Города в полете (сборник).

Города в полете.

Звезды в их руках.

ПРОЛОГ.

Космические полеты начались во времена распада великой Западной культуры на Земле. Первоначально цели полетов были сугубо военными. Изобретение Муиром двигателя, основанного на принципе ленточной массы, позволило первым исследователям достичь Юпитера; юпитерианская экспедиция в 2018 году помогла понять законы гравитации, хотя само явление гравитации было известно уже несколько веков. Полет экспедиции оказался последним полетом с использованием двигателей Муира, он завершился буквально накануне окончательного исчезновения культуры Запада. Строительство при помощи дистанционного управления Моста на Юпитере, вероятно, стало самым грандиозным (а во многих отношениях — и самым бесполезным) инженерным проектом, когда–либо осуществленным человеком. Однако это позволило провести непосредственно, вблизи, измерения магнитного поля Юпитера. Они явились последним и решающим подтверждением корректности уравнения Блэкетта–Дирака, выведенного еще в 1948 году и установившего прямую взаимосвязь между магнетизмом, гравитацией и скоростью вращения любой массы. До того времени гипотеза Блэкетта–Дирака не находила практического применения, оставаясь лишь игрушкой в руках математиков. Подкрепленная измерениями, гипотеза быстро получила практический выход. Из множества страниц, исписанных символами, и великого множества бесконечных дискуссий о возможной напряженности магнитного поля единственного вращающегося электрона, родился гравитронно–поляризационный генератор Диллона–Уэгонера, почти мгновенно получивший название «спиндиззи», в честь своего воздействия на вращение электрона. Супердвигатель, защитный экран от метеоритов и антигравитация прибыли в одной компактной посылке, обозначенной G = 2(PC/BU)2.

Каждая культура имеет характерную для нее математику; историографы могут выделить в ней моменты, объективно обусловленные социальным устройством соответствующего общества. Это уравнение вполне объяснимо с точки зрения алгебры, характерной для Магианской культуры, и вписывается в матричную механику Эпохи Бродяг, являвшуюся существенной частью открытий Запада. Первое время казалось, что основное достоинство уравнения заключено в возможности изменения скорости света С, рассматривавшейся ранее как ограниченная. Запад использовал спиндиззи для заселения ближних звезд колонистами в течение пятидесяти последних лет своего существования; но даже и тогда он не понял, какова мощность оружия, оказавшегося в его слабеющих руках. В сущности Запад так и не постиг, что спиндиззи может перенести в космос _л_ю_б_у_ю_ массу, а также и защищать ее и перемещать быстрее света.

В последующие века концепция космических полетов была почти полностью забыта. Распространившаяся на Земле новая культура, духовно ограниченный и примитивный деспотизм, определяемый историографами термином «Бюрократическое государство», мыслила иными категориями. Космические полеты были естественным, хотя и запоздалым проявлением западного образа мышления, всегда демонстрировавшим амбициозность по отношению к неизведанному и бесконечному пространству. Однако советским правителям идея космических полетов представлялась столь неприемлемой, что они даже не позволяли упоминать об этом своим писателям. В то время как Запад возвышался над Землей словно могучая секвойя, Советы расползлись по планете подобно лишайнику, все усиливая хватку, удовлетворенные пребыванием у подножия гигантских столбов солнечного света, по которым Запад непрестанно пытался подняться.

Именно таким образом Бюрократическое государство появилось на свет, пришло к своему триумфу и собиралось удерживать свои завоевания. Никакого захвата Запада Советами с военной точки зрения не было. В 2105 году падение Запада обычно датируется этим годом — любое военное противостояние привело бы к уничтожению в один день всего населения Земли. Запад сам дал покорить себя. Это был длительный и болезненный процесс, который многие предвидели, но никто не мог остановить. Стремясь воспрепятствовать проникновению врага, Запад на свой лад внедрил контроль за мыслями. В конце концов уже невозможно стало отделить одну противостоящую культуру от другой, а поскольку Советы имели гораздо больший опыт управления монолитным государством, их правление просто оказалось вскоре свершившимся фактом и не сопровождалось кровопролитием.

Запрет на все, что связано с космическими полетами, распространился даже на творческие изыскания ученых–физиков. Вездесущая полиция мысли была обучена основам баллистики и других дисциплин, связанных с астронавтикой, благодаря чему могла определить, относится ли некая научная работа к запретной области — они называли это Внеземной Активностью — задолго до того, как она могла пройти необходимую апробацию и приблизиться к практическому применению.

Полиция мысли однако не могла запретить ядерные исследования, поскольку от них зависела мощь нового государства. Уравнение Блэкетта возникло в результате исследований магнитного момента электрона. Новое государство запретило спиндиззи — в их глазах он представлялся средством возможного освобождения подданных, — но полиция мысли не была извещена о том, что это знаменитое уравнение относится к «чувствительной области». Советы не отважились на обнародование такой информации.

Таким образом, несмотря на то, что все, даже самые малые, группы и сословия были подвергнуты Бюрократическим государством промыванию мозгов или «переобучены», математики–теоретики продолжили свою работу по разрушению этого государства, сами того не ведая, и не имея революционных мотивов. Спиндиззи был открыт совершенно неожиданно в лабораториях ядерной физики Ториевого Треста.

Это открытие привело к гибели ограниченной культуры, внедренной Советами, точно так же, как угроза, исходящая от ядерного реактора и Солнечного Феникса, прервала господство Запада. Космические полеты возобновились. Некоторое время спиндиззи из осторожности устанавливали только на вновь создаваемых кораблях. Последовал период — до смешного короткий — исследования межпланетного пространства. Прежняя система взглядов постепенно вновь утверждала себя. Однако центр тяжести этой системы сместился. Расточительность использования спиндиззи для перемещения кораблей не могла продолжаться бесконечно. Не существовало причин, по которым аппараты с людьми на борту должны были оставаться маленькими, тесными, иметь вытянутую форму и ограниченную грузоподъемность. После того как антигравитаторы стали инженерной реальностью, отпала необходимость конструировать корабли исключительно для космических полетов, поскольку ни масса, ни аэродинамические нагрузки не имели более никакого значения. Появилась возможность поднимать с Земли самые крупные объекты и перемещать их в космическом пространстве практически на любое расстояние. При необходимости, можно было перемещать целые города.

Во многом так и произошло. Первыми были промышленные фабрики. Они путешествовали по Земле от одного крупного месторождения полезных ископаемых к другому. Затем отправились еще дальше. Начался исход. Ничто не могло его предотвратить, тем более, что к тому времени подобное развитие событий полностью совпадало с интересами государства. Мобильные заводы превратили Марс в некое подобие Питтсбурга Солнечной системы. Спиндиззи поднимали с Земли горнодобывающее оборудование и очистные установки, неся на Марс новую жизнь. На месте самого Питтсбурга вскоре не осталось ничего, кроме мусора и ржавых обломков. Огромные заводы Стального Треста проглатывали метеоры и пережевывали затерявшиеся в космосе спутники. Алюминиевый, Германиевый и Ториевый Тресты вывели свои заводы в космос, направляя их на разработку самых отдаленных планет.

Но один из заводов Ториевого Треста, за номером 8, так и не вернулся. Началось вытеснение господствующей культуры, толчком к чему и послужило это, казалось бы, не очень важное событие. Первые города ушли за пределы Солнечной системы, направляясь на поиски работы в те колонии, которые оставила после себя затухающая Западная цивилизация. В этих кочующих городах начала зарождаться новая культура. Вскоре события пришли к закономерному итогу: Бюрократическое государство сделало то, что давно обещало сделать, «когда народ будет к этому готов», — оно покинуло Землю, которой когда–то владело полностью, до последней песчинки, и которая теперь совершенно опустела. Города–кочевники Земли — мигрирующие рабочие, нищие и бродяги — стали ее наследниками.

В основном это стало возможным благодаря спиндиззи; однако существенную роль сыграли и два важных социальных фактора. Один из них долголетие людей. Победа над так называемой «естественной» смертью уже была одержана к моменту, когда инженеры нашли подтверждение принципа спиндиззи, проведя измерения на Юпитерианском Мосту. Эти достижения человеческой мысли шли по жизни, дополняя друг друга. Несмотря на то, что спиндиззи мог вывести в космос огромный корабль и даже целый город, перемещая их гораздо быстрее скорости света, межзвездное путешествие все же занимало определенное время. Галактика оказалась настолько огромной, что продолжительные полеты исчислялись человеческими жизнями, даже при наивысшей скорости, обеспечиваемой спиндиззи.

Но когда смерть уступила лекарствам против старения — антинекротикам, такое понятие как «продолжительность жизни» в старом смысле слова перестало существовать.

Второй фактор имел экономическую природу: широкое распространение германия в исследованиях физики твердого тела. Еще до того, как полеты в глубокий космос стали реальностью, этот металл приобрел фантастическую ценность на Земле. Освоение человеком звездного мира привело к падению цены германия до приемлемого уровня, и постепенно он приобрел роль стабильных денег в межпланетной торговле. Ничто другое не могло бы обеспечить финансовые основы жизни городов–бродяг.

Итак, Бюрократическое государство пало, но социальная структура не развалилась полностью. Земные законы, хотя и сильно измененные, выжили. И нельзя сказать, что города–кочевники не извлекли из этого определенную выгоду. Мигрирующие города встретились с такими мирами, которые не позволили им обосноваться у себя. Другие же приняли их, но начали нещадно эксплуатировать. Города сопротивлялись, но их военная мощь оказалась явно недостаточной. Для цивилизации Запада более характерными были паровые землеройные установки, а не танки. Предсказать результат сражения между этими принципами не представляло труда. Подобная ситуация сохранялась всегда. Конечно, использование спиндиззи для такого малого объекта, как космический корабль, равносильно стрельбе из пушек по воробьям; но военный корабль — это всегда расточительство энергии, тем большее, чем смертоноснее оружие. Полиция Земли принуждала восставшие города к повиновению, а затем, исходя из собственной выгоды, принимала законы, обеспечивающие их защиту.

Полиция пыталась установить в космосе порядок, но землянам так и не удалось распространить на космос свою гегемонию. История Земли давно канула в Лету. Во многих уголках Вселенной о Земле слышали только в легендах, она была не более чем мифом о некой зеленой планете, плавающей где–то в глубинах космоса на расстоянии многих тысяч парсеков. Гораздо более известна была недавно поверженная тирания Веги, но никто не знал — и некоторые так никогда и не узнали — хотя бы имя той маленькой планеты, которая уничтожила тиранию.

Сама же Земля превратилась в цветущий сад. Только один крупный город остался на ее поверхности, сонный и тихий, несмотря на свой громкий статус столицы Вселенной. Долина, в которой когда–то располагался Питтсбург, пышно расцвела, и только богатые молодожены отправлялись туда повеселиться. Престарелые чиновники иногда возвращались на Землю, чтобы здесь встретить смерть. Больше сюда никого не влекло.

Акрефф–Моналес «Млечный Путь.

Пять культурологических портретов».

Когда с костей совсем исчезнет плоть,

У мертвых, погребенных на погосте,

Когда бесследно растворятся сами кости,

— Объединиться мертвые должны.

С живыми, что стоят, омыты ветром,

Лучом облиты западной луны;

Отступит смерть тогда в бессильной злости,

А звезды лягут к их ногам, и будут им даны…

Дилан Томас.

«…В то время, как Веганская цивилизация, формально.

Находясь еще в зените политической и военной мощи, по сути.

Уже шла к своему закату, культура, которой предстояло.

Явиться ей на смену, начала наконец–то свой победный марш.

Читатель должен однако помнить, что тогда никто еще не.

Слышал о Земле. И главное светило нашей планетной системы.

— Солнце — представляло собой всего лишь ничем не.

Примечательную звездочку спектрального класса G2 в секторе.

Дракона. Возможно — правда, весьма маловероятно — что Вега.

Знала о создании на Земле средств для космических полетов.

Еще до тех событий, которые мы только что упомянули здесь.

Тем не менее, средства эти позволяли осуществлять всего.

Лишь внутрисистемные, межпланетные перелеты. Вплоть до.

Указанного периода Земля не принимала никакого участия в.

Галактической истории. Однако, Земле неизбежно предстояло.

Сделать два исключительно важных открытия, которые могли.

Вывести ее на звездную сцену. Можно быть совершенно.

Уверенным — если бы Вега получила информацию, что именно.

Земле суждено стать ее наследницей, то она употребила бы.

Все свое огромное могущество для предотвращения подобного.

Развития событий. Но Вега не предприняла никаких действий,

И это свидетельствует о том, что там не имели ни малейшего.

Представления о происходивших на Земле событиях…».

Акрефф–Моналес «Млечный Путь.

Пять культурологических портретов».

КНИГА ПЕРВАЯ.

ПРЕЛЮДИЯ. ВАШИНГТОН.

Мы не верим в способность какой–то группы людей, либо.

Достаточно компетентных либо просто разумных, работать без.

Определенной доли критики или сомнения. Мы знаем, что.

Единственный путь избежать ошибки — обнаружить ее. И.

Единственный путь обнаружить ее — это иметь возможность.

Свободно задавать вопросы. Мы знаем, что в завесе.

Секретности незамеченная ошибка будет процветать и.

Искажать суть.

Дж.Роберт Оппенгеймер.

По стенам, слева и справа от него, едва заметно метались тени, подобно смутным фигурам, быстро появляющимся и исчезающим в невидимых дверях. Несмотря на страшную усталость, это все же действовало на нервы. Ему даже захотелось попросить доктора Корси, чтобы тот погасил огонь. Тем не менее, он продолжал смотреть на скачущее оранжевое пламя, чувствуя, как тепло проникает в кожу на щеках и возле глаз, пропитывает грудь. Корси слегка пошевелился рядом, а сенатору Уэгонеру показалось, что его собственный вес непрерывно увеличивается с тех пор, как он расположился на диване. Несмотря на свои сорок восемь лет, он чувствовал себя опустошенным, сонным, старым и тяжелым, как камень. Всего лишь еще один плохой день в долгой веренице плохих дней. Хорошие дни в Вашингтоне остались далеко в прошлом, будто во сне.

Расположившийся рядом Корси, несмотря на груз в дополнительные двадцать лет, чувствовал себя легким и неутомимым. В прошлом он являлся Директором Бюро Стандартов, опять–таки в прошлом — Директором Всемирной Организации Здравоохранения, а в настоящем — главой Американской Ассоциации за Развитие Науки (обычно упоминаемой в Вашингтоне как «левацкая ААРН»).

— Мне кажется, ты понимаешь, чем рискуешь, видясь со мной, — еле слышно проговорил Корси. — Я вообще бы не приехал в Вашингтон, если бы не считал, что того требуют интересы ААРН. Во всяком случае — после той трепки, которую мне собственноручно задал Мак–Хайнери. Теперь, когда я завязал с работой на правительство, более всего моя жизнь похожа на плаванье в аквариуме. За стеклом, на котором имеется надпись «Пиранья». Да ты и так все знаешь.

— Знаю, — согласился сенатор. Тени прыгнули вперед и снова отступили. — Я заметил хвост, пока добирался к тебе сюда. Парни Мак–Хайнери уже давно пытаются собрать на меня компромат. Но я все равно должен с тобой поговорить, Сеппи. Я попытался как можно лучше разобраться во всем, что накопилось в архивах комиссии с тех пор, как стал ее председателем. Но у меня, как у неученого есть особые ограничения. Я не хотел задавать слишком откровенные вопросы своим ребятам, потому что это верный путь к утечке информации. Возможно, прямо в лапы Мак–Хайнери.

— Вот теперь мы знаем, что такое правительственный эксперт, — угрюмо заметил Корси. — Это — человек, которому даже ты боишься задать важный вопрос.

— И который даст тебе такой ответ, какой, по его мнению, ты хочешь услышать, — вздохнул Уэгонер. — Я тоже столкнулся с этим. Работа на правительство — вовсе не сахар. Даже для сенатора. Между прочим, мне не раз хотелось снова оказаться на Аляске. В Кодьяке у меня имеется домик, где я мог бы НАСЛАЖДАТЬСЯ огнем в камине, не думая о том, что отбрасываемые им тени, могут иметь при себе записные книжки. Ладно, хватит ныть, вспоминая спокойные деньки. Я дрался за свое кресло и теперь постараюсь максимально использовать свои способности — надеюсь, что таковые имеются.

— Что ж, весьма похвальные слова, — одобрил Корси, забирая из руки Уэгонера бокал с бренди и пополняя почти нетронутое янтарное озерцо в нем. Над его руками, скручиваясь тяжелыми, пахучими кольцами, поплыли алкогольные пары.

— Когда я впервые услышал, что Объединенная Комиссия Конгресса по Космическим Полетам будет находиться под руководством свежеиспеченного сенатора, который до своего избрания занимался исключительно рекламным бизнесом…

— Ну, будь снисходительнее, — произнес Уэгонер, шутливо нахмурившись. — Юридическими консультациями по рекламной информации.

— Как тебе больше нравится, Блисс. И все же я выругался. Я знал, что этого никогда бы не случилось, изъяви кто–то из сенаторов со стажем желание занять председательское кресло. И сам по себе факт, что никто из них не соблаговолил, казался, по моему мнению, лучшим обвинительным актом нынешнему Конгрессу.

Каждое произнесенное здесь мною слово фиксируется. И, конечно же, будет использовано против тебя. Рано или поздно. Со мной уже так поступали и слава Богу, что хоть с ЭТИМ все ясно. Но на твой счет я ошибся. Ты проделал чертовски большую работу. Ты обучился быстро, как по волшебству. И если ты хочешь перерезать себе горло как политику, спрашивая у меня совета — клянусь Господом, я тебе его дам.

И Корси символически вложил бокал в руку Уэгонера.

— Но только тебе, и никому другому, — добавил он. — Я не собираюсь рассказывать правительственным чиновникам, каков наилучший способ просеивания песка. Если только меня не попросит ААРН.

— Я знаю, что ты бы так никогда не поступил, Сеппи. Оттого–то и имеешь столько неприятностей. А потому — спасибо. — Сенатор машинально покрутил бокал с бренди. — Хорошо, тогда скажи мне вот что: почему возникли проблемы с космическими полетами?

— Вояки, — просто ответил Корси.

— Да, но это не все. Во всяком случае не главное. Естественно, Армейская Космическая Служба пропитана завистью, взяточничеством и болеет полным окостенением мозгов. Но в те дни, когда более полудюжины правительственных служб работали над космическими полетами все было еще хуже. Кто там только не старался. Метеорологическое бюро, Флот, твое Бюро, ВВС и так далее. Я просматривал кое–какие документы того времени. Программу по запуску искусственных спутников Ричард Саймингтон объявил еще в 1944 году. Однако первый пилотируемый корабль стартовал только в 1962. И то лишь после передачи всех полномочий армии. А у той полудюжины эта чертова штуковина так и осталась на кульманах. Каждый контр–адмирал настаивал на том, чтобы в чертежи стартовой площадки непременно вносилась стоянка для его собственного любимого лимузина. По крайней мере сейчас мы ИМЕЕМ космические полеты.

— Но теперь происходит кое–что похуже. Будь космические полеты по–прежнему — лишь мечтой, мы могли бы попробовать вывести их из–под армейского контроля. Возможно, удалось бы наладить какие–нибудь коммерческие перевозки. Скажем, для людей, предпочитающих отправляться некомфортабельным образом в места, где жить невозможно, только потому, что это ужасно дорого. — Он тяжко усмехнулся. — Нечто вроде охоты на лис в Англии сто лет тому назад. Не Оскар ли Уайльд дал ей определение: «преследование несъедобного невыразимым?».

— Мы угодили в какой–то тупик, — меланхолично произнес сенатор.

— Не слишком ли рано делать подобные выводы? — спросил Корси.

— Сейчас, в две тысячи тринадцатом году? Не думаю. Но, если я слишком тороплюсь, используя именно этот аргумент, можно привести и другие. Почему за последние пятнадцать лет не состоялось ни одной крупной исследовательской экспедиции? Когда открыли десятую планету — Прозерпину я уж подумал, что какой–нибудь университет или фонд проявит интерес к отправке туда команды исследователей. У планеты — прекрасная большая луна, способная стать отличной базой, а в ее небе практически не видно солнца, и нечему испортить фотопластинки. Солнце там — всего лишь астрономический объект нулевой звездной величины. И так далее. Подобные вещи раньше служили хлебом и вином для частных исследователей. Имей мы миллионера с жаждой к исследованиям, вроде старика Хэйла, например, или сильного организатора, стремящегося к известности — вроде Бэрда — мы давно получили бы станцию Прозерпина–2. И все же космос мертв. Мертв с той поры, как мы создали станцию на Титане. А это было еще в 1981 году. Почему?

Некоторое время Уэгонер молча смотрел в огонь.

— Кроме того, — произнес он наконец, — существует еще и вопрос изобретательства в рассматриваемой области. Оно прекратилось, Сеппи. Замерло полностью.

— Вроде бы мне припоминается один недавний доклад парней с Титана…

— По ксенобактериологии. Естественно. Но это не имеет отношения к космическим полетам, Сеппи. Космические полеты сделали такие работы доступными. Но их результаты вовсе не влияют на сам способ космических полетов. Они не улучшают его, не делают более привлекательным. Даже ученые не заинтересованы в космосе. НИКТО больше не интересуется космическими полетами. Вот почему прекратились всякие нововведения.

Например, мы по–прежнему используем ракеты с ионными двигателями и атомными силовыми установками. Принцип донельзя отработанный. Существует тысяча его различных вариантов. Но сам он описан Каплингом еще в 1954! Подумай об этом, Сеппи. Хоть бы один–единственный новый проект двигателя за ПЯТЬДЕСЯТ лет! А как насчет конструкций корпуса? Они по–прежнему основаны на работах фон Брауна — еще более ранних, чем работы Каплинга. Неужели нет ничего лучше корпуса, напоминающего сцепленные луковки? Или этих снабженных движками планеров, используемых, как космические челноки? И я не смог отыскать ничего лучшего в архивах комиссии [автор, создавая свой роман, предвидел качественный застой в освоении космоса, но действительность оказалась куда хуже; ионный двигатель остался мечтой и вот уж двадцать лет как не рискуем повторить шаг за пределы околоземной орбиты].

— А ты уверен, что сможешь отличить незначительное изменение от значительного?

— Сам посуди, — мрачно произнес Уэгонер. — Новейшим шедевром конструкторской мысли в области ракетостроения являются противоперегрузочные кресла на эллиптических рессорах, которые сопротивляются перегрузкам и как листовые и как спиральные пружины. Испытатели говорят, в таком кресле чувствуешь себя будто в авоське, набитой недозрелыми помидорами. Но творцы этой штуки намерены вскорости ликвидировать недостатки. Думаю, помидорные. Информация моя, конечно, совершенно секретная.

— Что ж, еще одна «совершенно секретная» штучка, о которой мне не положено знать, — вздохнул Корси. — По счастью, забыть об этом не составит никакого труда.

— Хорошо, давай обратимся к другому. Мы разработали новый тип бутылки для хранения воды на кораблях. Она изготавливается из алюминиевой фольги и может сплющиваться наподобие тюбика для зубной пасты, отчего вода поступает в рот пьющего.

— Но пластиковая мембрана, сжимаемая давлением воздуха удобнее и весит меньше…

— Конечно же! Но трубка из фольги уже принята как стандарт для пайков в виде пасты. Единственная новизна в том, что предложено использовать ее и для хранения воды. Это изделие поступило к нам от лоббиста компании «Канам Металлы», при поддержке пары сенаторов с северо–запада Тихоокеанского побережья. Можешь предположить, что мы с ним сделали.

— Пожалуй, начинаю понимать, куда ты клонишь.

— Что ж, тогда я буду закругляться, — заявил Уэгонер. — Все дело в том, что разваливается существующая сейчас структура космических полетов. Она устарела, чрезмерно перегружена, ни на что не годна. Куда ни кинь полный застой. Нет. Даже хуже — мы откатываемся вспять. Сейчас наши корабли должны быть куда как стремительнее и совершеннее, а также способными нести большее количество груза. Нам пора уже покончить с различием между кораблями, совершающими посадки на планеты и беспосадочными системами.

Весь вопрос в ИСПОЛЬЗОВАНИИ планет для чего–нибудь еще кроме исследовательских работ, а именно для создания поселений. Однако этого больше никто даже не обсуждает. И наши шансы на создание поселений с каждым годом все убывают. Ассигнования постоянно урезаются. Становится все труднее и труднее убедить Конгресс, что от космических полетов есть какая–то польза. Практически невозможно объяснить Конгрессу, что фундаментальные исследования в конце концов приносят прибыль. Конгрессмены переизбираются каждые два года, сенаторы — каждые шесть лет. Вот примерно тот срок, в пределах которого они готовы заглянуть в будущее. Допустим, мы попытались бы растолковать им свою программу фундаментальных исследований. Да только ничего путного бы у нас не вышло. Все засекречено.

И наконец, Сеппи. Возможно, сейчас говорит лишь мое собственное невежество. Даже если и так, мне с ним и жить. Я считаю, что к настоящему времени у нас должен иметься хоть какой–то, хотя бы слабый, ключик к МЕЖЗВЕЗДНОМУ двигателю. У нас должна быть хотя бы модель — не имеет значения, сколь неуклюжая. Пусть такая же неуклюжая, как ракетка, запускаемая на фейерверке Четвертого Июля в сравнении с двигателем Каплинга. Чтобы хоть был виден принцип. Но у нас и этого нет. Я думаю, мы просто отказались от звезд. Никто из тех, с кем я общался на эту тему, не считает, что мы до них вообще когда–нибудь доберемся.

Корси встал и легким шагом подошел к окну. Остановился, став спиной к сенатору, словно пытаясь рассмотреть пустынную улицу сквозь плотные, не пропускающие света, шторы.

Для привыкших к пламени глаз Уэгонера он представлялся не более, чем тенью. Неожиданно сенатор подумал, возможно уже в двадцатый раз за последние полгода, что Корси, наверное, даже рад выбраться из всей этой каши, несмотря на прилепившийся к нему ярлык неблагонадежного. И затем, наверное, тоже в двадцатый раз, Уэгонеру вспомнились бесконечные проверочные слушания. Водопады фальшивых свидетельств и слухов. Потоки свидетелей без лиц и имен. Шумиха в прессе о том, что еще в колледже, Корси жил в одной комнате с человеком, в прошлом являвшимся членом радикальной группировки. Обвинения в сенатском комитете со стороны одного из конгрессменов, нанятых Мак–Хайнери. Снова слушания, бесконечная бомбардировка поношениями и ненавистью. Письма, начинавшиеся «Дорогой доктор Корсец, Вы — задница» и подписанные «Настоящий Американец».

— Должно быть не я первый говорю тебе подобные слова, — обернувшись, произнес физик. — Блисс, я тоже не думаю, что мы когда–нибудь доберемся до звезд. Хотя я куда менее консервативен, чем большинство ученых. Мы просто живем не столь долго, чтобы стать расой, путешествующей меж звезд. Смертный человек, ограниченный скоростями куда меньшими, чем скорость света, так же не приспособлен к межзвездным путешествиям, как мотылек к пересечению Атлантики. Конечно, мне жаль, но я действительно так считаю.

Уэгонер кивнул и решил пока кончить с этой темой. Вообще он ожидал услышать даже меньше, чем сообщил ему Корси.

— Но, — произнес Корси, забирая свой бокал со стола, — но нет ничего невозможного в том, чтобы усовершенствовать средства для МЕЖПЛАНЕТНЫХ перелетов. Я согласен с тобой, что они сейчас пребывают в глубоком застое. Я подозревал, что дела обстоят именно так. И твое появление здесь сегодня вечером подтвердило мою догадку.

— Так почему же это происходит? — спросил Уэгонер.

— Потому что научный метод более не действует.

— ЧТО! Прости меня, Сеппи, но это все равно что услышать от епископа будто христианство стало не жизнеспособным. Что ты хочешь этим сказать?

Корси грустно улыбнулся.

— Может быть я чересчур драматизирую. Но все действительно так. В существующих условиях научный метод является тупиком. ОН ЗАВИСИТ ОТ СВОБОДЫ ДОСТУПА К ИНФОРМАЦИИ. А мы намеренно покончили с ней. В моем бюро, когда оно еще являлось моим, мы редко знали, кто именно работал над данным проектом в какое–то определенное время. Мы редко знали, имеется ли еще кто–нибудь, дублирующий эту работу. И мы никогда не знали, не дублируется ли данная работа в каком–нибудь другом отделе. Все, в чем мы могли быть уверены, так только в том, что множество людей, работавших по сходной тематике, штамповали на своих результатах гриф «СЕКРЕТНО». Потому что такой путь считался наилегчайшим, способным не только предотвратить утечку информации к русским, но и держать вне всяких подозрений своих работников. На случай, если вдруг правительству придет в голову идея проверки. Как можно применить научный метод к проблеме, когда запрещено ознакомиться со всеми данными по ней?

А есть еще и когорта ученых, работающих сейчас только на правительство. Те несколько первоклассных ученых, работающих у нас, просто изведены режимом секретности. И постоянными подозрениями, сфокусированными на них именно потому, что они ЯВЛЯЮТСЯ доминирующими в своих областях. Отсюда, практически все что исходит от них, имеет якобы особую ценность. Поэтому у них уходят годы на решение того, что обычно представляет собой весьма заурядную проблему. Что же касается остальных… Наш персонал в бюро Стандартов практически почти полностью состоял из третьеразрядных ученых. Кое–кто из них действительно — весьма упорные и терпеливые люди. Но они были недостаточно храбры и еще в меньшей степени обладали воображением. Практически все свое время они проводили, механически следуя рецептам «поваренной книги» — рутине научного метода. И имели с каждым годом все более сомнительные шансы выдать что–то ценное.

— Все то, что ты сказал, можно отнести и к проводящимся сейчас исследованиям по проблеме космических полетов. Даже без изменений в знаках препинания, — подтвердил Уэгонер. — Но Сеппи, если научный метод всегда являлся разумным подходом, значит он и сейчас должен быть таковым. Он должен действовать для всех, даже для третьеразрядных исследователей. Так почему же он неожиданно стал плохим сейчас, спустя века неоспоримого успеха?

— Временной разрыв, — пробормотал Корси, — имеет первостепенное значение. Помни Блисс, что научный метод — НЕ закон природы. Его не существует в природе. Он есть только в наших головах. Вкратце — это образ мышления о разных вещах. Способ просеивания данных. И ему — рано или поздно — предстояло устареть. Так же как еще раньше устарели софизмы, парадигмы и силлогизмы. Научный метод отлично действует, когда имеются тысячи очевидных фактов, рассыпанных вокруг для обозрения, фактов столь же очевидных и измеряемых, как например, скорость падения камня. Или таких как порядок расположения цветов в радуге. НО ЧЕМ НЕУЛОВИМЕЕ СТАНОВЯТСЯ ФАКТЫ, ТЕМ БОЛЬШЕ ОНИ ОТСТУПАЮТ В ОБЛАСТЬ НЕВИДИМОГО, НЕОЩУТИМОГО, НЕВЗВЕШИВАЕМОГО, СВЕРХМИКРОСКОПИЧЕСКОГО. Они становятся абстракциями. И соответственно, дороже и длительнее делается исследование их научным методом.

И когда мы достигаем уровня, при котором ОДНО только исследование требует выделения миллионов долларов на ОДИН ЭКСПЕРИМЕНТ, такие эксперименты могут оплачиваться только правительством. А ПРАВИТЕЛЬСТВО НАИЛУЧШИМ ОБРАЗОМ МОЖЕТ ВОСПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЛИШЬ ТРЕТЬЕРАЗРЯДНЫМИ ИССЛЕДОВАТЕЛЯМИ, КОТОРЫЕ НЕ СПОСОБНЫ ОТОЙТИ ОТ ИНСТРУКЦИЙ «ПОВАРЕННОЙ КНИГИ» С ПОМОЩЬЮ ВНУТРЕННЕГО ОЗАРЕНИЯ, НЕОБХОДИМОГО ДЛЯ СОВЕРШЕНИЯ ФУНДАМЕНТАЛЬНЫХ ОТКРЫТИЙ. И как результат — то, что ты видишь: стерильность, застой, загнивание.

— Так что же остается? — воскликнул Уэгонер. — Что мы теперь будем делать? Я достаточно хорошо тебя знаю и подозреваю, что ты вовсе не собираешься отказываться от надежды.

— Нет, — ответил Корси, — я не сдался, но я совершенно не в состоянии изменить ситуацию, которую ты мне изложил. И кроме того — теперь я как бы не при чем. Что, наверное, и неплохо для меня. — Он задумался на секунду и затем неожиданно спросил: — Нет никакой надежды на то, что правительство полностью снимет завесу секретности?

— Никакой, — ответил Уэгонер. — Даже на частичное послабление. Во всяком случае, не сейчас.

Корси сел и подался вперед, опустив локти на узловатые колени и уставившись на угасающие угли. — Тогда у меня есть два небольших совета, Блисс. На самом деле, они — две стороны одной медали. Прежде всего, многомиллиардодолларового подхода — типа Манхэттенского проекта. Мы жизненно нуждаемся не в более точном — на одну десятую — измерении электронного резонанса, сколь в новых путях, новых категориях знаний. Колоссальные исследовательские проекты — покойники. Сейчас необходима чистая работа мозгами.

— Со стороны МОЕГО персонала?

— Да с чьей угодно стороны. Теперь другая половина моих рекомендаций. Оказавшись на твоем месте, я пошел бы к шарлатанам.

Уэгонер подождал. Все это Корси выложил для эффекта. Джузеппе любит драму в малых дозах. Через мгновение он все объяснит.

— Конечно же я не имею ввиду настоящих шарлатанов, — продолжил Корси. — Но тебе самому придется провести черту. Тебе нужны люди, работающие где–то на грани, ученые в общем–то с неплохой репутацией. Просто с идеями, не находящими поддержки среди коллег. Что–то вроде атома Крехора, или теории старика Эренхафта о магнитных течениях, или космогонии Милна. И тебе же придется искать плодотворную тему. Высматривай то, что кажется отбросами и после этого решай, заслуживает ли идея того, чтобы ее ПОЛНОСТЬЮ отбросить. И — не принимай на веру первое попавшееся мнение так называемого «эксперта».

— Другими словами — надо заняться сортировкой мусора.

— А что, можешь предложить другое? — спросил Корси. — Естественно, вероятность найти что–нибудь по–настоящему интересное — самая ничтожная. Но сейчас ты не можешь обратиться к действительно что–то значащим ученым. Слишком поздно. Теперь тебе придется использовать игроков, чудаков, неудачников и прочих позорников.

— И с чего начать?

— А как насчет ГРАВИТАЦИИ? — воскликнул Корси. — Я не знаю какой–либо иной темы, более привлекательной для идиотского теоретизирования. Вдобавок, даже от самой приемлемой теории гравитации не дождешься хоть какой–нибудь пользы. Ее нельзя заставить работать, скажем, на запуск космического корабля. Мы не можем манипулировать тяготением, как полем. У нас даже нет общепризнанной системы уравнений для него. И мы не сможем создать эту систему, вбухивая хоть целые состояния и многие годы в подобный проект. Закон уменьшающихся результатов полностью загубил такой подход.

Уэгонер встал.

— Немного же ты мне оставил, — промолвил он, голос его стал еще более унылым.

— Немного, — согласился Корси. — Только то, с чего ты начал. И все же больше, чем осталось у очень многих из нас, Блисс.

Уэгонер слегка улыбнулся ему и они пожали друг другу руки. Когда сенатор уходил, он заметил, как силуэт Корси вырисовался на фоне пламени спиной к двери, с опущенными плечами. И когда Уэгонер смотрел на него, невдалеке послышался выстрел, эхо которого отразилось от стен посольства, находившегося через улицу напротив. Не совсем привычный звук для Вашингтона. Но и не столь уж необычный. Наверняка один из тысяч неизвестных снайперов города стрелял либо в соперника, либо в полисмена, либо в тень.

Корси никак не прореагировал. И сенатор тихо затворил за собой дверь.

За ним следили всю дорогу до его собственных апартаментов, но в этот раз он едва ли обратил на это внимание. Он думал о бессмертном человеке, который летел от звезды к звезде быстрее света.

1. НЬЮ–ЙОРК.

В современных средствах массовой информации…

Популяризация науки заведена в тупик ритуалами массовых.

Развлечений. Одним таким стандартным приемом является.

Драматизация науки через биографию героя–ученого. Его.

Обязательно обнаруживают в заброшенной лаборатории,

Орущего «Вот ОНО! Нашел!» и рассматривающего мутную колбу.

При свете тусклой электрической лампочки.

Жерар Пайл.

Оказалось, что этот парад знаменитостей — людей, пользующихся известностью, и просто «денежных мешков» — проходящий через приемную «Дж.Пфицнер и Сыновья» наблюдать весьма приятно. В течение тех полутора часов, пока полковник Пейдж Рассел щелкал каблуками, он узнал следующих героев «масс–медиа». Сенатора Блисса Уэгонера (демократа от штата Аляска), председателя Объединенной Комиссии Конгресса по Космическим Полетам. Доктора Джузеппе Корси, президента Американской Ассоциации по Развитию Науки и в прошлом — Директора Всемирной Организации Здравоохранения. И Фрэнсиса Ксавье Мак–Хайнери, наследного руководителя ФБР.

Кроме этого, он узрел еще определенное количество и других знаменитостей меньшего калибра, чей род занятий для фирмы, занимающейся микробиологией, был явно неподходящим. Полковник беспокойно заерзал.

В данный момент, девушка, сидевшая за столом, разговаривала с семизвездным генералом [высшее воинское звание в армии США]. Генерал оказался настолько поглощен беседой, что совершенно не заметил приветствия Пейджа. Затем большой чин быстро прошел внутрь. Позади стола открылась одна из двух вращающихся дверей с врезанными в них зеркальными вставками, и Пейдж поймал мимолетный взгляд коренастого, темноволосого человека приятной наружности в консервативном костюме.

— Генерал Хорсфилд, рад вас видеть. Входите.

Дверь закрылась, не оставив никакого другого занятия Пейджу, кроме как глазеть на лозунг, написанный над входом по–немецки черными буквами:

WIDER DEN TOD IST KEIN KRAUTLEIN GEWACHSEN!

А так как этого языка он не знал, то перевел надпись по системе «если–бы–это–был–английский». Результат получился следующий: «Жирная лягушка обжирается коровьим салатом из шинкованной капусты». Похоже, смысл фразы не соответствовал тому немногому, что он знал из съестных привычек обоих животных. И совсем уже не являлся подходящим указанием для сотрудников.

