменится, если я тебе попробую вспомошников сыскать, много времени не займу. Эй, Рудь! Пошли кого из своих молодцов Витима Большую Чашу сыскать! Кажи не просто так кличу, по ТОМУ делу, о котором он ведает. И мигом!

Микулка бессильно опустил плечи, понимая, что Владимир прав.

– Пойдем в мою светлицу, покажу тебе карты всего, что окрест. Станет яснее, куда ворог мог двинуться. – в голосе князя послышалась даже какая-то мягкость.

Они поднялись по лестнице и оба шарахнулись с перепугу, когда из-за угла на них неслышно шагнул Белоян.

– Тьфу ты… – передернул плечами Владимир. – Когда-нибудь сам зарублю тебя спьяну, ежели с рогатиной кто не опередит.

– Шутиш-ш-шь… – злобно оскалился волхв. – Не до шуток нунечку!

– Что еще?!

– Камень… Камень пропал! Я до зорьки зарыл его у капища, велел волхвам убираться, чтоб не глазели сами и стерегли от чужого глаза. Никто не видал! Я бы почуял… Как услышал про Диву, сразу туда, проверить на всякий случай. Только дырка в земле. Камня нет.

Владимир заметно побледнел.

– И что? – непослушными губами спросил он, уже догадываясь об ответе.

– Что? Одни Боги ведают! В этом Камне сила подчинять себе людей. Как это делается, я не знаю. Но… Но я слыхивал, что в стародавние времена, когда Большой Лед только переполз через Рипейские горы, Камнем владел один… властитель. Говорят даже, что он был первым его владельцем, то ли создал его из своей воли, то ли нашел упавшим с неба. Он тогда правил всем Лукоморьем, даже нежить тамошняя служила ему. Так что если не сыскать вора, то княжение твое сильно долгим не будет.

– Сыщем… Сыщем! – прошипел сквозь зубы Владимир. – Всех витязей подыму, Илью с соратниками с заставы вызову, они всю Русь перевернут, но найдут супостата.

– Не горррячись! – рыкнул волхв. – У тебя руки-ноги начали вперед головы работать. А это для князя негоже, чай не гридень. Тут силой мало поможешь, надобно нечто… более гибкое. Ратую, что за Витимом послал, эта ночная дружина сейчас важней половины твоего войска будет, хоть они тебе и не служат. Обождем…

– Не могу я ждать! – не выдержал Микулка. – Вам тут княжество спасать, а мне невесту! Мою собственную! Я пойду…

– Пешком? – оскалился Белоян. – Это ты гоже придумал. Не лезь поперек, заради Богов! Тут дело государственное, а ты о девке мыслишь.

– Кому девка, а кому почти жена! Хватит. Не серчайте на меня, но я пойду. Витим и без меня свое дело сделает, ежели захочет, а коль загину, так от того никому вреда не будет. Не могу я спокойно сидеть! Не могу! Пока вы тут свои думы думаете, ее все дальше увозят. Вот и весь мой сказ.

Он обернулся и загрохотал сапогами по лестнице. Владимир тяжко вздохнул, но останавливать витязя не стал.

– Всем плевать на Русь… – с грустью сказал он. – Даже самым лучшим. Своя рубашка, она завсегда ближе к телу. Один я…

– На то ты и князь. – как ножом отрезал волхв. – Себя с Русью не путай. Русь – это люди, такие как Микула, как невеста его, как многие и многие. Если у каждого в отдельности счастья не будет, то ты хоть из сапогов выскочи, а Русь счастливой не станет. Если же каждый из них сможет сам свое счастье защитить, добро умножить, постоять за честь рода, то никакая рать с таким народом не совладает. Правда и князь тоже. Но не княжье дело против своих же людей идти, от этого никому пользы не будет. Остынь. Если кто тебе лично непочтение выказал, это не значит, что он и на Русь наплюет.

Владимир стиснул кулаки так, что побелели костяшки, сверкнул глазами, но смолчал. В словах волхва была какая-то странная правда… Князь должен быть не властелином народа, и не слугой. Скорее помошником.

– Дурацкое слово – народ! – накоец выдохнул он. – Безликое.

– Это смотря как его понимать. Ежели как толпу, то ты прав. Но я мыслю иначе. По мне народ – это множество разных людей. И стремиться тебе надобно не скопом их счастливыми сделать, а дать ВОЗМОЖНОСТЬ каждому постоять за себя. И направлять тоже каждого. Если живет во благо своего рода, ежели не пустым цветом цветет, то честь ему и хвала, если от него пользы как от бурьяна, то от таких Русь пропалывать надо. Коль придется, так и каленым железом. Но повторю еще раз, чтоб запомнилось крепче – не путай себя с Русью. Научись различать. Иначе может так статься, что после твоей прополки от огорода ничего не останется.

13.

Микулка пересек двор и гридни спешно раскрыли перед ним ворота, выпуская на улицу. Он шел, сам не ведая куда, но ноги легче бегут под гору, сами вывели его к городским воротам.

Трое стражей скучая поглядывали в заросшую лесами даль, может появится облачко пыли из под конских ног, может дорога выведет к городу одинокого путника, а еще лучше двух. Нет, уж тогда трех, легче мыто делить.

– Гой еси, добрые витязи! – громко сказал паренек издали, чтоб не подходить со спины – еще разобидятся. – Много ли народу с ночи покинуло город?

– Да порядочно… – ответил один, с неохотой отрываясь от своего важного дела. – Мы тут с зорьки стоим, ночью другие были. А тебе что за интерес?

– Сотоварища своего потерял. – грустно вздохнул Микулка. – Наметили в корчме встретиться, а его нет и нет. Может в село к девкам подался? Да и тут их не мало…

– Тут другие! – с пониманием поскреб затылок другой, сдвинув шолом на лоб. – Городские, они что? Они тут гордые без меры, все бри батьках да при мужьях. А мужья в Киеве кто? Али купецкого достатку, али трудовой люд, скорняки, кузнецы – тоже народ не последний. Девки в достатке живут, женихами перебирают. А ежели без свадьбы, то и говорить не станут.

– Верно, верно! – их бородатый соратник тоже отвлекся от созерцания гостинца и удостоил вниманием не менее интересную тему. – В селах же девки света Божьего не зрят, работают от зари до зари. Им свидание – хоть какая-то отдушина. Даже без всякой свадьбы. Вниманием они обделенные, вот и уступчивые. Так что твой сотоварищ до темна вряд ли вернется.

– Может он и не выезжал-то из города? – пожал плечами Микулка. – Он на таком… На такой кобыле приметной, словно токма сейчас из под плуга. Но витязь – при нем меч должон быть. А может и девка.

– Не… Такого бы мы приметили. – мотнул головой бородатый. – Не было его. Видать ходите, да друг друга ищите, нас тут от княжей службы отвлекаете.

Паренек задумчиво отошел, совершенно не зная что делать.

– Голву-то чего повесил? – услышал он знакомый Голос и на душе стало немного легче. – Лучше уж падать носом, чем падать духом! По любому пешком ты не двинешься. Нужно коня приобресть. Ступай на базар, пока торг не кончился, а то еще на день застрянешь.

Услышав дельный совет, Микулка немного пришел в себя и мощенная улица извилистой змейкой поведа его меж домов к базару. Народу там было чуть – время за полдень, а те кто остался, уже собирали свое добро в повозки. На скотном ряду, правда, еще суетилась толпа, видать скотина особым спросом не пользовалась.

Паренек прошел по замусоренной за день площади и оглядел выставленных на торжище коней. Кони как кони… С ногами, с ушами. Чужие какие-то. Даже выбирать не хотелось, но цену все же спросил.

– Этого скакуна за две гривни отдам. – устало пробубнил торговец. – Эти двое… За пятнадцать рубликов каждый. Не то, чтоб они плохи, но статью попроще.

Микулка задумался. Эдаких денег он и не видывал, не то что в руках не держал. Нда… Тоже незадача! Весь его пояс о десяти бляхах тянул на три рубля, а двух блях уже нету.

– Ну что, брать будешь?

– Не-е-е, благодарствую. Денег не взял.

Торговец с сомнением оглядел богато разодетого отрока.

– Чего ходишь тогда? Токма товар собой заслоняешь.

И тут паренек разглядел на краю площади яркий блик, словно серебряное зеркало сверкнуло. Он присмотрелся, но ничего боле не приметил – пустая улица вдоль городской стены, но отчаяние заставляет цепляться за всякую малость, мало ли что! Спешно, но не привлекая к себе излишнего внимания, он пересек торжище, обхотя набитые товаром телеги и направился в неведомую ему часть города по узенькой немощеной улице, петлявшей между ветхих домишек окраины. Не смотря на сухую погоду тут и там расползались по земле неопрятные лужи, словно крохотными лодиями игрались они кожурой и объедками. Запах стоял тяжкий, а от жужжания мух уже и в голове начинало гудеть. Полуденное солнце припекало затылок, под ногами скакала короткая тень с качавшейся над плечом рукоятью меча, а народу на улице не было вовсе, даже привычные городские звуки слышались тут словно сквозь толстое покрывало.

– Невеселое местечко! – в Голосе почувствовалось даже какое-то напряжение.

– Все же лучше, чем в нашем селе. – ответил Микулка и тут же почувствовал спиной чей-то взгляд.

Он не сбавляя шага скосил глаза насколько можно, но ничего не приметил – дома и дома. Странно… Остановившись, он почесал макушку, словно раздумывая куда теперь направиться, а сам настроился на рассейнный взор – может так хоть что-то узреть удастся. Ничего… Только легкое шевеление в тени за хаткой, как будто ветер всколыхнул одинокий лист на ветке. Микулка сделал шаг, но лучше от этого видно не стало, только краем глаза он уловил совсем с другой стороны какое-то движение, быстро повернулся и с крайним удивлением уставился на совершенно пустую улицу. Точнее на лужу у края дороги. По ней разбегалась отчетливая рябь встревоженной воды. И тут он чуть не подскочил, почуяв затылком близкое, совершенно беззвучное дыхание. Так может дышать только зверь. Ночной охотник.

Микулка медленно обернулся, готовясь выхватить меч и невольно зажмурил глаза от яркого блика, отброшенного рукоятью, торчавшей из-за чужого плеча. Перед ним стоял длинноволосый воин, весь затянутый в черную кожу, за спиной у него висел не только ослепительно сверкающий меч, но и кожаный чехол с лютней.

– Волк?! – признал он недавнего знакомца. – Эээ… Хорошо, что ты тут, мне сейчас любая помощь в прок будет. Невесту у меня украли, чуть ли не с самой свадьбы! Князь Витима ищет, там кроме моей невесты и моего же коня еще колдовской Камень пропал.

– Чего ж ты тогда бродишь без толку?

– Ну… Не пешком же идти! А на коня денег недостает. Да и куда путь держать? Стражи говорят, что с конем и с девкой никто за ворота не выезжал.

– Неужто ты мыслишь, – улыбнулся Волк, – что Киев токма через ворота покинуть можно? Кабы так, наша дружина на одном мыте разорилась бы. Идем! Надо остальных сыскать. Днем это не так просто сделать.

Он пошел дальше по улице, знаком пригласив за собой Микулку. Улочка петляла сначала под гору, а потом полезла на холм, помогая жаре выкатывать капли пота на коже.

Белокаменная городская стена высилась слева, перекрыв собой чуть ли не половину неба. В многолетней ее тени было сыро, бурьян и лопухи вымахали выше пояса, что-то в них явственно копошилось, иногда проявляя неясные тени. Микулка напрягся, вглядываясь в переплетение мясистых стеблей и листьев, но кроме неясного шевеления ничего не заметил.

– Крысы… – коротко ответил Волк, словно спиной наблюдал за своим спутником. – Их тут тьма тьмущая.

Скоро они зашли в такие трущебы, где не было, казалось, ни одного целого дома. Правда грязи тоже не было, да и не воняло совсем.

– Самая окраина, – пояснил Волк. – Шагов через тридцать стена углом сворачивает и идет к малым воротам.

– Есть еще и малые? – удивился паренек.

– Есть, но через них не выпускают. Разрешают только вход, да и то лишь в дни больших торгов.

Микулка оглянулся и завороженно замер – отсюда открывался удивительный, почти нереальный вид на огромный город. Улочка позади круто сбегала вниз и полуразрушенные домишки не закрывали того, что было дальше, на крутых склонах Горы, которая оказалась ниже неприметного холма, на котором стояли витязи. Ясно виднелась мощеная главная улица и вся рыночная площадь, не говоря уже о княжьем тереме, во дворе которого можно было пересчитать весь суетившийся люд.

– Ух ты… – невольно воскликнул паренек. – Отчего же тут никто не живет? Красота какая, весь Киев как на ладони!

– Жили раньше, но стало с водой худо. Колодцы пересохли, видно вода ниже спустилась, а возить в такую крутизну тяжко. Вот народ и ушел вниз.

Волк огляделся, вытащил из густого бурьяна связанную из жердей лесенку, облокотил на стену полуразваленной хатки и ловко влез на крышу, достав из-за пояса сверкнувшую полированным серебром пластинку. Он выбрал один из торчавших сквозь прохудившуюся крышу шестов и привязал к нему блестящую побрякушку, потом спрыгнул вниз и оглядел свою работу шагов с пяти. Пластинка с продетой в нее бечевой вертелась на шесте как муха на паутинке, отбрасывая во все стороны лучи яркого солнца.

– Теперь подождем. – обтирая руки от пыли сказал он и уселся на пересохший порог. – Скоро вся дружина будет в сборе.

Микулка глядел на сверкавшую над крышей искорку солнца как завороженный – экий хитрый сигнал придумали странные вои! Почитай с любого в Киеве места узреть можно, правда если Ярило со Стрибогом не спорят. Он уже собирался присесть в тенек, но заметил над крышей еще что-то. Паренек отошел в сторону, чтоб лучше рассмотреть непонятное пятнышко и понял, что оно не над крышей, а гораздо дальше, у самой стены.

– Эй, Волк! Погляди-ка, что это? – показал он пальцем.

Ночной витязь недовольно скривился, но встал и поглядел в указанную сторону.

– Не знаю… На стене что-то висит. Пойдем посмотрим.

Они обошли развалины хатки, перескочили через обросшие мохом жерди забора и спустились во влажную тень городской стены. Лопухи и бурьян тут вымахали по пояс, приходилось руками раздвигать, а из под ног во все стороны шмыгнули здоровенные крысы.

Микулка задрал лицо кверху чтоб рассмотреть странный предмет и закричал не сдержавшись:

– Это не на стене! Это от летучей лодии доска! Погляди, висит прямо в небе!

– Ты что, перегрелся? – вытаращил глаза Волк. – Какая тут лодия?

Паренек прикусил язык, но было уже поздно.

– Придет Витим, тогда и поведаю. – насупился он. – А пока одно могу сказать точно – я знаю как и где ворог через стену перебрался.

Сзади раздалось сочное проклятие, сочетавшее в себе не только поминание всей мыслимой нечисти, но и вкратце описывающее ее образ жизни и способы размножения. Обернувшись Микулка разглядел Витима Большую Чашу, лицо его перекосила гриммаса крайнего отвращения.

– На крысу наступил, чтоб ее… – пояснил воевода и брезгливо вытер сапог о лист лопуха. – Я тут краем уха прослышал, что вы обо мне баяли.

– Тут такие дела, Витим! – начал было Волк.

– Знаю уже. Диву умыкнули вместе с победоносной Микулкиной кобылой. Да еще и колдовской Камень прихватили. С Камнем вопрос вообще не понятный, никто про него ничего толком не ведает. Одно ясно, что все эти беды – дело рук того гада, что ночью татей на пацана натравил. Я тут с Белояном погутарил, кое что выяснил. Ворог этот, по всему видать, из наших, у него такой же меч. Но движет им зло. Случай необычайный, до селе неведомый, а потому нам надлежит им впрямую заняться. Заодно и отроку подсобим. Не возражаешь, Микула?

– Я вас за тем и искал. У меня даже на коня денег нету. – понурил голову паренек.

– Это ничего, конь в таком деле подмогой не будет. Ратибора с Сершханом не было?

– Пока нет. – ответил Волк. – Зато мы вон что приметили. Явно колдовская штучка – обломок доски будто к небу прилип.

– Ого! Ну и дела в Киеве творятся… Всякий день что-то новое.

– Это не в Киеве. – буркнул Микулка. – Это от моей лодии кусок. Проклятый лиходей меня обобрал до последней возможности. Невесту похитил, коня увел, да еще и лодию стибрил, гад.

– Нда, старик… – сочувственно вздохнул Витим. – Жисть штука такая… Сегодня Боги вспомогают, а к завтрему доля может и задним своим ликом обернуться. Ничего, плохое тоже вечно не длится. А кроме того у тебя еще меч остался. Витязь и без коня сможет прожить, и без лодии, без девки подавно не помрет, а вот без меча он уже и не витязь вовсе. Вот только ворог наш что-то много внимания именно твоему добру уделил. Это необычно. Объяснимо только тем, что само добро того стоит. Невеста, ясное дело, красунья. Но красавиц много, значится эта чем-то от других все же разнится. Лашаденка твоя тоже не проста – в деле куда лучше, чем на вид. А что с лодьей?

– Ну… – паренек собрался с духом. – Лодия тоже особеная. Летучая.

– Да я приметил. – усмехнулся воевода. – Досочка словно гвоздями к небу прибита. Что за колдовство?

– А я почем знаю? Сам спер у колдуна в Рипейских горах. Летает с такой быстротой, что от ветра глаза слезами исходят. Для управления нужно про себя волшебные слова говорить.

Позади захрустели лопухи, сминаемые ногами Сершхана и Ратибора.

– Гой еси! – поздоровался ночной стрелок. – Я сию дощечку заприметил еще с базара, только оттуда не смог разобрать что это такое. Кто-нить объяснит?

Микулка оглядел собравшихся.

– Пойдемте на солнышко, присядем, я вам по порядку все и поведаю.

Они поднялись к домику, расселись на завалинке и паренек начал свой рассказ. Воздух был неподвижен как в бане, но после полдня жара стала спадать, тень от стены удлинялась и наползала на город словно раненный Змей. Микулка вошел во вкус, описывл красочно, не забывая приврать где требовалось, Витим с соратниками слушали с возрастающим интересом, а Волк даже пальцами по колену начал постукивать, словно прижимал невидимые струны лютни. Видать песню складывал.

Микулка заново переживал все… Напуск печенегов под Киевом, горькие слезы, долгий путь через леса и степи, помянул добрых людей, что не давали помереть с голоду. Ежился от промозглой стужи заснеженного леса, снова купался в тепле Заряновой избы, вспоминал его задорный взгляд, совсем не стариковскую улыбку. Вспоминая дедовы испытания, тер кулаки, словно снова мотался вокруг дома на карачках, сердце замирало от воспоминания о первом выстреле в человека, хоть тот и был печенегом. Когда же дошел до смерти Заряна, то не удержался от скупой, совсем уже не детской слезы. В глазах Волка тоже что-то блеснуло, но это мог быть луч клонящегося к высокой стене солнца.

Посреди рассказа о битве в приморской веси Витим шепнул уважительно:

– Так вот ты какой, селянин подкиевский…

А Ратибор зело заинтересовался битвой при Полоцке.

– Знавал я одного такого тиверца… Тоже из лука мог птичье перо посередке рассечь. Это с сотни шагов! Многому он меня в этой науке выучил. Велигой, говоришь?

Когда речь пошла о Камне, Сершхан даже рот приоткрыл, стараясь не пропустить ни единого слова. А Волка целиком захватил сказ про Диву, дочь самого Стрибога.

– Зашел я туда, – закончил Микулка. – И прямо в лоб колом схлопотал! Тут Ратиборова стрела и вжикнула. Дальше вы все не хуже меня знаете.

Он устало опустился на заваленку – ноги едва держали после пережитых волнений.

– Ну что ж… – после недолгой паузы молвил Витим Большая Чаша. – Без помощи мы тебя, ясное дело, не оставим. А там поглядим что к чему.

Микулка осторожно поднял глаза и взглянул на воеводу.

– А для чего вообще ваша дружина назначена? – слегка запинаясь спросил он, с трудом борясь с неловкостью от такого прямого вопроса.

– Кабы знать… – вставая вздохнул Витим. – Эх… Кабы знать!

К вечеру вся ночная дружина расселась на лавке в светлице Владимира – Микулка уговорил их собраться на последний совет. Белоян задумчиво поглаживал витой посох, огонек масляной лампы плясал в его темных глазах. Князь устало склонился над столом, перебирая карты, вычерченные на тонко выделанной коже.

– Прежде чем биться с ворогом. – нарушил молчание Витим. – Нужно знать, что от него ожидать можно. Обычно это по его повадкам понятно, но тут… Слишком много волшбы, всяких старинных тайн, в которых надо волхвам разбираться.

– Волхвы тоже не Боги. – рыкнул Белоян. – Большинство просто служат. Некоторые… чуть больше чем служат, а отдельные – ведают.

– Не прибедняйся, – усмехнулся через плечо Владимир. – Неужто я такой дурень, чтоб взять верховного из простых служак.

– Один ведун другому рознь! – возразил волхв. – Мир слишком велик и сложен, чтоб каждый познал его во всей глубине. Потому один силен в одном, другой в другом и нельзя сказать кто из них сильнее, так как пути их не пересекаются. А вот знать, кто чем владеет, должен ведать любой посвященный. Иначе какой прок с этих знаний?

– Ты можешь сказать, к кому нам за советом отправиться? – с надеждой спросил Микулка.

– Верстах в тридцати от Киева живет один мой… знакомец. Волхв так себе, но ведает многое, а кроме того великий он умелец по звездам зрить. Зовут его Барсуком и живет он в лесной избе, один как перст. Тропку к той избе найти не так просто, потому что лес кругом заперт колдовским словом, а другим словом отпирается.

– Так… – совсем по деловому поинтересовался Витим. – Слово это ты знаешь?

– Знаю, знаю… Только есть одна сложность. Всем вам туда не пройти, лес одного пропустит, других заплутает-заводит. Так что выбирайте, кто пойдет.

Микулка хотел было открыть рот, но Сершхан прервал его спокойно и тихо:

– Лучше отправить Витима. У него опыта больше, да и язык подвешен так, что ходь сегодня к ромеям послом.

– Ну да! – усмехнулся воевода. – С меня посол, как с мухи ястреб – что на уме, то и на языке. Тут нужен тот, кто полозом вывертываться может, кто и с врагом поцелуется, ежели для дела надо. Среди нас только один Ратибор такой, этот за одним столом и с Родом, с Ящером сядет – не поморщится.

Сершхан поправил пояс с тяжелой саблей.

– Не выйдет. – серьезно сказал он. – Может он с врагами за одним столом мед бы и пил, да только всяк из них промеж ноздрей получил бы после первого кривого слова. Всем хорош Ратибор, да только нет в нем сдержанности. В этом деле не столько верткость и хитрость нужна, сколько… доброта.

От таких слов даже Владимир отвлекся от карты, изумленно обернувшись.

– Доброта? – переспросил он.

– Именно. Чтобы просить помощи, нужно уметь зажигать сердца. Не заставлять их гореть, а побуждать зажигаться. Это разная сила.

– Верно! – поддакнул Ратибор. – Ни кто из тех, кто слышал песни Волка, не остался равнодушным. Ни кто! Вот в нем есть та сила, о которой Сершхан говорит!

– А кроме того, – закончил Витим Большая Чаша. – Он в лесу чувствует себя как… волк. Никто из нас не знает лес лучше нашего певца. Говори, волхв, ему колдовское слово!

14.

Они выехали за ворота задолго до полдня, собрав на купленных Витимом коней нехитрые дорожные вещи. Закладных лошадей не брали, пока места идут людные, веси да села кругом, всегда можно сменить уставших животных на свежих. Зачем зазря деньги тратить?

Солнце уже припекало и воевода направил свою дружину скорой рысью, чтоб прохладный ветерок не давал жаре клонить воинов в сонные мысли. Микулка был рад, что наконец занялся делом, а то сидеть под защитой городских стен в то время, когда невеста его невесть где, было выше всяких сил.

Гостинец вел путников на северо-восток, вихрясь рыжей пылью за подкованными копытами сильных коней. Дышать было легко, ветер наполнял грудь ароматами буйной травы и близкого леса, что особенно чувствовалось после спертого городского воздуха.

Вскоре кругом потянулись густые леса, деревья цеплялись толстенными ветвями над сузившейся дорогой. Проехали одну шумную весь, потом в стороне от дороги приметили другую, гораздо безлюднее. Лес мрачнелс каждой верстой, даже как будто похолодало, пахло грибами и застарелой болотной тиной.

– Далеко отъехали. – повел плечами Ратибор.

– Да, верст на десять. – подтвердил Витим. – Скоро дорога обернется тропой…

– Может заночевать здесь? – мерно покачиваясь в седле предложил Сершхан. – Утро вечера мудренее.

– Да ну тебя! – отмахнулся воевода. – Только полдень минул, а ты уже ночевать.

– Что-то тревожно…

Микулка и сам чувствовал себя угнетенно, словно вся эта дремучая зеленая стена давила его тяжким бременем. Вокруг родного села лес был совсем другим, а в Таврике вообще не лес – так, кусты высокие. Странное дело, сколько сотен верст прошел до Русского моря, а на полуночь от Киева и десяток одолеть не просто. Говаривали, что этот гостинец вел до Чернигова и все таким же дремучим лесом – обиталищем лютой нежити и злобных дорожных татей.

Паренек вспомнил напавших на дом Тура упырей и зябко поежился, словно опять учуял ледяное дыхание и трупный дух нежити. Он оглянулся, но никто из соратников говорить не желал, все всматривались в шевелящуюся совсем по живому листву, Волк положил свой сверкающий меч поперек седла, а Ратибор снял с плеча лук.

Копыта коней стучали все глуше, по самые бабки проваливаясь в опавшую за многие годы листву. Становилось все тише, даже птицы не шумели так, как под Киевом, а те, что подавали свои голоса, кричали уныло и хрипло.

Витим Большая Чаша встревоженно глянул на небо, но положение солнца едва угадывалось за нависшими ветвями.

– По ромейскому счету полдень минул часа три назад. До темноты еще столько же, да еще с хвостиком. – негромко сказал Ратибор.

– Наверняка еще встретим весь до вечера. – предположил Сершхан. – Или хотя бы село.

– Плохо, что никто из нас дороги толком не знает. – вздохнул Волк. – Неужто нельзя было проводника в городе сыскать?

– Ну да… – усмехнулся Витим. – Плати ему, корми его, каждое слово взвешивай, прежде чем на воздух пустить. Справимся сами.

Микулка хотел было вставить слово, но увидел сквозь густую листву замершую у дороги фигуру, потом еще одну, а подальше и третью.

– Други! – зловещим шепотом кликнул он. – Там в лесу кто-то есть… Глядит за нами.

Никто не шевельнулся, так и ехали покачиваясь в седлах, но паренек приметил, что у Ратибора стрела на тетиве, а Сершхан ненавязчиво полирует пальцем рукоять швыряльного ножа. Заметили, значит, еще раньше. И молчат, леший их понеси.

Фигуры в лесу стояли как вкопанные, даже не шевелились.

– Оставлять за спиной негоже… – подумав придержал коня Витим. – Микула, окликни соглятаев, пусть не прячутся.

Микулка собрался с духом, чтоб унять дрожь в голосе.

– Эй, чего прячетесь? – нервно выкрикнул он.

Тишина. Даже птицы примолкли. Волк соскочил с коня и нырнул в густой подлесок, словно в воду с головой ушел. Ни слышно, ни видно… Вынырнул у одной из фигур, замер, потом громко окликнул остальных.

– Идите сюда! Это… не люди.

Друзья спешились и осторожно вошли в сырой лес. Волк стоял почти по пояс в траве, только глаза сверкали в полумраке, а рядом с ним торчал из земли растрескавшийся идол неведомого божества. Чуть поодаль высились еще два истукана.

Под ногой у Микулки звучно хрустнуло и он испуганно одернул ногу, взглянув вниз. Из раздавленного сапогом человеческого черепа лениво вылезала серая змеюка с черным зигзагом узора на спине. Паренек отскочил как стрела от булата, еле удержался, чтоб не вскрикнуть.

– Тьфу ты… – уже спокойнее сказал он. – Тут кости кругом. Человечьи. И змеи есть.

– Это не простое капище, – осмотрелся Сершхан. – Погребальное. Поглядите, вон сколько костей и зола по колено. Не очень-то старая.

– Странно, отчего это такой мор приключился? – оглядывая идола спросил Витим.

– И где. – коротко закончил Ратибор. – Откель столько народу сюда свезли?

– Значит весь где-то рядом. – предположил Волк, снова направляясь к дороге.

Кони взволновано похрапывали, косили глазами, рыли копытами землю. Микулкин скакун даже шарахнулся, словно узрел невесть что.

– Тихо, тихо… – попытался он успокоить животное, но у самого голос предательски дрогнул. – Чего это они?

– Чуют что-то недоброе… – пробурчал воевода. – Знать бы только что. Ладно, надо ехать, неохота тут до темна торчать. Всем быть начеку.

Они двинулись дальше, пристально осматриваясь кругом.

Примерно на двадцатой версте солнечный свет начал тускнеть, предвещая скорый вечер, Микулка принюхался и радостно воскликнул:

– Дымом пахнет, други! Богами клянусь!

– Добрый знак. – кивнул Витим. – Но расслабляться не след, всякое может случиться.

– Хвала Роду, – улыбнулся Волк. – До темна поспели.

Придорожная весь медленно выдвинулась из леса низкими хатками, крытыми соломой и гонтой. Дорога проходила чуть поодаль, за околицей, но хорошо протоптанная тропка вела прямо к домам и замшелому колодезному срубу. Ни в одном из затянутых бычьим пузырем окошек не мелькнул огонек света, да и привычного людного шуму не было, хотя тут и там из закопченных труб поднимались клубы дыма.

– Топят что ли в такую жару? – скривился Витим.

– Скорее ужин готовят. – сглотнув слюну предположил Ратибор.

– Ну да… – радостно подхватил Микулка. – Нам бы тоже в самую пору откушать. Цельный день не емши проехали.

– Но с маслом для светильников у них точно не все ладно. Или настолько скупы? – пожал плечами Сершхан.

Они медленным шагом пустили коней по тропке и спешились у колодца. Сруб был сырой, а возле него разлилась покрытая зеленью лужа. Тишина стояла как в склепе, только гудело комарье, выбираясь на вечернюю охоту.

– Странная весь… – нахмурился Волк. – Как нежилая. Слушай, Витим, может нам с Ратибором схорониться в сторонке на всякий случай.

– Верная мысль. Незачем свое число выдавать. А кони ваши за закладных сойдут. Только быстро давайте.

Словно в ответ на его слова скрипнула дверь одного из домишек, но Волка и Ратибора возле коней уже не было. Микулка глазам своим не поверил, оба как в воздухе растворились – моргнул, а когда глаза открыл, их будто ветром сдуло, только шевельнулась листва на дереве и качнулись верхушки травы.

Из дома вышел крепкий мужик, сощурился от неяркого света и уставился на путников. На лице его медленно проявлялась улыбка. Нехорошая какая-то.

– Эй, Липуша, погляди, к нам гости пожаловали! В кои-то веки!

Из-за двери высунулось бледное женское лицо, руки мигом оправили растрепанные волосы и губы тут же расплылись приветливую улыбку.

– Заходите, гости дорогие! Не часто нас путники жалуют, не очень проезжие тут леса.

– Это почему? – удивился Витим. – Вроде самый короткий путь до Чернигова.

– Да, говаривают, завелся злой разбойник на дороге, никого не пущает, всех побивает, а добро себе берет. – пояснил мужик.