Конечно же, Пейдж всегда мог обратить внимание на секретаршу. Спустя полтора часа он уже почти видел ее насквозь. Девочка в общем–то была хорошенькой, но едва ли в чем–то выдающейся, даже для космонавта, только что вернувшегося на Землю. Может быть, если бы кто–нибудь и снял с нее эти очки в черной оправе и распустил узел волос на голове, то пожалуй, она и подошла бы. По крайней мере — при свете лампы с китовым жиром где–нибудь в эскимосской иглу. Скажем, во время ужасной пурги.

Довольно странно, что сейчас он подумал об этом. Такая большая фирма, как «Пфицнер» могла бы подобрать самую лощеную секретаршу. Правда, «Пфицнер» по сравнению с родительской корпорацией «А.О. Ле Февр е Си» являлся достаточно маленькой картофелиной. И конечно же, деятельность «Объединенной Военной Компании» Ле Февра была куда значительней, чем у «Пфицнера». Как наверняка и «Камеры Пикока» и «Химических продуктов». «Пфицнер», фармацевтическое подразделение картеля, являлся весьма свежим приобретением, купленным после некоторых весьма выдающихся обходных маневров вокруг антитрестовских законов, предпринятых с помощью поправок «о разнообразии».

Так или иначе, но Пейдж уже прошел стадию «мягкого» раздражения из–за долгой задержки. Ведь он пришел сюда по просьбе этих людей, сделав им маленькое одолжение, о котором они его попросили. Но все–таки, сейчас он попутно наслаждался своим отпуском. Неожиданно, он резко встал и направился к столу.

— Извините меня, мисс, — сказал он, — но мне кажется, что вы чертовски невежливы. Я начинаю думать, что вы просто делаете из меня дурака. Вам это нужно или нет?

Он расстегнул правый нагрудный карман и вытащил из него три маленьких плиофильмовых пакетика, приваренных к пластиковым почтовым этикеткам. Каждый из пакетиков содержал в себе немного — с чайную ложку — грязи. Эти этикетки адресовались «Дж. Пфицнеру и Сыновьям», подразделению «А.О. Ле Февр е Си», Бронкс 153, ВПО 249920, Земля». И на каждой карточке была наклеена двадцатипятидолларовая марка ракетной почты, оплаченная «Пфицнером», но все еще не погашенная.

— Я полностью с вами согласна, полковник Рассел, — ответила девушка, совершенно серьезно глянув на него. Вблизи она выглядела еще менее очаровательно, чем на расстоянии. Но у нее был дерзкий и хорошенький носик. А модный, пурпурный с отблеском, цвет помады больше подходил ей, чем большинству «звездочек», которых можно было увидеть в эти дни по третьему видеоканалу.

— Просто вы оказались у нас здесь в неудачный день. Естественно, нам нужны пробы грунта. Они очень важны, иначе мы не попросили бы доставить их сюда.

— Так почему же я не могу кому–нибудь передать их?

— Вы можете передать их мне, — вежливо предложила девушка. — Обещаю вам, что должным образом переправлю их, куда следует.

Пейдж покачал головой.

— Только не после этой нервотрепки. Я сделал все так, как меня попросила ваша фирма. И я здесь, чтобы увидеть результаты. Я брал почву во всех точках, где останавливался. Даже тогда, когда это оказывалось весьма неудобно. И множество таких же пакетиков я отправил по почте. Это лишь последние три из серии. Вы вообще–то представляете откуда доставлены эти крошки грязи?

— Извините пожалуйста, это совсем до меня не дошло. У нас сегодня очень тяжелый день.

— Два из них — с Ганимеда. А этот, последний — с Юпитера–5. Я набрал его там в тени «лачуги», той самой, где обитает группа Моста. Обычная температура на обоих спутниках примерно двести градусов ниже нуля по Фаренгейту. Не пробовали когда–нибудь отколоть ледорубом хоть что–то от почвы при такой температуре — да еще в космическом скафандре? Но я все же достал для вас почву. А теперь я хочу понять, для чего эта грязь нужна «Пфицнеру».

Девушка пожала плечами.

— Я уверена, что вам рассказали для чего. Еще до того, как вы покинули Землю.

— Предположим, что даже и так. Я знаю, что ваши люди из грязи получают лекарства. Но неужели те парни, которые доставляют вам пробы, не удостаиваются чести увидеть, как идет весь процесс? А что если «Пфицнер» получит какое–нибудь новое чудо–лекарство с помощью одной из моих проб? Неужели я не смогу даже похвастать перед своими детишками?

Поворачивающиеся двери распахнулись и в комнату просунулось приветливое лицо.

— Доктора Эббота здесь еще нет, Энн?

— Нет, мистер Ганн. Я сообщу вам сразу, как только он прибудет.

— А меня вы продержите здесь, по крайней мере, еще полтора часа, почти без выражения произнес Пейдж. Ганн быстро окинул его взглядом, посмотрев на полковничий орел на воротничке и задержав взгляд на крылатом полумесяце, приколотом над нагрудным карманом.

— Примите мои извинения, полковник, но у нас сегодня — маленький кризис, — опытно улыбаясь, пояснил он. — Как я понимаю, вы доставили нам несколько проб из космоса. Если бы вы, например, могли прийти к нам завтра, я уделил бы вам все доступное время. Но прямо сейчас…

Ганн извиняясь, быстро качнул головой и втянул ее в плечи, словно только что прокуковало двенадцать ночи и теперь ему надо куда–нибудь смыться и прилечь поспать на часок. И прежде чем дверь окончательно закрылась за ним, через нее просочился еле различимый, но ни с чем не сравнимый звук.

Где–то в лабораториях «Дж.Пфицнера и Сыновья» плакал ребенок.

Моргая, Пейдж вслушивался до тех пор, пока плач не стих. Когда же он снова посмотрел вниз, на девушку за столом, выражение ее лица заметно изменилось.

— Послушайте, — начал он. — Я не прошу вас о каком–то большом одолжении. Я не хочу знать ничего такого, что мне не положено. Все, что я хочу — это понять, как вы собираетесь обработать мои пакетики с почвой. Простое любопытство — но поддерживаемое путешествие длиною в несколько сот миллионов миль. Так будет мне позволено хоть что–то узнать, за все мои труды или нет?

— И да и нет, — спокойно ответила девушка. — Нам нужны ваши пробы. И мы согласны, что они очень интересуют нас, так как доставлены из юпитерианской системы. Если честно — это первые, полученные нами оттуда. Но нет никакой гарантии, что мы найдем в них что–то полезное.

— Неужели?

— Нет. Полковник Рассел, поверьте мне, вы — не первый человек, пришедший сюда с образцами грунта. Правда, вы — первый человек, доставивший их из–за пределов орбиты Марса. И в действительности — вы всего лишь шестой по счету пилот, доставивший пробы из мест более удаленных, чем Луна. Но совершенно определенно, вы не имеете ни малейшего понятия о том, каков объем проб, получаемых обычно нами здесь. Мы просим практически каждого пилота, каждого миссионера, каждого торговца и путешественника, каждого исследователя, каждого журналиста собирать для нас пробы грунта — везде, куда бы они не отправлялись. Прежде, чем мы открыли аскомицин, нам пришлось проверить СТО ТЫСЯЧ образчиков почвы, включая несколько сотен с Марса и почти пять тысяч с Луны. И знаете, где мы нашли микроорганизм, вырабатывающий аскомицин? На перезревшем персике, который один из наших людей подобрал в ларьке на рынке в Балтиморе!

— Наконец уловил вашу точку зрения, — вынужденно произнес Пейдж. — А кстати, я подзабыл, что такое аскомицин?

Девушка посмотрела на свой стол и переложила лист бумаги с ОДНОГО МЕСТА на ДРУГОЕ.

— Это новый антибиотик, — пояснила она. — Мы его скоро выбросим на рынок. Но то же самое я могу рассказать вам в отношении и любого другого лекарства.

— Понятно.

Тем не менее, Пейдж не был уверен, что все понял. Он слышал имя «Пфицнера» из многих, весьма неожиданных источников за время долгих месяцев, проведенных в космосе. Но насколько он мог определить, после того, как название стало привычным, каждый третий из тех, с кем Пейдж встречался на планетах — либо собирал пробы грунта для фирмы, либо знал того, кто этим занимается. Слухи, служившие единственным источником информации среди космонавтов, давали понять, что компания вовлечена в важную правительственную работу. В этом, конечно, нет ничего необычного в наш Век Обороны. Но Пейдж знал уже достаточно много, чтобы подозревать «Пфицнер» является чем–то особым. Чем–то громадным, наверное, столь же эпохальным, как и исторический Манхэттенский проект. И куда более секретным.

Дверь открылась и во второй раз пропустила Ганна, на этот раз целиком.

— Его все еще нет? — спросил он девушку. — Похоже, он все же не успеет. Жаль. Но теперь у меня есть немного свободного времени, полковник…

— Рассел, Пейдж Рассел, Армейский Космический Корпус.

— Благодарю. Если вы примете мои извинения за задержку, полковник Рассел, я рад провести вас по нашему маленькому предприятию. Кстати, мое имя Гарольд Ганн, я — вице–президент «Пфицнера», отвечающий за экспорт.

— Но в данный момент как раз я экспортирую, — заявил Пейдж, держа в руках пакетики. Ганн с благоговением взял их и положил в карман своего пиджака. — Но все же с удовольствием ознакомлюсь с лабораториями.

Ганн кивнул девушке и двери захлопнулись за ними. Полковник оказался внутри.

По крайней мере, то, что Пейдж увидел, поразило его, как он того и ожидал. Прежде всего, Ганн показал ему комнаты, где поступающие пробы классифицировались и затем распределялись по соответствующим лабораториям. В первой из них, отмеренные части проб грунта опускались в литровые колбы с дистиллированной водой, взбалтывались для равномерного распределения и затем проходили сквозь серию растворений. Полученные растворы затем вливались в экспериментальные колбы на специально наклоненных бумажных листах с агаром, и в чашки Петри, содержащие разнообразие питательных сред, которые затем помещались в инкубатор.

— К сожалению, доктора Акино в данный момент нет, поэтому мы ничего не можем трогать. Но вы и сами все ясно видите через стекло — мы переносим растворы с чашек Петри и косого агара на новые разновидности питательных сред, — пояснял Ганн. — Так вот, у всякого микроорганизма, обнаруженного в пробах грунта, имеется целый набор собственных штаммов. И мы делаем так, чтобы каждый штамм выделялся только в одну питательную среду и смешения не происходило.

— А если оно и происходит, то, должно быть, в весьма незначительных размерах, — заметил Пейдж. — Как же вы проверяете действие этих самых выделений на бактерии?

— Вам видны вон те стоящие рядком чашки с белыми бумажными кружочками в центре и четырьмя желобками, веером расходящимися от кружочков? Так вот, каждый желобок содержит среду, выделенную одним чистым штаммом. Если на всех желобках появляются быстроразвивающиеся бактериальные колонии, значит выделения наших штаммов не содержат никакого антибиотика, действующего на бактерии. Если же на одном или нескольких желобках колонии не появились, или они отстают в росте по отношению к другим, значит есть надежда.

В следующей лаборатории антибиотики, обнаруженные дисковым методом, применялись уже против целого спектра опасных микроорганизмов. Как пояснил Ганн, примерно девяносто процентов антимикробных средств отсеивалось здесь. Либо по причине их недостаточной активности, либо из–за дублирования свойств уже широко известных антибиотиков.

— То, что мы называем «недостаточной активностью», тем не менее зависит от обстоятельств, — добавил Ганн. — Антибиотик, проявляющий ЛЮБУЮ активность против туберкулезной палочки или против возбудителя болезни Хансена — проказы — всегда представляет для нас интерес. Даже если он и не атакует никакой другой болезнетворный микроорганизм.

Далее гид поведал, что некоторые антибиотики, прошедшие спектральные тесты, отправляются на миниатюрный опытный заводик, где микроорганизмы, производящие их, высеваются для работы в отлично вентилируемой ферментативной цистерне. И из этого бурлящего водного раствора извлекаются в относительно больших количествах неочищенные лекарства. Затем они проходят очистку и отправляются в фармакологические лаборатории для проведения испытаний на животных.

— И вот здесь мы теряем очень многие в общем–то многообещающие антибиотики, — продолжил Ганн. — Большинство из них оказываются слишком токсичными для внутреннего и даже наружного употребления человеком. Мы уже тысячи раз уничтожали бациллу Хансена в лабораторных колбах, но при этом обнаруживали, что антибиотик гораздо смертоноснее для жизни, чем сама проказа. Но как только мы удостоверяемся, что лекарство не токсично, или его токсичность намного меньше терапевтической эффективности, в конце концов оно отправляется в наши аптеки, в больницы и отдельным врачам для клинических испытаний. Кроме того, в нашем распоряжении — вирусологическая лаборатория в Вермонте, где мы испытываем наши новые лекарства против таких вирусных инфекций, как лихорадка и обычная простуда. Небезопасно такой лаборатории работать в столь густонаселенном районе, как Бронкс.

— Все гораздо сложнее, чем я себе представлял, — сказал Пейдж. — Но как я вижу, на эти трудности идти необходимо. Вы разработали технологию проверки проб грунта здесь?

— Нет, конечно, — улыбнулся, как бы извиняясь, Ганн. — Ваксманн, открыватель стрептомицина, разработал базовую процедуру многие десятилетия назад. Мы — далеко не первая фирма, массированно использующая этот метод. Один из наших конкурентов сделал то же самое и открыл антибиотик широкого спектра, названный хлорамфениколом, спустя едва лишь год после начала работы. Что и убедило всех — нам лучше принять такую технологию прежде, чем нас окончательно вытеснят с рынка. И как оказалось — это неплохая вещь. Иначе бы никто так и не открыл тетрациклин, оказавшийся одним наиболее многоцелевых антибиотиков, когда–либо прошедших тесты.

Чуть далее по коридору распахнулась дверь. Оттуда послышался крик ребенка, куда более громкий, чем ранее. И это не было плачем годовалого ребенка, а скорее походило на придыхание новорожденного.

Пейдж вздернул брови.

— Это одно из ваших экспериментальных животных?

Ганн постарался рассмеяться.

— Мы почти все тут энтузиасты, полковник. Хотя, наверное, где–то необходимо провести черту. Нет, просто у одной из наших лаборанток проблемы с няней. Поэтому мы разрешили ей брать ребенка с собой на работу, пока она не подыщет лучшего выхода.

Пейджу пришлось признать, что Ганн оказался скор на сообразительность. Это объяснение выскочило из «гида» подобно чеку, вылетающему из кассового аппарата, без всяких признаков предварительного раздумья. И не вина в том Ганна, что Пейдж, до того, как отправиться в космос, пять лет был женат, и мог отличить крик ребенка достаточно большого, чтоб его можно было таскать на работу, от хныканья младенца, появившегося на свет несколько дней назад.

— Но разве здесь, — продолжал выпытывать Пейдж, — не опасное место для новорожденного — ведь вокруг такое множество болезнетворных микробов, ядовитых дезинфектантов и прочих вредных веществ?

— Мы принимаем все надлежащие меры предосторожности. Я осмелюсь заявить, что у нашего персонала — куда более скромный среднегодичный уровень заболеваемости, чем тот, который вы найдете на любом промышленном предприятии схожего размера. Хотя бы просто потому, что мы знаем проблему. А теперь, если мы пройдем вот в эту дверь, полковник Рассел, то увидим последний этап. Основной цех, где мы производим лекарства уже серийно, после того, как они прошли апробацию.

— Да, мне хотелось бы взглянуть на это. А вы уже запустили в производство аскомицин?

Но этот раз Ганн бросил на него острый взгляд, не пытаясь никоим образом скрыть свой интерес.

— Нет, — ответил он, — он по–прежнему проходит клинические испытания. А могу я спросить вас, полковник Рассел, как случилось, что вы…

Вопрос, на который, как запоздало понял Пейдж, было бы весьма затруднительно ответить, так полностью и не прозвучал. Над головой Гарольда Ганна пробудился к жизни ящичек переговорного устройства:

— Мистер Ганн, только что прибыл доктор Эббот.

Ганн отвернулся от двери, которая по его словам, вела в главный цех, с соответствующим, хотя и очень малым количеством вежливого сожаления.

— Ну вот, наконец–то мой человек, — с облегчением вздохнул он. Боюсь, мне придется резко сократить нашу экскурсию, полковник Рассел. Вы уже могли видеть, что за собрание важных персон у нас сегодня на фабрике. И мы ждали только доктора Эббота, чтобы начать очень важную встречу. Если вы меня извините…

Пейджу ничего не оставалось, как ответить «естественно». Спустя, как показалось, лишь несколько секунд, Ганн спокойно вернул его в приемную, откуда они и начали.

— Вы увидели все, что хотели посмотреть? — спросила его секретарша.

— Думаю, что да, — задумчиво ответил Пейдж. — Мисс Энн, у меня есть предложение, которое я хотел бы представить на ваше рассмотрение. Не будете ли вы так добры отужинать со мною сегодня вечером?

— Нет, — отрезала девушка. — Я видела уже достаточно много космонавтов, полковник Рассел, и на меня они уже не производят впечатления. Более того, я не расскажу вам ничего сверх того, что вы услышали от мистера Ганна. Так что нет никакой необходимости тратить на меня свои деньги или время отпуска. До свидания.

— Не так быстро, — усмехнулся Пейдж. — Я говорю о деле — или, если вам так нравится, я намерен причинить вам неприятности. Если вы уже прежде встречали космонавтов, то вы знаете, что они любят независимость. Не то, что наши земные сограждане, за всю жизнь ни разу не поболтавшиеся в невесомости. Я интересуюсь вовсе не вашим звонким девичьим смехом. Меня интересует информация.

— А я вот — не собираюсь вам ее давать, — спокойно ответила девушка. — Так что поберегите дыхание.

— Здесь Мак–Хайнери, — спокойно произнес Пейдж. — А также сенатор Уэгонер, и кое–кто еще из влиятельных персон. Допустим я отловлю кого–нибудь из них и сообщу, что «Пфицнер» проводит опыты над людьми?

Как только он произнес это, Пейдж заметил насколько побелели кулачки девушки.

— Вы просто не знаете, о чем говорите, — прошептала она.

— Допустим, но у меня есть повод для жалобы. И я отношусь к ней серьезно. Мистер Ганн не смог скрыть от меня кое–что, хотя очень старался. Теперь, я собираюсь передать свои подозрения по соответствующим каналам и добьюсь того, что в «Пфицнере» будет проведено расследование. Или, быть может, вы предпочли бы общение над отличной камбалой, поджаренной в перцовом масле?

Взгляд, брошенный девушкой в его сторону, нес в себе почти неприкрытую ненависть. Похоже, она не нашла способ притвориться. И теперь выглядела еще менее привлекательной. Вряд ли он когда–нибудь приглашал на свидание ТАКУЮ, по крайней мере ничего подобного он сейчас припомнить не мог. Почему он ДОЛЖЕН тратить на нее деньги и время своего отпуска? Помимо всего прочего, по переписи 2010 года в США насчитывалось пять миллионов непристроенных женщин, и по крайней мере 4.999.950 из них должны быть гораздо более привлекательными и менее упорными, чем эта.

— Хорошо, — неожиданно сказала она. — Ваше природное очарование просто подкосило меня, полковник, иной причины для моего согласия нет. Пожалуй, даже интересно было бы услышать ваш блеф и посмотреть, как далеко вы уйдете с этой вашей сказочкой о вивисекции. Но мне не хотелось бы связывать наше свидание с вашей дурацкой шуткой.

— Вполне удовлетворен, — ответил Пейдж, с неприятным чувством осознавший, что его блеф НАЗВАН таковым. — Предположим, я вас встречу…

Он замолчал, приметив, что голоса за двойными дверьми стали намного пронзительнее. Спустя мгновение, генерал Хорсфилд, как бык, ворвался в приемную, а по пятам за ним следовал Ганн.

— Я хочу, чтобы вы все поняли, раз и навсегда, — рычал Хорсфилд. Этот проект в конце концов окажется под военным контролем, если только мы не предъявим результатов прежде, чем придет время просить новые ассигнования. Здесь по–прежнему происходит много такого, что Пентагон расценивает как работу с ничтожной эффективностью и высоколобое теоретизирование. И если именно об этом Пентагон доложит в Конгрессе, вы знаете что предпримет Казначейство… Или что за него сделает Конгресс. Нам придется урезать расходы, Ганн. Понимаете? Урезать до минимума!

— Генерал, мы и так уже на самом минимуме, каком только можно существовать, — ответил Гарольд Ганн, достаточно миролюбиво, но и с определенной твердостью. — Мы ни грамма этого антибиотика не запустим в производство, пока не будем всесторонне им удовлетворены. Иной другой путь — просто самоубийство.

— Вы знаете, что я на вашей стороне, — произнес Хорсфилд, став как–то менее грозным. — И генерал Олзос тоже. Но ведь мы ведем войну, без оглядки на то, понимает это общественность или нет. Что же касается такого весьма чувствительного предмета, как смертельные дозы, мы не можем позволить…

Ганн, который с запозданием, но заметил Пейджа по завершении своей собственной тирады, еще с того момента пытался подавать сигналы Хорсфилду движением своих бровей, и неожиданно до генерала дошло. Он резко обернулся и уставился на Пейджа. Несмотря на неожиданно воцарившуюся мертвую тишину, совершенно очевидно, что Ганн пытался сохранить в своем отношении к полковнику некоторые осколки профессиональной вежливости и учтивости, которую сам Пейдж посчитал незаслуженной. Особенно, если принять во внимание, то направление, которое принял его разговор с девушкой.

Что же касается Хорсфилда, то он одним взглядом отнес Пейджа к категории «маловажных личностей». У полковника не имелось никакого намерения оставаться в этой категории даже секундой более времени, требующегося на то, чтобы выбраться отсюда. Естественно, что назвать свое имя было бы смертельно опасно. И, пробормотав девушке «…тогда в восемь», Пейдж бесславно бочком выскользнул из приемной «Пфицнера» и убрался восвояси.

Несколько позже, в тот же день, бреясь перед зеркалом, полковнику подумалось — собственно почему он подвергал себя из ряда вон выходящей серии маленьких унижений. Зачем пытался подобраться поближе к тому, что никак не являлось его делом. Хуже того, совершенно очевидно, эта тема проходит под грифом «совершенно секретно», что делает ее потенциально смертоносной даже для тех, кому о ней следует знать. Не говоря уже о тех, кому положено знать по званию. Иметь сведения о чем–то в Век Обороны означает, быть подозреваемым, как на Западе, так и в СССР [Советский Союз, конечно, стал всего лишь историческим названием, однако возрождение тоталитарной империи на просторах Евразии вполне реально].

Два огромных конгломерата наций становились все больше и больше похожими друг на друга последние пятьдесят лет в своем отношении к «безопасности». Он сделал ошибку, упомянув о Мосте на Юпитере. Несмотря на тот факт, что о существовании Моста знали все.

Но каждый, говоривший о нем с такой фамильярностью, мог быстро заполучить ярлык человека, в опасной степени болтливого.

Особенно, если говоривший, как Пейдж, действительно провел некоторое время в юпитерианской системе. Причем не имело значения, обладал ли он доступом к информации о Мосте или нет.

И тем более, если говоривший, подобно Пейджу, в действительности общался с группой работников Моста. Работал с ними над некоторыми проектами. О ком известно, что он беседовал с Чэрити Диллоном, распорядителем работ на Мосту. И еще в большей степени ставило его под удар то, что он имел воинское звание. Ведь это давало ему возможность продать секретные документы какому–нибудь конгрессмену. Подобные вещи являлись традиционными путями устраивания военной карьеры в обход нормальных правил повышения по службе.

И наконец, если замечали, что этот человек вьется вокруг новейшего секретного проекта, к которому он сам не имеет ни малейшего отношения.

Так почему же он так рисковал? Он ведь не понимал сути проблемы. Не был биологом. Для всех внешних наблюдателей, проект «Пфицнера» представлял еще одну из многих разработок в сфере антибиотиков. И при этом весьма обычную. Так почему же столь опытный космонавт, как Пейдж, вдруг обнаружил, что он, словно мотылек, витает в опасной близости от свечи?

Он стер с лица бумажным полотенцем бреющий крем и увидел, как из вогнутого зеркала на него смотрят глаза, увеличенные словно у совы. И все же изображение было его собственным, несмотря на искажение. Но оно не дало ему никакого ответа.

2. ЮПИТЕР–5.

…именно погружение в запретные миры пробуждает в.

Сердцах первозданную дерзость. В истории имеется несколько.

Подобных эпизодов. Мы вошли в новый культурный коридор.

Прежде, до нас, здесь ничего не было. В нем — мы ужасающе.

Уникальны. Мы смотрим друг на друга и говорим: «Этого.

Никогда больше не повторить».

Лорин С.Айсли.

Мощный вихрь сотрясал Мост, когда зазвучала тревога. Строение дрожало и качалось. Все было в порядке вещей и Роберт Хелмут на Юпитере–5 едва ли обратил на это внимание. Вихри постоянно трясли Мост. Вся планета была ими окутана и кое–чем похуже.

Сканер на пульте прораба сигнализировал о неприятностях в секторе номер 114. На северо–западной оконечности Моста, где он обломился, не оставив ничего, кроме облаков из кристаллов аммиака и метана, и отвесного сброса на тридцатимильную глубину вплоть до невидимой поверхности. На том конце Моста не было установлено ультрафонных «глаз», чтобы дать общую картину. Насколько такая картина вообще была возможна — ведь оба конца Моста оставались незавершенными.

Вздохнув, Хелмут привел «жука» в движение. Крохотный транспортер, плоский и тонкий, похожий скорее на клопа, чем на жука, медленно двинулся вперед на шарикоподшипниках, крепко удерживаемый на поверхности Моста десятью близко расположенными направляющими. Но все равно, водородный шторм производил ужасный, сиреноподобный визг, продираясь между дном машины и поверхностью Моста. А удары падающих на закругленный корпус капель аммиака звучали столь же тяжело и оглушающе, как град пушечных ядер. И в действительности, эти капли размером не больше обычной дождевой весили столько же, сколько пушечные ядра — в поле тяготения Юпитера, которое здесь в два раза превышало земное. То и дело, раздавались взрывы, сопровождаемые тусклым оранжевым свечением, заставлявшие резко вздрагивать машину и сам Мост. Даже слабая ударная волна проходила сквозь плотную атмосферу планеты как кусок брони от взорвавшегося военного корабля. Тем не менее, эти взрывы происходили внизу, на поверхности ледника. И, хотя они сильно встряхивали всю конструкцию Моста, однако почти никогда не влияли на его работу. И, естественно, не могли причинить какой–то вред Хелмуту.

Все–таки, Хелмут находился НЕ на Юпитере — хотя с каждым разом ему становилось все труднее не забывать это. На Юпитере нет никого. И если Мосту будет нанесен какой–либо серьезный ущерб, восстановить его, наверное, уже не удастся. На Юпитере просто некому его отремонтировать. Там — только машины, сами являющиеся частью Моста.

Мост строил себя сам. Массивный, одинокий и безжизненный, он рос в черных безднах Юпитера. Все было четко спланировано. Хелмут мало что мог рассмотреть даже с помощью сканеров «жука», потому что путь машины пролегал по центру перекрытия. А во тьме и постоянном шторме, получить изображение даже на ультракоротких волнах, в лучшем случае, возможно не более, чем с расстояния в несколько сот ярдов. Ширина Моста, которого никто никогда не увидит, была одиннадцать миль. Высота, которую никто из строителей Моста не мог себе вообразить — как, например, муравей не смог бы представить высоту небоскреба — равнялась тридцати милям. Его длина, намеренно не указываемая в планах, на данный момент составляла пятьдесят четыре мили и продолжала расти. Колоссальная конструкция, созданная по инженерным принципам, методам, но из материалов и инструментами, к которым до сих пор не прикасалась человеческая рука…

Существовала очень весомая причина, которая делала их недоступными. Основная часть Моста была изготовлена изо льда. Прекрасного строительного материала при давлении в миллионы атмосфер и при температуре в минус 94 по Фаренгейту. При таких условиях, самая лучшая конструкционная сталь становится хрупким порошком, вроде талька. А алюминий превращается в странную прозрачную субстанцию, лопающуюся при прикосновении. Вода же, с другой стороны, делается льдом–4. Плотной, непрозрачной белой средой, которая деформируется лишь при огромных нагрузках. Но разломиться она может только при ударах, столь чудовищных, что они были бы в состоянии смести с лица Земли целые города. Не имело значения, что миллионы мегаватт уходили ежедневно, ежечасно, на поддержание Моста и на его строительство. Ветра на Юпитере имеют скорости до двадцати пяти тысяч миль в час и никогда не прекратят дуть. Как они, быть может, дули и четыре миллиарда лет назад. Энергии, естественно, более, чем достаточно.

Хелмуту вспомнилось, что там, дома, шел разговор о начале строительства еще одного Моста. На Сатурне, и, может быть, еще позже — на Уране. Но все это лишь болтовня политиков. Мост находился почти на пять тысяч миль ниже видимой поверхности атмосферы Юпитера. И к счастью, потому что температура верхней границы атмосферы была на 76 градусов по Фаренгейту ниже, чем температура на той глубине, где находился Мост. Но даже и при такой разнице механизмы Моста едва–едва поддавались управлению. А нижняя граница атмосферы Сатурна, если верить показаниям радиозондирования, отстояла на 16878 миль от уровня облаков, которые можно разглядеть в телескоп. И температура там внизу равнялась минус 238 по Фаренгейту. При таких условиях, даже прессованный лед не поддался бы обработке. Ведь его нельзя же обрабатывать ничем более мягким, чем он сам.

Что же касается Моста на Уране…

Насколько это относилось к Хелмуту, то он считал, что и Юпитер оказался достаточно плох.

Уже был виден конец Моста и «жук» автоматически остановился. Хелмут установил «глаза» машины на максимальное разрешение и обследовал близлежащие ледяные балки.

Огромные конструкции, так же плотно подогнанные друг к другу, как и их защита. Это было необходимо, чтобы они выдерживали хотя бы свой собственный вес, не говоря уже о весе компонентов Моста. Тяготение здесь внизу, составляло два с половиной от земного уровня. Но даже и при такой нагрузке, паутинное переплетение ферм гнулось и колебалось под порывами будто бы играющего на арфе урагана. Собственно, конструкция именно для этого и создавалась. Но Хелмут никак не мог привыкнуть к их постоянным колебаниям. И лишь привычка напоминала ему, что нет причин чего–либо бояться.

Он отключил автоматический ограничитель и направил «жука» вперед, управляя им вручную. Это пока еще только сектор 113. А собственная система тестирования Моста, основанная на сопротивляемости материала — на всем сооружении не нашлось места для хоть одного электронного устройства, так как просто невозможно поддерживать вакуум на Юпитере — сообщала, что авария случилась в секторе 114. Граница этого сектора находилась по–прежнему впереди, в пятидесяти футах.

Плохой признак. Хелмут нервно почесал свою рыжую бороду. Совершенно очевидно, что для тревоги имелась причина. Настоящей тревоги, а не просто той глубокой, терзающей его депрессии, которую он всегда испытывал, работая на Мосте. Любые повреждения, останавливающие «жука» за целый сектор до аварийной площадки, являются серьезными.

Это могло оказаться катастрофой, призрак которой постоянно маячил перед ним, еще с тех пор, как его сделали прорабом Моста. Такая катастрофа, которую Мост будет не в состоянии исправить сам. И в результате, человек вынужден будет, отступив, с поражением вернуться с Юпитера домой.

Включились вспомогательные магниты, и «жук» снова прижался к поверхности Моста. Шарикоподшипники, на которых он двигался, намертво прилипли к рельсам под действием магнитного поля. Хелмут отключил подачу энергии магнитным катушкам и направил плоскую машину дюйм за дюймом вперед, за опасную черту.

Машина едва заметно наклонилась влево и вой ветра, проходящего между ее днищем и поверхностью Моста подскочил на целый тон. Ветер выл, как сирена, то переходя в беззвучный ультразвуковой диапазон, то возвращаясь обратно. Это вызвало у Хелмута неприятнейшие ощущения, так что он чуть ли не скрежетал зубами. И сам «жук» вибрировал и колотился, словно молоточек будильника, между поверхностью Моста и краями пути.

Впереди по–прежнему ничего нельзя было разглядеть, кроме несущихся горизонтально облаков и града, грохочущего по всей длине Моста, вырываемого из тьмы прожекторами «жука». А впереди — снова тьма, вплоть до самого горизонта, который, как и сам Мост, никому не суждено когда–либо увидеть.

А в тридцати милях внизу, продолжалась канонада водородных взрывов. Совершенно очевидно, на поверхности происходило нечто действительно из ряда вон выходящее. Хелмут не мог припомнить, чтобы приходилось сталкиваться со столь мощной вулканической деятельностью за все эти годы.

Затем почувствовался твердый, особенно сильный удар, и длинная струя оранжевого пламени возникла в бурлящем воздухе и понеслась вниз, в бездну, завихряясь на своем пути, подобно гриве Липпицкого жеребца, [Липпиц городок на окраине бывшей Австро–Венгерской империи, позднее на границе между бывшей Югославией и бывшей Чехословакией. Известен выведенной там породой лошадей, соединивших в себе качества арабской, испанской и некоторых других пород. Лошади этой породы отличались крутым нравом, но в то же время и высокими скаковыми качествами] прямо перед Хелмутом. Инстинктивно, он поморщился и отпрянул назад от пульта управления, хотя в действительности струя пламени была лишь немногим холоднее, чем остальной шторм и завихряющиеся потоки газов, и слишком холодной, чтобы причинить какой–то вред Мосту. Тем не менее, при свете мгновенной вспышки, он кое–что разглядел. Перекрученные и вздернутые вверх тени — имевшие какую–то структуру, но незавершенные, мерцающим силуэтом они вырисовались на фоне мертвенно–бледного света водородной вспышки.

Край Моста.

Сломанный.

Бессознательно, Хелмут что–то промычал и направил «жука» обратно. Сияние померкло. С неба полился свет и упал на беснующееся в тридцати милях внизу море жидкого водорода. Сканер удовлетворенно кудахтнул, когда «жук» пересек опасную границу сектора 113.

Хелмут развернул корпус машины на сто восемьдесят градусов вокруг оси, повернувшись кормой к умирающему оранжевому потоку. На данный момент он ничего большего не мог сделать для Моста. Хелмут на ощупь поискал свой пульт управления, прозрачное изображение которого вырисовывалось на экране поверх вида Моста. Нащупал кнопку ГАРАЖ, яростно стукнул по ней и сорвал свой прорабский шлем с головы.

Повинуясь ему, Мост с экрана исчез.

3. НЬЮ–ЙОРК.

Разве не понятно, что для того, кто привычно жил.

По одну сторону болевого порога, может потребоваться.

Совершенно иной сорт религии, чем тому, кто привык жить.

По его другую сторону?

Уильям Джеймс.

Как обнаружил Пейдж, девушка, которую звали Энн Эббот, выглядела в достаточной степени привлекательно в своем летнем платье, на левом отвороте которого была приколота модель молекулы тетрациклина с атомами, подобранными из крошечных синтетических алмазов. Но когда он ее встретил, она еще меньше была предрасположена к разговору, чем во время прошлой встречи в приемной «Пфицнера». Сам Пейдж никогда не являлся экспертом в том, что касалось проведения светской беседы. И в свете ее очевидного, продолжающегося негодования, его подсушенный источник социальной изобретательности практически полностью иссяк.

Пятью минутами позже разговор вообще стал невозможен. Путь, избранный Пейджем к ресторану, пролегал через площадь Фули, где, как оказалось, проходило шествие Правоверных. Кэдди [Кэдди — уменьшительное от слова «кадиллак», марки американского автомобиля], нанятый Пейджем — на что ушла почти четверть его отпускных средств, ведь престижные автомашины являлись исключительно прерогативой богатеев — почти мгновенно забуксовал в стонущей, раскачивающейся толпе.

Основной шум исходил от большого пластикового просцениума, где один из проповедников–дилетантов увещевал толпу столь чудовищно усиленным голосом, что разобрать слова было просто невозможно. Правоверные с портативными магнитофонами, сумками с трактатами и журналами, столами с бутербродами, расписанными флюоресцирующими чернилами, признаниями, которые следовало подписать грешникам, мешками зеленого сукна для сбора пожертвований, оказались густо разбросанными среди пешеходов. Вдобавок, примерно через каждые пятнадцать футов площадь пересекали прямые черные змеи пневмопроводов.

И в тот момент, когда кэдди попытался двинуться во второй раз, в заднее его окно просунулось дуло, и поток радужных пузырей заполонил заднее сидение прямо под носом у Пейджа и Энн. И когда несколько пузырей лопнуло, накатила волна запаха. Похоже, что это были духи «Небесная радость», использовавшиеся Правоверными в этом году. Затем приятный голос произнес фразу, где на каждое слово приходился один лопнувший пузырь:

| / | / | /

| / | / | /

— - Б р а т ь я — — — — — - и — — — — — - с е с т р ы -

/ | / | / |

/ | / | / |

| / | | | /

| / | / | / | /

— - у з р е л и — л и — в ы — С в е т ? —

/ | / | / | / |

/ | | | / |

Пейдж самоотверженно сражался с пузырями, беспомощно размахивая руками, в то время как Энн, откинувшись назад на сидение, следила за ним с довольно пренебрежительной улыбочкой. В последнем пузыре не оказалось никаких слов, только сумасшедшая доза духов. В независимости от желания девушки ее улыбка стала слегка глубже. Духи, вдобавок к тому, что оказывали сильное эйфорическое воздействие, оказались еще и легким афродизиаком [афродизиак — средство для повышения половой возбудимости человека; в древности считалось, что подобным свойствами обладают некоторые продукты питания, наряду с благовониями; сейчас существует целый набор как косметических, так и фармакологических средств этой категории]. Совершенно очевидно, что в этом году, Правоверные приготовились использовать все средства, которые были в их распоряжении.

Водитель попытался бросить кэдди вперед. Однако, прежде чем Пейдж успел понять происходящее, машина остановилась, дверь у рулевого сидения распахнулась и четыре паучьи конечности, с многочисленными суставами, аккуратно стащили водителя с его сидения и поставили на колени уже на мостовой.

«ПОЗОР! ПОЗОР! — прогремел робот. — ТВОИ ГРЕХИ НАСТИГЛИ ТЕБЯ! ПОКАЙСЯ И ИЩИ ПРОЩЕНИЯ!».