На шум раскрывались двери соседних и дальних домов, двое мужиков с рогатинами вышли из леса, ненавязчиво перекрыв тропу к дороге.

– Исполать вам, путники. – чуть ли не в пояс поклонились они. – Оставайтесь на ночлег, а то через лес ночью ездить не след. Мало ли что, не ровен час…

– Мы бы с радостью! – усмехнулся воевода, качнув могучими плечами рукоять меча. – Да ехать нам нужно. Мы стали токма коней напоить.

– Да что вы! Разве так можно! – разобиделась хозяйка ближайшего дома. – Мы тут ото всех далече, новостей не ведаем. Пожалейте нас, останьтесь. Ни в чем вам отказу не будет. Да к тому же такие статные витязи! Чай из Киеву? Рассказали бы что там, да как, а то слухи всякие ходят, а правды чуть.

– Ну… – замялся Витим, наблюдая как из некоторых домов вышли на удивление ладные девки. – Ни в чем, говорите, отказу не будет?

– Да разве таким откажешь? – верно поняла его хозяйка. – Век себе потом не простишь.

Она рассмеялась как-то сухо, словно через силу, но в глазах действительно светилось желание, вот только не известно чего. У Микулки от такого смеха аж мороз по коже продрал.

– Ну, коль так просите… – сдался наконец Витим. – Останемся. Так, други?

– Отчего ж не остаться, – паренек заметил как Сершхан кивнул ему, спрятавшись за широкой воеводиной спиной. – С хорошими-то людьми…

– Да к тому ж мы не емши с утра. – Сершхан притворно вздохнул. – И не пили ничего, аж дурно. Дорого за еду и ночлег возьмете?

– Да что вы! Кто ж с путников мзду берет? Вы гости, вам и пироги на стол.

Витим спрятал руку за спину и сделал несколько непонятных знаков, но Сершхан, видать, все понял не хуже слов, что-то достал из седельной сумки и скорым шагом нагнал сотоварищей у самого порога.

– О конях мы позаботимся. – уже в доме успокоил их хозяин. – И напоим, и овса зададим. Добрые у вас лошадки. А чего закладных только две?

– Одна в бою загинула. – не моргнув ответил Витим. – Дралась как медведь, десяток печенегов копытами перебила, а тут с неба Змей…

– И что? – заинтересованно поднял брови мужик.

– Перекусила ему глотку и издохла. Видать кровь у Змея дурная была.

– А эти, ну, те что остались?

Микулка с изумлением понял, что мужик то ли верит каждому слову, то ли ему без разницы. В глазах ни тени усмешки.

– Эти, видать покрепче. – подхватил Сершхан. – Разорвали Змея как волк овцу и ничего, живы. Токма навозу с них больше обычного за день вывалилось.

Так они перекидывались бестолковыми словами, а за окошком все быстрее сгущалались вечерние сумерки.

– Отчего вы свет не зажгете? – не выдержал наконец Микулка. – Так ведь за ужином и в рот промазать можно.

– Свет? А, ну да. Липуша! Запали лампу гостям.

Хозяйка вытянула из-за печки покрытый годичной пылью светильник, загрохотала посудой, отыскивая масло, наконец запалила, вспыхнувшей от печного огня лучиной. Тусклый свет залил комнатушку, заиграл на толстой паутине в углах и паренек с содроганием разглядел, как сверкнули глаза у хозяина. Ясным красным огнем, как угли, когда ветер дунет. Кровь похолодела в жилах а по спине забегали мурашки, чуть спину не оттоптали, проклятые. Но Витим с Сершханом и виду не подали, хотя явно тоже приметили. Микулка понял, что если не соберется с духом, то у него начнут стучать зубы, а это для витязя никак не гоже. Он сжал под столом кулаки, представляя, как всаживает ворогу между глаз. Помогло, но слабо, хотя зубами стучать так и не начал.

– Вот и пироги поспели! – радостно воскликнула женщина. – Откушаете, а я вам постель застелю.

Она бухнула на стол противень со здоровенным, круглым как солнце и румяным пирогом, но аппетита он не вызвал, разлив вокруг себя неуместный сладковатый запах. Хозяин по обычаю надломил хлеб первым и у Микулки комок подкатил к горлу – из пирога торчали полусгнившие, явно человеческие пальцы.

Сершхан и воевода даже не шевельнулись, а мужик завопил дурным голосом:

– Что ж ты дура, наделала! Ты пошто гостям тухлятину в пирог сунула? Не нашла нормального мяса?

– Да откель? Еще прошлой седьмицей последнего съели, тока эти куски и остались.

За окном мелькнула тень и дверь в сенях приоткрылась.

– Вы долго там возиться будете? – спросил мужской бас из темноты. – Усыпили уже? Чего ж орете тогда зазря? Нашли время лаяться! Соседей пошто не зовете?

За спиной говорившего нетерпеливо топтались и сопели, у Микулки волосы на голове стали дыбом, когда он представил жаждущую свежего мяса толпу за окном.

Сершхан сделал неуловимое движение и из спины хозяина на пядь высунулось окровавленное лезвие сабли, мужик склонил голову, словно задремал утомленно, а из его рта густо закапала темная струйка.

– Ты что, спать тут собрался? – окликнул Микулку Голос. – Бабу секи!

Паренек вскочил из-за стола, пытаясь вытянуть звонкий булат из ножен, но хозяйка тоже проворством не была обижена – схватила сдоровенный нож с печи и с размаху швырнула в Витима, у которго меч уже тускло поблескивал в руке. Воевода резко отбил свистнувший воздухом клинок, загнав его глубоко в бревенчатую стену, а Микулка наконец высвободил оружие и с плеча рубанул шею столь резвой хозяйки. Голова глухо стукнулась о земляной пол, клацая зубами в предсмертной агонии, а тело бухнулось на колени и привалилось к печи.

Тут же в комнату ворвались трое мужиков с кольями и рогатинами, а за их спинами угадывалась озлобленная толпа.

– Светильник гаси, Радимир! – заорали из сеней. – Нам-то что, а им без света…

Первый из ворвавшихся замахнулся колом по глиняной лампе и удивленно замер, скосив взор на торчавшую прямо под сердцем рукоять, а Сершхан уже замахнулся снова и всадил тяжелый швыряльный нож прмо в глотку второго.

– Огонь береги! – снова напомнил о себе Голос. – Для тебя это главная задача. Твои други, по всему видать, и без тебя пока справятся.

Микулка отскочил к столу как раз вовремя, чтоб отсечь руку покусившуюся на свет. Ее бывший владелец заорал не своим голосом, но сзади кто-то из своих угостил его дубиной по башке и он, свалившись как мешок, больше не двигался.

Сершхан и Витим стали плечом к плечу и завязалась лютая сеча. Ни у кого из нападавших булатного оружия не было и их дреколья разлетались в щепы под ударами тяжелого меча и сверкавшей как молния сабли. Вскоре вышибли окошко, пытаясь влезть внутрь, но Микулка занял удобное место, разя острием меча появлявшиеся из темноты лица. Через окно лезть перестали, понимая, что это верная смерть, двое или трое забрались на крышу, зашуршали, разбирая солому, но вскоре оттуда раздались смертные хрипы и один из весян ухнулся с крыши под самое окно. Из его лба торчал обломок тяжелой стрелы, значит Ратибор еще не заснул на своем дереве.

– Запаливай дом! – разнеслось по улице. – Пали солому!

– Огня давай, тащи угли из печки!

Звуки боя в сенях разом стихли и Микулка подскочил к соратникам. Те даже не запыхались, хотя порог был буквально завален трупами.

– Будем выходить! – скомандовал Витим. – Держаться всем вместе. А ты молодец, селянин, без света нам бы худо пришлось. Тока погодим когда они хату запалят, не то в темноте с толпой биться – дело безрадостное.

Улица полыхнула красно-желтым маревом, наверху затрещало и тяжкий смрад пополз в комнату, продираясь вместе с дымом через чердачные щели.

– Все, вот и свет нам готов. Вперед!

Он первым вырвался в ночь, сокрушая огромным мечом все, что возникало на его пути. За ним оставалась зыбкая, но отчетливая просека, в которую и устремились Микулка с Сершханом.

Паренек рубил, протыкал, снова рубил, в глазах мельтешили огненные сполохи, а крики и хрипы заменили собой, какзалось, все звуки на сто верст окрест. Пару раз он от души получил по рукам шершавыми кольями, после этого парировать стал осторожнее, а разить уверенней, но руки саднили сорванной кожей, и пальцы слушались как чужие.

Однако, вскоре лихорадка боя настроила его на какой-то особый лад. Движения стали быстрыми и точными, боль отступила, глаза вовремя выхватывали из гущи нападавших самого опасного, а руки без особого труда разили с ужасающей силой, совершенно не ощущая усталости. Микулка словно смотрел на себя со стороны, словно не он, а кто-то другой бился смертельным боем с сотней противников, а он, настоящий Микулка, мог наблюдать и давать советы. Он даже попробовал дать самому себе пару советов, но они запаздывали, обращаясь в слова, потому как тело само знало что нужно делать и в какой миг. Теперь понятно как надо биться! Не со злобой, а вполном спокойствии, дарованном ныне усталостью. Не в спешке, а мерно пропуская через себя череду событий – защита, удар, уход, удар… Ровно и спокойно, оценивая обстановку как бы со стороны.

Движения, уколы и удары теперь совершенно не мешали думать отрешенно, Микулка даже улыбнулся, как это всегда делал в бою дед Зарян, но в тот же миг получил суковатой жердью в бровь, да так, что искры из глаз полетели. Он грохнулся под ноги Сершхану как бык на бойне и тут же на него повалился его супротивник с пробитым стрелой черепом. Ничего себе! Здоров Ратибор в потемках стрелять!

Паренек не успел вскочить на ноги, как через улицу пронесся невесть откуда взявшийся Волк, кося опешивших весян своим жутким мечом. Промелькнул и исчез, слившись с тенью. Теперь противник явно понял, что этих путников стоило отпустить с миром, да только поздно здравые мысли приходят. Волк снова вывалился из тени, располосовав ночь и троих мужиков сверкающим клинком и нападавшие панически засуетились, не зная откуда в следующий миг ждать напуска. Тут же в толпу ударил целый град стрел, словно не один, а пятеро лучников засели в ветвях деревьев. Микулка перекатился в пыли, вскочил на ноги и раскрутив меч, как учил Зарян, в одиночку бросился сквозь поредевшую толпу. Булат свистел по воздуху, описывая замысловатые петли и казалось, что не человек, а вихрь убийственного металла движется вдоль темных домов. Теперь клинок лишь изредка врубался в чью-то плоть, но молниеносная скорость и сила не давала ему остановиться и на миг.

– Это духи! – заорали ошалевшие мужики. – Боги послали их нам в наказание! Спасайтесь кто может! Люди не могут так биться!

Паренек с трудом остановил тяжелый меч, глядя в спины беспорядочно убегавших весян. Орали они как девки, которых таскает Змей, бежали врассыпную, ломая жерди оградок, то и дело падая, широко раскинув руки или ухватившись за толстое древко стрелы, торчащей из горла.

Краем глаза Микулка заметил что-то в раскрытом окошке, с ужасом разглядев наконечник стрелы, но тут же туда что-то грузно ударилось, сорвав с петли резной ставень.

– С шести шагов меч научился швырять без промаха. – похвастался Витим. – Правда теперь лезть за ним…

– Ничего, тебе полазать полезно, чтоб жиром не обрасти. – рассмеялся Ратибор, спрыгивая с крыши соседнего дома. – Хорошо осветили побоище, гады, можно было почти не выцеливая бить. Надо бы огонь погасить, а то перекинется, чего доброго…

– А ты что, тут поселиться удумал? – выбираясь из-за угла спросил Волк.

– Не… Я не оседлый, но ночевать лучше под крышей, чем в сыром лесу. Да и пожевать в хатах чего-нибудь сыщется.

– Тьфу ты… Помянул. – жутко скривился Витим Большая Чаша. – Не видал ты чем тут потчуют. Кроме как о брюхе, ни о чем думать не можешь.

– Не… Действительно? Плохая еда? Или смеетесь?

– Жаль, что все горит. – буркнул Сершхан, немного побледнев. – А то бы попробывал. Там еще много осталось.

– Та-а-а-к… По вашим лицам все ясно. Людоедская весь?

– Она самая. – кивнул воевода.

– Ничего себе! Почти под самым Киевом! Эдак когда-нить вернемся домой, а там…

– Типун тебе на язык! – сочно пожелал Волк.

– Други, пошто ругаетесь? – потирая лоб остановил их Микулка. – Лучше расскажите отчего такая мерзость берется?

– Людоеды-то? – засовывая меч в ножны переспросил Витим. – Да от лени. Есть такие выродки, что сеять не сеют, охотится тоже им лень, вот и жрут мертвячину. Кто помрет в веси, того и жрут. Раз ничего, потом вроде тоже, но постепенно перерождаются. Видал какие глаза у них? И ходят как чумные. Через некоторое время уже ничего кроме человечины есть не могут, воротит их от всего. Тогда не до лени становится, помирать-то не охота, начинают нападать на путников.

– И много таких?

– Да нет, мы видали два хутора больше чем в сотне верст от Киева. А вот весь первая.

– На заходе их больше. – нехотя пояснил Волк. – За Дунаем целые деревни такие. Вроде земля как у нас, а народ все же, видать, ленивее.

– Ну и ну… – поежился паренек. – А сколько их утекло? Надо бы подобивать, а то расплдятся.

– Они не плодятся. – презрительно фыркнул Ратибор Теплый Ветер. – Говаривают, что до девок их мужики не охочи, а бабы до мужиков. Семьями живут по привычке. Заразна сама лень, поглядишь на лентяя и сам медленней двигаться начинаешь. Не замечал?

– Не, мне лениться недосуг, надо Диву спасать. Так что с оставшимися делать?

– Ящер их знает! – сплюнул Витим. – Не гонять же ночью по лесу! К утру поглядим. А пока в хате запремся, чередой сторожить будем. И найдите что-нить пожевать! Брюхо к спине прилипает!

Они, отловив коней, облюбовали домик подальше от бушевавшего пламени, был он самым чистым на вид, большим и основательным. Одна беда – мужики-то в лес побежали с испугу, а бабы, из тех что уцелели в разгул людоедства, заперлись в домах, их плач и причитания глухо раздавались из-за обеленных стен.

– Нда… – задумчиво протянул Волк. – С этими что делать? Все же бабы… Небось и девки есть. Неужто и они тоже… человечиной, а?

– Как выпить дать. – невозмутимо подтвердил Витим. – Ежели такая дрянь завелась, то она изводит все, что на нее не похоже. Это отличительная стать любого зла – уничтожать все вокруг.

– Так что ж их мечом? – испуганно выпучил глаза Микулка.

– Можно, конечно и ножом… – безразлично пожал плечами Ратибор Теплый Ветер. – Но измараешься больно. Мечом сподручнее.

– У меня рука не подымется… – твердо сказал Волк.

– Я как-то тоже не в настрое. – отвернулся Сершхан.

– Вот так всегда. – грустно вздохнул воевода. – Самая дряная работа достается нам с тобой. Пойдем, Ратибор, чего время тянуть?

– В доме не надо, замараем все. Ты их выгони за окол, я их там встречу.

Он перепрыгнул через перекосившуюся жердь заросшего бурьяном огорода и побрел к околице, нехотя стягивая с плеча лук.

Витим закинул повод коню на спину, подошел к дощатой двери и одним ударом здоровенного кулака вышиб ее вовнутрь. Микулке показалось, что изначально дверь открывалась все же наружу. Изнутри донесся жуткий визг и сочная оплеуха, от которой скривились все, стоявшие на улице, даже кони морды отворотили.

Вскоре из сеней вылетела взрослая баба, с визгом ухнулась на четвереньки и поползла, собирая пыль и без того грязным подолом, следом за ней выскочили две девки, побежали петляя к околице. Паренек разглядел, что у одной глаза явственно сверкнули нелюдским отблеском, отразив выползшую из-за верхушек деревьев луну.

– Стой! – заорал он срывая голос. – Ратибор, не стреляй!

Витим не успел еще выйти из дома, а Микулка уже вскочил на коня и ринулся вдоль по улице, подняв целую тучу пыли.

– Не стреля-я-я-й!!! – снова выкрикнул он, обгоняя бегущих женщин. – Погоди, заради Богов!

Людоедки шарахнулись от несущегося галопом коня как воробьи, едва под копыта не попали, но молодой витязь их все же опередил, первым выскочив на окол.

– Ратибор!

– Чего тебе? – хмуро донеслось с ближайшего дерева.

– Не стреляй, дай слово молвить.

– Да куда уж теперь стрелять, ищи ветра в поле!

И действительно, девок уже и след простыл, а баба с трудом продиралась в ночь сквозь густой подлесок.

Они вдвоем вернулись к освободившейся хате, друзья встретили их напряженным молчанием.

– И как ты сие объяснишь, человече? – не выдержал наконец воевода.

– Чего уж проще… – склонил голову паренек. – Они с нами не бились. Значится не враги. Мужиков мы побили, погнали, коль не ночь, то и добили бы. Я бы слова супротив не сказал, еще и помог бы. А бабы на нас с дрекольем не лезли. Получается, что мы как тати, поубивали бы их лишь потому, что нам заночевать в ихнем доме приглянулось. Разве так можно? Мы же не звери…

– Дурень! – рубанул ладонью по воздуху Ратибор. – Ну и дурень же! Да эту весь нужно извести под корень, чтоб и следа не осталось! Мы сдюжили, а ежели путник послабже проедет? Как раз к ним на ужин. Где твоя справедливость? Выродки, значит, пусть живут, а добрый человек для них сытью будет? Защитник… Да тебя за это Ящер первым запряжет! Сможешь теперь спать спокойно, зная, сколько из-за твоей дури народу пожрут?

– Тогда бей всех. – поднимая глаза молвил Микулка. – Почему только этих? Где же тогда твоя справедливость?

Ратибор ничего не оветил, только засопел зло.

– А вам не кажется, что Микула прав? – тихо спросил Сершхан. – Взять тех же ромеев. Они бы что? Прошлись бы деловито, повытягивали всех на улицу, поставили бы в ряд и побили стрелами. Умно, практично. Во имя добра и света. А по мне ворога надо бить в бою. Не после драки кулаками размахивать. Тот кто идет на тебя, тот ворог, кто не супротив, значит нечего его трогать зазря.

– А если потом пойдет? Да еще со спины? – поддел его Витим.

– Тогда и бить. Тогда! Не раньше, не позже. Не издумывать себе всяческую опасность, а бороться с той, которая есть. Коль по твоему судить, тогда надо запретить ковать мечи. А вдруг попадет в дурные руки?

– Это ты перегнул.

– Не прегнул! Всякое зло есть не само по себе, а только в своем проявлении. Можно быть злым, а можно чинить зло. Для тебя это одно и тоже, а для меня совсем разное. Никак нельзя судить человека, да и всякую тварь, кроме как по тем ДЕЛАМ, которые она деет. Микула заметил верно – с нами бились мужики, они и отгребли сколько влезло. Бабы нам зла не чинили. Может и не сделают никогда.

– А другим? Тем, кто не сможет за себя постоять? Их пусть жрут?

– С бабами всякий справится. – вступил в спор Волк. – А коль нет, нечего по дорогам шастать.

– Ой ли? – прищурился Ратибор Теплый Ветер. – Сершхан, скажи-ка, что ты достал из седельной сумки, когда к добрым хозяивам на угощеньице шел?

– Зелье супротив отравы всякой.

– Вот-вот! А у кого зелья нет? Будь ты десять раз славным витязем, и то тебя одним пирогом уделают. Ладно, не хочется спорить без толку. Одно хочу пояснить – есть такое зло, от которого дел дожидаться не стоит. По самой стати ясно, как оно себя поведет. Эти просто не могут есть ничего, окромя человечены. Значит будут убивать путников. Можно этого дождаться, чтоб убедиться в своей правоте, а можно выбить их сразу, зная по прошлым делам.

Никто не ответил, призадумались все. Микулка первым разгрузил своего коня, привязал повод к ограде и зашел в дом.

Пожар утих только к полуночи, так и не перекинувшись на соседние дома. Хата сгорела почти до тла, даже глинобитные стены потрескались, чернела теперь закопчеными окнами и густо воняла остывающей гарью. Микулка сидел у раскрытого окна и наблюдал как в небо взлетают последние редкие искры, теряются среди полыхающих звезд. Он думал о Добре и Зле, хотел знать, что сказал бы старый Зарян про все это. Но Голос молчал в темноте ночи… Что ж, придется для себя решать самому, но в едких словах Ратибора теперь угадывалась какая-то правда, какой-то опыт, который Микулку обошел стороной.

15.

Выехали на зорьке, чтоб меньше скакать в духоте прогретого солнцем леса, кони шли хорошо, отдохнули, отъелись сочной травы. За ночь никто не потревожил сон витязей, только иногда до ушей караульного доносился из ночи чей-то надрывный плач, а порой злобные ругательства. Но от усталости все спали как убитые, если, конечно, убитые могут храпеть как Витим.

Завтракали прямо в седлах, чтоб не терять зазря времени, жевали запасенное с Киева мясо, кидали в рот кусочки сдобного хлеба. Микулка выспался славно, поскольку стоял в караули первым, а Ратибор клевал носом, досыпая в седле.

– До места, указанного Белояном, меньше десятка верст. – поведал спутникам Витим Большая Чаша, водя ногтем по взятой у Владимира карте. – Давайте-ка рысью, а то кони заснут. Эй, Ратибор! С коня свалишься. Кто потом заместо тебя охотиться будет?

Солнце медленно поднималось, а вместе с ним поднималось и настроение, здорово подпорченное минувшей ночью. Друзья все чаще обменивались шуточками, а Волк даже затянул песню, правда без музыки, потому как руки поводьями заняты. Лес же кругом словно сопротивлялся такому настрою, давил, становился все гуще. Вскоре показалась развилка и Витим направил коня по правой тропке, оставив в стороне более широкую дорогу.

– Дорога идет на Чернигов, а нам стороной ехать надо. – пояснил он.

Версты через три тропка оборвалась, словно ножом обрезанная, кругом высились могучие деревья, некоторые раскинули ветви шагов на полста, не меньше.

– Кажись приехали! – слезая с коня произнес воевода. – Сейчас на карту взгляну.

– Да чего на нее глядеть? – сонно буркнул Ратибор Теплый Ветер. – И так видать, что пути вперед нету. И вправо нет, и…

– Мы действительно приехали. – уверенно оборвал его Волк. – По всем приметам это то место, о котором Белоян сказывал. Дальше пойду я один.

– Куда? – удивился Сершхан. – Чащеба непролазная!

– Это только с виду так… Ладно, други, пойду я к волхву, а коль что…

– Лучше помолчи. – прервал его Ратибор. – А то накличешь. Ступай, не тяни душу.

Волк подошел к нависающей стене темного леса, шепнул заветное слово и скрылся, словно проглоченный этим взлохмаченным чудищем. Но это только со стороны так смотрелось. Ему же открылась неплохая тропа, уж никак не зверинная, можно было бы и верхом скакать, но на ногах как-то лучше себя в лесу чувствуешь. Конь он что? Дурень дурнем, даром что голова огроменная. Что и когда ему взбредет, одниму скотьему Богу ведомо.

Лес был сырой и мрачный, вокруг тропы поблескивали черные глазища омутов, зеленели ряской болотца, коварно поджидая неосторожного путника. Тропка замысловато петляла между ними, карабкаясь с одного холмика на другой, потом ободила кругами, пролезая под повалеными деревьями, а ингда коридором пролезала сквозь густой кустарник. Больно странная тропка, словно нарочно запутанная, хотя скорее всего так и есть.

Справа в болоте что-то звучно плюхнулось, словно полная бочка упала в воду с городской стены, а через пару мнгновений раздался зловещий утробный рык. Ноги сами понесли быстрее и вскоре болота кругом кончились, а тропа превратилась в широкий, заросший цветами луг. Солнце разогрело густое разнотавье, залило все кругом своим золотистым светом, перемешанным с ароматом тысяч цветов. Но Волк почему-то остановился, опасаясь выйти на открытое пространство, хотя выглядело оно куда веселее мрачного леса. Он осторожно ступил ногой в травяной ковер, ожидая подвоха, но подвоха не было, только угрюмый мохнатый шмель вылетел из цветка и унесся вдаль, тяжко нагруженный сладким нектаром. Витязь собрался с духом и щурясь от солнца вышел на казавшийся бескрайним луг. Но пройдя с десяток шагов он не избавился от тревоги, скорее даже почувствовал ее с новой силой. Что-то не так, что-то тут лишнее. Или не хватает чего-то на этом лугу.

Его не зря кликали Волком… Он еще помнил далекое детство, когда был обычным мальчишкой, гонявшим по пыльным улочкам Киева обруч от бочки, слушавшим дивные песни гусляров и сказы о славных витязях. Но в одночасье все изменилось. Он даже мог сказать, когда именно почувствовал в себе перемены – память сохранила все…

Отец в тот день работал как обычно, а мамка ушла на базар, подкупить харчей к близкому празднетству, наказала ни кого в дом не пущать. Может вся жизнь по другому сложилась бы, еслиб тогда не ослушался.

Незнакомый витязь, грязный и злой, колотил в дверь кулаком, непрестанно ругаясь, но страха не вызвал, скорее жалость. Потому любопытный мальчишка и отпер ему тяжкий засов.

– Ты один, что ли? – оглядев комнату с печкой, спросил незнакомец. – А тятя с мамкой где?

– Кто где. А Вам что за интерес?

– Да так… Слухай, у тебя харч какой-нить в дорогу сыщется?

– Ну… А много ли надо?

– Много не будет. Понимаешь, малец, тут дело такое. Нас десяток воинов, добираемся издалека, с далеких северных гор. Изголодались как волки весной, а путь еще предстоит не близкий.

– Ого! Десяток вас! Не, стока не наберу. Мамка ухи пообдерет, коль я перед праздником все харчи вам отдам. Чего не идете на рынок? Накупили бы всего.

– Понимаешь… Мы, можно сказать из плена, Богами клянусь, уж в любом случае не по доброй воле гостили. Потому без денег совсем. Эх… Ты бы лучше подумал, каково оно витязю по домам ходить хлеб собирать! Кабы не други, лучше бы помер с голодухи. К дорослым обращаться – стыдобище, может, думаю, малец поможет.

Что-то в этих словах зацепило мальчонку, он решительно направился к печи, вытянул из горшка все мясо, какое было, завернул в душистые листья, потом уложил в тряпицу полголовы сыра, два горячих, испеченных по утру хлеба, завязал узлом и выгнувшись от тяжести, передал еду незнакомцу. Тот улыбнулся по доброму, но видно было, что тревожится. А еще Волк запомнил, что витязь постоянно поглядывал в небеса, словно к погоде присматривался. А ведь ни облачка до самого виднокрая!

С того дня у мальчонки стало словно два носа, две пары ушей и вдвое больше глаз. Одни свои, а другие… чужие. Совсем странные. И не мешали! Мог их использовать, когда хотел.

Мог, например, видеть в кромешной тьме, правда без всякого цвета, слышать мог, как мышь под снегом пробирается в сухой траве, а нос… Нос мог различить по запаху всех знакомцев, разнить дурную воду от чистой, определить вино не вскрывая бочки, даже сколько лет выдержан мед, и с каких цветков взят. Ребятня его так и кликала по началу – Волчим Носом, а когда прознали про глаза и уши, стали звать просто Волком. Зато как тятя ухи в тот день надрал…

В самой середке луга возвышался невысокий холм, из-за чего простор и казался бескрайним – просто не было видно леса за ним. Волк пригнулся, чуть ли не встав на четвереньки, нос его дрогнул, потянув воздух. Да… Кто-то в траве прячется. И не один. Запах, правда, какой-то странный.

Он сделал пару шагов не разгибаясь, прислушался – ничего. Ладно, идти все равно надо, остальные ведь ждут. Ждать всегда труднее, об этом забывать не стоит. Он разогнулся и, не переставая вслушиваться в каждый шорх, скорым шагом направился в гору…

* * *

– Полдень! – взглянув на солнце, хмуро сказал Витим. – Этот Барсук часом не в Любиче живет? Десять раз можно было бы лес пересечь в обе стороны!

– Погоди… – попытался успокоить его Сершхан. – Может разговор долгий вышел, не простое ведь дело!

Микулка лежал на спине, пожевывая травинку, а Ратибор, чтоб скрыть тревогу, вырезал новые стрелы.

* * *

…Верхушка холма заросла колючим чертополохом и луг с нее показался не таким уж большим. Волк приметил, что каждый новый шаг отдается как эхом, а если замереть неожиданно, то можно расслышать еще пару осторожных шагов.

Он осмотрелся и начал спускаться к лесу, когда чужие шаги стали чаще, громче, и вскоре превратились в приближающийся дробный топот, тихий но отчетливый. Витязь резко обернулся, описав мечом сверкающую дугу и в ужасе замер. Через луг, косым клином, на него стремительно приближались какие-то низкорослые твари числом не менее трех десятков. Были они лишены шерсти, похожи на крыс, с широкими жабьими пастями, утыкаными частоколом острющих зубов.

Волк встретил их, разя в раскачку, но зверюги быстро зашли с двух сторон и ему пришлось вертеться щепкой в водовороте, чтоб не дать щелкающим зубам ухватить за одежду. Твари просто поражали своей быстротой и ловкостью, но Волку было не до восторгов, потому что долго вывертываться таким манером было просто невозможно…

* * *

– Солнце за лес закатилось, а Волка все нет! – встревоженно сказал Микулка, разводя костер для ужина, обед они пропустили, потому как кусок в глотку не лез.

– Да уж… – Сершхан встал и начал ходить взад-вперед. – Целый день прошел, а ни слуху, ни духу.

– Успокойтесь! Мы сейчас ничем помочь не в силах. – буркнул Ратибор и срезал лишнее со стрелы.

Это уже была седьмая испорченная. Он воткнул нож в землю и хмуро уставился на огонь.

– Надо было вместе идти! – уверенно заявил Витим. – Послушались эту медвежью морду…

– Зря ты так. – Сершхан наконец уселся у костра. – Белоян в волшбе толк знает. И худого не насоветовал бы. Погодим еще.

– До темна? А потом? В эту чащебу полезем ночью? Лучше уж прямо сейчас.

– Только поедим сначала. – встрпенулся Ратибор Теплый Ветер. – По быстрому!

Все уставились на него и он примолк, опустив глаза.

– Значит так. – взгляд воеводы стал жестким как сталь. – Соратника своего мы не оставим. Коль есть возражения, неволить не стану, сам же отправляюсь прямо сейчас. Кто со мной?

Ратибор бросил в костер обломки испорченных стрел и стал рядом, колчан его был туго наполнен, а ветер тонко пел в надрывно натянутой тетиве. Сершхан не задумываясь стал с ними, поправив широкий пояс со своей смертоносной саблей.

– Микула, тебе останется самое трудное, ты уж извини. – неохотно сказал Витим.

– Что?

– Ждать. Если что, прикроешь, поглядишь за конями. Мы ведь без них не путники, а одни Боги ведают, куда нас теперь занесет.

Паренек стиснул кулаки от злости, но перечить не стал, прекрасно понимая, что ему и впрямь доверяют самое трудное, может быть даже самое важное. Просто не то, чего бы хотел он.

Внезапно в лесу раздался странный шум, будто великан раздвигал исполинские кроны деревьев и прямо на глазах изумленных друзей в сплошной стене леса образовалась изрядная прореха, через которую по заваленной листьями тропке вышел грязный и озлобленный витязь.