Прозрачный шарик с каким–то газом, очевидно наркосинтетиком, лопнул позади машины и не только шофер–неудачник, но также часть толпы, начавшая собираться вокруг него — в большинстве своем это были женщины — начала конвульсивно всхлипывать.

«ПОКАЙСЯ!», — нудил робот, над вплетающимся хором «ах–ах–ах–ах…», поющем где–то в теплом вечернем воздухе. — «ПОКАЙСЯ, ИБО НАСТАЛО ВРЕМЯ!».

Пейдж, пораженный тем, что задыхается от бессмысленной, тоскливой жалости к самому себе, выскочил из кэдди в поисках того, кому можно было хотя бы сломать нос. Но в поле зрения не оказалось ни одного Правоверного. Члены ордена — каждый из которых обязан распространять доброе слово какими угодно методами, казавшимися ему достаточными — уже давно поняли, что проповедничество весьма часто возмущает население. Поэтому где только возможно, заменяли «личное» проповедование техническими средствами воздействия.

Соответственно их машины постоянно совершенствовались. Вот и сейчас робот, обслуживавший данный участок, начал улепетывать, как только Пейдж двинулся в его сторону. Совершенно очевидно, что и это кибернетическое создание обучали тому, как предотвращать свое разрушение.

Спасенный водитель кэдди возмущенно высморкался и снова завел машину. Бессловесный хор, со своими вечными воздыханиями из композиций Дмитрия Темкина, постепенно стихал позади, и голос проповедника снова громом проник в машину, перекрывая музыку.

— Говорю я вам, — громкоговорящая система елейно стонала, словно леди–гиппопотам, читающая А.Е.Хаусманна. — Говорю я вам — мир, и те создания, что есть мир, идут к концу и конец сей близок. В своей высокомерной гордыне, человек даже звезды мечтает сорвать с их предначертанных путей, но звезды не принадлежат человеку, и будет он раскаиваться в этот день. О, суета сует, все суть суета (Псалтырь, V:796). Даже на могущественном Юпитере человек осмелился воздвигнуть великий Мост, как когда–то в Вавилоне он попытался построить башню, достигающую небес. Но и это — суета, ибо есть порочная гордыня и неповиновение, и тоже принесет беды человеку. Отвергните суету свою, говорю я вам — отвергните! (Эзра, LXXXI:99). Пусть настанет конец гордыне и тогда придет мир. Пусть будет любовь и тогда придет понимание. Говорю я вам…

После чего электронная аппаратура на площади «отрезала» все, что там еще собирался произнести проповедник. Людей, страдающих внутри кэдди, это не огорчило. Когда машина проехала по еще одному пневмопроводу, последовала ослепляющая, с розовым оттенком, вспышка. Когда Пейдж снова смог что–то разглядеть, то оказалось — машина словно парит в воздухе, а вокруг нее грустно машут крыльями будто бы настоящие ангелы. Вдобавок среди облаков надрывно стенал vox humana [глас народа (лат.)] Хаммондовского органа.

Пейдж предположил, что Правоверным удалось временно кристаллизовать, возможно сверхзвуковыми импульсами, стекла окон — которые он предусмотрительно поднял, чтобы избежать повторное вторжение пузырей — и спроецировать поляризованным ультрафиолетом трехмерное изображение на поляризованные кристаллы стекла. Случайное распределение следов флюоресцентных смесей в обычном оконном стекле, похоже являлось причиной странного изменения цвета «ангелов» по мере их перемещения.

Эти мультяшки снова привели Пейджа в ярость, но по счастью все происходящее оказалось не более чем уловкой, оставшейся еще с прошлогоднего фестиваля, к чему кэдди оказался подготовлен. Водитель дотронулся до кнопки на панели управления и сахариновые сценки со стекла исчезли вместе с гимнами и всем прочим. Машина резко рванулась в открывшийся в толпе проход, и мгновением позже площадь осталась позади.

— Уф–ф! — выдохнул Пейдж, откинувшись назад на сидение. — Теперь я понимаю, почему у каждой стоянки такси имеется торговый автомат для приобретения тройной страховки. В последний раз, когда я находился в отпуске на Земле, Правоверные были не так заметны.

— Каждый десятый, кого вы встречаете — сейчас Правоверный, — заметила Энн. — Хотя — восемь из остальных девяти утверждают, что отбросили религию, как безнадежное дело. И все же, когда вы оказываетесь на одном из этих Воскрешений, трудно поверить в сетования по поводу нашего времени. Вроде тех, что люди потеряли веру и так далее.

— Я так не думаю, — Пейдж несколько удивился ее словам. Ему пришло на ум, что эта беседа совершенно не похожа на обычную, ничего не значащую болтовню. Но поскольку такой разговор ему нравился более — разговор о чем–то стоящем — он мог быть только рад, что лед тронулся. — Сам я неверующий, но думаю, что когда эксперты говорят о «вере», они имеют ввиду что–то иное, чем эту орущую разновидность фанатов. Я имею ввиду Правоверных. Подобные религиозные направления всегда соотносились во мне с чем–то вроде «дружеских» встреч коммивояжеров. Их церемонии и манеры столь агрессивны, потому что сами они в действительности не верят в кодекс чести. Настоящая вера является неотъемлемой частью мира, в котором ты живешь, но ее редко замечаешь. И не всегда она столь уж и религиозна с формальной точки зрения. К примеру, математика базируется на вере — для тех, конечно, кто ее хорошо знает.

— Я должна сказать, что она, скорее, базируется на антитезе веры, заметила Энн, уже немного спокойнее. — Вы располагаете какими–то познаниями в этой области, полковник?

— Какими–то — да, — беззлобно ответил он. — Мне никогда не позволили бы пилотировать корабль даже в пределах лунной орбиты без знания тензорного исчисления. И если я подумываю о своем дальнейшем продвижении, я должен знать также и спинорные вычисления.

— Вот как, — произнесла девушка. Показалось, что она слегка разочарована. — Продолжайте, пожалуйста, и извините, что я вас перебила.

— И правильно сделали, что перебили. Я выразился неудачно. Я ХОТЕЛ СКАЗАТЬ, ЧТО ВЕРА МАТЕМАТИКОВ СОСТОИТ В ТОМ, ЧТО ЕСТЬ КАКОЕ–ТО ОДНОЗНАЧНОЕ СООТВЕТСТВИЕ МЕЖДУ МАТЕМАТИКОЙ И РЕАЛЬНЫМ МИРОМ. Оно не доказуемо, но настоящий математик его чувствует очень четко. ТАКОВА И ВЕРА СОВЕРШЕННО НЕРЕЛИГИОЗНОГО ЧЕЛОВЕКА В ТО, ЧТО _Е_С_Т_Ь_ РЕАЛЬНЫЙ МИР, СООТНОСЯЩИЙСЯ С ТЕМ, ЧТО ЕМУ ГОВОРЯТ ЕГО ЧУВСТВА — ЧТО ТАКЖЕ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ДОКАЗАНО. Как Джону Доу [Джон Доу — этим именем в американской журналистике обозначают обычного человека], так и многим выдающимся физикам приходится принимать это на веру.

— Но они не отправляют ритуалов, символизирующих эту веру, — добавила Энн, — и не обучают специалистов тому, чтобы подтверждать ее самим себе каждые семь дней.

— Совершено верно. В то же время, ранее Джон Доу ощущал, что основные западные религиозные течения имеют некоторое соотношение с реальным миром, которое существует, даже если это и нельзя доказать. Но нынче, похоже, Джон Доу так больше не считает, и как мне кажется — Правоверные тоже. Иначе они бы не орали столь громко. Оттого–то я и думаю, что вокруг нас не так уж много истинной веры. Найти ее по сути и негде. И это обстоятельство я обнаружил сам, хоть и с большим трудом.

— Вот вы и на месте, — сообщил водитель.

Пейдж помог девушке выйти из автомашины, добросовестно попытавшись не обратить внимание на сумму, которую заплатил. После чего метрдотель препроводил их к столику в ресторане. Энн на некоторое время — пока они рассаживались — снова замолчала. Пейдж уже было подумал, что она снова решила «заледенеть». И начал прикидывать, удастся ли ему сделать так, чтобы сюда ворвались Правоверные, надеясь хоть таким способом, но возобновить беседу. Однако девушка заговорила первой.

— Похоже, вы довольно много думали о вере. Вы говорите о ней так, словно эта проблема много значит для вас. Вы мне можете объяснить почему?

— Буду рад попробовать, — медленно произнес он. — Стандартным ответом явился бы такой. Пока ты в космосе — у тебя есть много времени на раздумья. Но люди используют его по–разному. Я, как предполагаю, искал какой–то критерий, который мог бы принадлежать лично мне. Наверное, еще с той поры, когда мне было четыре года. Тогда развелись мои мать с отцом. Она исповедовала Христианскую Науку, а он — Дианетику [христианская наука и дианетика — современные религиозные и философские направления в США; основателем дианетики был известный писатель и философ Л.Рон Хаббард]. И у них хватало поводов для стычек. Кроме этого, в суде они вели тяжбу за опекунство надо мной в течение пяти лет. Когда мне исполнилось семнадцать, я ушел в армию и не потребовалось много времени на обнаружение того, что вооруженные силы не способны заменить семью, не говоря уж о церкви. Затем я подал документы в космическую школу. И это тоже оказалась не церковь.

У армии права на проведение космических полетов еще с той поры, когда все было в зародыше, ведь у нее давняя традиция «захвата земельных угодий». И армия не хотела, чтобы флот или ВВС снимали сливки с каких–либо доходов, которые можно было получать, эксплуатируя ресурсы разных планет. Это, считается, исторической прерогативой армии. Идея в том, что все находящееся в армейских владениях — алмазы, уран, вообще все ценное — это деньги. И их необходимо расходовать в мирное время, когда Конгресс становится скуп на ассигнования. Я отдал куда больше времени на борьбу против других организаций, занимающихся космосом, чем на настоящую работу. Таковы были приказы. И это не помогло мне считать космос храмом без стен и крыши.

И где–то там, на полпути, я женился и у меня родился сын. Причем в тот самый день, когда я поступил в космическую школу. Двумя годами позже семья распалась. Это звучит странно, я понимаю, но обстоятельства оказались необычными.

Когда ко мне обратился «Пфицнер» и попросил собрать пробы грунта для него, я думаю, мне привиделась еще одна церковь, с которой я мог бы идентифицировать себя — что–то человечное, долговременное, безличностное. Но вскоре я обнаружил, что эта новая церковь не собирается приветствовать счастливыми возгласами своего нового прихожанина. Вот результат таков, что я плачусь на вашем плече. — Он улыбнулся. — Я понимаю, это едва ли похоже на лесть. Но вы уже помогли мне выговориться до такой степени, что единственным последующим шагом может быть принесение извинений. Это я и делаю. Надеюсь, вы их примете.

— Пожалуй, приму, — сказал она и затем, как бы пробуя, улыбнулась ему в ответ. Результат заставил его почувствовать звон в ушах, словно атмосферное давление внезапно упало фунтов на пять на квадратный дюйм. Энн Эббот оказалась одной из тех исключительно редких, в общем–то простых девушек, чьи улыбки полностью преображали их самих так же неожиданно, как взрыв звезды. Когда на ее лице было обычное, пожалуй несколько мрачное выражение, никто бы не обратил на нее внимание. Но мужчина, увидевший хотя бы раз ее улыбку, мог вполне пожелать трудиться до смерти — лишь бы заставить ее улыбаться снова и снова, как можно чаще. Красивая женщина, подумал Пейдж, наверное никогда бы не пользовалась такой верностью, как Энн Эббот, найди она подходящего мужчину.

— Благодарю вас, — сказал, несколько замешкавшись, Пейдж. — Давайте, что–нибудь закажем, и затем я хотел бы услышать, как вы говорите. Боюсь, что кинул Историю Моей Жизни прямо вам в руки несколько преждевременно.

— Заказывайте сами, — произнесла она. — Вы что–то говорили о камбале сегодня днем, так что вам, наверное, известно здешнее меню. И вы так галантно вывели меня из кэдди, что мне хотелось бы сохранить иллюзию.

— Иллюзию?

— Не заставляйте меня объяснять, — ответила она, слегка покраснев. Но… В общем, иллюзию того, что в этом мире остались еще один–два джентльмена. И поскольку вы не являетесь лишней женщиной на планете полной ленивых мужчин, вы не поймете ценности одной или нескольких незначительных знаков галантности. Большинство мужчин, с которыми я встречалась, хотели, чтобы я им показала свою «молекулу» еще до того, как они попытались бы узнать, как меня зовут.

Пейдж заржал так, что заставил повернуться всех, кто был в ресторане, в их сторону. Он тут же заглушил хохот, опасаясь, что разочарует девушку, но она снова заулыбалась, заставив его почувствовать, будто он только что проглотил один за другим три стаканчика виски.

— В общем, я довольно быстро сменил роль, — произнес он. — Ведь сегодня я уже выступал в роли шантажиста. Ладно, давайте попробуем камбалу — фирменное блюдо этого заведения. Меня оно нередко преследовало в виде призрака, пока я жевал концентраты на Ганимеде.

— Я думаю, у вас правильное представление о «Пфицнере», — медленно произнесла Энн, когда официант ушел. — Я не имею права разглашать вам какие–либо секреты, но в состоянии сообщить кое–какие общедоступные вещи, которые, очевидно, проскочили мимо вас. Проект, над которым сейчас работает наша фирма, как мне кажется, в точности соответствует вашему описанию. Он явно гуманитарной направленности, и не предназначен для кого–то лично. Он такой же длительный, как и любой другой серьезный проект, который я могла бы себе представить. Он — как раз то, к чему можно привязаться. И это, мне кажется, куда лучше, чем стать Правоверной. Если рассуждать с вашей точки зрения, по отношению к нему я испытываю в некоторой степени религиозные чувства. Думаю, вы можете понять, почему. Понять даже лучше, чем Гарольд Ганн. По крайней мере, мне так кажется.

Теперь пришел его черед почувствовать себя смущенно. Он скрыл это, теребя свои голубые нашивки с надписью «Уорчестершир», пока те не измялись весьма заметно.

— Хотел бы я знать — почему.

— Дело вот в чем, — начала она. — В западной медицине в период между 1940 и 1960 годами произошли большие перемены. ДО 1940 ИНФЕКЦИОННЫЕ БОЛЕЗНИ ЯВЛЯЛИСЬ ОСНОВНЫМИ УБИЙЦАМИ. К 1960 ПОЧТИ ВСЕ ОНИ БЫЛИ ПОГОЛОВНО УНИЧТОЖЕНЫ. Настоящие перемены начались с появлением сульфамидных препаратов. Затем появились Флеминг и Флори, а с ними — массовое производство пенициллина во время Второй Мировой войны. После войны мы обнаружили целый арсенал новых препаратов против туберкулеза, который прежде был неизлечим — стрептомицин, изоцианид, биомицин и так далее, вплоть до изоляции Блохом ТБ–токсинов и создания метаболических блокирующих препаратов.

— Затем появились антибиотики широкого спектра, вроде тетрамицина, для борьбы с заболеваниями, вызываемые Простейшими и даже червями. Эти лекарства дали нам исключительно ценные нити к решению целого ряда весьма трудных проблем. Последняя значительная инфекционная болезнь — билхарзия или шистосомоз [шистосомоз — болезнь, вызываемая развивающимися под кожей животного или человека, червями; была распространена в странах Азии] оказалась сведена на уровень легкой неприятности к 1966 году.

— Но инфекционные болезни существуют по–прежнему, — заметил Пейдж.

— Да, это так, — ответила девушка, наклонившись вперед, так что маленькие точки атомов на ее броши отразили свет свечей. — Никакое лекарство не уничтожает само заболевание, потому что просто невозможно уничтожить все опасные организмы, существующие в мире, излечивая только пациентов, зараженных ими. Но опасность можно уменьшить. К примеру, в пятидесятых годах малярия являлась одной из величайших убийц в мире. А теперь она столь же редка, как и дифтерия. Хотя обе эти болезни по–прежнему сосуществуют с нами. Но сколько времени прошло с тех пор как вы слышали хотя бы об одном случае заболевания?

— Ваш вопрос — не по адресу. У нас, на космических кораблях, вирусные инфекции — вовсе не такое уж обычное дело. Мы списываем любого из членов команды, который появляется пусть даже с легкой формой простуды. Но так или иначе — счет пока в вашу пользу. Продолжайте. Так что же произошло потом?

— Нечто зловещее. КОМПАНИИ, СПЕЦИАЛИЗИРУЮЩИЕСЯ НА СТРАХОВАНИИ ЖИЗНИ, И ЛЮДИ, ЗАНИМАЮЩИЕСЯ СТАТИСТИКОЙ, НАЧАЛИ ТРЕВОЖИТЬСЯ ИЗ–ЗА ТОГО, ЧТО НА ПЕРВЫЙ ПЛАН ПРИНЯЛИСЬ ВЫХОДИТЬ ДЕГЕНЕРАТИВНЫЕ ЗАБОЛЕВАНИЯ. Такие, как артрит, коронарная болезнь сердца, эмболия, практически все формы рака. Болезни, при которых тот или иной орган человеческого тела без всякой видимой причины вдруг становится неуправляемым.

— Не является ли старость причиной этих заболеваний?

— НЕТ, — с неожиданной яростью возразила девушка. — Старость — это просто ВОЗРАСТ. Это просто отрезок жизни, на котором наносит свои удары большинство дегенеративных болезней, но некоторые из них предпочитают детей. Когда статистики впервые начали замечать, что дегенеративные болезни на подъеме, они сочли это лишь побочным эффектом от снижения уровня инфекционных поражений. Им казалось, что уровень раковых заболеваний повышается из–за того, что теперь большее число людей живет достаточно долго, чтобы столкнуться с ними. И кроме того, они считали растущее число дегенеративных заболеваний в значительной степени лишь следствием улучшенной диагностики. То есть, просто обнаруживается больше случаев заболеваний, чем ранее. Но и это еще не все. По данным статистики, особенно быстро росло число заболеваний раком легких и желудка. Оно далеко превзошло те пределы, которые можно отнести на счет ранней диагностики или увеличения средней продолжительности жизни. Затем то же произошло и с гипертонией, с болезнью Паркинсона и другими расстройствами центральной нервной системы, мышечной дистрофией. И так далее и тому подобное. Все вдруг оказалось похоже на то, что мы сменили дьявола, которого знали, на которого не знаем.

И поэтому начался долгий поиск возможных инфекционных источников для каждой из дегенеративных болезней. Так как некоторые разновидности опухолей животных, вроде саркомы у домашних птиц, вызывались вирусами, многие ученые, словно сумасшедшие, бросились охотиться на канцерогенных вирусов. Предпринималась попытки обвинить группу так называемых плевропневмоподобных микроорганизмов, ПППМ, причиной артритов и заболеваний сердечно–сосудистой системы, вроде повышенного кровяного давления и тромбозов. Вообще, обвинялось все, начиная от вашей диеты до вашей бабушки.

И все это привело к весьма незначительным результатам. Мы обнаружили, что КОЕ–КАКИЕ вирусы вызывают НЕКОТОРЫЕ разновидности раковых заболеваний, и среди них — лейкемию. Группа ПППМ действительно вызывала одну из РАЗНОВИДНОСТЕЙ артрита. И мы обнаружили, что три наиболее распространенные типа рака легких вызываются радиоактивным калием, содержащимся в табачном дыме. Раковые заболевания губ и полости рта определяются той же причиной. Но, в основном, мы обнаружили лишь то, что уже знали. ЧТО ДЕГЕНЕРАТИВНЫЕ БОЛЕЗНИ НЕ ЯВЛЯЮТСЯ ИНФЕКЦИОННЫМИ. И тут на сцену выходит «Пфицнер». Национальная Служба Здравоохранения, НСЗ, достаточно громко забила тревогу по поводу восходящих кривых заболеваемости, чтобы созвать первый крупный всемирный конгресс по дегенеративным болезням. И правительство США пожертвовало кое–какие деньги на эту проблему, потому что военные тоже стали нервничать в связи с возрастающим отсевом при призыве на службу.

— Это началось именно в моем подразделении, — вклинился Пейдж. — У космонавта в распоряжении примерно десять лет активной службы. После чего ему предоставляется место где–нибудь на базе. Поэтому мы стараемся вылавливать молодых. Но даже и тогда нам приходится заворачивать огромный процент из–за «болезней старости». В большинстве своем — нарушений системы кровообращения. Парни просто испытывают шок. Большинство из них даже и не подозревает о чем–то подобном. Они чувствуют себя здоровыми, как быки. И в обычном смысле именно так оно и есть. Но они не подходят для космических полетов.

— Что ж, значит, вы очень рано заметили один из основных факторов, продолжила Энн. — И это более не является специфической проблемой лишь одной Космической службы. Подобные вещи давно уже привычны и наземным армейским службам. Ко времени, когда к этому подключилась НСЗ, общий уровень отсева по «болезням старости» составлял примерно десять процентов для молодых мужчин в возрасте около двадцати лет. Тем не менее, в результате, конгресс США все же добился результатов, и Департамент Здравоохранения, Благополучия и Безопасности получил миллиардодолларовые ассигнования для массированной атаки на дегенеративные заболевания. И если вы отбросите нули так же легко, как сделала бы я, то это примерно половина того, что было затрачено на создание первой атомной бомбы. С тех пор, к первому денежному вливанию добавились новые ассигнования. И теперь наступило время снова получать их. У «Пфицнера» основной контракт по работам над проектом, и мы достаточно хорошо обеспечены персоналом и оборудованием. Так что нам приходится выполнять всякого рода мелкие контракты весьма в незначительных масштабах. Мы просто делим поступающие средства с тремя другими производителями биопрепаратов. Двое из которых являются исключительно производителями и таким образом не имеют никакого отношения к исследованиям. А третья фирма проводит исследований ничуть не меньше нашего. Но нам известно — так как это предполагалось изначальной координацией проектов и общим доступом к информации, — что они далеко ушли в сторону еще одного тупика. Мы бы с радостью сообщили им об этом. Но углядев то, что нашли МЫ, правительство решило, что чем меньше людей знает об этом — тем лучше. Мы и не возражаем. Ведь, кроме всего прочего, мы еще и бизнесом занимаемся. А бизнес подразумевает получение прибыли. Но это лишь одна из причин, по которой вы, сегодня днем, увидели столько правительственных чиновников на нашей шее.

Девушка неожиданно замолчала и порывшись в своей записной книжке, достала на свет плоскую пудреницу. Открыв, она внимательно посмотрела в нее. Так как на Энн почти не было косметики, оказалось трудно найти причину для такой неожиданной проверки. После короткой, странной улыбки тронувшей уголки ее губ, девушка убрала пудреницу обратно.

— Другая причина, — продолжила она, — еще проще, поскольку вам теперь известны многие обстоятельства. МЫ ТОЛЬКО–ТОЛЬКО ОБНАРУЖИЛИ ТО, ЧТО СЧИТАЕМ ГЛАВНЫМ КЛЮЧОМ К РЕШЕНИЮ ВСЕЙ ПРОБЛЕМЫ.

— ОГО, — произнес Пейдж, быть может не совсем элегантно, но с аффектом.

— Или «вот это да!» или «ничего себе!», — спокойно согласилась Энн, или, быть может, «Боже, помоги нам всем». Но, так или иначе, найденное нами — реально. Оно прошло все тесты. И сохраняет свое воздействие. «Пфицнер» полностью получит все новые ассигнования. Но если этого не произойдет, то больше не поступит вообще никаких ассигнований. И не только «Пфицнеру», но и другим фирмам, которые помогали в разработке проекта. Сможем ли мы победить дегенеративные болезни, зависит от двух вещей. Действенности найденного нами решения и денег. Если не будет чего–то одного — не будет и другого. И нам придется сообщить Хорсфилду, Мак–Хайнери и другим, что мы обнаружили в этом месяце; ведь старые ассигнования вскоре иссякнут.

Девушка откинулась назад на спинку стула и похоже только сейчас заметила, что покончила со своей едой.

— И это, — произнесла она, извиняюще шевеля вилкой веточку петрушки, — пока не является достоянием общественности! Думаю, мне лучше всего на этом умолкнуть.

— Благодарю вас, — совершенно серьезно ответил Пейдж. — Услышанное мной, очевидно превышает то, что я заслуживаю.

— Что ж, — вздохнула Энн, — в таком случае вы бы могли рассказать кое–что и МНЕ. Если захотите, конечно. То, что касается Моста, строящегося на Юпитере. Стоит ли он всех этих денег, идущих на него? Никто, похоже не в состоянии объяснить, что в нем полезного. А теперь еще начались разговоры о строительстве нового Моста на Сатурне, после того, как будет закончен этот!

— Вам нет необходимости беспокоиться, — заговорил Пейдж. — Понимаете, я не имею отношения к Мосту, хотя и знаю кое–кого из группы его строителей. Поэтому у меня нет никакой закрытой информации. Да, я располагаю кое–какими общедоступными сведениями, вроде ваших. То есть тех, которые может получить каждый, имеющий соответствующие познания в том, как искать, где они находятся. Насколько я понимаю, Мост на Юпитере исследовательский проект, предназначенный для ответа на некоторые вопросы. Но на какие именно, никто не постарался объяснить мне. И я был достаточно осторожен, чтобы не спрашивать. Вы при желании могли бы рассмотреть лицо Фрэнсиса К.Мак–Хайнери, если бы стали осторожно приглядываться к созвездиям. Но одно я знаю точно. Условия исследований требовали использования крупнейшей из планет системы. А это — Юпитер. Так что бессмысленно строить Мост на меньшей планете, вроде Сатурна. Строители Моста будут продолжать уже идущее строительство до тех пор, пока не найдут то, что хотят узнать. После этого, почти наверняка, проект прекратит свое существование. И не потому, что Мост будет «закончен», нет. Просто он сослужит свою службу.

— Быть может я и показываю свое невежество, — воскликнула Энн, — но все звучит для меня по–идиотски. Ведь это миллионы и миллионы долларов, которые МЫ могли бы направить на спасение жизней!

— Будь выбор за мной, — согласился Пейдж, — я бы отдал деньги вам, а не Чэрити Диллону и его команде. Но я, как и вы, все же очень мало знаю о Мосте. И, скорее всего оно и хорошо, что мне не дозволено переадресовать чек вам. Теперь мой черед задать вопрос? У меня еще остался один. Маленький.

— Всецело в вашем распоряжении, — Энн еще разок использовала свою замечательную улыбку.

— Сегодня днем, когда меня провели по лабораториям, я дважды слышал плач ребенка. Я думаю, что плакали два совершенно разных ребенка. Я спросил мистера Ганна об этом, и он рассказал мне явную сказочку.

Пейдж замолк. А глаза Энн сразу же засверкали.

— Вы ступили на опасную тропку, полковник Рассел, — сказала она.

— Очевидно. Но все же я хотел бы задать свой вопрос. Когда я выдвинул безусловно абсурдное обвинение в вивисекции, меня совершенно поразило то, что оно сработало. Но оно же и заставило меня задуматься. Могли бы вы объяснить? И захотели бы?

Энн снова вытащила свою пудреницу и похоже, осторожно проконсультировалась с ней. Наконец она сказала:

— Мне кажется, что я все же простила вас. Более или менее. Так или иначе, я отвечу. Все очень просто — дети ИСПОЛЬЗУЮТСЯ как экспериментальные животные. У нас есть контакты с местным роддомом. Все это легально только технически. И если вы действительно выдвинете обвинения против нас в вивисекции, то добьетесь того, что они станут соответствовать реальности.

Чашка с кофе, которую он держал в руках, против его воли ударилась о блюдце.

— Господи. Энн, разве сегодня не опасно так шутить? Особенно над человеком, которого вы знаете всего лишь полдня? Или вы пытаетесь поразить меня так, чтобы я признал себя стукачом?

— Я не шучу и не считаю вас стукачом, — холодно ответила она. — То, что я сказала — абсолютная правда. Может быть, я немного резко сообщила вам суть, потому что еще НЕ ПОЛНОСТЬЮ простила вас за тот кусочек удачного шантажа. Мне хотелось увидеть, как вы подпрыгните. Есть еще кое–какие причины. Но все сказанное мной — правда.

— Но почему, Энн?!

— Послушай, Пейдж, — заговорила она. — Еще пятьдесят лет назад мы обнаружили, что если добавлять маленькие дозы антибиотиков, в действительности — еле заметные количества в пищу животных, такие добавки способствуют их куда более быстрому созреванию, чем у нормально питающихся собратьев. В соответствующих условиях схожим образом провоцируется и ускоренный рост растений. И точно также это действует и на домашнюю птицу, поросят, телят, детенышей норки, и еще целую группу животных. Логично предположить, что добавки скажутся и на новорожденных людях.

— И вы пытаетесь это проверить? — Пейдж откинулся назад, наливая себе еще один бокал охлажденного Рейнского. — Я бы сказал, что ты действительно превзошла себя в своих откровениях и довольно значительно.

— Ты не так готов незамедлительно принять на веру якобы очевидное. Лучше послушай меня. Мы делаем вовсе НЕ это. То, о чем я сказала, уже проделано многие годы назад студентами Пола Георгиу и полусотней других специалистов по питанию. Эти люди использовали широко известные и проверенные антибиотики, которые проверялись на миллионах животных. Дозы разрабатывались с точностью до миллиграммов на килограмм веса тела и так далее. НО ОСОБЫЙ ЭФФЕКТ СТИМУЛЯЦИИ РОСТА С ПОМОЩЬЮ АНТИБИОТИКОВ ЗАВИСЕЛ ОТ ТОГО, ИМЕЕТ ИЛИ НЕТ ОПРЕДЕЛЕННОЕ ЛЕКАРСТВО КАКУЮ–ТО РАЗНОВИДНОСТЬ ЖЕЛАЕМОЙ Н_А_М_И_ БИОАКТИВНОСТИ. И НАМ НЕОБХОДИМО БЫЛО УЗНАТЬ, ПРОЯВЛЯЕТСЯ ЛИ ЭТА АКТИВНОСТЬ В _Ч_Е_Л_О_В_Е_Ч_Е_С_К_И_Х _С_У_Щ_Е_С_Т_В_А_Х_. Поэтому и пришлось проверять новые лекарства на детях, сразу же после того, как такие препараты были получены и прошли определенные испытания. Мы вынуждены были пойти на этот риск.

— Теперь мне понятно, — только и промолвил Пейдж. — Понятно.

— Дети «добровольно предлагаются» роддомом и мы могли бы устроить показательную проверку законности, если бы дело дошло до суда, — сказала Энн. — Прецедент установлен еще в 1952 году, когда лаборатории Пирл Ривер использовали детей своих же собственных работников для проверки живым вирусом вакцины против полиомиелита — которая, кстати, действовала. Но важным является не сама законность этого. Вопрос в том, как скоро и насколько полно мы собираемся победить дегенеративные заболевания.

— Мне кажется, вы пытаетесь как–то защитить предпринимаемые вами действия, — медленно произнес Пейдж, — словно вас волнует то, что я думаю об этом. Так вот, я скажу вам, что об этом думаю. Все это мне кажется чертовски хладнокровным. И если через лет десять начнутся погромы биологов, так как люди сочтут, что они едят людей, то я буду знать почему.

— Чепуха, — ответила Энн. — На создание подобного мифа уходят века. Вы преувеличиваете.

— Напротив. Я просто честен с вами, как и вы — со мной. Я поражен и в чем–то испытываю отвращение к тому, что вы мне рассказали. Вот и все.

Губы девушки сжались в полоску, она опустила кисти в чашку с водой, затем вытерла кончики пальцев и стала надевать свои перчатки.

— Тогда мы больше не будем говорить об этом, — заявила она. — Я думаю, теперь нам лучше всего уйти отсюда.

— Конечно, как только я уплачу по счету. Кстати, я вспомнил кое о чем. У вас имеется какой–то интерес в «Пфицнере», Энн? Я имею ввиду личный интерес?

— Нет. Ничуть не больше, чем у любого другого человеческого существа, понимающего, что могла бы значить эта работа. И я считаю, что ваш вопрос, пожалуй, бестактен.

— Я так и думал, что вы его воспримите подобным образом. В действительности я вовсе не обвинял вас в том, что вы гонитесь за выгодой. Я просто подумал, имеете ли вы или нет, какое–то отношение к доктору Эбботу, которого Ганн и все остальные ждали сегодня днем.

Она снова вытащила свой пудреницу и внимательно посмотрела в нее.

— Эббот — достаточно распространенная фамилия.

— Конечно. И все же, НЕКОТОРЫЕ Эбботы имеют отношение друг к другу. И мне кажется, в совпадении фамилий порой есть свой смысл.

— И какой же. Мне было бы интересно послушать.

— Хорошо, — произнес он, все больше сердясь на самого себя. — В идеале, секретарша у «Пфицнера» должна в точности знать все, что происходит на производстве. С тем расчетом, чтобы четко распознавать намерения любого из посетителей. Как вы и поступили в моем случае. Но в то же время, она должна представлять собой абсолютно минимальный риск с точки зрения безопасности. Иначе ей нельзя достаточно доверять. Лучший путь для соблюдения безопасности — нанять какого–нибудь родственника одного из членов проекта. В сумме — это уже ДВОЕ его членов. Насколько я припоминаю, мои слова — классическая советская форма шантажа.

Но это все — теория. Теперь перейдем к фактам. Я со всей определенностью могу заявить, что сегодня вы рассказали мне о проекте «Пфицнера», основываясь на столь значительной базе знаний, которой никто не мог бы ожидать от обычной секретарши. Кроме того, вы рисковали при этом, что в состоянии сделать только настоящий сотрудник компании. Из чего я заключаю, что вы — не ТОЛЬКО секретарша. Ваша фамилия Эббот. Ну… и еще, как мне кажется, вы понимаете.

— И еще — так вы считаете? — резко встав, воскликнула в ярости девушка. — Не совсем! Да — я не очень–то привлекательна, а секретарша в фирме, такой как «Пфицнер», должна быть довольно красива. Достаточно красива, чтобы воспротивиться выспрашиваниям со стороны первого же мужчины, который обратил на нее внимание. Продолжайте же, завершите свой перечень! Скажите всю правду!

— Как я могу? — спросил Пейдж, также вставая и смотря прямо ей в глаза. Его пальцы медленно сжимались в кулаки. — Если бы я честно сказал, что думаю о том, как вы выглядите, вы бы еще сильнее меня возненавидели. Но клянусь Богом — я это сделаю. Я думаю, что самая красивейшая женщина в мире должна ежедневно купаться в кипящей азотной кислоте, только лишь для того, чтобы скопировать вашу улыбку. А теперь скажите мне всю правду. Вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО родственница доктора Эббота?

— Отчасти, — ответила девушка. Каждое ее слово казалось высеченным из дымящегося сухого льда. — Доктор Эббот — мой отец. А теперь я настаиваю на том, чтобы мне позволили сейчас же уйти домой, полковник Рассел. И не через десять секунд, а НЕМЕДЛЕННО.

4. ЮПИТЕР–5.

Одного лишь твердого намерения недостаточно для.

Проведения эксперимента. По–прежнему существуют опасности.

Ошибок. Первые и самые важные из них те, что являются.

Подсознательными. И так как мы производим их на свет сами.

Того не подозревая, мы бессильны избежать их.

Анри Пуанкаре.

Мост исчез сразу же, как прервалась связь. Поток ультронных импульсов со спутников на сервомеханизмы Моста конечно же, никогда не иссякал. И Мост непрестанно по тем же каналам передавал информацию для постоянно бодрствующих глаз, машин и рук своих строителей на Юпитере–5. Но в данный момент, главный ум управляющий огромной конструкцией — прораб Моста отключился. Хелмут аккуратно положил тяжелый шлем в нишу и потер виски, чувствуя, как кровь пульсирует под его пальцами. Затем он повернулся.

На него смотрел Диллон.

— Ну что? — спросил главный инженер. — В чем дело, Боб? Неужели так плохо?..

Какое–то мгновение Хелмут молчал. Неожиданный переход от сотрясаемой штормом поверхности Моста к спокойной, умиротворенной атмосфере рабочей «лачуги» на пятой луне Юпитера всегда оказывался шоком. Он так и не смог к нему привыкнуть, не говоря уже о том, чтобы это ему нравилось. И с каждым таким переходом он чувствовал себя хуже, а не лучше.

Хелмут отсоединил разъемы прорабского пульта управления и позволил им упорхнуть назад в панель своими будто живыми эластичными кабелями. Затем он поднялся из корзиноподобного кресла, осторожно передвигаясь на дрожащих ногах. Почему–то он чувствовал скрытые в собственном теле огромные тяжести и давления, которые только что покинули его управляющий разум. То, что здесь, в рубке, существовало тяготение такое же слабое, как и на большинстве обитаемых астероидов, лишь усиливало контраст, и соответственно, необходимость в осторожности при ходьбе.

Он подошел к большому иллюминатору и посмотрел наружу. Ничем не потревоженная, монотонная, без каких либо признаков атмосферы, поверхность Юпитера–5, выглядела по–домашнему уютной после постоянно бушующей планеты. Но и здесь присутствовало сильное напоминание о сей бесконечной борьбе. Через толстый кварц иллюминатора на Хелмута, с расстояния всего лишь в 112600 миль смотрел лик гигантской планеты; расстояние до которой было вдвое меньшим, чем от Земли до Луны. Его сфера занимала почти все «небо», за исключением линии у самого горизонта, где можно было разглядеть несколько звезд первой величины. Все остальное пространство кишело ядовитыми красками, полосами и кляксами постоянного, холодного волнения атмосферы Юпитера, там и тут испещренной чернеющими точками огромных величиной с планету — теней, отбрасываемых другими его лунами, находившимися ближе к Солнцу, чем Юпитер–5.

Где–то там, внизу, на глубине в шесть тысяч миль от облаков, кипевших перед лицом Хелмута, находился Мост. Мост имел высоту в тридцать миль, ширину — одиннадцать и длину — пятьдесят четыре мили. Но он был лишь иголкой, сложным и хрупким соединением кристаллов льда в круговерти сумасшедших вихрей.

На Земле, даже на Западе, его можно было бы рассматривать как величайшее инженерное достижение за всю историю человечества. Если Земля только смогла бы выдержать его вес. Но на Юпитере Мост был столь же ненадежен и сиюминутен, как снежинка.

— Боб? — донесся до него голос Диллона. — В чем дело? Ты, похоже, встревожен больше, чем обычно. Это серьезно?

Хелмут взглянул на него. Усталое, молодое лицо его руководителя, со впалыми щеками, обрамленное шапкой черных волос, уже начавших седеть на висках, горело любовью к Мосту и всепоглощающим пылом ответственности, которую он нес на своих плечах. Как всегда, это трогательно воздействовало на Хелмута и напоминало ему, что неумолимая вселенная, ко всему прочему, имела еще и один теплый уголок, где человеческие души могли прижаться друг к другу.

— Достаточно серьезно, — ответил он, с трудом подыскивая слова, превозмогая какую–то замороженность речи, вызванную в нем Юпитером. — Но насколько я смог разглядеть — ничего фатального. На поверхности — сильные вспышки водородного вулканизма, особенно на северо–западном конце. Похоже, что произошел еще один сильнейший взрыв под хребтами. Я увидел что–то похожее на последнюю серию огнепадов.

Пока Хелмут рассказывал, высекая слово за словом, лицо Диллона разглаживалось.

— Ага. Значит, это всего лишь летящий осколок.

— Я почти уверен, что именно так и есть. Давление ветра усилилось. В следующем месяце Пятно и Южная Тропическая Турбулентность должны пройти рядом друг с другом, не правда ли? Я еще не проверял, но, кажется, уже почувствовал перемены в штормах.

— Значит, осколок вырвало и перебросило через конец Моста. И большой кусок?

Хелмут пожал плечами. — Конец скручен влево и поверхность разорвана в клочья. Естественно, леса сорваны тоже. Довольно значительный кусок. По меньшей мере мили две в поперечнике.

Диллон вздохнул. Он тоже подошел к иллюминатору и посмотрел наружу. Хелмуту не нужно было обладать телепатией, чтобы понять куда смотрит главный инженер. Там, снаружи, над каменистой пустыней Юпитера–5, за 112600 милями пространства, Южная Тропическая Турбулентность мчалась навстречу Красному Пятну и вскоре должна была настичь его. Когда завихряющаяся воронка ЮТТ — достаточно огромная, чтобы засосать три таких планеты как Земля и превратить их в ледышки — пройдет планетарный остров изо льда с примесью натрия, названный Красным Пятном, тот проследует за ней еще несколько тысяч миль, одновременно поднимаясь ближе к краю атмосферы.

Затем Пятно снова погрузится, дрейфуя назад к невообразимой струе сжатой жидкости, которой оно обязано своим существованием. Струе, питаемой неизвестно какими силами разогретого, каменистого 22000–мильного ядра, зажатого там, внизу, почти 16000 милями вечного льда. И во время этого прохождения, штормы на Юпитере станут особенно яростными. Потому–то Мост пришлось разместить в самом «тишайшем» месте планеты, ставшему таким во многом благодаря положению нескольких «постоянных» тектонических плит.

Но «постоянных» ли? Кавычки, которые в мыслях Хелмут постоянно ставил вокруг этого слова, имели вескую причину. Он знал, но все–таки не мог четко припомнить что. Это снова сказывалось проклятая психообработка, добавлявшая еще одно из тысяч незначительных несоответствий, способствовавших возрастанию нервного напряжения.

Хелмут наблюдал за Диллоном с определенной долей сочувствия, смешанной с мягкой завистью. Неудачное имя, данное при рождении Чэрити Диллону, выдавало в нем сына–наследника, единственного мальчика в семье Правоверных, одной из тех, что существовали еще до нынешнего их возвышения. Он являлся одним из сотен экспертов, привлеченных правительством к планированию Моста. Как и Хелмут, он «болел» за Мост — но по другим причинам. Среди строителей бытовало мнение, что Диллону, единственному среди них, не была проведена психообработка. Но возможности проверить это не существовало никакой.

Хелмут подошел назад к иллюминатору, мягко опустив свою руку на плечо Диллона. Вместе они уставились на струящиеся краски — соломенно–желтые, кирпично красные, розовые, оранжевые, коричневые, даже голубые и зеленые, которые Юпитер отбрасывал на поверхность сглаженной поверхности своего ближайшего спутника. На Юпитере–5 даже тени имели цвета.

Диллон не шевельнулся. Наконец он сказал:

— Ты доволен, Боб?

— Доволен? — спросил Хелмут. — Нет. Это напугало меня до чертиков. Ты ведь знаешь. Я просто рад, что не разорвало весь Мост.

— Ты уверен в этом? — тихо спросил Диллон.

Хелмут убрал руку с плеча Диллона и вернулся в свое кресло у центрального пульта. — У тебя нет никакого права тыкать в меня иголкой, если я не могу тебе в чем–то помочь, — проговорил он еще тише, чем Диллон. — Я работаю на Юпитере ежедневно по четыре часа. Конечно не на самой планете, ведь мы не можем сохранить жизнь человеку там, внизу, хотя бы на долю секунды. Но мои глаза, уши и мой разум — там, на Мосту. Ежедневно, четыре часа. Юпитер — неприятное место. Мне он не нравится. И я не хочу притворяться, что это не так.

Каждый день по четыре часа, долгие годы в такой обстановке — что ж, человеческий разум инстинктивно пытается адаптироваться, даже к немыслимому. Иногда пытаюсь представить себе, как бы повел себя, окажись я снова в Чикаго. А иногда мне нечего припомнить о нем, кроме каких–то общностей. Иногда даже кажется, что такого места и вовсе нет на Земле. И как там вообще что–то может быть, если вся остальная Вселенная — вроде Юпитера или даже хуже?

— Понимаю, — вздохнул Диллон. — Я уже несколько раз пытался объяснить тебе, что это не слишком разумное состояние сознания.

— Я знаю. Но ничего не могу поделать с тем, что я чувствую. Насколько я вообще себя понимаю — это даже не мое собственное состояние сознания. Хотя какая–то его часть, твердящая «Мост ДОЛЖЕН стоять», скорее всего является той, что подверглась психообработке. Нет, я не думаю, что Мост простоит долго. Ему это не по силам. Он — ошибка. Но я НЕ ХОЧУ, чтобы он рухнул. Но быть уверенным, что в какой–то из дней Юпитер его сметет — на это у меня еще хватает разумения.

Он вытер вспотевшую ладонь о контрольный пульт, переключив все клавиши в положение «выключено» со звуком, похожим на падение пригоршни камешков на стекло. — Вот так, Чэрити! Я работаю ежедневно, по четыре часа, на Мосту. И в один из таких дней, Юпитер уничтожит Мост. Он разлетится в гуще штормов на множество мелких осколков. И мой разум будет там, руководящий какой–то бесполезной работой. И он так же улетит вместе с моими механическими глазами, ушами и руками, все еще пытаясь адаптироваться к немыслимому, исчезая в гуще ветров, пламени, дождя, тьмы, давления и холода…

— Боб, ты намеренно пытаешься заставить себя потерять самообладание. Прекрати сейчас же. Я сказал — прекрати!

Хелмут пожал плечами, опустив дрожащую руку на край пульта, чтобы поддержать себя.

— Не надо кричать. Со мной все в порядке, Чэрити. Я ведь здесь, не так ли? Именно здесь, на Юпитере–5, в безопасности. В полной безопасности. Мост находится в ста двадцати двух тысячах шестистах милях отсюда и я никогда, даже на дюйм, не смогу приблизиться к нему. Но когда придет день и Юпитер сметет Мост, как пушинку… Чэрити, иногда мне представляется, как ты посылаешь мое тело назад туда, в тот уютный уголок, откуда оно явилось, а в то же время моя душа все проваливается и проваливается сквозь миллионы кубических миль отравы… Хорошо, Чэрити, я буду вести себя как надо. Я не буду думать вслух об этом. Но не жди от меня, что я забуду. Я постоянно думаю об этом. Ты знаешь, что мне не отделаться от этого.

— Я понимаю, — ответил Чэрити с чувством, похожим на пыл. — Понимаю, Боб. Я только пытаюсь помочь тебе увидеть проблему такой, какова она на самом деле. Мост в действительности не так уж и ужасен. Он не стоит и единственного кошмара.

— Да вовсе не Мост заставляет меня орать, когда я просыпаюсь, удрученно улыбнулся Хелмут. — Я еще не настолько им одержим. Именно, когда я бодрствую, то боюсь, что Мост будет сметен. А когда сплю — сплю со страхом за самого себя.

— Это разумный страх. Ты также нормален, как и все мы, — яростно и серьезно настаивал Диллон. — Послушай, Боб. Мост — не монстр. Это путь, который мы выбрали для изучения поведения материалов в специфических условиях давления, температуры и тяготения. Да и сам Юпитер — вовсе не Ад. Это просто набор условий. А Мост — лаборатория, которую мы построили для работы в этих условиях.

— Он никуда не ведет. Это мост в НИКУДА.

— На Юпитере не так уж и много МЕСТ, на которых можно как–то угнездиться, — ответил Диллон, полностью пропустив мимо ушей значение, вложенное Хелмутом в последнее слово. — МЫ СООРУДИЛИ МОСТ НА ОСТРОВЕ В ОДНОМ ИЗ МОРЕЙ, ПОТОМУ ЧТО НУЖЕН БЫЛ ТВЕРДЫЙ ЛЕД, НА КОТОРЫЙ МЫ МОГЛИ БЫ ВОДРУЗИТЬ ЕГО ОСНОВАНИЕ. Мы могли бы оставить кессоны дрейфовать в самой жидкости, если бы нам не требовалась фиксированная точка, с которой можно проводить измерения скоростей штормов и прочего.

— Все это я знаю, — произнес Хелмут.

— Но Боб, ты не проявляешь никаких признаков понимания. Например, почему Мост должен ВЕСТИ куда–то? По сути говоря то он и не мост вовсе. Мы просто назвали его так, потому что при его строительстве были использованы кое–какие инженерные принципы мостостроения. В действительности, он больше похож на передвижной кран — или навесную железную дорогу для очень тяжелых условий. Он никуда не ведет, потому что нет какого–либо интересующего нас места, куда его вести. Мы просто протягиваем его как можно дальше, чтобы перекрыть им как можно большую территорию и увеличить его стабильность. Незачем стараться перекрыть расстояние между какими–то точками. Нет никакой нужды в его чрезмерном упрочнении. Он ведь не пересекает какой–то пролив, скажем между Дувром и Кале.

Это мост знаний. Вот что самое важное. Почему ты не можешь этого понять?

— Это–то понять я как раз могу. Я говорил о другом, — произнес Хелмут, пытаясь совладать со своим нетерпением. — В настоящий момент у меня в наличии ничуть не меньше разумной сообразительности, чем у среднего ребенка. Просто я пытаюсь объяснить, что встречать колоссальность другой колоссальностью, куда большей — это для дураков. Это игра, которую Юпитер всегда выиграет без малейших усилий. Что, если бы инженеры, построившие мост Дувр–Кале, ограничились только таким строительным материалом как ветки ракиты? Конечно, они все же исхитрились бы и построили мост. И соорудили бы его достаточно крепким, чтобы выдержать легкое движение по нему в погожий день. Но что бы осталось от него после первого же зимнего шторма, пришедшего в Ла–Манш из Северного Моря? Идиотичен сам подход!

— Хорошо, — примирительно произнес Диллон. — Тут ты прав. Вот сейчас ты ведешь себя вполне разумно. Ты можешь предложить какой–либо иной, лучший подход? Должны ли мы отбросить Юпитер вообще, потому что он слишком велик для нас?

— Нет, — ответил Хелмут. — Или, может быть — да. Я не знаю. У меня нет простого ответа. Я лишь знаю, что это — не ответ, а всего лишь пустая отговорка.

Диллон улыбнулся.

— Ты в депрессии, что не удивительно. Выспись, Боб, если сможешь. И, может быть, ты найдешь ответ. А кроме того, ты должен прекратить постоянно думать о гибели Моста. Поверхность Юпитера ничуть не более опасна, чем скажем, поверхность Юпитера–5, за исключением степени угрозы. Если бы ты вышел из этого здания без одежды, то умер бы также быстро, как и на Юпитере. Попытайся таким образом взглянуть на все.

Хелмут, знавший, что впереди его ожидает еще одна ночь кошмаров, произнес:

— Именно так я теперь и стану смотреть на все.

КНИГА ВТОРАЯ.

ИНТЕРМЕЦЦО, ВАШИНГТОН.

Наконец, при семантической афазии теряется полное.

Значение слов и фраз. Каждое слово или деталь рисунка.

Может восприниматься по отдельности, но при этом.

Ускользает их общий смысл. Действие выполняется по.

Команде, хотя цель его — остается непонятной… Общая.

Концепция больным не может быть сформулирована, хотя он.

Определяет отдельные ее детали.

Генри Пиерон.

Мы часто считаем, что завершив исследование чего–то.

ОДНОГО — всегда узнаем о ДВУХ, потому «два» — это «один».

И «один». Но мы забываем, что должны еще изучить «и».

А.С.Эддингтон.

Доклад подкомиссии Комитета по финансам Конгресса США о расследовании, связанном с проектом на Юпитере, представлял собой массивный документ. Особенно в неоткорректированном, стенографированном виде, в котором его срочно представили Уэгонеру. В печатной форме, которая будет готова только через две недели, доклад окажется гораздо менее внушительным, вдобавок и не таким удобочитаемым. Кроме того, в некоторые его места авторы, подумав, внесли бы изменения. Уэгонеру же требовалось ознакомиться с их мнением в свежей — «только для коллег» — версии.

Это вовсе не означало, что печатная версия имела бы большее количество копий. Даже на стенографированном документе стоял штамп «Совершенно секретно». Уже многие годы ничто не удивляло Уэгонера в том, что касалось правительственной системы секретности. Но сейчас он не смог подавить в себе веселости. Конечно же, все касавшееся Моста шло под грифом «Совершенно секретно». Но будь доклад подкомиссии подготовлен годом раньше, в стране о нем могли бы услышать все. А избранные места просто опубликовали бы в газетах. На вскидку ему пришли на ум имена по меньшей мере десяти сенаторов, и членов оппозиции, и двоих–троих членов его собственной партии, которые постарались бы использовать этот доклад для того, чтоб его забаллотировать. Или опубликовать те места документа, которые могли бы послужить такой цели. К несчастью для них, когда подошел срок выборов, доклад оказался закончен лишь на треть. И Аляска снова послала Уэгонера в Вашингтон, поддержав весьма приятным большинством голосов.

По мере того, как сенатор переворачивал его жесткие, официального формата, страницы, вдыхая дымный запах копировальной краски, он все более понимал, что и полностью подготовленный доклад все равно оказался бы весьма слабым оружием. Большая его часть была в высшей степени технична, и совершенно очевидно, написана советниками, а не самими сенаторами, занимавшимися расследованием. Наверняка публика не смогла, да и не захотела бы ознакомиться с подобным проявлением эрудиции. Почти все технические проблемы, связанные с Мостом, сводились к ничего не значащим общностям. В большинстве подобных случаев Уэгонер умел мысленно отыскать пропавший факт, невежество или утаивание чего–то, что и приводило стройную цепочку логических рассуждений во взвешенное состояние.

Сенаторам не удалось найти никаких сколько–нибудь серьезных возражений против работы над Мостом. Они помнили, что налогоплательщики готовы потратить деньги на строительство Моста на Юпитере — если кто–то другой (например, Уэгонер) решит этот вопрос за них, не впутывая в референдум. И сенаторам от оппозиции пришлось согласиться с тем, что Мост необходимо строить, хотя и как можно более экономно. Собственно, так он и строился.

Конечно же, следовало ожидать, что обнаружатся кое–какие «блохи», и люди, проводившие расследование, их выискали. Один из капитанов грузового космолета продавал строителям на Ганимеде мыло по невозможным ценам, будучи в сговоре с завскладом. Но это заурядная махинация, в принципе незначительная для проекта такого размера, как Мост. Уэгонеру даже понравилась проницательность капитана — или завскладом? — в обнаружении вещи, весьма необходимой на Ганимеде, достаточно маленькой и легкой, но достаточно ценной для того, чтобы провозить ее контрабандой. Все строители Моста большую часть своего заработка автоматически переводили в банки на Земле, даже не видя его. Было очень немного чего–то стоящего продажи или покупки на лунах Юпитера.

Тем не менее, каких–то серьезных нарушений закона не оказалось и в помине. Ни одна сталелитейная компания на продала металлических креплений хуже установленного стандарта, потому что на Мосту не было ничего металлического. Юпитериане могли бы сделать неплохой бизнес на продаже Мосту некондиционного льда–4. Но как всем по счастью известно, юпитериан не существует, и поэтому Мост имел весь нужный лед по цене, равняющейся стоимости добычи. Офис Уэгонера относился весьма строго к всему, что касалось небольших контрактов, связанных с жилыми модулями для планетных спутников, к снабжению топливом транспортных средств, к оборудованию. И проверял не только свои собственные сделки, но и субконтракты Армейской Космической Службы, так же связанные с Мостом.

Что же касается Чэрити Диллона и его прораба — они проводили жесткую и эффективную политику. Частично из–за того, что таковы были их натуры. И еще — из–за интенсивной психообработки, которой они подверглись, прежде, чем отправились в систему Юпитера. Оказалось невозможным найти что–либо бесполезное в том, что они делали. И если они и были повинны в ошибочном инженерном решении, ни один инженер извне не смог бы заметить этого.

Наибольшая же потеря денег, которую все–таки понес юпитерианский Проект, сопровождалась такой кровавой бойней, что он попал — в мыслях некоторых сенаторов — в категорию военных проектов. Впрочем, когда убивают солдата во время военных действий против врага, никто не спрашивает, сколько денег стоила правительству потеря снаряжения в результате его гибели. В той части доклада, что касалась закладки основания Моста, благоговейно упоминался героизм погибших при этом космонавтов — двухсот тридцати одного человека. И ни слова о стоимости девяти специально построенных космических буксиров, которые теперь дрейфовали в виде одних лишь силуэтов где–то у нижней границы Юпитерианской атмосферы, раздавленные, словно консервные банки, давлением в шесть миллионов фунтов на квадратный дюйм.

Они дрейфовали, а между ними и глазами живущих, были восемь тысяч миль вечно грохочущих ядовитых облаков.

Герои ли люди, погибшие за Мост? Они были рядовыми и офицерами Армейской Космической Службы. Они погибли, выполняя то, что им приказали. Уэгонер не мог вспомнить, назвали ли тех, кто остался в живых после этой операции, героями. Их, само собой, наградили. Армии нравилось, когда ее люди носили столько «фруктового салата» на своей груди, сколько возможно его было навесить. Неплохая реклама, да и «связь с общественностью». Но в докладе об этих людях не упоминалось.

Одно было ясно. Те, кто погиб — погибли из–за Уэгонера. По крайней мере, он изначально знал, что многие из них погибнут, но все же двинулся вперед. Сенатор догадывался, что потом может быть еще хуже. И тем не менее, он собирался продолжать, так как считал, что — в перспективе — игра стоит того. Он достаточно хорошо понимал, что цель не может оправдывать средства. Но если не существовало НИКАКИХ других средств, а цель являлась необходимостью…

Но время от времени он все же задумывался о Достоевском и его Великом Инквизиторе. Стоит ли Тысячелетнее Царство того, чтоб приблизить его смертными муками даже единственного ребенка? А то, что Уэгонер предвидел и планировал, никоим образом не являлось Тысячелетнее Царство. И хотя дети у «Дж.Пфицнера и Сыновья» не подвергались пыткам, им даже не причинялся какой–либо вред. Но переживаемое ими не являлось чем–то нормальным для детей. И еще оставались двести тридцать один человек, замороженные где–то там, в бездонном аду Юпитера. Люди, вынужденные повиноваться приказам, еще с большей безнадежностью, чем дети.

Уэгонер не был рожден, чтобы стать генералом.

Доклад восхвалял героизм погибших. Уэгонер перелистывал одну за другой тяжелые страницы, выискивая хоть какой–нибудь намек сенаторов–следователей на цель, ради которой были принесены в жертву эти жизни. Но там ничего не было, кроме обычных фраз типа, «за свою родину», «за дело мира», «во имя прогресса». Абстракции высокого порядка. Пустая болтовня. Сенаторы не имели ни малейшего представления о цели существования Моста. Они смотрели, и ничего не увидели. Даже учитывая четыре года, за которые можно оценить накопленный опыт, они ничего не поняли. Очевидно, сами размеры Моста убедили их, что это какая–то разновидность исследований, связанных с вооружениями. Не зря же там говорилось насчет «дела мира»? Они считали, что лучше не иметь представления о природе этого оружия до тех пор, пока им официально не разъяснят.

Они оказались правы. Абсолютно верно — Мост действительно был оружием. Но не подумав, а какого рода оно могло быть, это оружие, сенаторы также не затруднили себя мыслью о том, против кого его можно направить. И Уэгонер обрадовался, что они поступили именно так.

Доклад даже не коснулся тех двух лет исследований, проведенных в поисках какой–нибудь задачи, достойной внимания; лет, предшествовавших самому первому упоминанию о Мосте. Уэгонеру пришлось организовать группу из четырех особо доверенных людей, работавших все эти два года. Они проверяли выданные, но не пошедшие в дело патенты. Опубликованные научные доклады, содержавшие предложения, которые другие ученые не решались исследовать. Статьи в бульварной прессе о всяких чудесах. Научно–фантастические рассказы, написанные учеными–практиками. Все подряд, что хоть куда–то могло привести. Эти четверо людей работали, имея приказ молчать о том, что они ищут. Им было приказано держаться подальше от современной научной мысли, касавшейся предмета их изысканий. Но ни один секрет не является абсолютным. И ни один из ликов природы не является по–настоящему секретом.

К примеру, где–то в архивах ФБР имелась пленка с записью беседы между Уэгонером и руководителем этой «группы четырех» в офисе сенатора, в тот день, когда случился прорыв. Тот человек высказал очень важные вещи не только Уэгонеру, но и внимательным микрофонам ФБР, которые ни один сенатор не осмелился бы найти и заглушить:

— Это похоже на стоящее дело, Блисс. По объекту «G». (КОЕ–ЧТО СЕРЬЕЗНОЕ В ОБЛАСТИ ГРАВИТАЦИИ, ШЕФ).

— Придерживайся сути. (НАПОМИНАНИЕ: ИЗЛАГАЙ ВСЕ НА ИЗЛИШНЕ ИЗОЩРЕННОМ ТЕХНИЧЕСКОМ УРОВНЕ — ЕСЛИ ТЕБЕ _П_Р_И_Х_О_Д_И_Т_С_Я_ ГОВОРИТЬ ОБ ЭТОМ ЗДЕСЬ, ГДЕ ПОЛНО «ЖУЧКОВ»).

— Хорошо. Речь идет об уравнениях Блэкетта. О возможной связи между спином электрона и магнитным моментом. Как мне помнится, Дирак тоже занимался этой темой. «G» имеется в уравнении, и простой алгебраической операцией его можно поставить по одну сторону знака равенства, а другие переменные и константы — по другую. (НА ЭТОТ РАЗ НИКАКИХ РАЗГОВОРОВ О НЕНОРМАЛЬНЫХ ИДЕЯХ. ЭТИМ ЗАИНТЕРЕСОВАЛИСЬ НАСТОЯЩИЕ УЧЕНЫЕ. ЕСТЬ И СООТВЕТСТВУЮЩИЕ ВЫЧИСЛЕНИЯ.).

— Статус? (А ПОЧЕМУ ЖЕ ТОГДА НЕ БЫЛИ ПРЕДПРИНЯТЫ ШАГИ В ЭТОМ НАПРАВЛЕНИИ?).

— Оригинальное уравнение примерно соответствует статусу «семь», но никто еще не нашел возможности проверить его экспериментально. Разработанное уравнение называется Производной Локка. И наши парни считают, что небольшой пространственный анализ докажет его ошибочность. Тем не менее, здесь уже ЕСТЬ предмет для проверки, если мы захотим выложить на него денежки. (НИКТО ТОЧНО НЕ ЗНАЕТ, ЧТО ОНА РЕАЛЬНО ОЗНАЧАЕТ. МОЖЕТ БЫТЬ, ВООБЩЕ НИЧЕГО. НО ЕСЛИ МЫ ПОПЫТАЕМСЯ ПРОВЕРИТЬ ЕГО, ТО ТАКАЯ ЗАБАВА ВСТАНЕТ НАМ В КРУГЛЕНЬКУЮ СУММУ.).

— У нас есть возможности? (В КАКУЮ ИМЕННО?).

— Только в зародыше. (ПРИМЕРНО ЧЕТЫРЕ МИЛЛИАРДА ДОЛЛАРОВ, БЛИСС.).

— Консервативно? (ТАК МНОГО?).

— Именно так. Снова вопрос напряженности поля. (ЭТО ПРИМЕРНАЯ ОЦЕНКА СТОИМОСТИ ИССЛЕДОВАНИЙ ПО ЕДИНСТВЕННОЙ ЧЕГО–ТО ЗНАЧАЩЕЙ ЗАДАЧЕ, СВЯЗАННОЙ С ГРАВИТАЦИЕЙ). Вне зависимости от того, думаете ли вы о ней, подобно Ньютону, как о силе, подобно Фарадею, как о поле, подобно Эйнштейну, как о состоянии пространства. Гравитация настолько слаба, что хотя и сопутствует каждой частице материи во Вселенной, насколько мала бы та не была, с ней нельзя работать в лаборатории. Две намагниченные иголки могут устремиться друг к другу с расстояния не меньше, чем целый дюйм. То же касается и двух зернышек, если они несут на себе разнополярные электрические заряды. Два керамических магнита, размерами не больше желудей, можно зарядить столь сильно, что их просто нельзя будет свести одинаковыми полюсами вместе. А если бы они были направлены разноименными полюсами друг к другу, взрослый человек не сумел бы их удержать от слипания. Меж двух металлических сфер любого размера, несущих разнополярные электрические разряды, проходит сильный разряд даже сквозь воздух–изолятор.).

Но гравитация — по теории — одного рода с электричеством и магнетизмом. Ее нельзя подвести к какому–то предмету. Она не производит никаких разрядов. Не существует такой вещи, как изоляция против нее диагравитация. Она не обнаруживается, когда взаимодействуют тела столь малые, как зерна или желуди. У двух предметов из свинца величиной с небоскреб ушли бы века на преодоление дистанции в один фут навстречу друг другу, если бы меж ними не действовали иные силы, кроме взаимного притяжения. Даже любовь действует быстрее. Каменный шар диаметром в семь тысяч километров — Земля — и то имеет поле тяготения настолько слабое, что оно позволяет человеку прыгнуть на высоту в четыре раза превосходящую его собственный рост. И человек этот движим лишь силой своих сокращающихся мышц.).

— Хорошо. Когда сможете, предоставьте мне доклад. Если необходимо, расширьте его. (СТОЯЩАЯ ВЕЩЬ?).

— Я представлю вам доклад на этой неделе. (ДА!).

Вот так и родился Мост. Хотя тогда об этом не знал никто, даже Уэгонер. Сенаторам, занимающимся расследованием, связанным с Мостом, такая беседа ничего не дала. Совершенно очевидно, что персонал Мак–Хайнери в ФБР не смог распознать жаргон этого разговора настолько, чтобы соотнести его с Мостом. Иначе бы Мак–Хайнери передал запись следователям. Мак–Хайнери недолюбливал Уэгонера. Но до сих пор ему не удалось обнаружить тот рычаг, которым он мог бы подействовать на сенатора от Аляски.

Пока все идет просто замечательно.

И все же следователи однажды подобрались опасно близко. Они вызвали повесткой Джузеппе Корси, для предварительного допроса.

СОВЕТНИК КОМИССИИ: А теперь, доктор Корси, в соответствии с нашими записями, ваша последняя беседа с Сенатором Уэгонером состоялась зимой 2013 года. Вы в тот раз обсуждали с ним Юпитерианский Проект?

КОРСИ: Как я мог? Тогда его еще не существовало.

СОВЕТНИК: Но упоминался ли он каким–нибудь образом? Говорил ли что–нибудь сенатор Уэгонер о подготовке к реализации подобного проекта?

КОРСИ: Нет.

СОВЕТНИК: А сами вы его не предлагали сенатору Уэгонеру?

КОРСИ: Конечно же нет. Я был весьма удивлен, когда узнал о нем.

СОВЕТНИК: Но я предполагаю, вы знаете, с чем он связан.

КОРСИ: Я знаю только то, что сообщалось общественности. Мы строим Мост на Юпитере. Это очень дорогой и амбициозный проект. А для чего он предназначен — секрет. И точка.

СОВЕТНИК: Вы уверены, что не в курсе, для чего он?

КОРСИ: Для исследований.

СОВЕТНИК: Да, но для каких исследований? Наверное, у вас имеются какие–то предположения.

КОРСИ: У меня нет никаких предположений, а сенатор Уэгонер даже не намекнул мне. Единственные факты в моем распоряжении — те, что я почерпнул в прессе. Естественно, у меня есть некоторые соображения. Но все, что я ЗНАЮ, уже упоминалось в официальных заявлениях. Они создавали впечатление, что Мост предназначен для проведения испытаний оружия.

СОВЕТНИК: А вы считаете, что это может быть не так?

КОРСИ: Я… я не в состоянии обсуждать правительственные проекты, о которых мне ничего не известно.

СОВЕТНИК: Вы могли бы сообщить нам свое мнение?

КОРСИ: Если вас интересует мое мнение как эксперта, я попрошу своих сотрудников заняться этой проблемой и несколько позже сообщу, в какую сумму оно вам обойдется.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: Доктор Корси, надо понимать, что вы отказываетесь ответить на вопрос? Однако, мне кажется, что если принять к сведению ваш послужной список, вам лучше бы последовать совету…

КОРСИ: Сенатор, я не отказался отвечать. Часть доходов, на которые я живу, поступает от консультаций. Если правительство желает меня использовать в качестве эксперта, я имею право просить, чтобы мне заплатили. А лишать меня источника дохода или какой–то его части — такого права у вас нет.

СЕНАТОР КРОФТ: Некоторое время назад, правительство уже приняло решение относительно найма вас на работу, доктор Корси. И как мне кажется — правильно.

КОРСИ: Это — привилегия правительства.

СЕНАТОР КРОФТ: …но сейчас вы допрашиваетесь Сенатом США. Если вы отказываетесь отвечать, то можете быть задержаны за уклонение от дачи показаний.

КОРСИ: За отказ сообщить свое мнение?

СОВЕТНИК: Прошу меня извинить, сенатор, но свидетель может отказаться предоставить свое мнение — или скрыть его, в ожидании оплаты. Он может быть задержан только за отказ сообщить факты, о которых ему известно.

СЕНАТОР КРОФТ: Хорошо, давайте получим какие–нибудь факты и закончим это осторожничание.

СОВЕТНИК: Доктор Корси, было ли во время вашей последней встречи с сенатором Уэгонером что–нибудь сказано, что могло бы оказать какое–то влияние на юпитерианский Проект?

КОРСИ: В общем, да. Но, скорее отрицательное. Я дал ему совет, направленный против подобного проекта. И, пожалуй, весьма настойчивый, как мне припоминается.

СОВЕТНИК: Мне кажется, вы говорили, что о Мосте в той беседе не упоминалось.

КОРСИ: Действительно. Сенатор Уэгонер и я обсуждали методы исследований в общем. Я сказал ему, что считаю исследовательские проекты того разряда грандиозности, как Мост, более не плодотворными.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: А вы потребовали оплаты у Сенатора Уэгонера за это мнение?

КОРСИ: Нет, сенатор. Иногда я так не поступаю.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: Похоже, вам следовало бы так поступить. Сенатор Уэгонер не внял вашему бесплатному совету.

СЕНАТОР КРОФТ: Похоже на то, что он скорее всего, слушал вас невнимательно.

КОРСИ: В моем совете не было ничего обязательного. Я сообщил ему свое мнение, характерное для того времени. А что он там с ним сделал — уже его дело.

СОВЕТНИК: А не могли бы вы сообщить нам, в чем сейчас заключается ваше мнение? Что исследовательские проекты размерами с Мост — мне кажется, ваша фраза звучала так — «более не являются плодотворными»?

КОРСИ: Это по–прежнему является моим мнением.

СЕНАТОР БИЛЛИНГС: Которое вы предоставляете нам бесплатно?…

КОРСИ: Это мнение всех ученых, которых я знаю. Вы могли бы бесплатно получить его у тех, кто работает на вас. Мне пока хватает ума, чтобы не просить платы за то, что доступно всем.

Да, здесь они подобрались довольно близко. Возможно, Корси все–таки вспомнил по–настоящему важную часть той беседы и решил не рассказывать о ней в подкомиссии, подумал Уэгонер. Тем не менее, вероятнее всего, те несколько слов, брошенных Корси, когда он стоял у затянутого шторами окна своей комнаты, не так запали в его память, как в память сенатора.

И все же Корси понял, хотя бы отчасти, для чего строится Мост. Похоже, он вспомнил ту часть беседы, что касалась гравитации. К тому времени, он смог прийти к определенному заключению — хотя и кружным путем — обработав такое множество слов о Мосте. Но, кроме всего прочего, Мост и не представляет собой такой уж трудный предмет для понимания.

Но Корси ничего не сказал. И это молчание оказалось решающим.

Будет ли у него возможность как–то проявить благодарность в отношении стареющего физика, подумал Уэгонер. Нет, только не сейчас. А быть может и никогда. Боль и удивление Корси явственно проявились в том, что тот сказал, даже сквозь холодность официальной записи. Уэгонеру очень хотелось снять и то, и другое. Но он не мог. Оставалась лишь одна надежда на то, что когда придет время, Джузеппе увидит и поймет все, как целое.

На Корси перевернулась страница. Но остался еще один вопрос, требовавший ответа. Имелся ли где–нибудь на этих тысяча шестистах стенографированных страниц доклада, хотя бы один крошечный намек на то, что Мост оказался бы бесполезным проектом без того, что готовится у «Дж. Пфицнер и сыновья»…

Нет, ничего подобного не обнаружилось. Уэгонер со вздохом облегчения, который сам едва ли заметил, позволил докладу шлепнуться на стол. Все идет так, как надо.

Он подшпилил доклад и потянулся к своей корзине, обозначенной «Входящие документы» за досье на Пейджа Рассела, полковника Армейского Космического Корпуса, поступившим к нему с «Пфицнера» неделю назад. Он чувствовал себя усталым, и не хотел бы в таком состоянии решать судьбу человека на всю его оставшуюся жизнь. Но он сам попросил эту работу, и теперь должен ее выполнить.

Блисс Уэгонер не родился генералом. А как Господь — он оказался еще более неумелым.

5. НЬЮ–ЙОРК.

Оригинальный феномен, который попыталась объяснить.

Гипотеза о душе, по–прежнему остается незыблемым. ГОМО.

САПИЕНС действительно имеет некоторые отличия от других.

Зверей. Но в то время, как биологические различия и их.

Следствия четко описаны, «мораль» человека, его «душа»,

Его «бессмертие» — все это стало доступно лишь чисто.

Умозрительному формулированию и пониманию… «Бессмертие».

Человека (настолько, насколько оно отличается от.

Бессмертия клетки какого–нибудь животного) состоит в.

Превосходящих время общих ценностях, системах символов,

Языках и культурах. И больше ни в чем.

Уэстон Ла Барр.

Во время завтрака в уютном закутке «Гавани космонавтов», у Пейджа ушло не более десяти секунд, которые накануне от него потребовала Энн, на решение вернуться в «Пфицнер» и извиниться. Он не совсем понимал, почему свидание закончилось столь катастрофично. Но в одном был уверен: фиаско имело какое–то отношение к его заржавевшим космическим манерам. И если это можно поправить, то он сам — единственно необходимый инструмент, который это сделает.

И теперь, когда он задумался об этом над остывшей яичницей, ему все показалось совершенно очевидным в своей простоте. Своей последней чередой вопросов, Пейдж разбил тонкую скорлупку вечера и расплескал его содержимое по всему ресторанному столику. Он ведь не стал вдаваться в тонкости, и начал, хотя и косвенно, подвергать сомнению этические нормы Энн. Сперва в связи с экспериментами на новорожденных, а затем — раскрыв ее «незаконный брак» с фирмой.

В этом мире, называемом Землей Рушащейся Веры, никто не мог подвергать сомнению личные этические кодексы без того, чтобы не нарваться на неприятность. Такие кодексы, там где их вообще можно найти, очевидно стоили их приверженцам слишком больших затрат, чтобы кто–то смел их прощупывать. Когда–то вера являлась самоочевидной. Сейчас же она стала отчаянной. Те, кто по–прежнему имели ее — или создавали ее, кусочек за кусочком, фрагмент за фрагментом, осколок за осколком — не хотели ничего, кроме как возможности придерживаться ее. Но Пейдж все–таки не понимал, почему ему так хотелось объясниться с Энн Эббот. Отпуск быстро подходил к концу и до сих пор он воспользовался лишь одной возможностью прогуляться. Особенно, если сравнить эти каникулы с отчаянным счетчиком, установленным его двумя предыдущими. Двумя, после того, как прекратилась его семейная жизнь. После окончания его нынешнего отпуска, имелись хорошие шансы на то, что он будет приписан к станции на Прозерпине, почти смонтированной на данный момент и твердо претендующей на звание самого заброшенного аванпоста Земли во всей солнечной системе. По крайней мере до тех пор, пока кто–нибудь не откроет одиннадцатую планету.

Тем не менее, он собрался снова в «Пфицнер», на окраину живописного Бронкса, чтобы побродить среди ученых–исследователей, менеджеров, правительственных чиновников и встретиться с девушкой–обладательницей ледяного голоса и фигуры, похожей на гладильную доску. Пощелкать каблуками на ковре в приемной при виде веселых физиономий отцов–основателей, взирающих со стальных гравюр, взбодриться лозунгом, который мог быть (а мог и не быть) повешен в честь бога Диониса, если бы только полковник знал, как прочитать надпись. Замечательно. Просто великолепно. Если он верно сыграет свою партию, то сможет отправиться к месту своей службы на станцию Прозерпина с прекрасными воспоминаниями. Быть может ответственный за экспорт вице–президент кампании позволит Пейджу называть его «Хэл» или даже «Бабблс» [Bubbles — производное от bubble–gum — жевательная резинка]. И все же, наверное все дело было в религии. Как и любой другой человек, Пейдж считал, что по–прежнему ищет нечто большее, чем он сам. Нечто превосходящее семью, армию, отцовство, сам космос, а также попойки в кабаках и бестолковые сексуальные подвиги отпускного времени. Совершенно очевидно, что проект «Пфицнера», с его атмосферой таинственности и самоотверженности, еще раз затронул в нем тот самый уязвимый нерв. Преданность проекту Энн Эббот оказалась всего лишь пробным камнем, ключом… Нет, он не мог пока подыскать для этого точного определения, но ее отношение каким–то образом точно подходило к пустому, с изломанными краями пятну в его собственной душе, похожему на… да, именно это. Похожему на кусочек мозаики.