– Волк?! – радостно воскликнул Сершхан. – Славьтесь Светлые Боги! Мы уж худое подумали…

– Ну, да! Нет бы подумать о чем-нибудь добром. – ни смотря на сердитое лицо, глаза витязя так и сияли улыбкой – А то всякая гадость так и лезет вам в головы.

– Ну что? Барсука-то встретил? – нетерпеливо спросил Витим.

– Встретил, не тревожся так.

– И что? Ну не мучай, говори скорее!

– Погодите. – Волк чутко прислушался и уже не скрываясь улыбнулся. – Сейчас все узнаете.

Лес притих, замер, словно накинули на него толстое покрывало, даже показалось, что деревья склонили лохматые верхушки в глубоком почтении к человеку, вышедшему по лесной тропе к разгоревшемуся костру.

Длинная, седая его борода колыхалась по ветру, но походкой и неистовой волей в глазах он не походил на старца.

– Собрались… витязи? – молвил он странно сощурившись, будто прятал довольную усмешку. – Ничего в этом мире не подвластно слепому случаю, все имеет свои причины, свое начало и свой конец. И свое повторение. Ничто и никогда не проходит бесследно. Собрались… Со слов сотоварища вашего, понял я, что пришли вы за помощью, но когда разумел за какой, решил все же выйти из дому, поглядеть на вас и всем вам свое слово молвить. Всех касается, все и послушайте.

Никто не решался перебить волхва даже приветствием, только Витим нетерпеливо заерзал, но Волк сделал знак, мол все знает старик, не волнуйся.

– Камень… – погружаясь в воспоминания произнес Барсук. – Про него хотите узнать? Думаете, что это самое важное знание? Так знайте, что самое важное теперь в вас самих. Камень – это только инструмент, как топор в руках плотника, сам по себе он не многого стоит. Руки… Самое важное это руки и то, что они создают. Руки мне не известны, а то, что они создали – сейчас пред моими очами.

Старик медлено сел у костра, устроился поудобней и вытянул руки так, что пламя едва не лизнуло шершавые ладони. Он блаженно сощурился, как кот влезший на печь после съеденной крынки сметаны, убрал с огня руки и чинно продолжил:

– Капля воды, падая на камень, рано или поздно пробьет в нем дыру. Почему? Многие думают, что от настойчивости, но это не так. Самое главное – точность. Не сила, не настойчивость, а именно точность приложения силы. Если ветер будет сдувать каплю, то сколь настойчиво она ни будет бить, а все без толку, потому что попадать будет то в одно место, то в другое.

Что пораждает точность? Знание. Знание того, куда следует приложить силу. Отбери у самой могучей силы знание, и толку с нее будет как от коровы в бою. Вроде и рога есть, и копыта, и вес… Дай даже невеликой силе знание, она своего добьется. Если бы я хотел обезопасить себя от вражьего воинства, я бы сделался невидимым, пусть их будет хоть тысяча, только зазря воздух копьями поколят, не зная куда приложить свою силу. Я же мог бы всех их убить поочереди.

– Это все очень интересно, дедушка, – не выдержал Витим Большая Чаша, – Но к нам это каким боком-то?

– Я тебе не дедушка. – ехидно взглянул на него Барсук. – А к вам это таким боком, что не за тем врагом гоняетесь. Мне соратник ваш поведал об исканиях ентой дружины. Я чуть со смеху не лопнул. Сидят, значится в Киеве, отлавливают татей, бьют нежить в лесах, вынюхивают, выведывают, а дальше носа своего не зрят! Неужто не ясно, что все зло, с каким боретесь, имеет один общий корень? А… В том-то и дело! Главный враг не смог стать невидимым, но смог людей ослепить, сделать так, чтоб за деревами они леса узреть не могли. За всяческим мелочным его проявлением, самого Зла не видать. Вот и борется люд, чуть ли не сам с собой, татей на воротах вешает.

– Погоди! – Витим озадачено почесал затылок. – Мы ведь за тем к тебе и приехали, что ЧУЮ я, что-то не так! Думал связано это с Камнем, а то, что к мечам все клеится – дело и вовсе ясное.

– Нда… – волхв заинтересовано оглядел витязей. – Правда, значится писана… Да я и не сомневался. Всех ослепить можно, а вам хоть глаза повыкалывай, все одно глядите туда, куда надо. Мне вот только одно интересно… Как? Как мечи передают вам знания умерших воев?

– Они говорят. – охотно пояснил Микулка. – Только никто не слышит, если они не хотят.

– Вот оно значит что… Тогда ясно. Но о предназначении своем они, значит помалкивают?

– Выходит так.

– Не случайно, ох не случайно! – тень задумчивости упала на лицо волхва.

– Эй, де… мудрый волхв! – напомнил о себе Витим. – Ты что-то о главном враге баял. Это тот, что Диву увел?

– Не так все просто. Но в то же время, тот, за кем вы сейчас гонитесь, самое точное отражение настоящего Зла. Через него видно то, что пытается спрятаться. Он умрет, ничего не изменится, точно так же, как нельзя уничтожить само Зло и Добро, потому что это две ипостати этого Мира. Вот если вас убить, тоже не изменится ничего, через два десятка лет будет точно такая дружина. Так и он. Но вот дружины у него нет. Пока нет. На наше счастье. Его предназначение – создать дружину Зла. Тогда нам придется худо.

– Это почему? Мы чай тоже не маленькие.

– Ага, а глупы как дитяти. Добро всегда пытается сохранить равновесие, а Зло уничтожает столько, сколько может. Оно действенней. И проще. Все что проще, гораздо живучее сложного. Как говорят люди? Ломать не строить. Убить человека куда легче, чем родить и воспитать. Он один уже натворил столько зла, что вы всей дружиной разгрести не можете. А если и их будет много?

– Да уж… – теперь призадумался воевода. – Он что, может ковать мечи?

– Догадливый… Теперь может. Но меч сковать – не в носу поковырять. На это нужно время.

– Теперь может? – переспросил Сершхан. – Это что, не Богами дано? Можно выучиться?

– Нет, выучиться нельзя. Нужно иметь Камень. Вы его не сберегли, он добыл, вот и весь сказ.

– А что это вообще за Камень? – заинтересовался Микулка. – Меня за него чуть не прибили однажды. Расскажи, мудрый волхв!

– Нда… В стародавние времена, когда Ярило не отогнал Большой Лед и на сто верст на полуночь от того места, где Боги назначили стать Куявии, жили на трех холмах три брата – все царевичи.

Старший был великий колдун и воин, средний волховать не мог, зато воином был отменным, третий же волховал не хуже старшего, а воином был слабым.

Когда умирал царь, назначил он каждому из сыновей часть земли для царства и наказал меж собой не ссориться, всместе стоять супротив любого ворога. Так и сталось, да только кто бы мог предположить, что столкнуться придется им с силой злой, силой не человеческой. Как делится мир на Навь и Явь, как делятся Боги на белых и черных, так земное царство было поделено на силу светлую, от белых Богов данную и темную силу от черных Богов.

Светлая сила льнула к теплу и свету, порождала всю жизнь, даровала земле плодородие. Сила темная властвовала лютой стужей и злым борейским ветром, проистекала не из Вирыя, как солнечный свет, а из подземного Мира Мертвых, порождала всю злую нежить.

Сами свойства Тьмы и Света породили Границу меж ними, и пролегла та Граница аккурат по кромке Большого Льда. За ней не родила земля, сдавленная льдом высотой с версту, за ней была только смерть и лютая стужа. А позади плодилось зверье, земля приносила плоды, а люди – Светлых Богов потомки, множили свой род.

Так уж случилось, что при царстве трех братьев стала порождать Темная сторона всякую нежить, творившую зло и пошла она в напуск, грозя смести с лика земного все доброе и светлое.

Собрались братья вместе и сали мыслить, каким чином им дальше жить. Старший, как самый разумный, предложил уходить на полудень, поскольку не в людских силах биться с самим породителем Тьмы. Средний предложил принести великую жертву Богам и просить их о помощи. Младший же, по неопытности и горячности, сказал:

– Что же вы, братья мои единородные, сделать удумали? Коль уйдем мы, то сами-то сдюжим, чай на наш век и на век внуков наших хватит тепла и света. А дальше что? Пойдет злая сила на полудень, сметая все живое на своем пути. Так и изведет творения Светлых Богов? Не бежать нам надо, а стать на Границе заслоном, защитить собой весь белый свет!

Средний брат устыдился своей слабости и как знатный воин предложил собрать всех могучих витязей, создать из них воинское братсво, могущее противостоять злу. Младший взялся обучить сию дружину волховским способностям, поскольку сражаться предстояло не с людьми. И остались они у Границы, а старший, как самый разумный, забрал с собой большую часть народа и ушел на полудень.

Так разделился древний гиперборейский народ на Воинов и Людей. Среди Людей были и землепашцы, и торговцы, и охотники с рыбарями, даже витязи были, но каждый из них бился как умел, в каждой веси была своя ратная манера. А вот среди Воинов были только те, кто и спал и ел с оружием, посвящал ратной науке восемь десятых дня, остальное время обучаясь магии. За два десятка лет эта дружина так выучилась, что не было в мире людей ратной силы, способной ей противостоять. И был великий бой… В первый год полегла половина дружины, но силы оставшихся, их умение и опыт окрепли в бою настолько, что на второй год они потеряли только половину от оставшихся, ни на шаг не пропустив Зло на полудень. В одной из тяжких битв погиб средний брат и отныне только воеводы дружины ведали могучую боевую науку. Но и их становилось все меньше.

К лету третьего года Большой Лед стал отступать, оставляя за собой болота и плодородную землю. Младший брат стал настолько силен в магии, что заставил мать-землю выдавить из себя Рипейские горы, отгородив оставшееся зло от всего мира.

Однако Зло не сдавалось, пытаясь вырваться через единственный перевал. И тут на помощь пришел старший брат, магией сотворив у перевала Крепость, давшую остаткам дружины возможность обороняться уменьшившимся числом.

Зло откатилось назад, но каждую осень шло в напуск и каждую весну защитники Крепости отбрасывали его, платя за победу своими жизнями. До остального мира докатывалось только эхо этих жестоких битв.

Раз сказал младший брат старшему:

– Все меньше становится наша дружина, скоро некому будет обучать немногих прибывающих в Крепость добровольцев. А если забудется, созданная средним братом ратная наука, то Зло нам не одолеть.

Призадумался старший брат и создал из своей воли Камень. Кто брал его в руки, обретал власть над умершими, мог дать им способность с того света делиться своими знаниями и опытом. Он взял Камень и используя его силу сковал колдовские мечи всем оставшимся воеводам. Отныне, даже погибнув, они могли передавать ратную науку тем, кто унаследовал от них меч. Каждый, принявший меч, теперь не только пользовался знаниями предшественников, но и после смерти добавлял свой опыт, накапливая его в колдовских клинках. Потому на лезвии каждого из этих мечей была выбита надпись "И ты вместе с нами", в напоминане владельцу, что он отныне является ратником светлой дружины, большая часть которой всегда будет по ту сторону смерти.

Тут уж Зло дрогнуло, поскольку хоть дружина и таяла, как мед в горячей воде, а десяток воевод могли обучать новых ратников. Лед ушел далеко на полуночь, отгородившись от всего мира студеным морем и там замер. Старший брат забрал Камень и ушел на полудень к своему народу, заселившему Лукоморье. Младший остался в Крепости.

Каждую осень Зло продолжало выплескивать через перевал новые силы, но натиск был уже не так силен и Крепость держалась не смотря на малое число защитников. Ничто не предвещало беды, когда в одну из студеных осенних ночей Зло, собравшись с силами, пошло в свой самы лютый напуск. Стужа сковала землю на сажень в глубину, бой был настолько тяжким, что дружинники погибали один за одним и неоткуда было ждать помощи. Три дня и три ночи шла лютая сеча, бронзовые мечи не выдерживали смертного холода и рассыпались в серую пыль, унося с собой знания десятков лучших витязей. Только два меча сдюжили в этой битве – первый, выкованный из небесного камня и последний, который был скован тогда, когда люди смогли делать булат. И всего два бойца остались в Крепости, остальные пали, оставшись без оружия. Первый меч был в руках младшего брата, а булатный остался у совсем молодого витязя. Еще семь дней они вдвоем отстаивали перевал и Зло не выдержало, повернуло вспять. Но бойцы не остановились на этой победе и погнали ворога дальше, снова заставив уйти за студеное море.

Младший брат остался на крутом берегу, а молодой дружинник по горячности решил победить все Зло и срубив лодию отправился по серым волнам на полуночь. Никто толком не знает, что сталось с ним, но в волховских грамотах писано, что на Буяне-острове есть ледяная глыба, в которую вмерз безрассудный смельчак.

А царский сын вернулся к трем холмам и стал доживать долгий век со своим народом. Меч он зарыл в землю, поскольку силы Зла теперь хватает только на то, чтоб каждую осень напускать на землю стужу, выдыхаясь к весне.

– А Камень? – не унимался Микулка. – Что сталось с ним?

– Никто точно не знает. – нахмурился Барсук. – Точно известно, что Кий отрыл его на трех холмах. Как он туда попал, кто зарыл его в том же месте, что и меч, что с ним сталось после того – мне неведомо. Но в своих странствиях Камень явно попал в дурные руки, раз вы сейчас тут. Это и не удивительно, поскольку Зло за ним охотилось с самого начала, да и как не охотиться, коль оно этим оружием было бито?

– А наши мечи откуда? – Сершхан с интересом взглянул на свою саблю.

– Наковали за многие-то века! – усмехнулся Барсук. – Да, постранствовал Камушек. Если все же его добудете, надо схоронить в надежном месте, а то неровен час еще какая-нибудь гадь завладеет. Приносите мне, в этот лес пройти куда труднее, чем в сыру землю. Так ли, Волк?

Волк аж передернулся, припомнив что-то, но рассказывать не стал.

– Верно. – подтвердил он. – Сюда и надо отнесть, Витим. Дело верное.

– Отнесть! – нахмурился воевода. – Чего уж легче! Добыть бы его сначала. Скажи, волхв, где этот Камень искать?

– Всему свое время. У каждого, понимаешь, ведуна, есть своя манера. Я вот по звездам зрю. Дождемся ночи, все и узнаете. А пока… Есть у вас что-нить откушать? Не сидеть же зазря.

Микулка бросился к своей сумке, достал припасенную с Киева снедь и разложил перед старцем.

– С такой едой вы собрались со Злом сражаться? Нда…

– Это с княжьего пира! – изумленно воскликнул паренек. – тут и заморская птица, и рыба из теплого моря!

– А по мне хоть из Вирыя! Для меня сыть делится на добрую и хреновую, а не на заморсую и всяку другую. Вот у вас хреновая.

– А где тогда добрая? – язвительно спросил Витим Большая Чаша.

– Заходил бы ко мне, отведал бы.

– Нет уж, сапасибо! – чуть не поперхнулся Волк. – Нам тут своей еды хватит, чай с голоду не помрем. А в этот лес больно тяжко ходить. Пока туда, пока сюда, снова проголодаешься.

– Как хотите… – уже с набитым ртом буркнул Барсук.

Солнце закатилось за верхушки деревьев и теплая синева вечера стала медленно наваливаться на земной диск. Дневной свет по каплям стекал с небесной тверди, открывая под собой разноцветные искорки звезд, их становилось все больше и больше, будто кто-то набил в черный бархат блестящих гвоздей.

– Красотища! – закинув руки за голову молвил Волк. – В Киеве столько звезд ни в жисть не увидишь. Интересно, почему?

– Дым от печей небо застилает, вот и не видать… – объяснил Барсук. – А тут небо чистое, словно умытое, каждая звездочка – граненый алмаз. Без этого по звездам читать нельзя, поскольку есть среди них яркие, а есть еле видные, но важностью обладают не меньшей.

– И что, по звездам видать, где нунечку моя невеста? – недоверчиво спросил Микулка.