И кроме того, ему еще раз хотелось увидеть эту лучезарную улыбку.

Из–за того, что стол Энн размещался именно так, а не иначе, прежде всего он заметил ее саму, войдя в приемную «Пфицнера». Выражение ее лица оказалось еще более странным, чем он ожидал. И, похоже, она пыталась произвести какой–то тайный жест, как будто бы сметая пыль со стола в его сторону кончиками пальцев. Он сделал еще несколько более медленных шагов в комнату и, наконец, сбитый с толку, остановился.

Со стула, коего он не мог заметить из–за двери кто–то поднялся и начал надвигаться на него. Шаги по ковру и странная осанка фигуры, которую уголком глаза заметил Пейдж, были неприятно осторожны. Пейдж повернулся, бессознательно подымая свои руки.

— Разве мы не видели этого офицера ранее, мисс Эббот? У него здесь дело — или нет?

Человек, находящийся в нетерпеливой полусогнутой позе, являлся никем иным, как Фрэнсисом Кс.Мак–Хайнери.

Когда он не сгибался в позу обвинителя, Фрэнсис Кс.Мак–Хайнери ни на дюйм не отличался от бостонских аристократов, кем он в действительности и являлся. Не обладая по–настоящему высоким ростом, он был очень худощав и абсолютно сед, еще когда ему исполнилось 26 лет. Это придавало ему вид холодной мудрости, дополнявшейся орлиноподобным носом и высокими скулами. ФБР перешло к нему от деда, который каким–то образом сумел убедить находившегося тогда на посту президента — поразительно популярного Человека–на–Коне, который просто источал ХАРИЗМУ, но не имел достойного упоминания мозгов — что столь важное заведение не должно подвергаться опасности при назначении преемников. Вместо этого оно должно передаваться от отца к сыну подобно частной фирме.

Наследные посты со временем склонны преобразовываться в номинальные, так как достаточно только одного слабенького потомка, чтобы уничтожить важность данного поста. Но этого с семьей Мак–Хайнери пока не произошло. Ныне здравствующий на своем посту, он мог бы в действительности даже преподать пару–другую уроков своему деду. Мак–Хайнери оказался хитрым, как росомаха. И несмотря на устраиваемые ему бессчетное число раз политические катастрофы, он всегда приземлялся на ноги. Как теперь убедился Пейдж, Мак–Хайнери и являлся именно тем человеком, для которого была изобретена метафора «глаза–буравчики».

— Так что же, мисс Эббот?

— Полковник Рассел вчера был здесь, — ответила Энн. — Наверное, вы тогда его и видели.

Поворачивающиеся двери распахнулись и вышли Хорсфилд с Ганном. Мак–Хайнери не обратил на них никакого внимания.

— Как тебя зовут, солдат? — спросил он.

— Я — космонавт, — отрывисто произнес Пейдж. — Полковник Пейдж Рассел, Армейский Космический Корпус.

— Что ты здесь делаешь?

— Нахожусь в отпуске.

— Ты будешь отвечать на мой вопрос? — надавил Мак–Хайнери.

Как заметил Пейдж, глава тайной полиции смотрел вовсе не на него, а куда–то через плечо, словно не обращал по–настоящему никакого внимания на сам разговор. — Что ты делаешь в «Пфицнере»?

— Я влюблен в мисс Эббот, — отчеканил Пейдж к своему полному и мрачному удивлению. — Я пришел, чтобы увидеться с ней. Прошлым вечером мы слегка поссорились и я хотел извиниться. Это все.

Энн выпрямилась за своим столом, словно в ее позвоночник воткнули длинный штырь, и повернулась к Пейджу слепо блестящими глазами, на лице ее застыло непонятное выражение. Даже рот Ганна несколько перекосился. Он сперва посмотрел на Энн, затем на Пейджа, словно вдруг почувствовал неуверенность в том, а знает ли он их вообще.

Тем не менее, Мак–Хайнери, бросил лишь один беглый взгляд на Энн и показалось, что его глаза превратились в бутылочное стекло. — Меня не интересует ваша личная жизнь, — произнес он тоном, действительно несшим отпечаток скуки. — Я сформулирую вопрос иным образом, чтобы его невозможно было избежать. Прежде всего — зачем вы явились в «Пфицнер»? Какое у вас здесь ДЕЛО, солдат?

Пейдж постарался свои следующие слова подобрать весьма аккуратно. Действительно, едва ли сказанное им что–либо значило, после того как Мак–Хайнери проявит настоящий интерес к нему. Обвинение ФБР имело почти полновесную силу закона. Все теперь зависело от того, сможет ли он добиться полной потери интереса к себе со стороны Мак–Хайнери. Это являлось делом, в котором, как и любой другой космонавт, Пейдж совершенно не обладал практическими навыками.

— Я доставил кое–какие пробы грунта из юпитерианской системы. Меня попросил это сделать «Пфицнер» в рамках их исследовательской программы.

— И вы доставили эти пробы вчера, как вы мне сами сказали.

— Нет, я вам этого не говорил. Но, действительно, вчера я их приносил.

— Как я вижу, вы и сегодня их принесли. — Мак–Хайнери ткнул своим подбородком в сторону Хорсфилда, чье лицо замерло в абсолютной неподвижности, как только он начал проявлять признаки понимания происходящего здесь. — Ну, что вы скажете на этот счет, Хорсфилд? Это один из ваших людей, о котором вы мне ничего не говорили?

— Нет, — ответил Хорсфилд, однако придал своему голосу слегка вопросительную интонацию, словно не собирался отрицать сразу же все, на случай если понадобиться изменить мнение. — Думаю, вчера я видел этого парня. Насколько мне кажется — в первый раз.

— Понятно. Могли бы вы сказать, генерал, не является ли этот человек частью персонала, подключенного к проекту Армией?

— Я не могу заявить этого с полной уверенностью, — ответил Хорсфилд, и его голос на этот раз прозвучал с большим сомнением. — Мне надо проконсультироваться со своим офисом. Может быть — он новичок из группы Олзоса. Тем не менее, этот офицер не входит в мой персонал. Но он ведь такого и не утверждает — не правда ли?

— Ганн, как насчет этого парня? Ваши люди взяли его без моей проверки? У него есть необходимый допуск?

— Что ж, мы некоторым образом взяли его. Но он не нуждается в проверке, — пояснил Ганн. — Он всего лишь обычный полевой собиратель. И никакого отношения к исследовательской работе не имеет. Полевые собиратели — просто люди, которые добровольно взялись помогать науке. Вы сами знаете.

Брови Мак–Хайнери сходились вместе все больше и больше. Еще лишь несколько вопросов и, как Пейдж знал из тех немногих газет, что достигали его в космосе, у главы тайной полиции будет достаточно материала для его ареста и сенсации — такой сенсации, которая сделает «Пфицнер» посмешищем. Уничтожит всех гражданских сотрудников, работающих в нем. Приведет в движение длиннейшую цепочку полевых трибуналов для армейских сотрудников проекта. Приведет к падению политиков, поддерживавших исследования, и увеличит альбом передовиц о Мак–Хайнери по крайней мере дюйма на три. Это казалось единственным, в чем по–настоящему был заинтересован Мак–Хайнери. То, что проект умрет, само по себе являлось лишь побочным эффектом, хотя и неизбежным, интересовавшим его меньше всего.

— Прошу прощения, мистер Ганн, — тихо проговорила Энн. — Я думаю, вы не так хорошо знаете статус полковника Рассела, как я. Он только что прибыл из глубокого космоса, и его запись по степени допуска находилась в файле «Годен» долгие годы. Он не просто один из наших обычных полевых собирателей.

— Ага, — произнес Ганн, — наверное, я запамятовал, но это совершенная правда.

Почему это являлось абсолютной правдой, Пейдж понять не мог. Почему Ганн так спокойно согласился с этим? Неужели он считает, что Энн тянет время? Но зачем?

— На самом деле, — спокойно продолжала Энн, — полковник является экологом, специализирующимся по планетным спутникам. Он проводил для нас важные работы. Пейдж Рассел довольно известен в космосе. И у него много друзей, как среди строителей Моста, так и в других местах. Это правда, не так ли, полковник Рассел?

— Я знаю большинство сотрудников группы Моста, — согласился Пейдж, но ему едва удалось добиться того, чтобы подтверждение прозвучало достаточно громко. То, что говорила девушка, походило на огромную черную ложь. А лгать Мак–Хайнери — идти короткой дорожкой к падению. Только Мак–Хайнери имел привилегию на ложь. Но его свидетели — никогда.

— Пробы, доставленные вчера полковником Расселом, оказались весьма интересными, — продолжила Энн. — Вот почему я попросила его вернуться. Нам нужен его совет. И если его образцы окажутся столь важными, какими они показались на первый взгляд, они сэкономят налогоплательщикам много денег. Они помогут завершить нам наш проект задолго до его настоящей даты закрытия. И если представится такая возможность, полковнику Расселу придется лично руководить последними этапами работы. Он единственный, кто достаточно хорошо знаком с микрофлорой юпитерианских спутников, чтобы верно истолковать результаты.

Мак–Хайнери смотрел через плечо Пейджа с большим сомнением во взгляде. Было трудно определить, расслышал ли он хотя бы слово. Ясно, что Энн выбрала свои последние слова с огромной осторожностью. Потому что если у Мак–Хайнери и была какая–то слабина — так это лишь огромная стоимость его постоянных, все расширяющихся расследований. Особенно в последнее время, когда он стал нести верную смерть «расточительству администрации», какую он ранее традиционно обеспечивал «подрывным элементам». Наконец Мак–Хайнери произнес:

— Совершенно очевидно, что здесь какое–то нарушение закона. Если ваши слова правдивы, то почему же этот человек с самого начала сказал другое?

— Потому, что это тоже правда, — выпалил Пейдж.

Мак–Хайнери полностью проигнорировал его.

— Мы проверим документы и вызовем того, кто понадобится. Пойдемте, Хорсфилд.

Генерал проследовал следом за ним, бросив на Пейджа взгляд, не убедительный и возмутительно театрально подмигнул Энн. В то мгновение, как за ними закрылась дверь, приемная словно взорвалась. Ганн двинулся к Энн с ловкостью, поразительно напоминающей повадку тигра, что само по себе оказалось весьма странным для человека со столь спокойной физиономией. Но и Энн уже поднималась из–за стола с выражением страха и ярости на лице. Они оба закричали одновременно.

— Только посмотрите, что вы, мать вашу, наделали с этим своим выведыванием…

— Какого черта вам понадобилось кормить подобной байкой Мак–Хайнери…

— …даже пустоголовому космонавту должно быть понятно, что значит болтаться у охраняемой площадки…

— …вы знаете не хуже меня, что эти пробы с Ганимеда — заурядное дерьмо…

— …мы лишимся наших денег, потому вы суете свой нос не в ту дырку…

— …мы никогда не нанимали человека со степенью допуска «Годен» с момента начала проекта…

— Я предполагала, что у вас окажется побольше сообразительности…

— ТИХО! — вклинился Пейдж, перекрыв их обоих настоящим командным ревом. В глубоком космосе он не имел возможности использовать его, но сейчас это сработало. Оба скандалиста посмотрели на него, со ртами, раскрытыми на полуслове и лицами, белыми как молоко. — Вы оба ведете себя, как пара истеричных цыплят! Мне жаль, что я принес вам неприятности — но я не просил вас, Энн, лгать ради меня. И я не просил вас, Ганн, продолжать эту ложь! Быть может вам лучше прекратить предъявлять друг другу обвинения и попытаться досконально все продумать. Я попытаюсь помочь вам, чем смогу — но только в том случае, если вы уйметесь!

Девушка чуть ли не оскалилась, издав при этом настоящее рычание, предназначенное для Пейджа. В первый раз полковник стал свидетелем тому, как человеческое существо, испустившее подобный звук, именно его и хотело произвести. Тем не менее, она снова села и вытерла свои раскрасневшиеся щеки платочком. Ганн посмотрел вниз на ковер и одно–два мгновения лишь шумно дышал, прижав ладони своих рук к побелевшим губам.

— Я полностью с вами согласен, — через мгновение произнес Ганн, совершенно спокойно, словно ничего не произошло. — Нам необходимо заняться работой. И как можно быстрее. Энн, скажи мне, пожалуйста, почему было столь необходимо заявить, что полковник Пейдж так жизненно важен для проекта? Я ни в чем вас не обвиняю, но мне надо знать факты.

— Прошлым вечером мы ужинали вместе с полковником Расселом, ответила Энн. — Я в кое–чем излишне пооткровенничала насчет проекта. А в конце вечера мы слегка поссорились, чему, наверное, были свидетелями по крайней мере двое из информаторов Мак–Хайнери в ресторане. Мне пришлось солгать как для собственной безопасности, так и для безопасности полковника Рассела.

— Но у вас же с собой был Соглядатай! И если вы знали, что вас могут подслушать…

— Я это хорошо знала. Но потеряла самообладание. Вы знаете, такое случается.

Все это прозвучало совершенно без эмоций, как если бы она рассказывала о неполадке с машиной. Переданный подобным образом, инцидент показался Пейджу происшедшим с кем–то, кого он никогда не встречал и чье имя он с уверенностью даже не смог произнести. И только глаза Энн, наполненные слезами ярости, дали представление о связи между хладнокровным повествованием и недавними событиями.

— Да. Это серьезно, — задумчиво произнес Ганн. — Полковник Рассел, вы действительно ЗНАЕТЕ кое–кого из строителей Моста?

— Я знаю кое–кого из них очень хорошо. Особенно Чэрити Диллона. Кроме того, я работал какое–то время в юпитерианской системе. Тем не менее, расследование, предпринятое Мак–Хайнери, покажет, что я не имею никакого официального отношения к Мосту.

— Хорошо, хорошо, — начал светлеть Ганн. — Это расширяет масштабы проверки для Мак–Хайнери, включая в нее еще и Мост. И весьма раздувает ее с точки зрения «Пфицнера». Что дает нам какое–то время, хотя мне и жаль парней на Мосту. Мост и проект «Пфицнера» — как подозреваемые. Да, это, пожалуй, слишком большой кусок даже для Мак–Хайнери. Что, бы его прожевать, у директора ФБР уйдут многие месяцы. А Мост — любимый проект сенатора Уэгонера, так что Мак–Хайнери придется продвигаться осторожно. Он не может так же быстро уничтожить репутацию Уэгонера, как репутацию других сенаторов. Гм–м. Вопрос в том, как мы собираемся использовать имеющееся в нашем распоряжении время?

— Раз вы немного успокоились, то добивайтесь теперь полного покоя, невесело усмехнулся Пейдж.

— Я — всего лишь торговец, — произнес Ганн. — Может быть и несколько более созидательный, чем некоторые, но все же у меня душа торгаша. А людям этой профессии приходится быть в том настроении, в каком необходимо — что приходится делать и актерам. Теперь — об этих пробах…

— Мне не следовало говорить еще и о них, — вставила свое слово Энн. Я боюсь, это был излишне хороший штрих.

— Напротив. Они, пожалуй, то единственное, что работает на нас. Мак–Хайнери — «практичный» человек. Результаты — вот что для него главное. Предположим, мы изымем образцы полковника Рассела из обычной схемы тестирования и проверим их прямо сейчас, дав специальные указания персоналу, чтобы они что–нибудь в них нашли. Что–то, хотя бы отдаленно похожее на то, что нам требуется.

— Это нельзя подделать, — нахмурившись, произнесла Энн.

— Моя дорогая Энн, а кто что–то говорит насчет подделки? Почти каждый пакет образцов содержит какой–нибудь любопытный микроорганизм, даже если он и недостаточно хорош, чтобы оказаться в конце концов среди выбранных нами. Вам понятно? Мак–Хайнери удовлетворится результатами, если мы сможем показать их ему. Даже если эти результаты стали возможны благодаря тому, кто не обладает полномочиями. В ином случае ему придется собрать комиссию экспертов, чтобы разобраться — а это стоит денег. Конечно, все будет зависеть от того, появятся ли у нас результаты к тому времени, когда Мак–Хайнери обнаружит, что полковник Рассел — человек, не обладающий соответствующими полномочиями.

— Есть еще одно обстоятельство, — проговорила Энн. — Чтобы сделать правдой то, что я сказала Мак–Хайнери, нам придется превратить полковника Рассела в настоящего планетного эколога. И рассказать ему, в чем именно заключается проект «Пфицнера».

Лицо Ганна мгновенно нахмурилось.

— Энн, — проговорил он. — Я хочу, чтобы вы убедились, в какую неприятную ситуацию завел нас этот сильный человек. Чтобы защитить наши законные интересы от нашего собственного правительства, мы собираемся совершить настоящее, реальное нарушение секретности. Чего никогда не произошло бы, не надави Мак–Хайнери своим весом.

— Совершенно верно, — подтвердила Энн. Тем не менее, выражение ее лица стало похоже на то, что бывает у игрока в покер, подумал Рассел. Наверное, ей даже нравилось неудовольствие Ганна. В действительности полковник, конечно же, не считал себя человеком, которого можно подозревать в нелояльности или угрозе для безопасности чего бы то ни было.

— Полковник Рассел, я полагаю, нет никакого, хотя бы малого шанса на то, что вы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО планетный эколог? Большинство космонавтов со столь высоким как у вас рангом, являются учеными в некотором роде, принялся выпытывать Ганн.

— Увы, — ответил Пейдж. — Моя область — баллистика.

— Что ж, по крайней мере, вы все же кое–что должны знать о планетах. Энн, я предлагаю, чтобы вы сейчас же приняли руководство на себя. Нужно создать кое–какое прикрытие. Ваш отец, как мне кажется — наилучший человек для того, чтобы просветить во всем полковника Рассела. И, полковник, прошу вас запомнить, что теперь каждая частица информации, которую вы получите на нашем производстве, может стоить давшему ее тюрьмы или даже расстрела, если Мак–Хайнери обнаружит это. Вам понятно?

— Я стану держать рот на замке, — заверил Пейдж. — Я уже и так достаточно нанес вреда вам. Так что буду только рад помочь и сделаю все, что по силам. Признаюсь и в том, что мое любопытство уже не раз меня убивало. Но вы должны знать и еще кое–что, мистер Ганн.

— И это…

— То, что время, на которое вы рассчитываете, просто не существует. Мой отпуск заканчивается через десять дней. И если вы считаете, что сможете сделать из меня планетного эколога за этот скромный промежуток времени, я предприму все, что зависит от меня.

— Угу, — произнес Ганн. — Энн — за работу.

И он вылетел через вращающиеся двери.

В течение какого–то чопорного мгновения они смотрели друг на друга, а затем Энн улыбнулась. Пейдж сразу же почувствовал себя совершенно другим человеком.

— То, что вы сказали — действительно правда? — почти застенчиво спросила Энн.

— Да. Я не знал этого, пока не произнес, но все сказанное мной правда. Мне жаль, что пришлось это произнести в столь неподходящий момент. Я пришел лишь, чтобы извиниться за мою часть в том споре прошлым вечером. А теперь, похоже, мне придется рассчитываться за куда более значительную ссору.

— А вы знаете, любопытство, похоже, ваш главный талант, — произнесла она, снова улыбнувшись. — У вас ушло лишь два дня на то, чтобы узнать все вас интересовавшее. Несмотря на то, что вы столкнулись с одним из наиболее охраняемых секретов в мире.

— Но я пока еще с ним не ознакомился. Вы можете мне рассказать о нем здесь? Или тут есть подслушивающие устройства?

Девушка рассмеялась.

— Не думаете же вы, что я и Хэл могли бы ругаться подобным образом, имейся здесь подслушивающие устройства? Нет, здесь все чисто и мы проверяем это каждый день. Я представлю вам лишь основные факты, а отец снабдит деталями. Правда заключена в том, что проект «Пфицнера» состоит не только в одном лишь уничтожении дегенеративных заболеваний. Он нацелен так же и на конечный результат этих заболеваний. МЫ ИЩЕМ ОТВЕТ НА САМУ СМЕРТЬ.

Пейдж медленно опустился в ближайшее кресло.

— Я вряд ли поверю, что такое возможно, — наконец прошептал он.

— Именно так мы все и привыкли думать, Пейдж. Вот что здесь сказано. Она указала на лозунг на немецком, висящий над вращающимися дверями. «Wider den Tod is kein Krautlein gewachsen». «Нет ничего растущего, что может победить смерть». Это — закон природы, как считали некогда немецкие ботаники. Однако нынче мы пробуем оспорить это. Где–то в природе СУЩЕСТВУЮТ растения и лекарственные травы против смерти — и мы собираемся их отыскать.

Отец Энн казался одновременно и слишком занятым и немного рассеянным для того, чтобы вообще говорить с Пейджем. Но, тем не менее, ему потребовался лишь один день на объяснение основной идеи проекта. Причем достаточно живо, так что Пейдж смог все себе уяснить. На другой день, после того, как он немного поработал в лаборатории «Пфицнера», где проверялись его пробы грунта — помог вымыть пробирки и приготовить растворы — Пейдж достаточно проникся идеей, чтобы осмелиться предложить свою версию. Он высказал ее Энн за ужином.

— Мы считаем, все это основано на способности антибиотика действовать именно так, а не иначе, — говорил он, а девушка слушала с вниманием, в котором лишь слегка проскальзывала нотка насмешки. — А чем хорош он для для тех, кто его производит? Мы считаем — микроорганизм выделяет антибиотик, чтобы уничтожить или подавить соперничающие микроорганизмы, хотя у нас никогда не было возможности доказать, что в натуральной среде, то есть почве, антибиотика производится достаточно для этого. Другими словами, мы предположили, что чем шире спектр антибиотика, тем меньше соперников имеет его производитель.

— Поаккуратнее с телеологией, — предупредила Энн. — Организм производит его не ПОЭТОМУ. Это всего лишь результат. Функция, а не цель.

— В общем — правильно. Но именно здесь и пролегает граница в нашем понимании антибиотиков. А что такое антибиотик для микроорганизма, им УНИЧТОЖАЕМОГО? Совершенно очевидно — токсин, яд. Но, допустим, какие–то бактерии обладают сопротивляемостью по отношению к определенному антибиотику, и благодаря — как это назвал твой отец? — благодаря мутационным изменениям и селекции, могут достичь высокой степени резистентности и образовать новый штамм. Совершенно очевидно, что эти удачно сопротивляющиеся клетки вырабатывают антитоксин. Примером могла бы стать бактерия, вырабатывающая пенициллиназу, которая является энзимом, уничтожающим пенициллин. Для подобных бактерий пенициллин является токсином, а пенициллиназа — антитоксином, правильно?

— Совершенно правильно. Продолжай, Пейдж.

— А теперь добавим еще один факт. Тетрациклин и пенициллин — не только антибиотики, что само делает их токсичными для многих бактерий — но и одновременно и АНТИТОКСИНЫ. Оба они нейтрализуют плацентный токсин, вызывающий эклампсию беременности. И еще, тетрациклин — антибиотик широкого спектра. А есть ли такая штука, как антитоксин широкого спектра?

Коренится ли причина сопротивляемости тетрациклину, которую могут проявлять многие типы бактерий, в одной единственной противодействующей субстанции?

Теперь мы знаем, что ответ на этот вопрос — ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЙ. Мы так же нашли антитоксин широкого спектра, который способен защищать организм от многих видов антибиотиков. Мне рассказали, что это совершенно новая область исследований и мы лишь коснулись ее поверхности.

И как резюме: НАЙДИТЕ АНТИТОКСИН ШИРОКОГО СПЕКТРА, КОТОРЫЙ ДЕЙСТВУЕТ ПРОТИВ ТОКСИНОВ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ОРГАНИЗМА, ВЫРАБАТЫВАЮЩИХСЯ ПОСЛЕ ПРЕКРАЩЕНИЯ ЕГО РОСТА. НАПОДОБИЕ ТОГО, КАК ПЕНИЦИЛЛИН И ТЕТРАЦИКЛИН ДЕЙСТВУЮТ НА ТОКСИН БЕРЕМЕННОСТИ. И ВЫ ПОЛУЧИТЕ ВОЛШЕБНОЕ ОРУЖИЕ ПРОТИВ ДЕГЕНЕРАТИВНЫХ ЗАБОЛЕВАНИЙ. А «Пфицнер», нате вам, уже обнаружил такой антитоксин, и имя ему — аскомицин… Ну как я? — с волнением добавил Пейдж, переводя дыхание.

— Прекрасно. Наверное, все несколько сжато, без деталей, чтобы Мак–Хайнери мог понять, но должно быть оно и к лучшему. Это не прозвучит для него излишне запутанно, если он попробует во всем разобраться. И все же, вероятно окажется полезным, если при разговоре с ним, ты чаще станешь прибегать к иносказаниям. — Девушка снова достала свою пудреницу и внимательно посмотрела в нее. — Но ты рассказал пока что только о дегенеративных болезнях, а это всего лишь фоновый материал. А теперь поведай мне о самой атаке на смерть.

Пейдж посмотрел сперва на пудреницу, а затем — на девушку, но выражение ее лица было слишком внимательным, чтобы передать что–то. Он медленно произнес:

— Если тебе хочется, я расскажу. Но твой отец сказал мне, что этот элемент работы держится в секрете даже от правительства. Должен ли я обсуждать такую тему в ресторане?

Энн раскрыла маленький, похожий на пудреницу предмет, так что Пейдж смог его разглядеть. На самом деле это был какой–то датчик. Его игла–указатель находилась в неуверенном движении, но у самой нулевой точки. — Поблизости нет ни одного микрофона, способного подслушать тебя, проговорила Энн, захлопнув прибор и вернув его в свою сумочку. Продолжай.

— Хорошо. Однажды тебе придется мне объяснить, почему ты позволила себе дойти до скандала здесь, когда у тебя с собой имелся Соглядатай. А сейчас, я слишком занят, играя в псевдоэколога.

Исследования летального исхода начались еще в 1952 году, анатомистом по имени Лэнсинг. Он был первым, кто доказал, что животные — а использовались ротиферы — вырабатывают определенный токсин старения и тот передается их потомству.

Лэнсинг вырастил примерно пятьдесят поколений ротифер от молодых матерей, и с каждым новым поколением добивался увеличения продолжительности жизни. Он добился того, что средняя продолжительность жизни возросла с 24 дней до 104. Затем он вывернул процесс наизнанку, и выращивая потомство от пожилых матерей, добился уменьшения продолжительности жизни для последнего поколения до уровня куда более низкого, чем естественный.

— А теперь, — произнесла Энн, — ты знаешь больше о детях в нашей лаборатории, чем я тебе раньше рассказала — или по крайней мере — должен знать. Роддом, который нам их поставляет, специализируется на незаконнорожденных детях молодых правонарушителей — а для наших целей чем младше ребенок, тем лучше.

— Извини, но не нужно больше меня этим подкалывать, Энн. Я знаю, что это тупик. Селекция людей для удлинения продолжительности жизни — как минимум не практично. Все, чем могут снабдить подопытные младенцы проект так это примерным списком данных по уровню содержания токсинов смерти в их крови. А ТО, ЧТО НАМ СЕЙЧАС НЕОБХОДИМО — СОВСЕМ ИНОЕ: АНТИТОКСИН ПРОТИВ ТОКСИНА СТАРЕНИЯ ЧЕЛОВЕКА.

Мы знаем, что такой токсин — специфическое вещество, совершенно отличное от ядов, вызывающих дегенеративные болезни. И мы знаем, что оно может быть нейтрализовано. Когда нашим лабораторным животным вводили аскомицин, у них не возникало ни одного дегенеративного заболевания — но они все равно умирали. Примерно в свой обычный срок, словно они, как часы, были в момент рождения заведены на какой–то вполне определенный период времени. Что, на самом деле, примерно так и есть, из–за токсина старения, переданного их матерями. Поэтому мы теперь ищем — вовсе не антибиотик — не лекарство против жизни, а антинекротик — лекарство против смерти. Мы пользуемся предоставленным нам временем, потому что аскомицин уже удовлетворяет условиям нашего контракта с правительством. Но как только мы запустим аскомицин в массовое производство, правительственные ассигнования будут урезаны до минимума. Однако если достаточно долго удерживать аскомицин от выхода в свет, то деньги по–прежнему будут течь к нам рекой, и мы скоро создадим антинекротик.

— Браво, — произнесла Энн. — Мне казалось, что на твоем месте сидит отец. Но в особенности тебе, Пейдж, стоит отметить последний момент. Ведь это как раз то, что запомнить надо лучше всего.

Если появится хотя бы малейшее подозрение, что мы сами систематически тормозим выпуск аскомицина, что мы тратим правительственные ассигнования на то, о чем правительство не имеет ни малейшего представления, — расплата будет суровой. Мы уже столь близки к получению антинекротика, что остановка будет жестоким ударом не только для нас, но и для всего человечества.

— Цель оправдывает средства, — пробормотал Пейдж.

— В данном случае — именно так. Я знаю, что сегодня фетиш нашего современного общества — секретность. Но здесь она служит всем нам, служит будущему, и она ДОЛЖНА быть сохранена.

— Я сохраню ее, — произнес Пейдж. Он, конечно, имел ввиду не секретность, а уловку с правительственными ассигнованиями. Но сейчас он не видел никакого смысла поднимать эту тему. Что же касается секретности, он не имел практически никакой веры в нее — особенно после того как увидел насколько «хорошо» она работает.

Потому что за те два дня, проведенные им внутри «Пфицнера», он уже успел обнаружить явного шпиона в самом сердце проекта.

6. ЮПИТЕР–5.

И все же варвары, не разделенные традициями.

Соперничества, яростно сражались за пищу и землю.

Люди не могут любить друг друга, если только они не.

Имеют схожих идей.

Джордж Сантаяна.

Когда Хелмут проходил по рабочему залу, возвращаясь к своему месту, он заметил, что на длинной панели командного пульта горели три желтых сигнала «Критично». Как обычно, они относились к пульту–9, где работала Эва Чавес.

Эва, несмотря на свое латиноамериканское имя — подобные, ранее чего–то стоившие «этикетки» больше уже ничего не означали на Западе с его хорошо перемешанным населением — была крупной белокурой девушкой, питавшей изрядную любовь к Мосту. К сожалению, она склонна была очаровываться Чистой Сущностью Космоса. И как раз в тот момент, когда имелась большая необходимость в хладнокровном анализе и мгновенных решениях.

Рука Хелмута прошла над плечом девушки и, щелкнув тумблером, выключила Эву из режима оперативного управления, оставив ее лишь как наблюдателя. Сам же Хелмут надел шлем дублирующего оператора. И тут же вокруг него возникли незавершенные основания кессона. Буруны кипящего водорода взвивались на несколько сот футов вверх — вдоль его округленных сторон. Буруны, которые никогда не унимались, а просто отрывались и превращались в дождь, летящий вверх.

Около самого верха на северной стороне кессона виднелось пятно темно–оранжевого цвета, медленно ползущее в направлении фронтона ближайшей фермы. Катализ…

Или рак. Хелмут никак не мог избавиться от представления процесса именно таким образом. На этой горькой, яростной планете–монстре полно того же самого карбида кальция, с помощью которого получали ацетиленовый газ для ламп, горевших две сотни веков назад на Земле. При таких скоростях ветра карбидные песчинки глубоко внедрялись во все, с чем сталкивались. И при давлении в пятнадцать миллионов паскалей, в присутствии катализатора соды — прессованный лед вбирал в себя аммиак и карбон–диоксид, создавая белковоподобные смеси, которые быстро его разлагали.

O H H O H O.

| | | | | |

C H N C C H N C C H …

\/ /|/ \/ /|/ \/

C C H N C C H N C.

| | | | | | |

| O H | O H |

| | |

C S C S C S.

2| 2| 2|

| | |

| H O | H O | H O.

| | | | | | | | |

C N H C C N H C C N H C …

/ | / / / / / / /

H C C N H C C N H C C N.

| | | | | | | | |

O H H O H H O H H.

Одно мгновение Хелмут просто наблюдал, как растет пятно. Все–таки это — одна из тех невозможных возможностей, ради изучения которых и создан Мост. Подобная смесь на Земле, если вообще могла появиться, представляла бы собой пористый, твердый и прочный, как рог носорога, материал. Здесь же, при почти трехкратном земном тяготении, молекулы формировались в виде длинных полипептидных цепочек.

В поперечном направлении, где расположение атомов являлось гексагональным, эта штука была достаточно прочной — но по длинной оси она размазывалась, как графит. Атомы кальция и серы легко меняли свои роли в том, что касалось того, кто из них будет действовать как металл в ионной паре, отдавая захваченный под давлением атом углерода, в надежде ухватить следующий из очереди. А сера к тому же включалась с углеродом в радикал с внутренней двойной связью, в чем–то похожий на цистин…

Назвать происходящее формой рака — такое утверждение представлялось не столь уж и далеким от истины. ЭТА СМЕСЬ БЫЛА ВЕСЬМА БЛИЗКА К ТОМУ, ЧТОБЫ ОКАЗАТЬСЯ МЕСТНОЙ ФОРМОЙ ЖИЗНИ ЮПИТЕРА. ОНА РОСЛА, НАСЫЩАЛАСЬ, ВОСПРОИЗВОДИЛА САМА СЕБЯ, И ПОКАЗЫВАЛА НЕКОТОРЫЕ ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ ЗЕМНОГО ВИРУСА — ТАКОГО, КАК ТАБАЧНАЯ МОЗАИКА. Конечно же, она росла под воздействием снаружи, наращиванием, как и всякий неживой кристалл, а не изнутри, инвагинацией, как клетка. Но вирусы тоже развивались подобным образом, по крайней мере — in vitro [в зародыше (лат.)]. Да, это было не то соединение, которое в состоянии укрепить основание величайшего сооружения за всю историю человечества. Но вполне возможно, что это подходящая смесь для заполнения внутренней полости какой–нибудь юпитерианской медузы. Однако для кессона Моста — это рак.

На краю повреждения работал скреперный механизм, откидывая изъеденные куски и наращивая слоями лед. А тем временем разложение с поверхности кессона уходило все глубже. Скорее всего, скреперу не удастся добраться до источника всех неприятностей. Эта была вовсе не кальциево–углеродная пыль, которой юпитерианская атмосфера насыщена сверх всякой меры. Напротив, всего лишь одна–единственная щепотка вплавившейся металлической соды, не принимающей никакого участия в реакции — достаточно быстрой, чтобы истребить ее. Она едва ли могла поспевать за распространением болезни.

Покрывать новым льдом поверхность раны — бессмысленно. Эва должна понимать это. При такой скорости реакции, весь кессон должен расплавиться и растаять как масло под весом Моста в течение часа.

Хелмут отослал бесполезный скрепер обратно. Пробурить скважину к щепотке соды? Нет — сейчас она уже находится слишком глубоко и местонахождение ее неизвестно.

Он быстро вызвал два бурильщика из множества работавших внизу, где постоянные взрывы все глубже и глубже вдавливали основание кессона в сомнительную «землю» Юпитера. Он направил обе слепые, пышущие огнем, машины прямо вниз, в разлом.

Дно этой язвы оказалось на глубине около ста футов внутри огромного ледяного блока. Тем не менее, Хелмут нажал на красную кнопку.

Бурильщики взорвались с тяжелой, практически невидимой вспышкой, как и задумывалось при их создании. На поверхности кессона образовалась яма.

Ближайшая к нему ферма выгнулась вверх под воздействием ветра. Одно мгновение она трепетала, пытаясь сопротивляться. Затем выгнулась еще больше.

Лишенная своей основной поддержки, она неожиданно оторвалась и, вращаясь, скрылась во тьме. Неожиданная вспышка света на мгновение осветила ее, похожую на летучую мышь с порванными крыльями, уносимую ураганом.

Скрепер спешно спустился в яму и начал наполнять ее льдом от самого дна. Хелмут также заказал доставку вниз новой фермы и группы строительных лесов. Повреждение такого порядка требовало времени на исправление. Он понаблюдал, как смерч срывает неровные куски с краев ямы до тех пор, пока не уверился в том, что рак–катализ остановлен. И затем — вдруг преждевременно, от усталой опустошенности — он снял шлем.

И поразился той неприкрытой ярости, которая превратила крупные черты красивого лица Эвы в белую маску.

— Чего же ты еще не взорвал весь Мост, а? — спросила она, без всякого предисловия. — Сгодится ведь любой повод.

Сбитый с толку, Хелмут беспомощно отвернулся. Не лучший выход. Юпитер взирал на него сморщенным лицом, через иконоскоп, точно также, как и на прорабской палубе.

Он, Эва, строители и весь пятый спутник падали по направлению к Юпитеру. Их размеренная жизнь взаперти на Юпитере–5 воспринималась как совершенно нереальная, по сравнению с четырьмя часами каждого из этих неотличимых дней, проводимых ими на постоянно меняющейся поверхности Юпитера. И каждый новый день подводил их умы, как корабли, потерявшие управление, все ближе и ближе к этому яркому аду.

Не представлялось возможным для мужчины — или женщины — на Юпитере–5 как–то иначе взглянуть на гигантскую планету. Они все понимали, что планета не занимает четыре пятых всего небосвода, если только сам наблюдатель не находится в ее небе. И не падает по направлению к ее поверхности. Все быстрее и быстрее…

— У меня нет никакого намерения, — устало ответил он, — взрывать Мост. Мне бы хотелось, чтобы до тебя дошло наконец. Я хочу чтобы Мост существовал. Хотя я и не созерцаю звезды, доводя себя до состояния, когда уже не в состоянии разобраться в том, что происходит на строительстве. Может ты посчитала, что это гнилое пятно исчезнет само собой, после того, как ты заплавишь его льдом? Разве ты не знала…

Несколько голов в шлемах, находившихся поблизости, слепо повернулись на звук его голоса. Хелмут заткнулся. Любая отвлекающая беседа и активность здесь, на рабочей палубе, считались табу. Жестом он приказал Эве продолжить работу.

Девушка послушно надела шлем. Но совершенно ясно по тому, как плотно сжались ее обычно налитые губы, она считала — Хелмут прекратил спор только потому, что хотел последнее слово оставить за собой.

Хелмут быстро подошел к центральной колонне, которая проходила вниз вдоль оси рабочей «лачуги» и побежал по спиральной лестнице, ведущей к каюте прораба. Он уже предчувствовал вес шлема на своей голове.

Тем не менее, шлем оказался на голове Чэрити Диллона. Который сидел в кресле Хелмута.

Совершенно очевидно, что Чэрити не заметил появления Хелмута. Оператор Моста должен научиться все вокруг игнорировать, находиться в совершенной отключенности от всего, что происходит вокруг его тела, за исключением сигналов, посылаемых машинами. Он должен уметь полагаться только на чувства, сообщающие ему о том, что происходит там, на расстоянии сотен и сотен тысяч миль.

И Хелмут отлично понимал, что не стоит отвлекать Чэрити. Вместо этого, он просто наблюдал, как белые, похожие на ножи, пальцы Диллона со слепой уверенностью порхают над поверхностью пульта.

Очевидно, Диллон производил полный объезд Моста — не только от конца до конца, но и снизу доверху тоже. Пульт–дублер показывал, что он уже активизировал две трети ультрафонных глаз. Значит, всю ночь просидел за этим делом. И начал его сразу же, как только сменил Хелмута.

Зачем?

С трепетом мало оформившегося предчувствия Хелмут посмотрел на разъем, который позволял прорабу, отсюда, из каюты, общаться со всей группой строителей, когда необходимо, и быть в курсе всего, что говорилось или происходило у рабочих пультов.

Разъем был подключен.

Диллон неожиданно вздохнул, снял шлем и обернулся.

— Привет, Боб, — поздоровался он. — Вообще–то странная вещь. Ты не можешь видеть, слышать. Но когда кто–нибудь наблюдает за тобой, то спиной словно чувствуется какое–то давление. Может быть, это — сверхчувственное восприятие. Когда–нибудь испытывал подобное ощущение?

— В последнее время — весьма часто. Зачем ты затеял такое гранд–турне, Чэрити?

— Будет инспекция, — ответил Диллон. Его глаза встретились с глазами Хелмута. Взгляд их был открыт и прозрачен. — Пара председателей подкомиссии Сената, собираются убедиться в том, что их восемь миллиардов долларов не выброшены на свалку. Естественно, я немного беспокоюсь, хочется, чтобы они нашли все в полном порядке.

— Понятно, — произнес Хелмут. — В первый раз за пять лет, не так ли?

— Примерно. А что за разборка произошла только что там внизу? Кто–то — по весьма жестким предпринятым мерам похоже, что ты — вывел Эву из затруднительного положения. И затем я слышал, как она обвинила тебя в желании взорвать Мост. Я просмотрел запись эпизода, после которого случилась ссора, и мне показалось, что она запустила процесс довольно–таки далеко, но… Так все же, что произошло?

У Диллона обычно не хватало хитрости для игры в кошки–мышки и сейчас он выглядел менее всего коварным. Хелмут ответил, аккуратно подбирая слова:

— Я думаю, что Эва просто расстроилась. Из–за этого Юпитера мы уже почти все чокнулись. И каждый — по–своему. Избранный ею путь борьбы с катализом, показался мне неподходящим. Простое несогласие во мнениях, разрешенное в мою пользу, поскольку все полномочия — у меня. У Эвы их нет. Вот и все.

— Довольно дорогое несогласие, Боб. Я по природе своей не мелочен. И ты это знаешь. Но подобный инцидент в присутствии сенаторов…

— Все дело в том, — продолжил Хелмут, — собираемся ли мы потратить еще десять тысяч сверх или сколько там потребуется, чтобы заменить фермы и усилить кессон. Или мы потеряем целый кессон, и вместе с ним — треть всего Моста?

— Естественно, тут ты прав. Это можно объяснить даже нескольким сенаторам. Но объяснять такое часто — несколько затруднительно. Во всяком случае — пульт — твой, Боб. Можешь продолжить мою проверку, если у тебя есть время.

Диллон встал. И затем неожиданно добавил, словно под чьим–то нажимом:

— Боб, я все пытаюсь понять твой образ мышления. Из сказанного Эвой, я понял, что он уже известен многим. Я… я не думаю, что это хорошая идея — заражать своих же друзей, коллег собственным пессимизмом. Это ведет в плохой работе. Я знаю. Знаю, что ты сам не допустишь плохой работы, несмотря на свои чувства. Но это лишь в силах одного–единственного прораба. И ты сам себе добавляешь лишнюю работу. Не мне, а себе. Тем, что открыто пессимистически относишься к Мосту. Приходит на ум, что тебе бы неплохо использовать недельный перерыв. Может быть, устроишь себе пикник на Ганимеде. Или что–то еще. Боб, в команде строителей Моста — ты лучший, несмотря на все твое ворчание насчет работы и прочие опасения. Мне бы очень не хотелось тебя заменять.

— Угроза, Чэрити? — спокойно спросил Хелмут.

— НЕТ. Я ни за что тебя не заменю, если ты только совсем не свихнешься. И я совершенно уверен, что твои страхи в этом отношении абсолютно беспочвенны. Ведь общеизвестно, что только нормальные люди сомневаются в своей собственной нормальности, не так ли?

— Это общеизвестное заблуждение. Наибольшее число психопатических навязчивых идей начинается с незначительного беспокойства, от которого не избавиться.

Диллон сделал жест, словно пытаясь отбросить предмет разговора в сторону.

— Так или иначе, я — не угрожаю. Я буду сражаться, чтобы сохранить тебя здесь. Но мои приказы касаются только Юпитера–5 и Моста. На Ганимеде есть люди с большим авторитетом, чем мой. А в Вашингтоне — еще с куда большим. Как например в этой инспекционной группе. Почему бы тебе, к примеру, не взглянуть на светлую сторону этого дела? Совершенно очевидно, что Мост не может вдохновлять тебя до бесконечности. Но ты, по крайней мере, мог бы подумать о долларах, каждую секунду растущих на твоем банковском счете, пока ты здесь работаешь. Или о всех этих мостах, кораблях и черт знает чем еще, что ты построишь, когда вернешься домой, на Землю. И все это под волшебными словами: «Вот один из людей, создавших Мост на Юпитере!».

Чэрити даже раскраснелся от смущения и энтузиазма. Хелмут улыбнулся.

— Я постараюсь постоянно помнить об этом, Чэрити, — заверил он. — Но, думаю, все же пропущу недельный отпуск. Пока. А когда должна прибыть эта стайка гусей–сенаторов?

— Трудно сказать. Они прибывают на Ганимед прямо из Вашингтона, без каких–либо залетов куда–то. И на некоторое время остановятся там. Я думаю, что они, прежде, чем появиться здесь, остановятся на Каллисто. Как мне сказали — у них на корабле установлено кое–что новенькое. Что позволяет им летать гораздо более свободно, чем на нашем обычном внутрисистемном транспорте.

Неожиданно словно ледяная ящерица пошевелилась в животе Хелмута, выворачивающаяся и так и этак, но никак не находящая своего места. Настойчивый кошмар снова начал просачиваться в его жилы. Он почти уже захватил его.

— Что–то… новое? — словно эхо, задал он вопрос. Но голос прозвучал плоско и совершенно без выражения. Он постарался сделать его таким. — А ты не знаешь, что именно?

— Ну, в общем — да. Но мне кажется, об этом лучше помолчать, пока я…

— Чэрити! Никто на этом заброшенном каменном куске не может быть советским шпионом. Вся эта привычка к «секретности» здесь просто идиотична. Скажи сейчас и избавь меня от трудов общения с сенаторами. Или скажи мне, что ты знаешь то, о чем догадываюсь я. У НИХ ЕСТЬ АНТИГРАВИТАЦИЯ! Так?

Одно лишь слово Диллона — и кошмар станет реальностью.

— Да, — ответил Диллон. — А как ты узнал? Конечно же, это никоим образом не может быть полный гравитационный экран. Но, похоже, определенно сделан огромный шаг в нужном направлении. Мы устали ждать, когда мечта станет явью… Нет никакого смысла радостно выкладывать тебе все, что касается этого открытия, сам увидишь. Я дам тебе знать, когда буду располагать окончательной датой их прибытия. А пока что — ты подумаешь над ранее сказанным мною?

— Да, подумаю. — Хелмут уселся в кресло перед пультом.

— Отлично. С тобой мне приходится довольствоваться даже крошечными победами. Удачной смены, Боб.

— Удачной смены, Чэрити.

7. НЬЮ–ЙОРК.

Когда Ницше написал фразу «переоценка всех ценностей» в.

Первый раз, духовное движение времени, в которых мы живем,

Нашло наконец свою формулировку. Полная переоценка ценностей.

Является наиболее фундаментальной характеристикой любой.

Цивилизации. Потому, что именно начало Цивилизации изменяет.

Все формы Культуры, существовавшие ранее, воспринимает их.

Иначе и практикует их иным образом.

Освальд Шпенглер.

Способность Пейджа складывать дважды два и получать 22 лишь частично оказалась ответственной за обнаружение шпиона. Свою главную лепту внесла почти поразительная неуклюжесть этого человека. Пейдж едва ли мог подумать, что до него никто не заметил шпионских действий. Правда, агент являлся одним из примерно двух дюжин техников, работавших в исследовательской лаборатории, где трудился сейчас и Пейдж. Но почти открытая привычка этого человека утаскивать листки с записями в карманах своего лабораторного халата и просто болезненная подозрительность, проявляемая каждый раз, когда он вечером покидал лаборатории «Пфицнера», давно уже обязаны были вызвать чьи–нибудь сомнения.

Какой прекрасный пример того, подумал Пейдж, насколько старинные, эпохи мушкетов, методы расследования сейчас популярны в Вашингтоне. Предоставляющие по–настоящему опасному человеку тысячи возможностей незаметно улизнуть. То, что считалось обычным среди ученых, скреплено было молчаливым соглашением сотрудников «Пфицнера», отметающим всякое стукачество друг на друга. Это оберегало как виновного, так и невинного. Чего, конечно, никогда не потребовалось бы при справедливой системе юридической защиты.

Пейдж не имел ни малейшего представления, что делать со своей рыбешкой, когда он ее подсек. Он потратил вечер на то, чтобы проверить передвижения этого парня. О чем потом весьма сожалел, так как пришлось отказаться от встречи с Энн. В этот день произошли две выдающиеся подвижки в исследованиях. И Пейдж посчитал, что шпион захочет переправить информацию о происшедшем немедленно.

Эта мысль оправдала себя полностью. По крайней мере — сначала. За тем парнем оказалось не так уж и трудно проследить. Привычка постоянно оглядываться сперва через одно, а потом через другое плечо, удостоверяясь, что никто его не преследует, делала его легко заметным на большом расстоянии даже в толпе. Шпион выехал из города поездом, следующим на Хобокен, где взял напрокат мотороллер и поехал к Секаукусу. Это была долгая прогулка, но впрочем, совершенно несложная.

Тем не менее, после Секаукуса, Пейдж чуть не потерял своего преследуемого в первый и последний раз. Перекресток, находившийся на пересечении магистрали 46 c Линкольновским туннелем, оказался также местом, где раскинулся временный трейлерный городок Правоверных — почти трехсот тысяч голов из тех семисот, что влились в Нью–Йорк за последние две недели для участия в Воскрешении. Среди трейлеров Пейдж заметил номера прибывшие весьма издалека, например — из Эритреи.

Временный городок оказался гораздо больше, чем любой из близ расположенных постоянных, за исключением, наверное, Пассаика. В нем нашлось место для нескольких десятков супермаркетов, открытых даже в полночь, и примерно такого же числа автоматических прачечных, всегда распахнутых настежь. По крайней мере там находилось около сотни общественных бань и триста шестьдесят общественных туалетов. Пейдж насчитал десять кафетериев и вдвое больше гамбургерных киосков и павильончиков с «однорукими бандитами», каждый из которых имел в длину не менее ста футов. У одного из них он остановился на достаточно долгое время, чтобы приобрести техасскую копченую колбаску, длиной чуть ли не с его локоть, покрытую горчицей, мясным соусом, кислой капустой, маисовой приправой и острыми пикулями с пряностями. В городке еще имелось десять весьма заметных госпитальных палаток. И после того, как он съел свою техасскую колбаску, Пейдж понял, что даже самая маленькая из них вполне могла вместить в себя одноярусный цирк.

И, естественно, там стояло множество трейлеров, число которых, как предположил Пейдж, превышало шестьдесят тысяч. От двухосных грузовичков до паккардов, на всех стадиях ремонта и великолепия. По счастью, городок хорошо освещался и так как все живущие в нем являлись Правоверными, там не оказалось никаких ловушек или иных форм проповедничества. Шпион, сделав несколько отвлекающих маневров из учебника для начинающих шпионов, вроде дублирования своих следов и вихляния по пути, нырнул в трейлер с латвийским номером. Спустя полчаса — ровно в 02.00 — трейлер поднял коренастую СВЧ–антенну, толстую, как запястье Пейджа.

И все остальное, как угрюмо подумал Пейдж, снова забираясь на взятый им напрокат мотороллер, дело ФБР — если только он им расскажет.

Но что он мог рассказать? У него имелись свои, весьма веские причины держаться от ФБР на возможно большем расстоянии. Более того, сообщи он сейчас об этом человеке, над поисками антинекротика немедленно опустился бы занавес. И доверие, пусть и несколько насильно вверенное ему Ганном и Энн, было бы обмануто. С другой стороны, сохрани Пейдж молчание, и Советы получат лекарство почти одновременно с «Пфицнером». Иными словами прежде, чем Запад получил бы антинекротик официально. Впрочем самому Пейджу придется доказывать, что он — «свой», когда начнется неотвратимая разборка с Мак–Хайнери.

Тем не менее, на следующий день он понял, как ему необходимо было действовать с самого начала. И второй вечер он отвел на тщательную проверку лабораторного кресла своей «рыбки». Этот, мягко выражаясь, кретин нашпиговал его сплошными вещдоками — микрофотографическими негативами и клочками бумаги, испещренными символами простого подстановочного кода, когда–то использовавшегося для созыва Честных Стрелков Томом Миксом [Том Микс — популярный американский киноактер, снимался во многих вестернах; кстати, его упоминает в своем «Мире Реки» Ф.Дж.Фармер под именем Оборванца Ралстона]. И третий вечер ушел на то, чтобы произвести пошаговую фотосъемку паломничества агента к оборудованному радиопередатчиком трейлеру с поддельным номерным знаком в городке Правоверных. Собрав улики в аккуратное досье, Пейдж загнал в угол Ганна в его же офисе и всю эту кашу скинул прямо на колени вице–президента компании.

— Боже ж мой, — воскликнул, моргая, Ганн. — Любопытство — просто ваша патология, не так ли, полковник Рассел? И я по–настоящему сомневаюсь, что даже «Пфицнеру» когда–нибудь удастся найти противоядие против ЭТОГО.

— Любопытство имеет весьма малое отношения к тому, что я нашел. Как вы убедитесь, изучив мой пакет, этот самый шпион — непрофессионал. Очевидно, компартийный доброволец, как и Розенберг в свое время, а не обычный платный агент. Практически, он сам привел меня за нос.

— Да, мне понятно, что он неуклюж, — согласился Ганн. — И нам уже сообщали о нем, полковник Рассел. В действительности, нам даже пришлось оберегать его от собственной же неуклюжести несколько раз.

— Но почему? — потребовал Пейдж. — Почему вы его не раскололи?

— Потому что не можем сейчас допустить этого, — ответил Ганн. Шпионский скандал на заводе, уничтожит работу на том самом этапе, на котором она находится. Рано или поздно, мы сообщим о нехорошем человеке куда следует, и проведенная вами работа на эту тему, будет тогда весьма полезна для всех нас. Но не надо торопиться.

— Не торопиться!

— Нет, — ответил Ганн. — Материал, который он сейчас передает, не представляет особой ценности. Когда же у нас в действительности будет лекарство…

— Но к этому времени он уже будет знать весь производственный процесс. А определить то, какое лекарство получается в результате — работа заурядная для любой группы экспертов–химиков. Ваш доктор Эгню по–крайней мере хоть этому меня научил.

— Я тоже так считаю, — подтвердил Ганн. — Что ж, я думаю, на этом мы закончим, полковник. Не беспокойтесь на сей счет. Мы займемся нашим шпионом, когда время будет подходящим.

Этим и пришлось Пейджу удовлетвориться. Слишком малое возмещение на упущенный сон, пропущенные свидания. За то, что он сперва решил предупредить об этом Пфицнера. За ту яростную борьбу в душе, стоившую ему столь многого. За то, что он поставил интересы проекта выше своей офицерской присяги и собственной безопасности. Этим вечером он выложил все, с определенной долей горячности, Энн Эббот.

— Успокойся, — сказала Энн. — Если ты собираешься вмешиваться в политику, связанную с этой работой, Пейдж, ты обожжешься вплоть до самых подмышек. Когда мы найдем, что ищем, то произведем величайший политический взрыв в истории. Но пока советую держаться от этого как можно дальше.

— Я уже обжегся, — загорячился Пейдж. — И как, черт подери, я могу стоять вдалеке или неподалеку? То, что здесь терпят шпиона — не просто политика. Это предательство, и не условное, а на самом деле. Ты что, намеренно засовываешь все наши головы в петлю?

— Намеренно, Пейдж. Этот проект для всех — для каждого мужчины, женщины и ребенка, живущих на Земле или работающих в космосе. Тот факт, что именно Запад вкладывает в него деньги — просто случайность. То, что мы здесь делаем, во всех отношениях настолько же антизападное, как и антисоветское. Мы собираемся разделаться со смертью во имя всего человечества, а не в интересах вооруженных сил одной из коалиций. Какое нам дело, кто первым получит лекарство? Мы хотим, чтобы оно было у всех.

— А Ганн с этим согласен?

— Такова политика кампании. Такова могла быть собственно идея и Хэла, хотя у него совершенно иные причины, иные суждения. Ты можешь себе представить, что произойдет, когда лекарство, излечивающее от смерти, нанесет удар по тоталитарному обществу? Конечно, оно не окажется смертельным для Советов, хотя сделает борьбу за власть между старыми и молодыми вождями еще более кровавой, чем сейчас. Очевидно, именно так на это смотрит Хэл.

— А ты — нет, — угрюмо констатировал Пейдж.

— Нет, Пейдж, я так не считаю. Я хорошо понимаю, что произойдет у нас здесь, дома, когда все это выплеснется наружу. Хоть чуточку задумайся, как это подействует только на одних только верующих людей. Что произойдет с жизнью после смерти, если тебе никогда не понадобится покидать этот свет? Взгляни на Правоверных. Они в действительности верят во все, что написано в Библии. И именно потому каждый год перерабатывают книгу. А ведь вся эта история выплывет наружу еще до конца их Юбилейного года. Ты знаешь лозунг Правоверных: «Миллионы живущих сейчас не умрут никогда»? Они имеют ввиду себя. Но что будет, если окажется, что это касается ВСЕХ?

Таково лишь начало. Подумай о том, как могут отреагировать страховые кампании. И что произойдет со структурой сложных процентов. Помнишь ту старую сказочку Уэллса о человеке, который прожил столь долго, что его сбережения разрослись до такой степени, что стали ключевыми во всей финансовой структуре мира — «Когда Спящий проснется» вроде бы. Что ж, теоретически это станет доступно для ЛЮБОГО, имеющего достаточно терпения и денег. И подумай о целом своде законов о наследстве. Это будет самый большой и жесточайший взрыв, который когда–либо переживал Запад. Мы будем слишком заняты разгребанием обломков, чтобы беспокоиться о том, как там дела в Москве, все ли хорошо в Центральном Комитете.

— Похоже, ты очень беспокоишься о защите интересов Центрального Комитета, или по крайней мере того, что они считают своими интересами, медленно произнес Пейдж. — Но есть ведь и возможность сохранить все в секрете, не выпуская наружу.

— Нет такой возможности, — ответила Энн. — Законы природы в секрете утаить нельзя. СТОИТ ТЕБЕ ХОТЬ ОДНАЖДЫ ДАТЬ УЧЕНОМУ ИДЕЮ, ЧТО _М_О_Ж_Н_О ДОСТИЧЬ ОПРЕДЕЛЕННОЙ ЦЕЛИ, СЧИТАЙ, ЧТО ТЫ УЖЕ ПРЕДОСТАВИЛ ЕМУ БОЛЕЕ ПОЛОВИНЫ НЕОБХОДИМОЙ ИНФОРМАЦИИ. Как только он поймет, что победа над смертью возможна, никакая сила на Земле не сможет его остановить. Он из кожи вылезет, но найдет способ добиться цели. «Ноу–хау», насчет которого мы производим такой объем бессмысленного шума — всего лишь незначительная часть исследований. И в сравнении с общим принципом — все это совершенно несоизмеримо.

— Я этого не понимаю.

— Тогда давай снова на мгновение вернемся назад, к атомной бомбе. Единственной возможностью сохранить ее в секрете было либо не сбрасывать ее вообще, либо не проводить тестовый взрыв. Как только секрет существования атомной бомбы перестал являться таковым — а ты помнишь, что мы раскрыли его сотням тысяч людей Хиросимы — у нас больше не осталось секретов в этой области, стоящих защиты. Самой большой тайной доклада Смита являлся специфический метод, с помощью которого урановые слитки «одевались» в защитную оболочку. Это оказалось одной из труднейших проблем, с которыми проекту пришлось столкнуться. Но, в то же время именно такую проблему ты обычно предоставляешь решать инженеру, и ожидаешь от него определенного решения в течение года.

Все дело в том, Пейдж, что ты не можешь хранить научные материалы в секрете от самого себя. Научный секрет — это нечто такое, во что какой–нибудь ученый не может внести СВОЙ вклад, уж не говоря о том, чтоб на нем нажиться. И напротив, если ты вооружишь самого себя новым открытием, тем самым, ты вооружишь еще одного парня в очках, но уже с красной звездой во лбу. Либо ты передашь ему информацию, либо — сам себе перережешь горло. Других возможных путей нет. И позволь мне, Пейдж, спросить у тебя вот еще что. ИМЕЕМ ЛИ МЫ ПРАВО ПРЕДОСТАВИТЬ СОВЕТСКОМУ СОЮЗУ _П_Р_Е_И_М_У_Щ_Е_С_Т_В_О_ - ПУСКАЙ И ВРЕМЕННОЕ — НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ ОБХОДИТЬСЯ _Б_Е_З_ АНТИНЕКРОТИКА? По своей природе, эти лекарства нанесут больший урон Западу, чем СССР. Все–таки в Советском Союзе никому не разрешено передавать большие деньги по наследству — я имею в виду, официально — или обладать экономической свободой, которая тоже связана с возрастом. Если обеим главным силам одновременно предоставить контроль над смертью — Запад будет иметь естественное проигрышное положение. Если ли же мы предоставим контроль над смертью одному Западу, мы тем самым саботируем развитие всей нашей цивилизации. Это разумно?

Картина вырисовывалась потрясающая. Если так можно было выразиться. У Пейджа она создала впечатление, что Ганн в душе весьма отличался от носимой им маски торговца, ставшего менеджером. Но, с другой стороны, она оказалась вполне достаточна. И Ганн знал, что она считается для него достаточной.

— Что я могу сказать? — прохладно ответил он. — Я лишь понял, что с каждым днем, проводимым с тобой, все глубже и глубже погружаюсь в трясину. Первым делом, я представился ФБР тем, кем на самом деле не являюсь. Затем мне вверили информацию, к которой по закону я не имею права доступа. А теперь, я помогаю тебе скрыть свидетельства огромного преступления. И МНЕ КАЖЕТСЯ ВСЕ БОЛЬШЕ И БОЛЬШЕ, ЧТО ВСЕ БЫЛО ЗАРАНЕЕ УСТРОЕНО ТАК, ЧТОБЫ Я НЕ МИНОВАЛ ЭТОЙ КАШИ. Иначе не понять, каким образом вы проделали такую колоссальную работу связанную со мной, без всякой ее подготовки.

— Тебе не нужно отрицать, Пейдж, что ты сам напросился.

— Я этого не отрицаю, — подтвердил он. — Но и ты, как я понимаю, также не отрицаешь моего намеренного привлечения.

— Нет. Ладно, это сделано намеренно. Я думаю, ты уже и раньше это подозревал. И если ты собираешься спросить меня почему — побереги дыхание. Мне пока не позволено рассказать тебе. Ты сам все поймешь в надлежащее время.

— Вы оба…

— Нет. Хэл не имеет ничего общего с твоим привлечением. Это моя идея. Он только согласился с ней — но его должен был убедить некто с более высоким положением.

— Вы оба, — произнес Пейдж, почти не двигая губами, — не особо задумываясь, обращаетесь с людьми как заблагорассудится. И если прежде, я догадывался, что «Пфицнер» управляется не стайкой идеалистов, то теперь–то уж я знаю это наверняка. В вас всех присутствует характерная безжалостность.

— Это, — спокойно ответила Энн, — именно то, что от нас требуется.

8. ЮПИТЕР–5.

Если у живущего индивидуума не наблюдаются.

Какие–либо новые повороты в его поведении, это.

Поведение более не является разумным.

С.Е.Когхилл.

Вместо того, чтобы лечь спать после смены, Хелмут уселся в кресло. Теперь он понимал, что действительно боится. Страницы микрофильмованной книги сменялись на поверхности стены напротив него, со скоростью, в точности соответствовавшей его любимой скорости чтения. И кроме этого, у него в распоряжении имелось достаточно алкоголя и табака, запасаемого впрок в течение нескольких недель, и ныне готового к немедленному употреблению.

Но Хелмут позволил своему миксеру работать вхолостую и не обращал внимания на книгу, которая «открылась» сама, когда он уселся в кресло, причем на той странице, на которой он ее оставил. Вместо этого Хелмут слушал радио.

В юпитерианской системе любители–коротковолновики работали достаточно активно. Условия для этого были отличными — энергии достаточно, а атмосферные слои, затрудняющие передачи, немногочисленны и тонки. Способствовало работе отсутствие слоев Хэвисайда, а также коммерческих каналов, которые изрядно бы мешали радиолюбителям.

И на спутниках Юпитера обитало довольно много людей, нуждавшихся в звуках человеческого голоса.

— …кто–нибудь знает — приедут сюда сенаторы или нет? Док Барт некоторое время назад отправил доклад по ископаемым растениям, найденным им. По крайней мере он считает, что это растения. Может быть, они захотят с ним побеседовать.

— Они прилетели сюда, чтобы пообщаться с командой Моста — голос был громкий, отчего можно было понять, что передатчик работает мощный, с автоподстройкой, отслеживающей атмосферные течения. — Извините ребята, что приходится поливать вас холодным душем, но я не думаю, что сенаторы интересуются нашими каменными шариками. К тому же они пробудут здесь только три дня.

«А НА КАЛЛИСТО — ЛИШЬ ОДИН», — подумалось мрачному Хелмуту.

— Это ты, Суини? А где–же сегодня Мост?

— Диллон — на смене, — ответил чей–то далекий передатчик.

— Попытайся вызвать Хелмута, Суини.

— Хелмут! Эй, угрюмый погоняла «жуков»! Давай отвечай!

— Давай, Боб, отвечай и обескуражь–ка нас чуть–чуть. Сегодня мы чувствуем себя отлично.

Лениво Хелмут протянул руку, чтобы взять микрофон, прикрепленный к одной из ручек кресла. Но, прежде чем он закончил начатое движение, открылась дверь в каюту. Вошла Эва.

— Боб, я хочу тебе кое–что сказать, — произнесла она.

— У него изменился голос! — воскликнул коротковолновик с Каллисто. Суини, спроси у него, что он там пьет!

Хелмут отключил радио. Девушка принарядилась — насколько возможно было вообще принарядиться на Юпитере–5. И Хелмут удивился, почему это она бродит по палубам станции в такой час, когда до начала ее смены осталось еще несколько часов. Волосы девушки казались плывущими в дымке на фоне освещения коридора, и выглядела она менее мужеподобно, чем обычно. Ему припомнилось, что она выглядела вот так же, когда они любили друг друга, еще до того, как Мост прописался и в его постели. Но Хелмут быстро отбросил прочь эти воспоминания.

— Хорошо, — произнес он. — Я думаю, за мной, по крайней мере должок в виде коктейля. Лимонный сок, сахар и все остальное в шкафчике… ну ты знаешь где. Шейкеры — там же.

Девушка закрыла дверь и села на постель, с гибкостью, почти грациозной, но одновременно с той твердостью, которая, как знал Хелмут, означала, что она только–только решила сделать какую–то глупость по самым веским — по ее мнению — причинам.

— Мне не нужна выпивка, — ответила она. — Я даже свои запасы отдала в коллективное пользование. Думаю, что в этом твоя заслуга — ты показал мне, что происходит с сознанием, когда оно пытается спрятаться от самого себя.

— Эвита, прекрати читать трактат. Совершенно очевидно, что ты достигла более высокого, более юпитерианского плана существования, но неужели ты не испытываешь необходимости в поддержке собственного существования? Или ты решила, что все витамины — тоже в твоем сознании?

— Ну вот, опять ты говоришь свысока. Так или иначе — алкоголь — не витамины. И я пришла поговорить о другом. Я пришла сообщить тебе кое–что такое, что, как я думаю, ты должен знать.

— Что же именно?…

— Боб, я собираюсь заиметь здесь ребенка, — ответила она.

Хохот, который можно было назвать истерическим, заставил Хелмута принять сидячее положение. На противоположной стене замигала красная стрелка. Повинуясь программе, она отметила параграф, до которого, предположительно, добрался читающий. Эва обернулась, чтобы глянуть на текст, но страница уже угасала и исчезала.

— ЭХ, БАБЫ! — воскликнул Хелмут, когда смог наконец перевести дух. Знаешь, Эвита, ты по–настоящему доставляешь мне удовольствие. Все–таки никакая обстановка не может всерьез изменить человеческое естество.

— А почему она должна его изменить? — подозрительно спросила девушка, снова посмотрев на него. — Я не понимаю шутки. Разве женщина не должна хотеть ребенка?

— Ну конечно же должна, — ответил он, усаживаясь поудобнее назад в кресло.

На стене снова замелькали страницы.

— Это вполне нормально, что женщины хотят иметь детей. Все женщины мечтают о том дне, когда они смогут произвести на свет ребеночка, чтобы тот мог поиграть в безвоздушном каменном садике на Юпитере–5, пособирать лишайники, построить замки из пыли и получить немного звездного загарчика. Как замечательно будет сунуть маленькое синенькое тельце назад в его колыбельку вечерком и дать ему пососать кислородную бутылочку, уходя на смену! Это, в конце концов, так естественно, как и свечение Юпитера. Так же по–западному, как замороженный и высушенный яблочный пирог.

Он раздраженно отвернулся.

— В общем, прими мои поздравления. Тем не менее, что касается меня, Эва, то я бы предпочел, чтобы ты обратилась со своим предложением в какое–нибудь другое место.

Эва вскочила на ноги в яростном порыве. Ее пальцы схватили его за бороду и довольно болезненно развернули голову Хелмута в прежнее положение.

— Ах, ты мужичонка–пошляк! — произнесла она низким хриплым голосом. Как ты мог услышать все это и так мало понять. БАБЫ, не так ли? И ты считаешь, что я пробралась сюда, полная покорности, чтобы разрешить наши чисто технические проблемы в постели!

Он своей рукой сжал ее кисть и отодвинул девушку от себя.

— А что же еще? — поинтересовался Хелмут, пытаясь представить, как можно себя чувствовать достаточно разумным, поработав с Мостом хотя бы в течение пяти минут. — Никому из нас не надо прибегать к играм и предлогам. Мы здесь. Мы изолированы, мы все отобраны, именно потому что среди всего прочего, мы совершенно не в состоянии создать постоянные эмоциональные связи. Но мы в состоянии вступить в какие–то недолговечные союзы. Никому из нас не нужно притворяться, что наши жизненные условия сохранят нас от тюрьмы в Бостоне или что они не должны включать в себя любые, нормальные для Земли, привычки.

Она ничего не ответила. Спустя какое–то время Хелмут мягко спросил:

— Разве это не так?

— Конечно же не так, — ответила Эва. Она нахмурившись смотрела на него и у него создалось абсурдное впечатление, что она его жалела. — Если мы действительно не способны были создать какие–то постоянные связи, нас бы никогда не выбрали. Такой настрой ума сродни психическому расстройству. Это против выживания — от и до. Нас сделала такими психообработка. Разве ты не знал?

Хелмут не знал. А если и знал, то точно также прошел психообработку, чтобы забыть об этом. Он лишь крепче сжал подлокотники кресла.

— Так или иначе, — ответил он, — мы такие, какие мы есть.

— Да, это так. Что к делу, однако, не имеет никакого отношения.

— Неужели? Ты что же, думаешь, я настолько глуп? МЕНЯ не волнует, решила ли ты или нет иметь здесь ребенка, если только ты в действительно сознаешь, что говоришь.

Похоже, Эву била дрожь.

— Значит, тебя действительно это не волнует? Мое решение ничего для тебя не значит?

— Что ж, если бы я любил детей, — мне оставалось бы только пожалеть ребенка. Но, в действительности — я просто их не переношу. И если в этом тоже повинна психообработка, то я ничего с этим не могу поделать. Короче, Эва, — ты можешь иметь столько детей, сколько тебе захочется, а для меня ты ПО–ПРЕЖНЕМУ останешься самым плохим оператором на Мосту.

— Я это запомню, — произнесла она. Сейчас она казалась высеченной из спрессованного льда. — Но я кое–что тебе скажу, чтобы ты тоже подумал, Роберт Хелмут. Я оставлю тебя здесь на постели перед твоей ценной книжонкой… Что для тебя значит мадам Бовари, трусливая ты черепаха?.. Чтобы ты подумал о человеке, который считает, что ребенок всегда должен рождаться в теплой колыбельке. Человеке, который считает, что люди должны тесниться в теплых мирах или иначе они не выживут. Человеке без ушей, глаз, и едва ли с полноценной головой на плечах. Человеке, орущем в ужасе: «Мама! МАМОЧКА!» все звездные ночи и дни напролет!

— Все это вполне годится для диагноза!

— И для навешивания ярлыков! Удачной смены, Боб. Намотай свое тепленькое шерстяное покрывало вокруг своих мозгов. Вдруг какой–то маленький сквознячок разумности сможет заползти внутрь и нарушить твою… эффективность!

Дверь захлопнулась за ней. Без всякого предупреждения миллионы фунтов усталости обрушились на шею Хелмута, и он, всхлипнув, рухнул обратно в кресло для чтения. Его борода ныла, а Юпитеры расцветали и расплывались перед его закрытыми глазами. Он попытался побороться хотя бы раз, но мгновенно уснул. И сразу же очутился в объятиях сна. Как всегда тот начался с эпизодов, достаточно реалистичных, чтобы они могли быть документальными кадрами какого–то фильма. За исключением какого–то напряжения и особого смысла, которым было наполнено каждое слово или малейшее движение.

Погружение первого кессона Моста. В действительности это происходило чрезвычайно трагично. Работа требовала достаточной точности размещения, для чего в свою очередь требовались пилотируемые корабли, способные войти в атмосферу Юпитера. Эскадра из двадцати самых мощных из когда–либо построенных кораблей, вместе с пятимиллионнотонным астероидом, подобранным и доставленным сюда в огромной авоське.

Четырежды эскадра исчезала под слоем несущихся облаков. Четырежды напряженные голоса пилотов и инженеров звенели в ушах Хелмута и он что–то шептал в ответ, пытаясь направлять их движение, насколько он мог разглядеть корабли сквозь соперничающие облака Юпитера–5. Четыре раза раздавались бесполезные приказы, а затем — звуки лопающихся кабелей и крики людей на фоне бесконечного воя юпитерианского неба.

Вся эта операция стоила девяти кораблей и жизней двухсот тридцати одного человека. Чтобы доставить один из астероидов, обработанных в космосе, и разместить его в колеблющейся грязи, которую представляла из себя поверхность Юпитера. Пока этого не сделали, Мост был не более, чем мечтой. Большое Красное Пятно показало астрономам, что некоторые структуры на Юпитере могли существовать довольно долгое время. Достаточно долгое, по крайней мере, чтобы его могли разглядеть многие поколения человеческих существ. Но с той же долей вероятности известно, что по–настоящему ничто на Юпитере не являлось постоянным. У планеты даже не существовало «поверхности» в обычном понимании этого слова. Вместо того, дно атмосферы более или менее равномерно переходило в слякоть, образованную высоким давлением, которая, в свою очередь, сгущалась с глубиной и преобразовывалась в прессованный лед. И не существовало определенной точки на том пути внутри планеты в виде четкой границы между одним слоем и другим. Исключение составляли редкие места, где часть внутренней, более «твердой» среды выходила наверх за пределы ее обычного уровня, чтобы сформировать континентальные плиты, которые могли просуществовать два года, а то и две сотни лет. И именно на одном из этих огромных выступающих ледяных ребер, корабли и пытались разместить астероид. И после четырех попыток, это им удалось.

Хелмут участвовал в управлении всеми пятью попытками, включая и одну удачную, со своего пульта на Юпитере–5. Но во сне он находился не в контрольном центре, а в рубке одного из кораблей, которому не суждено было вернуться…

Затем, без всякого перехода, прерывности, он вдруг очутился на самом Мосту. Не in absentia [в отсутствие (лат.)], как оператор «жука», а собственной персоной, в машиноподобном скафандре, детали которого ему не удавалось разглядеть. Большие умники открыли антигравитацию и четыре добровольца вызвались для несения вахты на Мосте. И Хелмут среди них.

Потом, вспоминая сон, он никак не мог понять, почему вызвался сам. Похоже, этого казалось само собой разумеющимся с его стороны. И он ничего не мог с этим поделать, хотя и знал с самого начала, чем все закончится. Он принадлежал Мосту, хотя и ненавидел его. Ему с самого начала было суждено туда отправиться.

И что–то там случилось… не так… с антигравитацией. Большие умники попросили добровольцев обратно, прежде чем завершились исследовательские работы. Генерируемые антигравитационные поля оказались слабы, да и в самой теории существовал какой–то значительный изъян. Генераторы ломались вскоре после начала работы. Сгорали, совершенно непредсказуемо, иногда спустя только мгновения после вполне положительного тестирования. На Юпитере машины горели. Горели при температуре, которая в момент могла превратить Хелмута в ледышку.

Именно тому же и суждено было случиться с антигравитационным костюмом Хелмута. Он скрючился внутри него над кипящим морем, а вокруг метались облака из едких кристаллов, трепавших наружную оболочку скафандра, защищавшую его. И Хелмут знал, что его вес неожиданно станет в три раза больше обычного, а давление на его тело возрастет с шестнадцати фунтов на квадратный дюйм до пятнадцати миллионов. Что воздух вокруг сделается жгучим от яда и Юпитер обрушит на него весь свой вес.

Он знал, что тогда с ним произойдет.

И это произошло.

Хелмут встретил «утро» на Юпитере–5 своим обычным криком.

КНИГА ТРЕТЬЯ.

АНТРАКТ. ВАШИНГТОН.