– Экий ты шустрый! – рассмеялся волхв. – Для того, чтоб путь человека на небе узреть, нужно про самого человека ведать не мало. Нужно знать имя, сколько весен назад родился… Чем больше знаешь, тем меньше ошибок.

Паренек нахмурился. Не хотелось ему перед каждым встречным выкладывать все свои тайны.

– Ну а Камень проследить могешь? – недоверчиво сощурился Витим.

– В какой-то мере… Грядущее во мраке, поскольку я не знаю точного времени, когда он появился, нет у него ни имени, ни других зацепок. Но я знаю некоторые вехи его земного бытия, потому могу с уверенностью сказать, что он сейчас на полуночь от нас. Вчера был намного ближе. Можно даже сказать, что с другой стороны.

– Ну… А точнее? Где именно его искать?

– Эх, Витим… – вздохнул Барсук. – Для того, чтоб это знать, по звездам зрить не обязательно. Голову нужно иметь на плечах. Звезды лишь подтверждают или опровергают наши придумки. Если ваш ворог ухватил Камушек, то ему в мире людей места нету, он теперь на другой стороне. За что боролся, на то и напоролся. А значит пойдет он за Рипейские горы.

– Зачем?

– Скует немного мечей, потом попробует Зло разбудить ото сна.

– Но зачем же он Диву забрал? Я думал для того, чтоб выманить меня из Киева… – озадаченно спросил Микулка.

– Да больно ты ему нужен, драться с тобой. Тут в самой девке причина. Таким чином обычно людей в залог берут, за выкуп или чтоб не трогали до срока. Не все мне тут ясно. Не стал бы он брать твою невесту в залог от того, что ты его ратить станешь. Он тебя не боится ничуть. Да и всех вас. Разве только остерегается. Может в этой девке еще у кого интерес есть? Или она сама что-то видное из себя представляет?

Микулка потупил глаза.

– Лучше скажи… – посоветовал ему Витим. – Для своей же пользы.

– Она… – паренек собрался с духом и выпалил. – Она дочь Стрибога!

– А… – понимающе протянул Барсук без тени удивления в глазах. – Вот он что удумал. Богам диктовать свою волю…

– Остановить его надо! – твердо сказал воевода. – Иначе натворит дел. Вот только как?

– У него летучая лодия. – напомнил Микулка. – Только я ума не приложу, как он ей завладел. Если только Дива не помогла.

– Рассказывай! – потребовал волхв.

Микулка подробно рассказал про лодию, где спер, где оставил, рассказал и про доску над городской стеной.

– Нет, девка тут ни при чем. – уверенно сказал Барсук. – Просто ему эта лодия пришлась как нельзя кстати. Только с ней он мог незамеченным Киев покинуть. А способов прознать про нее – тьма тьмущая. Скорее всего просто у невесты твоей выпытал. Или чует волшбу за версту, есть такие умельцы. Вышел из города, взял лодию, перелетел через стену, подобрал девку с конем и вперед!

– Ящер ему это припомнит… – зло шикнул Микулка. – И долго ждать не придется. Я его достану хоть за Рипейскими горами, хоть на Большом Льду за студеным морем. Никакая лодия не поможет.

– Боги в помощь! – усмехнулся волхв. – Теперь вы все знаете, что к делу касается. Пойду я, не стариково дело по ночам бродить, надо в избе сидеть на печи кости парить.

– Да уж, – скривился Витим. – Так я и поверил в твои дряхлые кости. Небось кулаком в лоб оленя останавливаешь.

– Не… – еще пуще расплылся в улыбке Барсук. – Мне животину тиранить не к чему.

Он поднялся и бодро направился к лесу, но у самой кромки остановился.

– Да помогут вам Светлые Боги! – шепнули скрытые в седых усах губы. – Коль вы не сдюжите, то кто тогда нам поможет?

– Что ты там шепчешь, старик? – подозрительно сощурился Витим.

– Вы должны успеть остановить ворога до осени. – уже громче ответил волхв. – Обязательно до осени, не то может быть худо. Постарайтесь…

Он шепнул еще что-то и лохматый лес проглотил его как медведь муравья – даже следа не осталось в высокой траве.

16.

Они ехали уже пятый день…

(Тут у меня пропуск, поскольку длина дороги до Перевала будет зависить от количества слов).

Ветер крепчал, срывая с голой земли уже не только едкую пыль, но и камни величиной с пшеничное зернышко. Низкое солнце тускло светило с простывших небес, не рассеивая, а только усиливая пронизывающий до костей холод. Друзья, ежась и кутаясь, привалились спинами к скале, укрывшей их от надрывного северного ветра. Непривычный к холоду Ратибор вздрагивал крупной дрожью, а из потрескавшихся его губ начинала сочится кровь.

– За половину дня так погода испортилась… – сплюнул он, скривившись от боли.

– Да. – подтвердил Микулка. – Словно мы постепенно входим в места, где зима властвует безраздельно.

– Я тут как-то проезжал в такое же время… – приложился к бурдюку с красным вином Витим. – Было… гораздо теплее. Что-то не так… ЧУЮ!

– Может быть я не прав, – Сершхан растер руками покрасневшие уши. – Но по моему тут не обошлось без нашего ворога.

– Не хватало еще, чтоб он был над погодой властен. – нахмурился Волк. – Надеюсь, что ты не прав.

– Барсук говорил, что мы должны найти супостата до осени, иначе придется худо. – пожал плечами Сершхан. – Неспроста ведь, а? Что-то НАМЕРЕННО злое в этом студеном ветре. Что-то, от чего мурашки по коже.

Словно обрадовавшись признанию его силы, ветер усилися, завывая в щелях и выбоинах скалы, солнце померкло, размытое несущимися облаками пыли. Рипейские горы высились на севере, упирая заиндевелые скальные пики в низкие небеса. Они торчали словно зубы в красной пасти, выпирая прямо из ровной пыльной пустыни без всякого намека на предгорья. Стояли стеной, всем своим видом показывая неодолимость преграды. И только тут, в одном единственном месте скалы сошлись в низкую седловину, пыльным горбом перевалившуюся через разорванную гряду.

– Надо идти! – твердо сказал Витим, завязывая бурдюк. – Впереди Перевал, а там не далеко и до моря. Ворог там, на берегу, он ведь не может перелететь через такую большую воду на колдовской лодии.

– Витим… А тебе не кажется, что нас специально заманивают сюда? – настороженно спросил Волк. – Слишком уж много следов оставил злодей! Слишком много! Словно хотел показать нам, что он прошел именно тут.

– А если и так? – устало спросил Микулка. – Поворачивать обратно? Нет уж, мне дороги назад нет. Я обещал Диве защиту, значит либо выполню обещание, либо загину в дороге, но перед собой, перед ней, перед отцом ее и другими Богами буду честен. Да и все мы… Что стоит жизнь, если не выполнить предначертанного?

– Да, надо двигаться. – поморщился Ратибор. – У вас осталось чего-нить перекусить на дорожку? А то в этой пустыне с голоду и загнуться можно.

– На! – протянул ему Волк кусок застывшего мяса.

– Только есть на ходу! – поднимаясь предупредил воевода. – Некогда нам рассиживаться, да и примерзнем без движения. Вперед!

Они вышли из-за скалы и пригибаясь как трава под дождем двинулись на север. Глаза их сузились в щелки и даже за свистом ветра было слышно, как на зубах Ратибора хрустит крупная пыль. Микулка подумал, что надо иметь какое-то особое обжорство, чтоб кушать в таких условиях.

К вечеру заброшенная дорога потянулась в гору, карабкаясь на Перевал. Идти становилось все труднее – сказывалась усталость последних дней, но движение согревало, а это было главным, поскольку стужа непонятным образом становилась все более и более лютой. А ведь казалось, что уже некуда. Солнце подбиралось к своему ночному убежищу, полого скатываясь вдоль скалистой гряды и вскоре спряталось за каменными громадами, бросив последний ярко-зеленый луч. Стало быстро темнеть, словно мигом кончилось масло в светильнике, а капельки крови из растрескавшихся от ветра губ замерзали не долетая до земли.

Ратибор совсем сдал – горбился, дрожал как осиновый лист и обессиленно опирался на ножны меча как на посох. Витим посоветовал ему опираться на лук, но ночной стрелок так взглянул на воеводу, что тот до темноты карабкался в гору молча. Они шли и шли, глядя уже не вперед, а только себе под ноги, будто стужа заморозила не только их чувства и мысли, но и само стремление к цели. Но ноги сами привычно перебирали землю и казалось, что даже если все умрут прям сейчас, бездыханные тела все равно будут монотонно топать в гору.

На половине пути до седловины, рассыпалась серой пылью оловяная застешка, держащая синий плащ Ратибора, он бездумно, как во сне обмотал им грудь и поплелся дальше, сгибась все больше, словно под жуткой тяжестью. Руки и ноги онемели от стужи так, что казались чужими, сердца колотились все медленне, а Ратибор до седловины так и не дошел, повалился в промерзшую пыль. Путники шли, словно не замечая потери, только Волк обессиленно ухватил соратника за одежку и волоком потянул в гору.

И вдруг начало теплеть, быстро, ощутимо, словно живительное тепло исходило из крохотной точки где-то там, впереди, с огромным трудом, но уверенно размазывая лютый холод по стенкам ущелья.

– Что это? – одними губами прошептал Микулка.

Витим тряхнул головой и шире раскрыл глаза.

– Теплеет! – молвил он ускоряя шаг. – Богами клянусь, там тепло впереди!

Друзья словно очнулись от тяжкого сна, заспешили вперед, а Сершхан помог сильно отставшему Волку.

Седловина вогнутой дугой темнела на фоне звезд и друзья, приглядевшись, различили какую-то темную громаду, преграждающую путь впереди.

– Крепость… – не веря глазам прошептал Сершхан. – Други! Это ТА Крепость!

00.

За стенами царило запустение – башни обвалились тут и там, сгнившие потолочные балки торчали словно сломанные ребра павших животных, но тут было тепло, а из многочисленных трещин в земле вырывался горячий, живительный пар.

Ратибор тяжело дышал, лицо его пошло красными пятнами и он постоянно бредил, мечась в горячем бреду. Волк не отходил от него ни на шаг, обтирал лоб влажной тряпицей, капал ледяную воду на иссохшие губы. Витм забрался на уцелевшую башню и внимательно всматривался в даль, посеребренную светом восставшей луны. Сершхан готовил ужин, распаривая мясо на жаре, вырывавшимся из широкой расщелины, а Микулка помогал кому чем мог – то собирал для Ратибора иней со скал, чтоб остудить высохшую тряпицу, то разбирал мешки с поклажей, то носил для Сершхана воду из горячего озерца прохудившимися от времени ведрами.

– Други! – крикнул сверху Витим. – Там что-то движется впереди. То ли вода, то ли Ящер его разберет…

– За Перевалом? – удивился Сершхан. – Вода в гору не попрет!

– Вот и я мыслю… – задумчиво почесал затылок воевода. – Откель тут воде взяться?

Сершхан отложил мясо и мигом взобрался на башню, прыгая по развалившимся от времени каменным ступеням.

– Да… – настороженно кивнул он. – Ратибора бы сюда с его глазами! Что-то движется, словно лавина. И в нашу сторону…

– Это может испортить нам ужин… – раздался сзади едва слышный голос. Обернувшись, друзья с изумлением увидели на площадке башни Ратибора, опиравшегося на полусгнившую балку. – Впереди рать. И не малая.

– Рать?! – хором воскликнули Сершхан с Витимом. – Это каким же числом…

– Многим. – хмуро подтвердил стрелок.

– Я знаю чья это рать. – побледнев прошептал Сершхан. – Это ТА рать! Та! Не даром так холодно стало! Вспомните, что говорил Барсук! Каждую осень…

– Ерунда. – спокойно возразил Ратибор Теплый Ветер. – Волхв баял, что от сил Зла осталась только зимняя стужа. А само Зло затаилось…

На ступенях раздались еле слышные шаги и из густой тени возник Волк, а следом за ним и Микулка.

– Есть только одно объяснение. – Волк поправил густые длинные волосы. – Наш ворог каким-то чином сумел таки возродить Зло, вернуть ему прежние силы. А если так…

– То рать эта направлена не на нас. – продолжил за него Сершхан. – На весь род человеческий.

– Нас же сметет – не поморщится. – вгладываясь в темноту молвил Микулка.

– И что будем делать? – оглядев друзей спросил Витим Большая Чаша.

– А у нас есть выбор? – сверкнул очами Волк. – Хотя выбор, он завсегда есть… Если нет кое-чего другого.

– Чего? – не понял Ратибор.

– Совести. – коротко ответил Волк и стал спускаться по корявым ступеням.

Темная сила медленно, но уверенно приближалась, шевелилась во тьме словно кожа исполинского Змея.

– Будем драться. – обыденным тоном сообщил Витим Большая Чаша. – Сюда бы кипящего маслица…

Микулка внимательно осмотрелся.

– Ущелье узкое, Крепость перекрывает его от края до края. Пока устоят стены, мы сможем держать тут не малую рать. Жаль только, что у Ратибора стрел не десяток телег, а делать их не из чего. Маслице и впрямь лишним не было бы.

– Маслице… – Сершхан потер ладони одну о другую. – Знаете, други, кажется нынче самое время испытать науку, которой меня один араб научил.

– Масло с семян давить? – покосился на него Ратибор.

– Не-е-е! – хитро прищурился Сершхан. – Колдовское пламя из рук испускать.

– Что?! – хором воскликнули друзья. – Ты это можешь?

– Раньше ты что-то таких штучек не казывал. – нахмурлся Витим.

– Понимаете… Это больно. Очень. Словно руки в угли засунуть. От того и не применял. Вроде без того завсегда справлялись.

– Справлялись… – Витим припомнил что-то из совместного ратного прошлого, скривился. – Знаешь, ты все же упоминай о своих новых умениях, ладно?

Сершхан пропустил это мимо ушей, только растирал и разминал пальцы, вглядываясь в полумрак ущелья.

Первые вражьи ряды придвинулись на два полета стрелы и теперь были явственно видны в лунном свете, грозные и несокрушимые. Это не была нежить, как втайне надеялся воевода, это было настоящее воинство – многочисленное и неплохо вооруженное.

– Аримаспы… – глухо выдавил из себя он. – Сколько их…

Наступавшие воины выглядели дико и злобно в своих боевых костюмах, которые язык не поворачивался назвать доспехами. Лица размалеваны охрой, глаза – узкие щелки, в волосах вплетены кости и высохшие лапы зверей, а зубы остро отточены, от чего раскрытые рты были похожи на хищные пасти. Ближе… Ближе…

Друзья засмотрелись на это зрелище и вздрогнули от неожиданности, когда с рук Сршхана с воем сорвалось колдовское пламя. Оно ринулусь в темноту чуть медленнее стрелы, ударило в передние ряды, разлилось по всей ширине ущелья.

Ряды наступавших дрогнули, откатились назад, оставляя за собой обугленные тела и мечущиеся в полутьме живые факела. Ущелье наполни вопли умирающих и жаркая копоть.

– У-ууу, Ящер… – Сершхан согнулся пополам, зажав коленями ошпаренные ладони. – Жуть просто!

– Зато как шарахнул! – обрадованно воскликнул Витим. – Этому долго учиться?

– Не очень. Я за неделю освоил. Правда городок, в которм мы тогда жили эээ… несколько пострадал.

Мелькание в ущелье постепенно стихло, даже эхо забыло стоны умирающих.

– На пол! – не своим голосом заорал Ратибор и первым шарахнулся на шершавые камни.

В стену ударили десятки стрел, некоторые задрожали, вонзившись в прогнившие балки, другие высекли злые искры из камня.

– Нда… – распластавшись по полу пробурчал воевода. – Тоже не спят, гады. Эдак не высунешься.

– Вот заразы… – поморщился Ратибор. – После такой встречи еще рыпаются.

Он на брюхе прополз до лестницы и чуть ли не кубарем скатился вниз. Ходил он еще качаясь, но тепло Крепости и ожидание боя быстро возвращали ему силы.