Неспециалист, «практичный» человек, человек c улицы.

Может спросить: А какая мне от этого польза? Ответ.

Самый положительный. Наша жизнь полностью зависит от.

Установившихся социальных доктрин, этики, политической.

Экономии, правительственной системы, юриспруденции,

Медицины и т.д. Это воздействует на любого, сознательно.

Либо подсознательно. И прежде всего на человека с.

Улицы, так как он наиболее беззащитен.

Альфред Корзибски.

4 января 2020 г.

Дорогой Сеппи;

Почему — известно лишь одному Господу, но все же я отправляю это тебе. Быть может, лучше послать мое письмо с надежным курьером или оставить где–нибудь в архивах. Может — действительно, запихать куда–нибудь подальше? Например, в архивы Объединенной Комиссии. Ведь если сегодня кто–либо и хочет как–то выразить свое отношение к происходящему, то, во всяком случае, никогда не записывает это на бумаге. А если и поступает так, то потом ее сжигает. Или съедает. В виде не совсем удачного компромисса, я вкладываю сие послание в архив моих личных бумаг. Там оно будет найдено, открыто и послано тебе только после того, как я буду уже вне досягаемости всякого рода репрессий.

Звучит не так уж и зловеще, как может показаться, когда я перечитываю эти строки. К тому времени, когда ты получишь письмо, многие детали того, что я замыслил, должны до тебя дойти. И не только через обычную трескотню прессы, но и через словесные признания. Думаю, к этому времени, ты уже выработаешь рациональное объяснение моему поведению с момента переизбрания. По крайней мере, надеюсь, что ты уже понимаешь, почему я занялся таким монструозным проектом, как Мост, не вняв твоему очень хорошему совету.

Все это — лишь дым над водой (или эфир над Мостом, если вспомнить отношение Дирака к эфиру в его время. Как я узнал о таких вещах? Через мгновение поймешь.) Я не собираюсь пересказывать сейчас все. Я лишь хочу, чтобы это письмо, сослужило роль маяка для тебя. Я хочу изложить, как сработала предложенная тобой исследовательская система.

Несмотря на мое кажущееся безразличие к твоему совету, мы ему последовали, и весьма точно. Особый интерес я проявил к твоей подсказке, упоминавшей о возможности существования «сумасшедших» идей, касающихся тяготения и нуждающихся в проверке. Честно сказать, я не питал особых надежд чего–то обнаружить. Но и в случае неудачи, я остался бы не в худшем положении, чем до разговора с тобой. И действительно, прошло не так уж и много времени, как шеф моей исследовательской группы пришел ко мне с Производной Локка.

И записи, которые появились в результате разработок этого вопроса, по–прежнему находятся в архивном файле «Кладбище», и я не надеюсь, что они попадут в предвидимом будущем к ученым–физикам, не работающим на правительство. Кстати, если ты не услышишь всю историю от меня, то не услышишь ее больше нигде. И у меня уже сейчас достаточно всего на совести, чтобы спокойно отнестись к такому преступлению, как нарушение секретности. Кроме того, как часто бывает, собственно сам «секрет» оказался открыт для всеобщего обозрения уже многие годы.

Человек по имени Шустер — наверное, ты знаешь о нем больше, чем я как–то вслух удивился сему еще в 1891 году, задолго до того, как кто–нибудь пытался хранить научные открытия в секрете. ОН ХОТЕЛ УЗНАТЬ, МОЖЕТ ИЛИ НЕ МОЖЕТ КРУПНАЯ ВРАЩАЮЩАЯСЯ МАССА, НАПРИМЕР, ТАКАЯ, КАК СОЛНЦЕ, ЯВЛЯТЬСЯ ПРИРОДНЫМ МАГНИТОМ (ЭТО БЫЛО ЕЩЕ ДО ОТКРЫТИЯ ЕСТЕСТВЕННОГО МАГНИТНОГО ПОЛЯ СОЛНЦА.) А к 1940 году было четко установлено, что это действительно так для вращающихся тел МАЛЫХ РАЗМЕРОВ — например, электронов. Фактор Лэнда. Я уверен, тебе знакомо такое обозначение. Сам я не понимаю ни Единого Слова в этом. (Дирак, кстати, принимал участие в значительной части работы по соответствующему направлению.) Наконец, ученый по имени У.Г.Бэбкок, работавший на обсерватории Маунт Уилсон, указал в тех же 40–х годах прошлого века, что фактор Лэнда для Земли, Солнца и звезды, именовавшейся 78 Девы, являлся идентичным, или по крайней мере — чертовски близким к тому.

Сперва мне показалось, что все это не имеет совершенно никакого отношения к гравитации. Что я и не преминул сказать шефу исследовательской группы, сообщившему мне указанные подробности. Но я ошибался. (Думаю, ты уже все понял быстрее меня.) Другой ученый, профессор П.М.С.Блэкетт, чье имя знакомо даже МНЕ, указал на одно интересное взаимодействие. Предположим, говорил Блэкетт (сейчас я списываю с предоставленных мне материалов), что мы обозначим как «Р» магнитный момент (или то, что я лично представляю, как рычаговый эффект магнита — то есть, силу заряда по отношению к расстоянию между полюсами). Пусть «U» будет угловым моментом вращения — для тупиц, вроде меня. Или угловой скоростью вращения по отношению к моменту инерции — для тебя. Затем, «С» — скорость света и «G» — ускорение свободного падения. Все они, как мне объяснили, всегда находятся вместе вот в таком соотношении:

BG1/2U.

P = — — -2C.

Предполагается, что «B» — постоянная, составляющая примерно 0.25. И не спрашивай меня — почему. Совершенно очевидно, что приведенное уравнение — чисто умозрительное. Не имелось никакой возможности проверить его. Разве что на какой–то другой планете с более сильным магнитным полем, чем у Земли. И предпочтительно — мощнее примерно в несколько сот раз. Самая ближайшая к нам, из тех, к которым мы смогли подобраться — Юпитер, где скорость вращения на экваторе составляет 25000 миль в час. И совершенно очевидно — о ней не могло быть и речи.

Но действительно ли все так сложно? Признаюсь, я никогда не думал использовать Юпитер, исключая, пожалуй, сновидения, в которых исполняется все. Пока, наконец, не возник вопрос с Производной Локка. ПОХОЖЕ, ЧТО ПРОСТОЙ АЛГЕБРАИЧЕСКОЙ ОПЕРАЦИЕЙ МОЖНО ПЕРЕМЕСТИТЬ УСКОРЕНИЕ СВОБОДНОГО ПАДЕНИЯ, ТО ЕСТЬ «G», НА ОДНУ СТОРОНУ УРАВНЕНИЯ, ВСЕ ДРУГИЕ ПЕРЕМЕННЫЕ И КОНСТАНТЫ — НА ДРУГУЮ, И ПРИЙТИ К УРАВНЕНИЮ СЛЕДУЮЩЕГО ВИДА:

(2PC) 2.

G = ( — — -).

( BU).

Чтобы проверить получившееся соотношение, необходимо иметь поле тяготения немногим более чем два раза превышающее то, что имеется у Земли. И опять–таки, у нас ведь есть Юпитер. Никто из моих экспертов не хотел дать и цента за такое предложение. Они уверяли, что даже неизвестно, кто он такой, этот Локк. Что является чистой правдой. И что его алгебраический фокус не выдержит пространственного анализа — и это тоже оказалось правдой — хотя к делу и не относится. (Нам пришлось поиграться с этим, уже после того, как были получены экспериментальные результаты.) НО НА САМОМ ДЕЛЕ РЕШАЮЩЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ИМЕЛО ТО, ЧТО МЫ СМОГЛИ НАЙТИ СПОСОБ ПРОВЕРКИ ПОЛУЧЕННОГО УРАВНЕНИЯ.

Я должен добавить, что как только мы попытались это проделать, нас поразил сопутствующий эффект: прекращение действия Лоренц–Фитцджеральдовского отношения внутри поля, нечувствительность самого поля к материи вне зоны его воздействия и тому подобное. Но удивило не только то, что все это происходило — уравнение ничего такого не предсказывало. А сам размах, которым это сопровождалось. Мне объяснили, что когда все станет достоянием научного мира, пространственный анализ будет далеко не единственным учением, вынужденным подвергнутся переоценке. Это будет самая большая головная боль для физиков со времени появления теории Эйнштейна. Я не знаю, чувствуешь ли ты или нет угрызения совести сейчас.

Тем не менее — все же неплохой результат для «сумасшедших» предположений, а?

После этого Мост оказался неизбежным. Когда выяснилось, что мы сможем провести необходимые тесты только на поверхности самого Юпитера, нам понадобился Мост. Также стало понятно, что Мост необходимо создавать, как динамическую структуру. Он не мог строиться только до какого–то определенного размера. В момент, когда его строительство будет прекращено, Юпитер просто разнесет Мост в клочья. Поэтому нам надо было предусмотреть его непрерывный рост. Чтобы он не только противостоял Юпитеру, но и планета не мешала бы ему. Сейчас Мост уже в два раза превосходит размеры, необходимые для проверки Производной Локка. И я по–прежнему не знаю, сколь долго мы еще будем его наращивать. Надеюсь — не очень. Эта штука и так уже стала монстром.

Но Сеппи, позволь мне спросить у тебя вот что. Неужели Мост действительно подпадает под запрет, который ты наложил на гигантские исследовательские проекты? Да, это гигант. Но — гигантский ли это проект для ЮПИТЕРА? Я сказал бы, что нет. Но это лишь семечки. Мусор и ничего более. Мы бы не могли провести необходимые эксперименты на какой–то другой планете.

Всех богатств Персии или Индии, а быть может — и всего мира за многие века, не хватило бы для оплаты Манхэттенского проекта, соответствующего размерам Юпитера.

В дополнение — хотя это и произошло случайно — очевидный гигантизм, сопутствовавший проекту, оказался полезным элементом. Слоноподобные исследовательские проекты возможно уже и отыграли свое, но правительственные бюджетные агентства привыкли к ним и считают их нормальными. Привлечение одного из агентств Объединенной Комиссии позволило вывести многих ее членов из коматозного состояния. Это так же позволило нам получить такие ассигнования, которые мы никогда бы заполучили иным образом. Потому, что люди привыкли ассоциировать подобные проекты с исследованиями по оружию. Так что прости меня, но это определенного рода политика, как и наука. И кроме того, это весьма наглядно показывало, что я НЕ следовал подозреваемому совету подозреваемого доктора Корси. Впрочем, что едва ли является должным возмещением того, что я хотел бы вернуть по–настоящему.

Но говорить здесь о стратегии разработки сумасшедших идей я не собираюсь. Только о конкретных результатах. Ты должен знать, что и у этого метода есть свои недостатки.

Тебе, наверное, уже известно об исследованиях по антинекротику и то, что в результате у нас получилось. Я разговаривал с людьми, которые могли оценить, каковы шансы на успех. И мне удалось узнать их общее мнение насчет того, как мы должны действовать. Столь прямолинейный подход показался мне неплохим с самого начала.

Я немедленно подключил сотрудников «Пфицнера» к работе, так как у них уже имелись ассигнования от НСЗ для проведения подобных исследований. Ясно было, что НСЗ не усечет тот момент, когда цели «Пфицнера» потихоньку изменятся. КОГДА ВМЕСТО СТАРОСТИ РЕЧЬ УЖЕ ПОЙДЕТ О САМОЙ СМЕРТИ.

Мы также не упускали из виду и сумасшедших. И очень скоро мы нашли настоящего чудака. Человека по имени Лайонс, настаивавшего на том, что стандартная гипотеза Лэнсинга, постулирующая существование токсина старения, прямо противоположна истине. (Вдаюсь в этот предмет с определенной долей наслаждения потому, что подозреваю — ты знаешь об этом столь же мало, как и я. А в подобной ситуации я оказываюсь совсем не часто.) Он заявил, что на самом деле происходит следующее. Именно МОЛОДЫЕ матери передают своему потомству какую–то субстанцию, укорачивающую его жизнь. Утверждение Лэнсинга, что именно пожилые матери передают свои качества потомству, и субстанция, переносимая при этом, ускоряет процесс старения — бездоказательно, утверждал Лайонс.

Что ж, это, признаться, словно швырнуло нас в какой–то водоворот. Закон Лэнсинга — «Старение начинается, когда кончается рост» — считался молитвой геронтологов многие годы. Но у Лайонса имелось неплохое теоретическое обоснование. В частности, он указал на то, что все долгоживущие ротиферы Лэнсинга явственно показывают наличие характеристик, свойственных полиплоидным индивидам [полиплоидность — обладание несколькими наборами хромосом, то есть наследственных признаков]. В дополнение к тому, что они являлись выносливыми и долгоживущими, такие ротиферы были необычайно больших размеров и менее плодовиты, нежели нормальные особи. А вдруг вещество, передаваемое от одного поколения другому, служило ферментом вроде колхицина, стимулирующим удваивание хромосомного набора?

Мы задали этот вопрос единственному еще живущему студенту Лэнсинга, живой причуде, которого звали Мак–Дугал. Он ничего не хотел об этом слышать. Для него — это означало все равно что сомневаться в слове Господнем. Он говорил, что если Лайонс и прав, то как вы сможете это проверить? Ротиферы — микроскопические животные. За исключением яиц, их клетки трудно рассмотреть даже в микроскоп. Собственно говоря, взрослые особи, похоже, не имеют вовсе клеточной структуры. Там у них что–то вроде общей протоплазменной среды, в которой ядра разбросаны самым случайным образом — это весьма похоже на плазмодий грибков. И прошло немало месяцев, прежде чем мы смогли взглянуть на хромосому ротиферы.

Лайонс считал, что у него на это имеется ответ. Он предложил разработать технику микротомной препарации, с помощью которой можно было сделать не один, а несколько разных срезов с яйца ротиферы. Он заявил, что в случае удачи, мы сможем достаточным образом усовершенствовать технологию и проделывать то же самое со спорами ротиферы и может быть, даже со взрослыми особями.

Мы решили, что необходимо попробовать. Ничего не говоря «Пфицнеру», мы задали настоящую головную боль Пирл Ривер Лэбз [Пирл Ривер Лэбз Лаборатория Пирл Ривер, известная как центр исследований в области фармакологии]. Мы назначили главой проекта самого Лайонса и передали ему Мак–Дугала, как консультанта (в качестве консультации тот ежеминутно и ежедневно осмеивал все подряд, до тех пор, пока не только Лайонс, но и прочие сотрудники предприятия не возненавидели его.) Неприятностей было много. Ротиферы, как оказалось, крайне хрупкие существа. Их почти невозможно сохранить, какого бы возраста они не достигли. СНОВА И СНОВА, ЛАЙОНС ПОЯВЛЯЛСЯ С МИКРОТОМНЫМИ СРЕЗАМИ, КОТОРЫЕ, КАК ОН УТВЕРЖДАЛ, Д_О_К_А_З_Ы_В_А_Л_И_, ЧТО ДОЛГОЖИВУЩИЕ РОТИФЕРЫ ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ ОБЛАДАЮТ ТРОЙНЫМ, А ТО И ЧЕТВЕРНЫМ НАБОРОМ ХРОМОСОМ. Любой другой сотрудник Пирл Ривер, рассматривавший их, ничего не видел, кроме какого–то пятна, которое могло быть — или не быть — хромосомами ротиферы. С равной вероятностью эта муть казалась газетной фотографией серой кошки, прогуливавшейся по пушистому ковру в густом тумане. Сравнительные тесты — производство на свет ротифер и других особей с множественным набором хромосом при помощи таких средств, как колхицин, и последующее их сравнение с особями, произведенными классическим генерационным методом Лэнсинга и Мак–Дугала давали неопределенный результат. Наконец, Лайонс решил, что доказать свою правоту он сможет с помощью самого дорогого и самого большого в мире рентген–микроскопа. И именно на этой стадии мы его и прикрыли.

Мак–Дугал с самого начала оказался абсолютно прав. Лайонс был сумасшедшим с правдоподобной цепью рассуждений, владевшим достаточными познаниями в микродиссекции, чтобы вызвать уважение. Он обладал настоящим похвальным рвением, необходимым для того, чтобы обсосать свою идею до самого основания. Мак–Дугал же был просто старичком с окостеневшими мозгами и со слишком большим уважением к своему учителю. Человеком, готовым сразу же заявить, что уважаемое мнение правильно потому, что оно уважаемое. И он оказался человеком, который со своей студенческой поры не произвел ни одного лабораторного эксперимента. Но все же он оказался прав — хотя и совершенно интуитивно — предсказав, что изменение Лайонсом закона Лэнсинга ни к чему не приведет.

Я полагаю, что победы в науке не всегда достаются самому представительному человеку, как впрочем и в других областях. Я рад этому. Я всегда рад обнаружить в человеке чистую одержимость знаниями, а не столь присущую многим ученым способность всучивать свой «товар».

Когда «Пфицнер» обнаружил аскомицин, мы через НСЗ полностью закрыли Пирл Ривер.

Как мне объяснили, отрицательные результаты подобного рода также важны для науки. Но каким образом можно произвести разработку нового метода проведения исследований в свете этих двух опытов — мне непонятно совершенно. Я могу лишь сказать тебе одно. Я, как мне кажется, уверился в том, что мы должны двигаться гораздо медленнее в будущем, чтобы избежать экстремистских мнений и поверхностного теоретизирования. Одно из достоинств сумасшедших исследователей — если они действительно таковы то, что они склонны придерживаться идей, которые можно проверить. Это стоит того, чтобы ухватиться за них, в мире, где научные идеи стали абстракциями, и даже те, кто их предложил, не могут найти путей для их проверки.

Кто бы он ни был, этот Локк, я предполагаю, что он и на тысячную долю не придал того значения гравитации, которое она заслужила от Блэкетта. И все же Блэкетт не смог предложить путь проверки своего уравнения, в то время как Производная Локка могла быть проверена — на Юпитере — и оказалась правильной.

Что же касается Лайонса — его утверждение оказалось ошибочным. Но и оно стало таковым, только потому, что не смогло пройти испытание опытом. То самое испытание, которое предполагалось провести для его подтверждения. Но пока мы не провели его, у нас не имелось реальной оценки Закона Лэнсинга. Который все эти годы существовал лишь на одном престиже, из–за «невозможности» проверки иной, противоречащей ему, гипотезы. Лайонс заставил нас это сделать, и тем самым, расширил наши познания.

Итак, пойми все, что я сказал. Я попытался отдать тебе столько, сколько смог получить сам. Я не собираюсь обсуждать с тобой всю эту конспиративную возню. Да и не хочу, чтобы она тебя волновала. Политика суть смерть. Я молю тебя — если тебе и понравится мой доклад — не слишком пугайся того положения, в котором мне, скорее всего, предстоит очутиться к тому времени, когда это письмо дойдет до тебя. Я безжалостно поступил с твоей репутацией, чтобы достичь своей цели. Еще безжалостнее я поступил с судьбами и карьерами многих людей. Совершенно безжалостно послал несколько сот парней на смерть, которой они могли бы избежать, если бы не я. Я подверг многих, включая и детей, определенному риску. При всем этом лежащем на моей совести было бы чудовищно несправедливо, если бы я избежал наказания. Это все, что я могу сказать. Через несколько минут у меня встреча. Благодарю тебя за дружбу и помощь.

Блисс Уэгонер.

9. НЬЮ–ЙОРК.

Иногда утверждают, что религиозная нетерпимость.

Плод убежденности. Если кто–то уверен, что только его.

Вера — правильна, а все остальные — ошибочны, ему кажется.

Преступным позволить своим соседям пребывать в очевидных.

Заблуждениях и вечных муках. Тем не менее, я склонен.

Думать, что религиозный фанатизм, часто является.

Результатом не столько убежденности, сколько сомнения и.

Чувства неуверенности.

Джордж Сартон.

Безжалостность, как сказала Энн, вот чего требует ее вера. Но позже Пейдж подумал — а так ли это? Не содействует ли сама вера сомнению в себе? Все в порядке, если у тебя есть нечто, во что ты можешь верить. Но когда вера в человечество — в целом — автоматически приводит к негуманности по отношению к отдельным людям, что–то наверняка идет неправильно. Неужели храмовый колокол должен звучать без перерыва, пока не расколется и не приведет всех поклоняющихся ему в ужас?

Молчание. Обычный ответ. Но может быть — вина не в самой вере, а в тех, кто ей следует? Верующие — обычно весьма пугающи, как люди. Как истинно Правоверные, так и гуманитарии.

Время спора Пейджа с самим собой уже почти полностью истекло. А заодно — время защитить себя. Ничего путного из его проб грунта не вышло. Совершенно очевидно, что бактериальная флора юпитерианских лун не имела достаточно времени, чтобы стать богатой. И состояла сейчас всего лишь из выносливых спор некоторых бацилл, которых можно было найти даже в метеоритах. Посевы оказались скудными и не показали ничего, что не было бы известно уже многие годы. Что с самого начала и предсказывалось статистикой для исследований такого рода.

Сейчас в «Пфицнере» уже было известно, что на фирму надвигается какое–то расследование. И надвигается слишком быстро, чтобы пустить его под откос каким–либо способом, известным менеджерам кампании. Сообщения из офиса «Пфицнера» в Вашингтоне, а на самом деле вашингтонского подразделения Межпланетного Агентства — агентства по связям с общественностью, поддерживаемого «Пфицнером» — ежедневно поступали в штаб–квартиру фирмы. Но совершенно очевидно, что они оказывались не слишком информативными. Пейдж пришел к мысли, что существовала какая–то тайна у этого расследования, хотя ни Ганн, ни Энн не хотели о ней говорить.

И, наконец, отпуск Пейджа подошел к концу. Послезавтра — последний день. После чего — станция на Прозерпине. И возможно, приказ, который будет издан по результатам расследования, и оставит полковника в этой дыре до скончания жизни.

Никакой «Пфицнер» того не стоил.

Цену происходящему он сознавал вполне. Быть может, для Энн и Ганна, она была приемлемой, и уловки стоили победы в игре. Для них ложь и манипулирование жизнями других являлись необходимыми и справедливыми. Но когда предстояло лечь на стол последней карте, Пейдж понял, что нет в нем необходимой самоотверженности. Не оставалось ему какого–то иного, лучшего образа действий, кроме того жалкого, что основывался на инстинкте самосохранения.

И тогда, питая отвращение к себе, Пейдж решил как ему действовать. Он постарается использовать все известное ему, чтобы очистить себя, как только расследование коснется его лично. Судя по слухам, проводить его будет сенатор Уэгонер. Достаточно странно, если учесть, что Уэгонер и Мак–Хайнери числились смертельными политическими врагами. Но, должно быть, Мак–Хайнери смог наконец подмять его под себя? И он, сенатор, прибудет завтра. Если Пейдж аккуратно подготовится к его появлению, то сможет изложить факты и навсегда покинуть «Пфицнер». Сможет вновь очутиться в космосе. Без необходимости когда–либо снова встретиться лицом к лицу с Хэлом Ганном или Энн Эббот. А что к тому времени произойдет с проектом «Пфицнера» — будет уже давними новостями, когда он окажется на станции Прозерпина. Более чем трехмесячной давности.

К этому времени, сказал он себе, его больше ничто уже не будет беспокоить.

Тем не менее, когда наступило утро, он промаршировал в офис Ганна который уже занял Уэгонер — словно приговоренный, идущий на расстрел.

А мгновение спустя, ему показалось, что его застрелили еще на пороге комнаты. Ибо, не успев осознать то, что Энн уже была в комнате, он услышал слова Уэгонера:

— Рад вас видеть, полковник Рассел. Присаживайтесь. У меня есть допуск по секретности на вас, а также новые приказы. Вы можете забыть о Прозерпине. Вы, мисс Эббот и я — отправляемся на Юпитер. Сегодня вечером.

Последующее казалось сном. Всю дорогу в космопорт Уэгонер молчал. Что же касается Энн, то она, похоже, находилась в состоянии легкого шока. Из того немногого, что Пейдж смог, как ему казалось, понять — полковник заключил, что девушка ожидала происшедшего столь же мало, как и он сам.

Лицо ее, когда Пейдж вошел в офис Ганна, несло выражение настороженности, нетерпения, и легкого самодовольства одновременно. Словно она думала, что знает то, что собирается сказать Уэгонер. Но когда Уэгонер упомянул Юпитер, она повернулась и посмотрела на него, словно из сенатора он превратился в боксирующего кенгуру, прямо под взорами смотрящих с портретов Отцов–Основателей «Пфицнера». Что–то явно было не так. После длинного списка столь очевидно ошибочных вещей, сказанное не несло в себе смысла. И что–то определенно пошло не так.

Когда машина повернула на восток, на аллею — на небе, в южном направлении, с правой стороны, где сидел Пейдж, стал виден фейерверк. Ракеты расцветали яркими и красочными вспышками, и, казалось, вырывались из самого сердца Манхэттена. Пейдж удивился, но вспомнил, как факт, вызванный к существованию из дурацкого сна, что сегодня последняя ночь Воскрешения Правоверных, проводившегося на стадионе острова Рэндоллз. Фейерверк устраивался в честь второго Пришествия, которого, как уверены Правоверные, теперь уже недолго осталось ждать.

Gewiss, gewiss, es nach noch heut'

Und kann nicht lang mehr saumen…

Пейдж мог бы припомнить, как его отец — страстный почитатель Вагнера — напевал эти строки. Строчки из «Тристана и Изольды». Но он вместо того подумал об страшноватых средневековых гравюрах с сюжетами Второго Пришествия, на которых Христос стоит в углу картины и на него никто не обращает внимания. Зато люди столпились в почтении у ног Антихриста, чье лицо, в туманной дымке памяти Пейджа, представляло собой странное сочетание черт Фрэнсиса Кс.Мак–Хайнери и Блисса Уэгонера.

В небе, в сердцевинках раскрывающихся звездных раковин, стали появляться и расти слова:

| / | / | /

| / | / | / | / |/ | /

— Миллионы — живущих — сейчас — никогда — не — умрут!

/ | / | / | / | / |/ |

/ | / | / |

Это–то уж точно, холодно подумал Пейдж. Правоверные также считали, что Земля — плоская. Но Пейдж сейчас направлялся на Юпитер — планету быть может и не совсем круглую. Но все же более круглую, чем Земля Правоверных. В поисках, если вам нравится, бессмертия, в которое он тоже верил. Пейдж подумал, с привкусом желчи: ЭТО ТРЕБУЕТ РАЗНЫХ ЛЮДЕЙ.

Последняя звездная раковина, настолько яркая, что даже на таком расстоянии слово внутри нее почти ослепляло, беззвучно взорвалась бело–голубым пламенем над городом. Пламя гласило:

| / /

— — З А В Т Р А —

/ / |

Пейдж резко повернулся и посмотрел на Энн. Ее лицо, похожее на призрачное пятно в гаснущем свете вспышки, было заинтересованно повернуто к окну. Она тоже наблюдала за фейерверком. Пейдж наклонился вперед и осторожно поцеловал ее в слегка раскрытые губы, совсем забыв про Уэгонера. И спустя какой–то замерзший миг, он почувствовал, что на ее губах сейчас та самая улыбка, которая еще при первом появлении столь поразила его. Но теперь она была уже мягкой, дающей. И на некоторое время мир растаял.

Затем она коснулась его щек своими пальцами и снова откинулась назад на сидение. Кэдди резко свернул с шоссе на север. И частица сияния, бывшая последней на сетчатке глаза, исчезла в дрейфующих пурпурных пятнах, подобных тех, что оставляет солнце или Юпитер. Конечно, Энн даже не подозревает, что он собирался удрать от нее на станцию Прозерпина. Но каким–то чудесным образом он очутился здесь, в этом кадиллаке. ЭНН, ЭНН, Я ХОЧУ ВЕРИТЬ, ПОМОГИ МНЕ ИЗБАВИТЬСЯ ОТ МОЕГО НЕВЕРИЯ.

Кэдди проехал ворота космопорта после короткого неслышного разговора между водителем и охранниками. Вместо того, чтобы направиться прямо к Административному Корпусу, машина искусно повернула налево и поехала вдоль изгороди из колючей проволоки. Затем она двинулась назад по направлению к городу, к темным пространствам запасных стартовых площадок. Тем не менее, и здесь не было полной темноты. Впереди, пока еще вдали, на бетонной площадке перед ангаром луч прожектора выхватывал из мглы сверкающую иглу, взметнувшуюся вверх прямо в его центре.

Пейдж наклонился вперед и стал всматриваться сквозь двойной стеклянный барьер — одно стекло между ним и водителем и второе — между водителем и миром. Светящейся иглой оказался корабль, который однако не походил ни на один знакомый ему. Одноступенчатая ракета, похоже, челнок, предназначенный для их доставки на «Спутник–1», где они должны сделать пересадку на соответствующий межпланетный корабль. Но этот был слишком мал, даже для челнока.

— Как он вам нравится, полковник? — неожиданно спросил из своего темного угла Уэгонер.

— Нормально, — ответил Пейдж. — Но он немножко маловат, не так ли?

Уэгонер рассмеялся.

— Чертовски маленький, — подтвердил он и снова умолк. Встревоженный Пейдж начал беспокоиться, достаточно ли хорошо себя чувствует сенатор. Он повернулся, чтобы посмотреть на Энн, но сейчас не смог рассмотреть и ее лица. Пейдж на ощупь нашел ее руку и она ответила судорожным, крепким сжатием.

Неожиданно кэдди вырвался за пределы проволочной ограды и въехал в луч прожектора. Пейдж смог разглядеть нескольких морских пехотинцев, стоявших на бетонной площадке у хвоста корабля. Абсурдно, но вблизи корабль выглядел еще меньше.

— Порядок, — произнес Уэгонер. — Ну–ка, вы оба, выбирайтесь отсюда. Мы стартуем через десять минут. Члены команды покажут вам ваши каюты.

— Члены команды? — спросил Пейдж. — Сенатор, этот кораблик не может вместить и четырех человек, и один из них — пилот. Значит, кроме меня, его некому пилотировать.

— Ну, не на этот раз, — ответил Уэгонер, вслед за ним вылезая из машины. — Мы только пассажиры — вы, я и мисс Эббот и, конечно же, морские пехотинцы. У «Per Aspera» своя команда из пяти человек. Пожалуйста, давайте не будем тратить времени зря.

Это было невозможно. На спиральной лестнице Пейдж чувствовал себя так, словно он пытается взобраться в патрон от дальнобойной винтовки двадцать второго калибра. Чтобы вместить десять человек в эту крошечную скорлупку, нужно превратить их в нечто подобное концентрату из человечины и засыпать внутрь, как растворимый кофе.

Тем не менее, один из морских пехотинцев встретил его у воздушного шлюза и через минуту полковник уже пристегивал себя ремнями внутри каюты без иллюминаторов, столь же большой, как любая другая на стандартном межпланетном судне. Но намного больше той, что мог себе позволить челнок. Из ящичка интеркома у изголовья его гамака уже звучали фразы предстартовой подготовки.

— Все проверить и закрепить. Шлюз закроется через минуту.

Что случилось с Энн? Она взобралась по лестнице вслед за ним, в этом он уверен…

— Все закреплено. Старт — через минуту. Пассажирам — помнить о перегрузке.

…но он был препровожден в эту нелепую каюту слишком быстро, чтобы оглянуться назад. Что–то не совсем так. Неужели Уэгонер…

— Тридцать секунд. Помните о перегрузке.

…пытался каким–то образом удрать? Но от чего? И почему он хотел взять с собой Энн и Пейджа? Как заложники они…

— Двадцать секунд.

…совершенно бесполезны, так как ничего на значили для правительства. У них нет денег, и они ничего компрометирующего о Уэгонере не знали…

— Пятнадцать секунд.

Но подождите–ка. Энн что–то такое известно о Уэгонере или она считает, что известно.

— Десять секунд. Полная готовность.

Предупреждение инстинктивно заставило Пейджа расслабиться. Еще будет время позже подумать об этом. А при старте…

— Пять секунд.

…не стоит..

— Четыре.

…концентрироваться…

— Три.

…на чем–то…

— Две.

…ином, кроме…

— Одна.

…предстоящего…

— Ноль.

…На СТАРТЕ он получил неожиданный, ломающий кости, выворачивающий наизнанку удар, впрочем вполне обычный для старта космического челнока. Не существовало ничего, чем можно было облегчить это воздействие, кроме как предоставить тренированным мышцам рук, ног и спины выдерживать перегрузку, насколько они в состоянии это делать с помощью спазма реакции Сейла [реакция Сейла — реакция адаптации организма на повышенные перегрузки]. И необходимо было следить за поддержанием всего тела в точной нейтрали к направлению ускорения. Мышцы, которые при этом приходилось использовать, бывали редко нужны на земле, даже тяжеловесам, но космонавт учился их использовать или вылетал с космической службы. Тренированные мышцы живота пилота выдержали бы удар тяжелого камня, но ни один, даже самый крепкий человек, не смог бы повернуть головы, когда мышцы его шеи говорят «НЕТ».

Кроме того, немного помогал также и крик. Теоретически, крик сжимал легкие — ускорительный пневмоторакс, как это называлось в учебниках. И позволял их держать сжатыми на активном участке полетной траектории. За это время уровень двуокиси углерода в крови поднимется настолько высоко, что дыхательный рефлекс заставит организм сделать глубокий вдох, даже если жизненно необходимые мышцы груди разорвались бы от этого усилия. Крик помогал быть уверенным в том, что когда ты сделаешь следующий вдох — это будет ВДОХ.

Но более важным для Пейджа и любого другого космонавта, было то, что крик являлся как бы формой протеста против девяти убийственных секунд ускорения. Он позволял ЧУВСТВОВАТЬ себя лучше. Поэтому Пейдж орал энергично.

Он по–прежнему орал, когда корабль внезапно перешел на свободный инерционный полет.

В то время, как крик еще недоверчиво стихал в горле, он уже пытался отстегнуть свои ремни безопасности. Все его рефлексы космонавта оказались неожиданно спутанными. Активный участок полета показался ему слишком коротким. Даже короткий старт при максимально возможном ускорении — куда длиннее крика. Ионные двигатели, очевидно, были выключены. Ему показалось, что энергоснабжение маленького кораблика отказало и он теперь падает обратно на Землю…

— Всем внимание, — объявили по интеркому. — Мы сейчас находимся на участке траектории свободного полета. Невесомость продлится еще несколько секунд. Приготовиться к возвращению нормального тяготения.

И затем… И затем подвесная койка–гамак, от которой Пейдж пытался оттолкнуться, снова оказалась ВНИЗУ, как если бы корабль спокойно стоял на Земле. Невозможно. Он не мог за это время выйти даже за пределы атмосферы. Но если это и так, невесомость должна была продлиться весь остаток путешествия. Гравитация в межпланетном корабле — не говоря уже о челноке могла быть восстановлена только вращением корабля вокруг собственной оси. Немногие капитаны применяют этот дорогостоящий — в плане расхода топлива маневр. Ведь межпланетными рейсами летали только опытные «старички». Кроме того, этот кораблик не совершал подобного маневра, иначе Пейдж обязательно заметил бы его.

И все же его тело продолжало давить на гамак с ускорением, равным силе тяжести на Земле.

— Всем внимание. Через одну и две десятых минуты мы будем проходить орбиту Луны. Сейчас наблюдательный купол открыт для пассажиров. Сенатор Уэгонер просит присутствия мисс Эббот и полковника Рассела в наблюдательном куполе.

Ни звука не доносилось от ионных двигателей, которые, совершенно очевидно, были выключены, когда «Per Aspera» находился едва ли более, чем в 250 милях от поверхности Земли. И все же сейчас корабль уже проходил орбиту Луны, без всякого, даже малейшего намека на движение, хотя до сих пор, похоже, продолжал ускоряться. Что же приводило его в движение? Пейдж не мог расслышать ничего, кроме тихого шума корабельного электрогенератора. Который работал ничуть не громче, чем на Земле.

Генератор совсем не был перегружен разогревом электронно–ионной плазмы электромагнитными волнами. Значит, плазма не выбрасывалась из дюз ракеты. Не слишком весело полковник отстегнул последний ремень крепления, и встал, сознавая, каким ребенком он, очевидно, является на борту этого корабля.

Палуба была неподвижна — ощущение, совершенно ненормальное для его ног во время полета, и подошвы его обуви давили на нее с нормальным давлением неизменного земного тяготения. Только привычки, выработанные многолетней службой в пространстве, предохранили его от пробежки по проходу между каютами к наблюдательному куполу.

Там уже находились Энн и сенатор Уэгонер. Гаснущий лунный свет омывал их спины, в то время как они смотрели вперед, в пространство. Они наверняка были несколько больше, чем Пейдж, взбудоражены стартом, но сейчас почти оправились. В сравнении с эффектом от старта нормального челнока, этот мог лишь слегка нарушить их спокойствие. И конечно же неожиданный переход в немыслимое поле тяготения, соответствующее земному, не мог бы спутать их нетренированные рефлексы так серьезно, как он спутал реакции Пейджа, наработанные бесчисленными летными часами. Если подумать, сказал про себя полковник, то такие космические полеты, вполне могли оказаться гораздо более легкими для гражданских лиц, чем для космонавтов. По крайней мере, в ближайшие несколько лет.

Пейдж осторожно приблизился к Энн и Уэгонеру, чувствуя себя весьма робко. Посередке, между фигурами сенатора и девушки, сияла светлая, твердая точка желто–белого цвета, смотрящая в наблюдательный отсек сквозь толстое, космическое стекло. Точка фиксированная и неподвижная, как и все остальные звезды, заглядывающие сюда. Четкое доказательство того, что тяготение корабля не производилось с помощью вращения вокруг оси. А сама желтая точка — сияющая между локтем Уэгонера и плечом Энн — была ничем иным, как планетой ЮПИТЕР.

По обе стороны планеты виднелись две маленькие светлые точки. Четыре Галилеевых спутника, видимые также далеко отстоящими друг от друга невооруженным глазом Пейджа, как они могли бы выглядеть с Земли в телескоп, имевшийся в распоряжении Галилея.

Пока Пейдж стоял, замешкавшись, на входе в наблюдательный отсек, маленькие точки, бывшие самыми большими лунами, уже явственно отделились друг от друга. И одна из них начала закатываться за правое плечо Энн. Да, «Per Aspera» все еще ускорялся. И он направлялся к Юпитеру с такой скоростью, какой не соответствовало ничто из опыта Пейджа. Пораженный полковник попытался сделать в уме хотя бы очень грубый подсчет увеличения параллакса и исходя из этого — попробовал прикинуть скорость сближения корабля с Юпитером.