– Слушай… – обратился к Сершхану Витим. – Я понимаю, конечно… Но ты бы не мог…

– Слишком далеко. Пламя отбросило их дальше, чем на полет стрелы, ближе остались только лучники. Их пару десятков, может чуть больше. Если ударить по ним сейчас – это ничего не изменит. Лучников сменят другие, а вот мне потом может быть тяжко. Стоит дождаться напуска и бить в основные силы.

На лестнице послышались неуверенные шаги Ратибора, поднимающегося на площадку с тяжелым луком в руках и полным колчаном стрел за спиной.

– А с этими я побеседую. – щурясь в темноту молвил он.

– Далеко они. – попробовал пошутить Витим. – Не услышат ведь!

– Ничего, – недобро усмехнулся стрелок, поглаживая колчан с калеными стрелами. – У меня есть гонцы добрые, до кого хош любую весть донесут.

Друзья присели на корточки, опасаясь выглядывать за зубчатую огородку площадки.

– Стрелков три десятка. – осматривая обломки вражеских стрел рассуждал Ратибор. – Каждый держит в воздухе по три стрелы, разом больше не могут. Или берегут силы. Но это без разницы, все равно после залпа они некоторое время отдыхают или ждут. В это время и надо стрелять.

– Странно… Чего они ждут? – нервно спросил Микулка.

– Хорошие стрелки. – пояснил Ратибор. – Берегут стрелы и знают, что мы тут малым числом. Против многочисленного противника лучше стрелять постоянно и размерено, кого-нибудь все равно зацепит. Нас же лучше ловить тогда, когда мы высовываемся.

– И что нам делать?

– Не высовываться. – ответил Ратибор. – Так, Микула, глазами тебя Боги не обидели?

– Не жалуюсь.

– Значит помощь твоя нужна. Нам нужно показать, что мы стрелки не хуже ихних, тогда они основную рать в напуск пустят, тут Сершхан им как раз и покажет…

– Да как же? – удивился паренек. – У нас один лук!

– Зато четыре глаза! Понимаешь, одновременно они могут дать только первый залп, дальше будут бить вразнобой, поскольку у каждого стрелка разная быстрота. Мне нужно выцеливать, потому я не смогу окинуть взором всю ширину ущелья. Ты это сделаешь за меня. Поглядишь, кто накладывает стрелу, на него и укажешь. А чтоб говорил быстро, мы всех стрелков сейчас разметим.

Они выглянули из-за зубца стены.

– Так… – Ратибор пристально всматривался в зыбкие лунные тени ущелья. – Три десятка стрелков. Стоят густо. Да, каждого не пометишь, запутаемся… Что ж… Один мой знакомец выучил меня доброй манере меты ставить. Без всякого счета. Вот гляди. За главную мету примем левый край ущелья, от него и счет вести будем. Вытяни руку вперед. Сколько кулаков отсчитаешь от левого до правого края по той линии, где стрелки стоят?

– Пять. – быстро прикинул Микулка.

– Верно! Вот и гляди сколько кулаков от левого края до опасного стрелка. И быстро кажи мне. Разумел?

– Вроде не сложно.

– Тогда начинаем. – Ратибор наложил стрелу. – Я встаю, потом прячусь от первого залпа, а когда снова встану, начинай говорить. Только быстро. Если не успеваешь, приметишь разом двоих или больше, говори "вниз!". Потом заново.

– Боязно! Ты что, так в рост стоять и будешь?

– Нет, лежа буду стрелять. – съязвил стрелок.

Он резко поднялся и тут же снова присел, когда в воздух взвились три десятка вражеских стрел. Только стрелы ударились в стену, мигом вскочил снова.

– Три! – заорал Микулка и услышал щелчок тетивы. – Пять, один, вниз!

Ратибор присел, воздух со свистом врывался в его грудь. Микулка с изумлением увидел, что три вражьих стрелка валяются раскинув руки. Ну и скорость!

– Мало мет назвал! – буркнул Теплый Ветер. – Еще бы двоих накрыли спокойно. Я же не красная девица! Давай!

Он перекатился на другое место и снова вскочил, присел, снова встал под треск ломающихся стрел.

– Два, четыре, два. – Микулка с ужасом подумал, что стрелок за ним не успеет, но все же продолжил. – Пять, один, ВНИЗ!

Ратибор бухнулся на колени, а в то место, где он стоял, ударили три стрелы.

– Молодец! – похвалил он. – Вместе смогем.

Паренек всмотрелся в ущелье. Еще пятеро лучников корчились в густом полумраке. Ни одной стрелы мимо! Почти десяток врагов вышибли!

– Новые подоспели… – вздохнул Ратибор. – Но ничего, эдаким чином не на долго их хватит. Аримаспы не держат много лучников в войске. Давай!

– Пять, один, три, четыре, один, два… ВНИЗ! Леший меня понеси.

В грудь Ратибору ударила тяжеленная стрела, сбила с ног. Микулка подполз к соратнику, но тот только зло зашипел и снова уселся на корточки, стряхнув с себя обломки стрелы.

– Живой! – паренек чуть не вскочил от радости.

– А что со мной станется? Кольчуга под костюмом! Но ты осторожнее, ладно? Я же говорю, заметишь двоих, кричи "вниз".

– Я не успел… Буду теперь глядеть пуще.

– Ну что ж. Давай!

Луна по широкой дуге перекатывалась через ущелье, передвигая по нему черные тени. Вскоре не меньше полусотни трупов усеяли скалы внизу.

– Все… – Ратибор отложил лук и разминал уставшие руки. – Сейчас пойдут в напуск.

– Вовремя! – глаза у Микулки слезились от напряжения, а глотка пересохла как земля знойным летом. – У тебя меньше десятка стрел осталось.

– Сершхан, ты еще не уснул? – окликнул Витим. – Гляди какая рать движется. Самое время вдарить.

Сершхан растер ладони, встал и метнул вперед целую лавину огня. Тут же он стиснул зубы от боли, в глазах блеснули невольные слезы, а с ладоней медленно стекал сизый дымок. Они покраснели и вздулись. В этот раз пламя накрыло гораздо больше народу и дым густо заволок ущелье и Крепость.

– Кхе… Кха… – закашлялся Витим Большая Чаша. – Вот это силища! Ничего внизу не видать.

Прибежавший снизу Волк долго и грустно смотрел на руки Сершхана.

Дым рассеялся только к утру, когда рассвет окрасил левую стену ущелья в холодный бледно-розовый свет. Перевал был буквально завален обгоревшими телами, ничего живого не было видно.

– Отбились? – не веря глазам спросил Микулка.

– Ящер их разберет… – пожал плечами Витим. – Но вроде все чисто.

День начался совершенно спокойно, даже удачно, поскольку Ратибору удалось сбить со скалы здоровенного козла, запеченным мясом которого друзья вволю отъелись после нескольких дней голодовки. После завтрака Витим поднялся на башню и осмотрел затянутый утренней дымкой Перевал.

– Чисто! – вернувшись к пышущей жаром расщелине сказал он. – Можно идти вперед.

– А ты уверен, что это ПОСЛЕДНИЙ напуск? – глядя ему в глаза спросил Волк.

– Что ты имеешь ввиду?

– Из рассказа Барсука я понял, что эта гадь лезет по ночам. Видать Зло не может управлять людьми при свете звезд. А то, что это именно Зло, я не сомневаюсь.

– Отлично! Тогда, если выйдем сейчас, успеем одолеть Перевал и выйти на ту сторну до темна. Там уже уйдем от любой рати. В чистом-то поле!

– А эта рать сметет Крепость и пойдет крушить все на своем пути? – Волк смотрел пристально, даже не моргнул ни разу. – Так? Пока мы отыщем нашего ворога, эта злобная сила может дойти и до Киева.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего… – опустил глаза Волк. – Но я остаюсь здесь. Сколько смогу, столько и сдюжу. Дальше Боги рассудят.

– Я тоже останусь! – уверенно сказал Микулка.

– А невеста уже не мила? – усмехнулся Витим Большая Чаша.

Паренек взглянул на него холодно.

– Может Зарян именно для этого меня и посылал ко Владимиру, чтоб я тут с вами оказался? Он ведь будущее зрил, о снах своих вещих сказывал… Может я и тварь последняя, что о невесте думаю не в первую голову, но Русь…

– Может не только Русь! Весь белый свет под угрозой! – поддержал его Сершхан. – Я никуда не пойду. Если ночь пройдет тихо, значит можно идти. Если нет, кроме нас некому тут стеной стать.

– С меня без стрел толку мало… – пожал плечами Ратибор Теплый Ветер. – Но мало ли что. Может сгожусь затыкать дыры. Я буду ночевать тут. Тепло, мяса осталось в достатке…

– Ну, коль вы не против остаться, – рассмеялся воевода. – Тогда все хорошо. А то я боялся неволить.

Все улыбнулись и возникшая напряженность мигом спала.

День прошел совершеннос спокойно, друзья укрепили подгнившие ворота, набив на них все доски, какие сумели найти, а потом завалили проход слева от Крепости, обрушив в него часть расшатаных камней из стены. Теперь обойти Крепость было совершенно невозможно, можно было только пройти сквозь нее, но для этого вражьему войску придется вышибить ворота, а потом попробовать пройти через двор. Но судя по всему пропускать их ни кто не собирался.

Ночь широкими мазками замазывала небеса вслед за уходящим солнцем, стало заметно холоднее, а по ущелью завеял промозглый сквозняк.

– Что-то рати не видно… – трижды сплюнув на Чернобога молвил Витим. – Значит и не будет. Завтра по утру можно двигаться в путь к студеному морю.

Как твои руки? – спросил он Сершхана.

– Жить буду. А коль вы подсуетитесь, то мне совсем скоро перестанет их нехватать.

– Ладно тебе шутить. – улыбнулся воевода. – Идите спать. Я первым в дозор стану, потом Ратибор с Волком, за ними вы с Микулой.

– А поесть? – удивился Ратибор Теплый Ветер.

– Так ведь ужинали! – хором воскликнули все.

– И что, вообще ничего не осталось?

– Тьфу на тебя! – рассмеялся Микулка. – Такого выгоднее убить чем прокормить.

– Но это… – с напускным сожалением добавил Сершхан. – Не так просто сделать.

Луна еще не выползла на небосвод, но уже посеребрила верхушки скал, черных, как солнце подземного мира. Витим напряженно вглядывался в даль, ежась от леденящего сквозняка, но все было тихо. Никакого движения… Но чутье не давало расслабиться, что-то недоброе чувствовалось в холодающем ветре.

И тут до его ушей донесся странный шипящий звук. Воевода наклонился вперед, стараясь получше разглядеть Перевал, и в тот же миг в стену левее ворот ударился здоровенный огненный шар. Запахло гарью, а во двор полетели обожженные обломки камня.

– Ящер! – выругался Витим, падая на каменный пол. – Только колдунов нам не хватало.

Стена снова дрогнула и светлеющая в лунном свете тьма озарилась ярко-желтым отблеском. По лестнице забухали сапоги и на площадку один за другим выскочили все витязи необычной дружины.

– Что случилось? – обеспокоенно спросил Волк.

– У них тоже колдуны имеются. – садясь на корточки пояснил Витим. – Из тех, кто огнем кидаются.

– Да, ночь будет не легкой… – растирая ладони молвил Сершхан.

– Погоди! – остановил его Ратибор. – Не уродуй руки. У меня еще пяток стрел осталось, на колдунов должно хватить. Ни в одном войске я больше трех не встречал.

– Они далеко. – вздохнул Витим. – Не сшибешь ты их стрелами!

– Да? – улыбнулся стрелок. – Слушай, Микула, ты по скалам лазать умеешь?

– Не пробовал.

– Вот и хорошо, заодно выучишься. Пойдем, вон там на правый склон перепрыгнуть можно.

Они пробежали по стене, перебрались на гладкие черные камни и вязкая тьма поглатила их без остатка.

Тут-то и началось… Сразу несколько огненных шаров шарахнули в стену, сшибая с нее древние валуны, один попал в ворота и они, не смотря на застарелую сырость, вспыхнули как солома.

– Други! Ворота надо сбереч! – закричал Витим, первым слетая по лестнице.

Волк рванулся к обветшалому домику, в котором они столь не долго проспали, и выскочил из него с двумя полусгнившими деревяными ведрами. Друзья стали цепью от горячего озерца до ворот, Витим сощурясь от жара раскрыл створки и скоро вода с шипением стала сбивать с дерева жадное пламя. Ворота исходили вонючим дымом, а шары колдовского пламени непрерывно били в стену. Пару раз они влетели во двор, разнеся по камушку единственный пригодный для жилья домик. Крепостные стены тоже пострадали изрядно, а напуск не прекращался.

Весь двор объяло пламя, ворота вспыхнули с новой силой и воевода приказал их бросить, опасаясь оставлять друзей в опасной близости от проема.

– Где там Ратибор… – сокрушался он. – Не сдюжим ведь!

Левая часть стены с грохотом обвалилась, затянув двор едкой пылью пополам с угарной копотью. Медленно, словно в тяжком сне, накренился и повалился на землю каменный столб, на котором держалась левая створка ворот. Объятые пламенем доски разлетелись по всему двору.

Из темноты вылетели еще три огненных шара – один снес верхушку смотрвой башни, другой проломил правую часть стены, а третий, влетев во двор, разметал еще уцелевшие строения.

– Ложись! – крикнул Витим Большая Чаша. – Ящер бы побрал этих колдунов!

Внезапно все стихло, толко кое-где осыпались ненадежные камни и потрескивал пожирающий доски огонь.

– Ратиборушко! – радостно воскликнул Волк. – Добрался значит с Микулой…

– Так! Сершхан, будь готов! Потеряв колдунов они могут снова пойти в напуск всей ратью.

Луна медленно плыла над ущельем, но ничего не менялось.

– Рати не видно… – с надеждой произнес Сершхан.

– И не увидите! – раздался из тени скалы насмешливый голос. – Наш новоявленный волхв так им вчера дал прочихаться, что надолго теперь хватит. У них колдуны явно послабже, вон сколько огонь швыряли, а толку чуть.

Ратибор с Микулкой вышли под лунный свет и перепачканные сажей друзья бросились им навстречу.

– Молодцы! Ну, молодцы! – больше всех радовался Сершхан, тайком ощупывая уцелевшие в эту ночь руки.

И тут земля дрогнула. Сначала коротким, едва заметным толчком, от которого осыпалась пыль с полуразваленных стен, потом задрожала мелко, как озябшая собака, потом раванулась, и заплясала как необъезженный конь.

Стены и постройки, которые еще стояли, начали оплывать словно тающий воск, всю площадку затянуло густой едкой пылью.

– Чернобоговы дети! – падая крикнул Витим. – Чтоб вам после смерти Ящер так…

Земля снова дернулась, будто ей понравилась эта игра с крохотными людишками, и площадку прорезали новые трещины, из которых к небу рванулся пар и злое оранжевое пламя.

– Да, Ратибор… – распластавшись на прыгающей земле молвил Микулка. – Не всех колдунов мы с тобою повыбыли… Леший их понеси! Оставшиеся хоть огнем и не швыряются, но землю потрясать горазды.

– Да, Крепость нам теперь не в подмогу! Одни камни остались. – закашлявшись от пыли фыркнул Сершхан.

Новый толчок ударил с такой силой, что со стен ущелья сорвалась целая лавина камней. Они катились и грохотали, утягивая с собой все новые обломки, лавина наростала и крепла грозя похоронить друзей заживо под кучей расколотого камня.

– К середке! – рявкнул воевода и чуть не угодил в разверзнутую перед ним трещину. – Тьфу ты… Только осторожнее, тут дыр больше, чем осталось земли!

Постепенно земная твердь успокоилась, видно иссякли силы у оставшихся колдунов. Теперь она вздрагивала, как пугливая лань, но из под ног уже не уходила.

– За этими тварями по скалам не попрыгаешь! – зло буркнул Ратибор Теплый Ветер. – Стрясут как яблоко с дерева, гады.

– Ага, хорошо, если до обеда. – попробовал пошутить Волк. – А ежели после, то такое как ты яблочко так бухнется о земь, что колдуны смогут пару седьмиц отдыхать.

– Я что, жирный? – Ратибор нарочито напряг сухую как древесный ствол руку, перевитую тугими канатами жил.

– Не, – подхватил шутку Микулка. – Но когда у человека в утробе покоится столько мяса…

– Да ну вас! – с улыбкой отмахнулся стрелок.

Когда пыль немного рассеялась, луна осветила то, что осталось от Крепости. Хотя освещать-то было почти нечего – только разорванную широкими трещинами площадку и груду камней, усыпавшую островки земли, торчащие посреди языков вырывающегося пламени. Сорвавшаяся со стен лавина настолько сузила в этом месте ущелье, что витязи могли стать на расстоянии вытянутых рук и перекрыть его собой полностью. Обойти их было никак не возможно из-за пересекавших площадку трещин и целой груды скальных обломков.

А впереди, в ореоле серебристого света, двигалось, копышилось что-то безмерно огромное, постоянно меняющее оттенки и форму.

– Нежить! – сплюнул на землю Витим. – Это все же лучше, чем люди. Нежить железа не носит, значит может удастся их удержать.

– Но сколько ее… – Микулка передернулся. – Как муравьев в муравьиную свадьбу…

Друзья вытянули мечи и стали ждать когда эта движущаяся масса достигнет развалин Крепости. Луна медленно уплывала на запад, прячась за острозубыми вершинами скал. Скоро стало совсем темно…

00.

Первый напуск нежити отбить не удалось. Он просто иссяк, как иссякает вода в пересохшем ключе. Восстающее из-за скал солнце витязи встретили почти по грудь в изрубленной зловонной плоти. Но впереди было чисто, только на падаль начали быстро слетаться вездесущие вороны.

К полдню площадку удалось разгрести, скидывая останки вражеской рати в полыхавшие пламенем трещины. Огонь принимал тела неохотно, отрыгиваясь мерзким зловонным паром. Друзья сами стали похожими на мертвяков – покрылись гадостной слизью, провонялись падалью, глаза и щеки ввалились от усталости и бессонных ночей. Но они ни на шаг, ни на крохотный шажок, ни на пядь не отступили, словно вросли в эту промозглую землю.

Есть никому не хотелось, только Ратибор что-то выискивал в откопанной из камней дорожной сумке, жевал монотонно и безразлично, словно это было какой-то его обязанностью. Витим взглянул на него и брезгливо поморщился.

Весь день почти не говорили, буквально свалившись от усталости, устроившись кое-как между крупных валунов. Дозор несли чередой, расталкивая друг друга, но стоять и сидеть сил уже не было, так и караулили, вперив безразличный взор в холодные небеса. Только Волк что-то вычерчивал щепкой в пыли.

Солнце медленно заваливалось на заход, даже казалось, что можно расслышать скрип пересохших от времени канатов, на которых опускали дневное светило.

С сумерками завеял с севера студеный ветер, поднял серую пыль, запорошил лежавших меж камней витязей.

– Эй, други! – окликнул всех Ратибор, лежавший к этому часу в дозоре. – Надо вставать, темнеет уже.

Но и без того стало ясно, что начался новый напуск, поскольку земля задрожала и в небо взметнулись языки душного пламени. Впереди двигалась новая лавина нежити, не меньше вчерашней.

– Отдохнули? – угрюмо спросил Витим, занимая крайнее правое место.

– Где уж там… – вздохнул Волк.

Нечисть приближалась неутомимо и жутко, движимая непонятным, настойчивым Злом. Луна еще не успела выползти на небесный простор, а мечи витязей уже врубились в полусгнившую плоть.

К полуночи напуск все же удалось остановить, поскольку груда посеченной плоти полностью перекрыла дорогу, а тупоголовая нечисть, вместо того чтоб лезть наверх, начала ожесточенно раскидывать мясо, не забывая его пожирать. Ущелье заполнил злобный вой и рык, леденивший кровь в жилах.

И тут земля дрогнула так, что затрещали скалы. Груда тел зыбко начала оседать в новые трещины, затянув площадку густым паром.

– Расчищают проход, гады! – злобно воскликнул Витим. – Сершхан, дай им огня, не сдюжим ведь!

Он хотел выкрикнуть что-то еще, но новый толчок сбил его с ног и воевода исчез в рассекшей площадку расщелине. Друзья с ужасом бросились к трещине, но оттуда вырвались такие сполохи пламени, что пришлось отступить. Только Ратибор успел ухватить лежащий с самого краю меч Витима.

Груда тел исчезла, провалившись куда-то вниз и друзья снова стли стеной, хотя теперь удерживать врага было гораздо труднее, пришлось растянутся достаточно широко.

– Так всегда! – растирая по лицу сажу воскликнул Ратибор. – Ссоримся, миримся, спорим… А понимаем, насколько друг важен, только после потери… Правильно говорят волхвы на тризне! Мы вспомним о тебе, когда нам не хватит того, что ты нам давал… Вечная тебе память! Эх, даже меч не успел завещать.

Он перехватил левой рукой оружие друга и с ожесточением врубился в наступающую толпу. Сершхан забрался на здоровенный валун и шарахнул оттуда огнем, вскрикнув от боли. Но в этот раз пламя получилось какое-то скудное, еле опалило наступавшую рать на полсотни шагов.

– Беда! – вздохнул Волк, добив последних уцелевших от пламени чудищ. – Так нам не выстоять.

– Погодите! – вставил слово Микулка. – Я знаю что можно сделать! Нужно сбросить в ущелье вон ту здоровенную скалу. Она перекроет все и подавит ворога без счету. Перевал просто перестанет существовать. НАВСЕГДА.

Друзья заинтересованно переглянулись.

– Хочешь сказать, – с расстановкой уточнил Ратибор. – Что той силы, которую ты принял от древнего воя, хватит на то, чтоб своротить гору?

– Не знаю… – честно признался паренек. – Но ее много той силы. Честно! Очень много. Может хватит?

– Так чего мы ждем? – воскликнул Сершхан. – Надо пробовать!

На нем не было лица, он весь стал какой-то бледный от боли, смотрел перед собой мутным взором. Руки его распухли и потрескались, кое где с ладеней свисали лоскуты обугленной кожи.

* * *

Даже всей могучей Микулкиной силы не хватило на то, чтобы сдвинуть скалу. Ноги соскальзывали, ладони трескались в кровь, а выступающие слезы мигом замерали на студеном ветру. Паренек не удержался и рухнул на израненные острым камнем колени, а внизу медленно, настойчиво, неумолимо, двигались тысячи уродливых тел. Шли, вытягивая костлявые руки, зыбко менялись в чудовищные, невообразимые формы.

Фигурки друзей внизу казались начтожно маленькими, беспомощными и жалкими по сравнению с этой грудой, с этим отчаяным, злобным натиском. Но именно они, уже третью ночь, сдерживают злобную орду, перекатывающуюся через Перевал. Впятером было проще, но когда разверзлась земля и Витима поглотила жаркая трещина, стало ясно, что сил сдержать это все не достанет. Микулка снова навалился на скалу, понимая, что теперь на него вся надежда, только он мог бы… Но не может! Не может, не может! Не хватает сил, а жар сердца сковывает ледяной холод.

– Что-то не вышло! – сквозь зубы прошипел Ратибор. – Не свалилил Микула скалу. Теперь сомнут, гадь проклятая, слишком большая брешь. Не удержим. Сершхан, как ты? Отошел от прошлого напуска?

– А было время?

Он лежал на спине с мертвенно бледным лицом, а на его руки было страшно смотреть, это уже были даже не руки, а две обугленные культи, которыми он третью ночь подряд метал в наступавшую рать колдовское пламя.

– Все, подходят… Вдарь хоть разок! Может сдюжили бы!

Сершхан с трудом встал на колени, зажмурил глаза и молча, не издав не звука повалился лицом на скалу. С распростертых культей едва сорвались жидкие искры огня.

И тогда Волк запел. Сначала тихо, но воспоминания о прошлых победах, горечь невосполнимых утрат распалили его и песня грозно раскатилась по всему ущелью. Певец расправил усталые плечи, крепко став на широко расставленных ногах, а его длинные черные волосы развивались как знамя, как межа, за которою Злу не пройти.

Наша тропка узка
Наша цель не близка
И на карте нет места
Куда отступать
Мы сражаемся с гадью
За каждую пядь
И к чему мы придем
Можно только гадать

Ратибор вытер залитое кровью лицо и подхватил неумелым, скованным голосом. Лицо его посветлело, стало каким-то отрешенным, словно он видел перед собой не глухие стены ущелья, а что-то гораздо более светлое, дорогу, ведущую вперед и вперед.

Наша жизнь – это Путь
В направлении Тьмы
Мы теряем людей,
Мы играем судьбой
Только мы, только мы
В направлении Тьмы
Вспять ни шагу! Весь Мир
Мы закроем собой.

Ритм песни разогрел почти застывшую в жилах кровь, заставил сердце колотиться сильно и часто, в тело словно вливалась какая-то новая, непонятно откуда взятая сила. Сершхан тряхнул головой и поднялся, опираясь на камень сожженными ладонями. В глазах его не было и тени недавней остекленелости, он оживал на глазах, а на омертвевших кончиках пальцев показались капли горячей крови. Он стал слева от Волка, тоже подхватив песню и теперь даже эхо пугливо спряталось в расщелины скал, содрогнувшихся от грозного звука.

Оглянись! За спиной
Только дым и туман
Только мертвая плоть
И горячая кровь
Там пылают мосты
Там пылают дома
Там поругана Жизнь
И забыта Любовь

Микулка поднялся, не веря своим ушам, стряхнул с лица колючий иней и с новой силой уперся в скалу. Та даже не шелохнулась. Тогда он отошел шагов на пять, собрал всю свою волю в кулак и бросился вперед, выставив плечо как таран. Он не думал о том, что прямо перед ним глубокая пропасть, он забыл обо всем на свете… Всю силу вложил он в этот удар, всю свою любовь, всю ненависть, накопившуюся со дня смерти Заряна и… скала пошатнулась. Медленно, словно ленясь, она скособочилась и роняя мелкие камушки, обрастая трещинами повалилась вниз, в копошащееся тысячей уродливых тел ущелье.

Нам доверили ключ
Нас отправили в путь
Направление – ночь,
Расстояние – тут.
Только поздно, уже
Ничего не вернуть
Ведь когда схлынет Тьма
Нам останется Путь.

Ряды дряни внизу дрогнули и смялись, качнулись и рванулись назад, отброшенные грозным натиском колдовского огня. Теперь это уже была не грозная рать а жалкая, спасающаяся толпа.

Микулка кувырком скатился с горы, перепрыгнул трещину и стал рядом с друзьями.

– Все? – непослушными губами спросил он. – Неужели все?

– Все, – уверенно кивнул Ратибор Теплый Ветер. – До какой-нибудь новой осени…

– И что нам теперь?

– Неужели не понимаешь? – искренне удивился Волк. – Мне кажется, что я понял все. Помнишь как говорил Барсук? Все в мире не случайно, все имеет свою причину, свое начало и свой конец. И свое повторение. Наш Путь не кончится никогда, потому что Мир так устроен. Суть не в победе, а в самой борьбе, ведь Зло, как и Добро, все таки вечно. Наша цель не уничтожение Зла, а поддержание равновесия. Думаете откуда я взял слова песни? Я только переложил в стихи то, что прочитал на этих дощечках три дня назад!

Он вытянул из-за пазухи пять досочек испещреных резами.

– Где ты их взял? – удивился Сершхан.

– Нашел в развалинах крепости. Прочел и переложил на стихи. А музыка сложилась сама…

Слева раздался шорох осыпающихся камней и чей-то приглушенный стон. Друзья умолкли, прислушались и не сговариваясь рванулись к пропасти.

В сажени от кромки обрыва, цепляясь побелевшими пальцами за крохотный уступчик, висел на одной руке Витим Большая Чаша. Он силился что-то сказать, но стиснутые до хруста зубы не выпускали ни звука.

– Висим?! – путаясь в словах воскликнул Ратибор и сорвал с пояса веревку.

– Больше часа! – еле выдавил из себя воевода, хватая конец свободной рукой.

Когда Витим, злой и грязный выбрался на ровное место, друзья просто заходились от смеха.

– Вы чего? – обалдело уставился он на них.

– Ты теперь не Витим Большая Чаша… – борясь с хохотом произнес Ратибор. – Тебя теперь иначе кликать будут.

– Это как?

– Висим Больше Часа… – задыхаясь от смеха молвил Микулка.

Это на концовку:

Переступив через порог, Микулка разволновался не на шутку. Свадьба… Не просто свадьба, а моя собственная. Да еще с княжьего благословения.

Лестница скрипнула последней ступенькой, дверные доски впереди словно разграничили жизнь на эту и ту, что будет дальше. Паренек на секунду остановился собираясь с духом, крепко сбитая дверь мягко поддалась и день принял его, ласково умыв ярким солнечным светом.

Такой свадебный ход он и представить не мог, да и откуда, ежели деревенские парни брали девок почти без обряда, обведя три раза вокруг куста. Тут же, казалось, собрался весь Киев. Развеселые горожане, волхвы в торжественных одеяниях. От шума и великолепия красок даже голова кругом пошла.

Микулка нерешительно шагнул и под радостный гул толпы уселся в расписную телегу, запряженную тройкой коней. Гривы в косы сплетены, перевязаны цветными тесьмами и лентами, а на дуге сверкает, словно солнце, бронзовое Родово Колесо.

Возница правил центральной улицей, со всех сторон неслись здравицы молодому витязю, пожелания счастья и успехов. Пожилая женщина подбежала к самой телеге.

– Да пошлют тебе Боги здоровых детей! – громко выкрикнула она.

Двое гридней подскочили к ней и мягко, но настойчиво оттянули на край мостовой.

– Мой сын… Из под Полоцка… – сбивчиво оправдывалась она.

– Погодите! – с неловкостью окликнул их паренек. – Что вы так…

В глазах незнакомки блеснули слезы.

– Сын сказывал, что если б ты не отпер ворота, то остался бы он под стенами, смолою ошпаренный… А так женился прошлой луной, жена уже понесла. Пусть будет счастлива женщина, родившая тебя!

– Благодарствую. – с застарелой грустью ответил он. – Да только мамки моей уже на свете нет. Даже не знаю где схоронена, а может и не схоронена вовсе.

Телега постукивая колесами двигалась дальше, но шепоток, пронесшийся в толпе, сменил неуемную радость на лицах сочувствием и уважением.

Идолище Лели стояло под Горой, вместе с Семарглом и Мокошей, там толпа была куда гуще, чем на улицах – взрослые пришли поглазеть на богатую свадьбу, а детвора шныряла тут и там в ожидании брошенных монеток. С левой стороны так же неспешно выкатилась телега с невестой, наряженной в красное платье, с красными же лентами в косах. Завидев ее, народ загудел еще пуще, мужики даже шеи повытягивали, стараясь получше разглядеть красавицу. Она держалась гордо, словно лебедушка, расправленные плечи не скрывали упругую девичью грудь, а глаза так и сверкали от счастья. У Микулки сердце забилось тревожно и радостно, так добрый мед сочетает в себе горечь и сладость.

Телеги стали одна подле другой и толпа расступилась, пропуская молодых к жертвенному камню у основания кумира. Отовсюду полетели пригоршни пшеницы и серебряные зернышки денег на сытость и богатство, а на сладкую жизнь – рубленные кусочки сахарных голов.

Волхвы раздули огонь у подножия идола и тонкая пелена ароматного дыма низко ветру рядом с сотней других, ярких и давно выгоревших. Знак единения поколений, символ бесконечности Рода.

Паренек подхватил жену на руки и толпа расступилась, пропуская влюбленных.