Маленький челнок для доставки пятерых людей, не говоря уже о десятерых, жужжащий едва ли громче обычного катера — не способный забраться дальше Спутника–1, сейчас мчался к Юпитеру со скоростью примерно в четверть скорости света.

ПО КРАЙНЕЙ МЕРЕ — СОРОК ТЫСЯЧ МИЛЬ В СЕКУНДУ.

И становящийся более разборчивым цвет Юпитера указывал на то, что «Per Aspera», по–прежнему продолжает набирать скорость.

— Входите, полковник Рассел, — прозвучал голос Уэгонера, отдаваясь легким эхом во всем наблюдательном отсеке. — Проходите, посмотрите на это зрелище. Мы вас ждали.

10. ЮПИТЕР–5.

Именно для того и существует обыкновенный здравый.

Смысл — чтобы его превратили в необыкновенный. Одной из.

Главных способностей, которой математика наделила.

Человечество за последнее столетие — это помещение.

«здравого смысла» туда, где ему место. На самую верхнюю.

Полку, рядом с пыльным сосудом, обозначенным «ненужная.

Чепуха».

Эрик Темпл Белл.

Корабль совершил посадку, когда Хелмут направлялся на свою смену, однако ничем не облегчил груз, лежавший у него на сердце. По своим очертаниям он совершенно не отличался от любого из челноков короткого радиуса действия, обслуживавших систему юпитерианских спутников, тех, что раскидывали грузы и, иногда, кое–какие застарелые почтовые отправления поступающие регулярными рейсами крейсера по маршруту «Спутник–1 — Марс Пояс Астероидов — Юпитер–10». Однако этот корабль определенно превосходил по размерам обычный юпитерианский челнок и посадку он совершил, опустившись своей тяжеловесной тушей на Юпитер–5, лишь на мгновение полыхнув дюзами ракетных двигателей.

Эта посадка подтвердила Хелмуту, что его сон действительно двигался по пути к своей реализации. Если в распоряжении высокопоставленных чиновников действительно имелась настоящая антигравитация, вообще не имело смысла оставлять на корабле ионные ракетные двигатели. ОЧЕВИДНО, ТО, ЧТО ОН УВИДЕЛ, ЯВЛЯЛОСЬ НА САМОМ ДЕЛЕ ЧАСТИЧНЫМ ГРАВИТАЦИОННЫМ ЭКРАНОМ, ПОЗВОЛЯВШИМ КОРАБЛЮ ПЕРЕДВИГАТЬСЯ С ГОРАЗДО МЕНЬШЕЙ РАКЕТНОЙ ТЯГОЙ, ЧЕМ ОБЫЧНО. Но сам корабль по–прежнему оставался подверженным воздействию определенного тензора всемирного поля тяготения, являющегося неотъемлемой частью искривления пространства.

Для Юпитера же не подошло бы ничто, кроме полностью управляемого и абсолютно непроницаемого гравитационного экрана.

Однако теория утверждала, что абсолютный гравитационный экран невозможен. Если бы человеку удалось создать такой экран — даже предположив, что такое вообще осуществимо — он не смог бы ни подойти к нему, ни отойти от него. Пересечение пограничной линии между полем тяготения, скажем, равным земному и нулевым полем, оказалось бы столь же трудным, сколь и преодоление планки для прыжков в высоту, установленной на бесконечность. И по схожим причинам. Если бы человек шагнул через такую границу, он бы грохнулся на землю по другую сторону линии с такой силой, как если бы свалился с Луны. На самом деле, даже большей.

Хелмут работал на пульте совершенно автоматически, думая о другом. За пультом инженера — с которого можно легко проследить за всеми работами никого не было. И, очевидно, Чэрити ожидал, что Хелмут займет его место. Очевидно, он уже побеседовал с сенаторами, получив то, что для него могло являться радостными новостями.

Неожиданно Хелмут понял, что ему не остается ничего другого, кроме как, когда закончится эта смена, все бросить и бежать.

Не существовало никакой причины, по которой ему следовало участвовать в претворении своего собственного ночного кошмара, безропотно, событие за событием, словно он был актером, приговоренным к роли. Сейчас он находился в здравом уме и обладал полным контролем над своими чувствами. И все же, чувствовал себя лишь наполовину нормальным. Тот человек, во сне, сам изъявил желание — но он не мог быть Робертом Хелмутом. Теперь уже нет.

Пока сенаторы находятся здесь, на Юпитере–5, он передаст им свое прошение об отставке. Прямо — через голову Чэрити.

Чувство облегчения накатило на него как раз тогда, когда он закончил перенастройку системы, что позволило ему проводить проверку с общего пульта. Оно оставило в нем поразительную слабость, такую, что ему пришлось положить шлем, поднесенный было к голове, назад на пульт. ВОТ ЧЕГО он ожидал: отставки, и ничего более.

Но надо было еще отдать должок Диллону — закончить большое турне по Мосту. После этого он будет свободен. Ему никогда больше не придется увидеть Мост, даже в обзорном шлеме. Прощальное турне, а затем — назад, в Чикаго, если такое место все еще существует.

Хелмут подождал, пока дыхание несколько успокоится, затем нахлобучил шлем на голову и Мост…

…появился внезапно вокруг, как будто сам Хелмут упал на него. Кромешный Ад за пределами понимания и всякой надежды, скрытый со всех сторон. Барабанный грохот дождя по корпусу «жука» оказался настолько громким, что у прораба даже заболели уши, несмотря на то, что усилитель внешних шумов был поставлен на нулевое положение. Но отключить звуковое сопровождение было невозможно. Все–таки, то, как Мост реагирует на напряжения, оценивалось, в основном, по звуку. Зрение на Мосту было столь же бесполезным, как и червяку на мостовой.

И сейчас, Мост реагировал, как и всегда, смесью диссонанса и какофонии: кранг… кранг… спанг… скриик… кранг… анг… оинг… скриик… скриик… Скрежет конструкций означал очень многое. Это была полифония Моста. Визг ветров, далекое громовое ворчание вулканов — рабочих сцены, передвигающих туда–сюда целые континенты на роликах, спрятанных глубоко внизу. Все остальное — лишь декорации и должно игнорироваться оператором, работающим на Мосту.

Тем не менее, сейчас уже стало невозможным игнорировать любую партию этого оркестра. Грохот нынче был непередаваемо чудовищным, неумолимым, невозможным даже для Юпитера, просто ошеломляющим для этого сезона. И когда Хелмут его услышал, он понял, что очень долго ждал наступления такого момента.

Мост на Юпитере протянет еще немного. И только в том случае, если каждый человек — мужчина или женщина — на Юпитере–5 будут без сна и отдыха сражаться, чтобы сохранить его, во время прохождения Красного Пятна и Южной Тропической Турбулентности…

…если это и поможет. Издаваемые кессонами громкие стоны, вздымавшиеся сквозь туманные смерчи, становились все настойчивее, конвульсивнее, сильнее. А ведь их шарниры были уже и так здорово перегружены. И перекрытие Моста начинало слегка подыматься и опадать. Будто медленные, замороженные волны прокатывались от одного незавершенного конца до другого. Тошнотворное, ленивое волнение прилива заставляло «жука» поднимать к ветру то свой нос, то хвост. Затем все повторялось. Хелмуту пришлось переключить все питание только на то, чтобы удерживать машину с помощью магнитных обмоток на рельсах перекрытия. Похоже, дальнейшее движение по нему не было уже возможным. Для двигателей просто не оставалось достаточно энергии. Почти каждый доступный эрг необходимо было направлять только на то, чтобы «жук» не унесло в тартарары.

Но все же оставался еще один участок Моста, который ему необходимо было осмотреть, оставалось только одно направление, по которому Хелмут должен был пройти.

Прямо вниз.

Вниз, уводящее к планетному льду. Вниз, в Девятый Круг, где все останавливается и никогда не начинается.

Туда по одной из огромных опор Моста вела линия рельс, на которые Хелмут мог переключить «жука» в близрасположенном секторе 94. У него ушло лишь несколько мгновений, чтобы заставить маленькую машину ползти носом по направлению к центру планеты.

Индикаторы на прозрачном пульте сразу же сообщили ему, что скорость ветра в этом секторе, который располагался на подветренной стороне ледника, неожиданно упала до двадцати одной мили — то есть, стала на одиннадцать миль меньше, по сравнению с перекрытием. Тем не менее, сам Хелмут оказался неподготовленным к почти полному спокойствию. Конечно же, какой–то ветер все же дул и здесь, как и везде на Юпитере, особенно в этом сезоне. Но лишь самые сильные порывы несколько превышали триста миль в час, и нередко приборы показывали скорость ветра всего лишь семьдесят пять миль в час.

Временное затишье убаюкивало. «Жук» спускался вниз, подобно ныряльщику, который уже преодолел предел безопасности, но слишком уж увлечен экстазом глубины, чтобы беспокоиться об этом. На глубине в пятнадцать миль в свете прожекторов промелькнуло что–то белое и исчезло. Затем число непонятных объектов достигло трех. И вдруг неожиданно пролился целый поток, состоящий из них.

С запозданием Хелмут остановил «жука» и начал всматриваться, но странные объекты уже исчезли. Нет, вон еще несколько их, медленно дрейфующих в свете прожекторов. И когда ветер на мгновение стих, они, казалось, застыли, медленно пульсируя…

Хелмут услышал изданный им самим возглас удивления. Однажды его фантазия нарисовала юпитерианскую медузу. Именно на нее были похожи те существа, которых он увидел — на медуз, но не морских, а воздушных. Они были прозрачными и имели размеры от сжатого кулака до футбольного мяча. И они были прекрасны — хотя и выглядели невозможно хрупкими для этой яростной планеты.

Хелмут протянул руку, чтобы увеличить мощность прожекторов, но как только его пальцы нащупали рукоятку, вновь поднялся ветер и юпитерианские твари исчезли. Вместо этого, в усиленном свете прожекторов Хелмут разглядел, что невдалеке от него, внизу, по одну сторону рельс, из опоры выступала большая платформа. Она была замкнута и покрыта крышей из прозрачного материала. И внутри нее заметно было какое–то движение.

Он не имел ни малейшего представления, что это за конструкция. Совершенно очевидно, что она появилась недавно. Хотя до сих пор ему ни разу не приходилось спускаться в этот сектор под перекрытием, он знал планы строительства достаточно хорошо, чтобы помнить — в них не было никаких указаний на подобный приросток.

На какое–то дикое мгновение ему подумалось, что на Юпитере уже работают люди. Но когда он подвел «жука» к верху платформы, он понял, что передвигающимся объектом внутри ее был, конечно же, робот. Машина непонятных очертаний, со многими щупальцами, примерно вдвое больше человека. Робот деловито колдовал над колбами и пробирками, которые стояли вокруг него на полках, казалось, тысячами. Все это строение в целом походило на химическую лабораторию, и в одном из углов помещения стоял предмет, который скорее всего был ничем иным, как микроскопом.

Робот взглянул на него и что–то прожестикулировал двумя или тремя щупальцами. Сперва Хелмут ничего не понял. Но затем, он заметил, что машина указывала на прожектора и, уловив смысл жеста, почти полностью погасил их. В воцарившемся юпитерианском мраке он смог рассмотреть, что лаборатория — и это было совершенно очевидно — имела в наличии достаточно своего собственного искусственного освещения.

Конечно, у него не было возможности переговорить с роботом, ни самому роботу — с ним. Правда, если бы он захотел, то мог бы поговорить с человеком, управлявшим машиной. Но он знал, чем занимается каждый мужчина и каждая женщина на Юпитере–5, и управление этой штукой не входило в обязанности кого–либо из них.

И тут на его прозрачном пульте неожиданно замигала белая лампочка. Должно быть вызов с Европы. Неужели кто–то с этого снежного шара командовал многоруким экспериментатором на Юпитере, используя трансляционную станцию Юпитера–5 для усиления сигналов управления? С большим любопытством Хелмут воткнул нужный штекер.

— Привет, Мост! Кто у вас там на смене?

— Привет, Европа. Это Боб Хелмут. Так это вашим роботом я любуюсь в секторе девяносто четыре?

— Это я, — ответил голос. Было совершенно невозможно отделаться от впечатления, что голос исходил от самого робота. — Док Барт. Ну, как тебе нравится моя лаборатория?

— Весьма интересно, — ответил Хелмут. — Я даже не знал, что она существует. А что ты тут делаешь?

— Мы соорудили ее только в этом году. Она предназначена для изучения юпитерианских форм жизни. Ты заметил их?

— Ты имеешь ввиду медуз? Они живые?

— Да, — подтвердил робот. — Мы держим все это пока в шляпе, надо получить побольше данных. Но мы предполагали, что рано или поздно один из вас, «погонщиков жуков», заметит их. Медузы — живые, это–то уж точно. А внутри у них коллодиевый раствор — в точности, как у протоплазмы. За одним исключением — вместо воды используется жидкий аммиак.

— Но чем они питаются? — спросил Хелмут.

— Ага, вот это хороший вопрос. Совершенно очевидно, какой–то формой атмосферного планктона. Мы нашли переваренные остатки некой жратвы внутри них, но не поймали пока того, что наши медузки лопают. А переваренных остатков к сожалению недостаточно для того, чтобы продолжить исследования. Чем питается сам планктон? Хотел бы я знать.

Хелмут подумал об этом. Жизнь на Юпитере. Не имело значения то, что она была столь простой по своей структуре, и совершенно подвластной ветрам. Все равно, имелась жизнь, даже здесь внизу, в мерзлых глубинах ада, куда ни один живой человек никогда не смог бы спуститься. И кто знал, если медуза реяла в воздухе Юпитера, то почему бы в морях Юпитера не плавать Левиафанам?

— Похоже, на тебя это не произвело большого впечатления, — снова заговорил робот. — Наверное, планктон и медузы не слишком уж интересные создания для неспециалиста. Но последствия моего открытия — огромны. Позволь мне заметить, что все это вызовет настоящую бурю среди биологов.

— В это я могу поверить, — ответил Хелмут. — Я всего лишь был ошеломлен. И только. Ведь мы всегда считали Юпитер безжизненным…

— Именно так. Но теперь зато знаем его гораздо лучше. Что ж, пора возвращаться к работе. Мы еще с тобой поболтаем.

Робот помахал своими щупальцами и склонился над лабораторным столом.

Погруженный в свои мысли Хелмут отвел «жука» назад, развернул его и направил обратно вверх. Он вспомнил, что именно Барт нашел на Европе ископаемые растения. А еще ранее, один из офицеров, пребывавший в юпитерианской системе — очевидно в рамках своих обязанностей — использовал свое свободное время для собирания проб грунта, в которых уже на Земле должны были выискивать бактерии. Быть может, ему и удалось подобрать что–нибудь подходящее. Еще до начала космических полетов ученые находили микроорганизмы даже в метеоритах. Земля и Марс не являлись единственными местами во Вселенной, где возникла жизнь. Очень вероятно, что она есть везде. Если жизнь найдена даже на Юпитере, не логично исключать существование на Солнце какого–нибудь живого пламени, которое никто не может опознать, как форму жизни…

Хелмут выбрался на перекрытие и направил грохочущего «жука» на стоянку. Ему не надо было переводить машину на другие рельсы, чтобы вернуть ее в ангар. Неожиданно ему пришло в голову, что он никогда не встречался с Доком Бартом, как и со многими другими людьми, с которыми так часто беседовал по коротковолновому радио. За исключением самих операторов Моста, юпитерианская система была для него сообществом голосов, лишенных тел. А теперь, он уже никогда с ними и не встретится…

— Проснись, Хелмут, — неожиданно привел его в чувство голос, раздавшийся здесь, на Юпитере–5. — Если бы не я, ты бы добрался уже до самого конца Моста. У тебя на «жуке» оказались отключены все автоматические ограничители.

Хелмут виновато потянулся, намного позже чем следовало бы, к пульту управления. Эва уже отвела его «жук» обратно, за опасную черту.

— Извини, — пробормотал он, снимая шлем. — Спасибо, Эва.

— Не благодари меня. Если бы ты был на самом деле в той машине, я не задумываясь, позволила бы ей свалиться. Меньше чтения и больше сна — вот что я тебе порекомендовала бы, Хелмут.

— Держи свои рекомендации при себе, — пробурчал он.

Этот инцидент привел в движение цепочку новых и еще более раздражающих мыслей. Если он подаст в отставку сейчас, пройдет еще почти год, прежде чем он сможет вернуться в Чикаго. Антигравитация или не антигравитация, на корабле сенаторов не найдется свободного места для неожиданного пассажира. Доставка человека домой требует длительной предварительной подготовки. Необходимо обеспечить жизненное пространство и много еще чего, что потребуется ему для обратного путешествия с Юпитера–5.

Год жизни на Юпитере–5 без какой–либо пользы. И потребление ресурсов этой станции больше не будет оправдано тем, что он делает. Год жизни под взглядами Эвы Чавес, Чэрити Диллона и остальных людей, оставшихся операторами Моста, мужчин и женщин, которые не постесняются высказать ему все, что они думают об его отставке.

Год жизни постороннего среди лихорадочного возбуждения прямого, личного исследования Юпитера. Год наблюдения и созерцания, время, когда он один будет стоять в стороне, привилегированный и… бесполезный. Год, в течении которого, Роберт Хелмут превратится в наиболее ненавидимое живое существо юпитерианской системы.

И, затем, когда он вернется в Чикаго, то отправится искать работу потому, что его отставка с поста прораба группы строителей Моста автоматически выведет его с правительственной службы. И его начнут спрашивать, почему он покинул Мост в момент, когда работа там как раз достигла своей кульминации.

Хелмут начал понимать, почему человек в его сне согласился добровольно спуститься на Юпитер.

Когда прозвучал звонок, возвещавший окончание смены, прораб по–прежнему был намерен подать в отставку, но как он уже понял, кроме имевшегося на Юпитере, существовали и другие типы ада.

Хелмут переключал пульт в нейтральное положение, когда Чэрити взлетел к нему по трапу. Глаза Диллона сияли, словно небо, полное комет. Хелмут знал, что так и должно быть.

— Боб, с тобой хочет поговорить сенатор Уэгонер, если ты не слишком устал, — сказал Чэрити. — Давай, иди. Я здесь все закончу.

— Вот как? — нахмурился Хелмут. Сон снова навалился на него. НЕТ. Кошмар не сможет давить на него сильнее, чем он сам того захочет. — А о чем, Чэрити? Меня подозревают в антизападной деятельности? Я думаю, ты сообщил им, как я себя чувствую.

— Да, сообщил, — ответил Диллон спокойно. — Но мы пришли к мнению, что может быть после разговора с Уэгонером, ты будешь чувствовать себя иначе. Естественно, он на корабле. У шлюза я приготовил для тебя скафандр.

Чэрити надел на голову шлем, эффективным образом отрезав себя от дальнейшего разговора или какой–то мысли о существовании Хелмута вообще.

Хелмут постоял одно мгновение, смотря на слепой, неопределенных очертаний, пузырь на плечах Чэрити. Затем, конвульсивно передернув плечами, спустился вниз по ступенькам.

Тремя минутами позже, он уже брел в скафандре по поверхности Юпитера–5, в то время как материнская планета спутника умывала плечи Хелмута переливами своих цветов.

Вежливый морской пехотинец провел его через шлюз корабля и проворно выудил из скафандра. Несмотря на намерение не проявлять интереса к антигравитации и всем возможным ее последствиям, Хелмут с любопытством осматривался по сторонам, пока его вели по направлению к носу.

Но внутри корабль оказался похож на тот, что доставил его из Чикаго на Юпитер–5 — как и на любой другой космолет. Не удалось увидеть ничего, кроме коридоров и трапов, до тех пор, пока Хелмут не оказался в каюте, где его ожидали.

Первым сюрпризом оказался сам сенатор Уэгонер. Этот не слишком старый человек, на вид которому было самое большее лет шестьдесят, выглядел совсем не представительным. Но у него были пронзительнейшие голубые глаза, какие когда–либо приходилось видеть Хелмуту. Каюта, в которой он принял Хелмута, совершенно очевидно, являлась его собственной. Вполне комфортабельная каюта, соответствующая условиям космолета, но не слишком просторная, не роскошная. Уэгонера оказалось трудно соотнести с теми историями, которые Хелмут слышал о нынешнем Сенате, вовлеченном в скандалы, более чем древнеримских масштабов.

С ним находились только двое: весьма обыкновенная девушка, возможно его секретарь, и высокий человек, в форме Армейского Космического Корпуса и орлиными крышками полковника на мундире. Хелмут узнал офицера. Удивление еще раз захлестнуло его. Это же Пейдж Рассел, эксперт по баллистике, который не так давно провел некоторое время в юпитерианской системе. Собиратель грязи. Рассел улыбнулся несколько криво, в то время как брови Хелмута вопросительно взметнулись вверх.

Затем Хелмут перевел взгляд на сенатора.

— А я считал, что здесь присутствует вся подкомиссия.

— Вообще–то это так и есть, но мы их оставили там, где и нашли — на Ганимеде. Я не хотел создавать у вас впечатление, что вам предстоит встретиться лицом к лицу с большим жюри, — улыбаясь, ответил Уэгонер. — С меня хватит всех этих бесконечных расследований лояльности, на которых я насиделся дома, и я не вижу никакого смысла в экспорте подобных религиозных церемоний в космос. Присаживайтесь, мистер Хелмут. Сейчас принесут выпить. Нам нужно о многом потолковать.

Несколько скованно Хелмут опустился в кресло.

— Конечно же вы знаете полковника Рассела, — заговорил Уэгонер, комфортно откинувшись назад в своем кресле. — Эта молодая леди — Энн Эббот, о которой вы услышите несколько позже. Диллон сообщил мне, что ваша работа на Мосте подходит к своему концу. В общем–то мне грустно это слышать, потому что вы — один из лучших людей, когда–либо участвовавших в планетарных проектах. Но, с другой стороны, я даже рад. Это позволяет использовать вас для гораздо большего, там где мы особо нуждаемся в вас.

— Не совсем понимаю, о чем вы?

— Вы сами объясните все это мне. Но прежде, я хотел бы немного поговорить о Мосте. Кстати, пожалуйста, не думайте, что я вас допрашиваю. У вас имеется полная свобода заявить, что любой из заданных вопросов не входит в мою компетенцию, и я не сочту это за обиду или недоброжелательство. Кроме того — «я сим отрицаю подлинность любой записи на фиксирующем оборудовании, которая может оказаться подделкой или только частью сказанного мной». Короче — наша беседа в высшей степени неофициальна.

— Благодарю вас.

— Это и в моих интересах. Надеюсь, что со мной вы будете беседовать свободно. Конечно, такое мое утверждение ничего не значит, потому что подобные формальности всегда можно стереть с ленты. Но позже, я собираюсь сообщить кое–какие вещи, которые вам знать не полагается и вы сами поймете, что все сообщенное мне вами останется исключительно в узком кругу. Пейдж и Энн — ваши свидетели. О'кэй?

Молчаливо появился стюард с напитками и снова удалился. Хелмут попробовал жидкость на вкус. Странность заключалась в том, что она была охлаждена. Хелмут нашел это удивительным, но не неприятным после первого глотка. Он попытался расслабиться.

— Я постараюсь, — ответил он.

— Что ж, хорошо. Диллон сказал, что вы относитесь к Мосту, как к монстру. Я весьма тщательно изучил ваше досье — на самом деле я изучал оба досье — ваше и Пейджа еще более интенсивно, чем вы себе можете представить — и как мне кажется, главный инженер не совсем понял суть вашего мнения. Я бы хотел услышать его лично от вас.

— Я не считаю Мост монстром, — медленно проговорил Хелмут. — Видите ли, Чэрити взял на себя роль адвоката Моста. Он считает его очевидным свидетельством того, что никакие самые суровые условия не в состоянии надолго остановить человека и здесь я с ним согласен. Но он думает о прогрессе, как о чем–то весьма конкретном. Он не может признать — вы попросили меня говорить то, что я думаю, сенатор — он не может признать, что Запад — загнивающая и умирающая культура. Все прочие свидетельства указывают на это. Чэрити нравится думать, что Мост в его глазах делает все такие свидетельства лживыми.

— У Запада осталось не так уж и много лет, — поразительно, но Уэгонер согласился с Хелмутом!

Пейдж Рассел вытер свой лоб.

— Я по–прежнему не могу слышать то, что вы говорите, без желания залезть куда–нибудь под ковер. И кроме того, Мак–Хайнери со всей этой стаей — на Ганимеде…

— Фрэнсиса Мак–Хайнери, — произнес холодно Уэгонер, — возможно хватит апоплексический удар, когда мы кое–что обрушим на него, и я ни секунды не буду скучать о нем. Но, как бы то ни было сказанное является чистой правдой. Костяшки домино начали падать уже довольно давно, а взрыв, подготовленный «Пфицнером», окажется последним ударом. И все же, мистер Хелмут, Запад приложил руку к некоторым гигантским свершениям. Возможно, Мост будет считаться наиболее величайшим и самым последним из них.

— Но только не мною, — заметил Хелмут. — ГИГАНТСКИЕ ПРОЕКТЫ С РИТУАЛЬНЫМИ ЦЕЛЯМИ — СОЗИДАНИЕ ЧЕГО–ТО ЛИШЬ ВО ИМЯ САМОГО СОЗИДАНИЯ ЯВЛЯЕТСЯ ПОСЛЕДНИМ АКТОМ УЖЕ МЕРТВОЙ КУЛЬТУРЫ. К примеру, взгляните на пирамиды Египта. Или на даже более значительный и идиотский пример, превосходящий что–либо сотворенное людьми — раскладка «Диаграммы Силы» на поверхности Марса. Если бы марсиане направили всю затраченную на это энергию на выживание, они наверное, были бы сегодня вместе с нами.

— Согласен, — подтвердил Уэгонер, — но с оговорками. Вы правы насчет Марса, но пирамиды–то построены в период расцвета культуры Египта. И «созидание чего–то лишь во имя самого созидания» не является ритуальной целью. Это вполне научно.

— Хорошо. Ваше утверждение не слишком меняет мои аргументы. Быть может вы согласитесь, что суть каждой жизненной культуры — это способность ее защищать себя. Запад уже более чем полвека превосходит Советы — но, как мне видится, Мост является «Диаграммой Силы» Запада, его пирамидами. Или как вам еще будет угодно. О да, он доказывает, что мы могущественны, но могущество — это еще не путь к выживанию. Все эти деньги и средства, затраченные на строительство Моста окажутся весьма необходимы, А ИХ НЕ БУДЕТ, когда начнется следующая атака Советов.

— Поправка: она уже прошла, — произнес Уэгонер. — И Советы уже победили. СССР гораздо лучше, чем мы сыграл в величайшую из Нейманновских игр [Джон фон Нейманн — знаменитый математик, создатель теории игр]. В отличие от нас он выбрал наилучшую стратегию и работал на износ противника. За пятьдесят лет непрекращающегося нажима, ему удалось превратить Запад в систему во всем подобную советской. Так что отпала необходимость в прямых военных действиях. Мы сами себя советизировали и все наши ходы теперь предсказуемы совершенно точно.

— Частично здесь я согласен с вами. В чем мы нуждались, так это в затрате энергии и денег на другую игру — на социальные исследования, так как угроза была именно социальной. Что, конечно же, и следовало из теории игр.

— Хелмут, для человека, который уже многие годы оторван от Земли, вам известно то, что происходит там, на планете, гораздо больше чем значительной части населения.

— Ничто так не не усиливает интерес к Земле, как нахождение вне ее, ответил Хелмут. — И здесь достаточно времени для чтения.

Или выпивка оказалась крепче, чем он ожидал (это было вполне резонно, если учесть, что какое–то время он вообще не притрагивался к спиртному), или спокойная деловитость сенатора, проявленная для развала всего мироздания, подтолкнула Хелмута к бездне. У него закружилась голова.

Уэгонер заметил это. Он неожиданно наклонился вперед и поддержал ослабшего Хелмута.

— ТЕМ НЕ МЕНЕЕ, — проговорил он, — мне трудно согласиться с вами, что Мост служит или служил когда–то ритуальным целям. Предназначение его заключалось в проверке нескольких теоретических предположений, которые теперь нашли подтверждение на практике. И на самом деле, как проект, Мост более не существует.

— Не существует? — еле слышно спросил Хелмут.

— Именно. Конечно же, мы будем поддерживать его деятельность еще какое–то время. Просто невозможно за секунду остановить проект подобного размаха. Кроме того, одной из причин, по которой мы построили Мост, была та, что этого от нас ожидал СССР. Правила игры давали понять, что мы должны запустить еще один «Манхэттенский проект» или «Линкольновский» в этот период времени, и мы не хотели их разочаровывать. Но на сей раз, мы НЕ собирались сообщать им, какую проблему должно было разрешить строительство Моста — не говоря уж о том, МОГЛА ли она быть решена, и была ли решена. Поэтому мы продолжаем поддерживать проект, как финансово, так и в печати, так сказать уже «после смерти». Кроме того, это было важно для людей, вроде Диллона, которые эмоционально весьма прочно связаны с ним, даже сверх того, что внедрила в них психообработка. Вы — единственный человек среди руководства всей станции, который уже потерял интерес к Мосту, что позволяет мне сообщить вам — проект завершен.

— Но почему?

— Потому, — продолжил тихо Уэгонер, — что Мост уже дал нам подтверждение теории огромной важности — настолько важной по моему мнению, что неминуемое падение Запада кажется в сравнении с этим чепухой. Подтверждение, которое, как ни странно, но содержит в себе зерна гибели и для Советов, как бы они не выигрывали в следующую сотню — другую лет.

— Я предполагаю, — произнес в замешательстве Хелмут, — что вы имеете ввиду антигравитацию?

Теперь уже пришел черед изумиться Уэгонеру.

— Парень, — наконец произнес он, — ты знаешь ВСЕ, что я хочу тебе сообщить? Я надеюсь — нет — иначе мои выводы могут оказаться весьма неприятными для нас обоих. А ты знаешь, что такое антинекротик?

— Нет, — ответил Хелмут. — Я даже не могу понять происхождение этого слова.

— Что ж, уже легче. Но наверняка Чэрити тебе ничего не говорил о том, что у нас есть антигравитация. Я строго–настрого приказал ему не упоминать об этом.

— Нет, не говорил. Я сам уже довольно давно об этом думаю, — произнес Хелмут. — Но я определенно не понимаю, почему этот предмет должен настолько потрясти основы мира. Ничуть не больше мне ясно, почему именно Мост помог в работах по нему. Я считал, что такой вопрос будет решен независимо от дальнейшей эксплуатации Моста. Другими словами, антигравитация необходима, чтобы послать вниз человека и «закоротить» на него дистанционное управление, которым мы пользуемся на Юпитере–5. И я думал, что это только ускорит работы по Мосту, а не прекратит их.

— Вовсе нет. Никто в здравом уме не захочет послать людей на Юпитер, и кроме того, гравитация — вовсе не главная проблема там внизу. Перегрузка, равная даже восьми земным, достаточно переносима в течение коротких промежутков времени. И все же, человек в скафандре не сможет спуститься даже на пятьсот миль в эту атмосферу, ведь он станет плавать как рыба задолго до этой отметки, и тем самым, окажется полностью во власти течений.

— И вы не можете как–то защититься от давления?

— Можем, — ответил Уэгонер, — но цена будет неимоверной. Вообще, даже и пытаться бессмысленно. Мост закончен. Он принес нам информацию по тысячам различных категорий, и большая ее часть ценна по–настоящему. Но единственной вещью, которую ТОЛЬКО Мост мог либо подтвердить, либо отбросить, были уравнения Блэкетта–Дирака.

— Какие?…

— ОНИ ПОКАЗЫВАЮТ ВЗАИМООТНОШЕНИЕ МЕЖДУ МАГНЕТИЗМОМ И ВРАЩЕНИЕМ МАССИВНОГО ТЕЛА — ЭТИМ ЗАНИМАЛСЯ ДИРАК. УРАВНЕНИЕ БЛЭКЕТТА, КАК ВЫЯСНИЛОСЬ, ПОКАЗЫВАЛО, ЧТО ТА ЖЕ ФОРМУЛА ОТНОСИТСЯ И К ГРАВИТАЦИИ. Она утверждала, что «G» равно (2CP/BU)^2, где «С» — скорость света, «Р» магнитный момент, а «U» — угловой момент. «В» — поправка на неопределенность, константа, равная примерно 0.25. Даже если данные, собранные нами по напряженности магнитного поля Юпитера, заставили бы нас отбросить уравнения в сторону, все равно — вся остальная информация, полученная нами с помощью Моста, оправдала бы вложенные в него деньги. С другой стороны, Юпитер был единственным телом в Солнечной системе, доступным для нас, достаточно большим во всех, относящихся к делу, аспектах, чтобы мы могли проверить эти уравнения. В них задействовано несколько величин бесконечно малых порядков. И данные показали, что Дирак был прав. НО ОНИ ЖЕ ПОКАЗАЛИ, ЧТО И БЛЭКЕТТ БЫЛ ПРАВ. И МАГНЕТИЗМ, И ГРАВИТАЦИЯ — ФЕНОМЕНЫ ВРАЩЕНИЯ. Я не хочу занимать себя здесь описанием последующих этапов, потому как считаю, что о них вы и сами сможете догадаться. Достаточно сказать, что на этом корабле установлен генератор двигательной установки, являющийся полным и конечным оправданием всего того ада, который вы, строители Моста, прошли. У этого прибора длинное название — гравитронный поляризующий генератор Диллона–Уэгонера, имя, которое мне очень не нравится по вполне определенным причинам. Но техники, обслуживающие его, уже подобрали ему кличку — спиндиззи [спиндиззи фантастический термин, изобретенный Дж.Блишем, и вошедший в историю американской НФ; словообразование из двух корней — «spin» — общепринятый физический термин, характеризующий вращение элементарной частицы, dizzy головокружительная скорость]. Ясно, что такая кличка ему присвоена из–за того, что он производит с магнитным моментом любого атома — ЛЮБОГО внутри своего поля.

Когда спиндиззи в работе, то абсолютно отказывается замечать какие–либо атомы вне своего поля воздействия. Более того, на него не влияют какие–либо напряжения или взаимодействия, связывающие материю вне пределов этого поля. В то же время он настолько чувствителен, что его необходимо полностью выключать, когда он находится вблизи планеты, иначе он просто не позволит вам сесть на нее. Но в глубоком космосе… его поле непроницаемо для метеоритов и тому подобного мусора. Оно непроницаемо и для гравитации. И похоже, не испытывает ни малейшего интереса к любым пределам скоростей. Он движется в своем собственном континууме, а не в общем поле.

— Вы шутите, — произнес Хелмут.

— Да неужели? Наш корабль прилетел на Ганимед прямо с Земли, покрыв все расстояние чуть менее, чем за два часа, считая время на маневрирование. Это означает, что большая часть пути проделана со скоростью порядка 55000 миль в секунду — в то время как спиндиззи потреблял мощность менее пяти ватт, поставляемую обычными сухими элементами «номер шесть».

Хелмут, на лице которого прорисовалось глубокое недоумение, глотнул из своего стакана.

— Так значит у этой штуки практически нет предела скорости вообще? спросил он. — Как вы можете быть столь уверены в этом?

— А мы и не можем, — признал Уэгонер. — Помимо всего прочего, одной из весьма неудачных вещей, сопутствующих общим математическим формулам, является то, что они не содержат точек обхода, которые могли бы предупредить вас о таких областях, где их нельзя применить. Даже квантовая механика в чем–то подвержена подобной критике. Тем не менее, мы вскорости узнаем, как именно быстро спиндиззи может передвигать объект. И мы считаем, что именно вы сообщите нам это.

— Я?

— Да, вы и полковник Рассел, а также мисс Эббот, я надеюсь.

Хелмут посмотрел на полковника и девушку. Те выглядели по меньшей мере столь же потрясенно, как и он. Но почему — он не мог понять.

— Приближающийся закат западной цивилизации заставляет нас немедленно заняться организацией межзвездных экспедиций. Обсерватория Ричардсона, что на Луне, уже нанесла на карты две подходящие системы — одна у 359 Волка, другая — у 61 Лебедя. И наверняка, есть еще много других, может быть сотни других систем, где с высокой степенью вероятности возможно существование планет землеподобного типа.

В ДВУХ СЛОВАХ, ТО, ЧТО МЫ ДЕЛАЕМ — ЭТО ЭВАКУАЦИЯ ЗАПАДА С ЗЕМЛИ — НЕ СТОЛЬКО ФИЗИЧЕСКИ, СКОЛЬКО ПО СУТИ СВОЕЙ, ПО ИДЕЕ. МЫ СОБИРАЕМСЯ, НАСКОЛЬКО ЭТО ВОЗМОЖНО, РАЗБРОСАТЬ ЛЮДЕЙ, СКЛОННЫХ К ПОИСКУ ПРИКЛЮЧЕНИЙ, ЛЮДЕЙ, КОТОРЫХ ПРОНИЗЫВАЕТ ЛЮБОВЬ К СВОБОДЕ, ПО ВСЕМ ЧАСТЯМ ГАЛАКТИКИ.

И как только они выйдут на галактические просторы, то на их жизнь прекратится какое–либо влияние со стороны Земли. У Советского Союза еще пока нет спиндиззи, но даже и заполучив такую штуковину, он не осмелится широко применять ее. Спиндиззи предоставляет слишком удобные и верные пути для бегства некоторым недовольным товарищам.

Что мы хотим от вас, Хелмут… теперь я, как вы понимаете, подхожу к самому интересному… вы должны направить исход с Земли, а полковник Рассел вам в этом поможет. У вас есть подходящий для этого склад ума. Ваш анализ ситуации на Земле подтверждает мое мнение, если вообще оно нуждается в подтверждении. Кроме того, у вас будущего на Земле практически нет.

— Вам придется отпустить меня на какое–то время, — твердо произнес Хелмут. — Я не в состоянии сейчас нормально соображать. Всего этого слишком много, чтобы я мог переварить за несколько секунд. И к тому же, решение не полностью зависит от одного меня. Если я вам смогу дать ответ… скажем… через три часа? Это вас устроит?

— Замечательно, — ответил сенатор.

Некоторое время, после того как дверь закрылась за Хелмутом, в каюте сенатора царило молчание. Наконец Пейдж проговорил:

— Так значит это долгая жизнь для космонавтов? Вот почему вы все это время гонялись за мной. Клянусь Богом, долгая жизнь для МЕНЯ, и для таких, как я.

Уэгонер кивнул головой.

— Это было одним из самых существенных факторов всего нашего дела, о котором я не мог сказать вам в офисе Хэла Ганна, — пояснил он. — До тех пор, пока вы не прокатились на этом корабле и не уяснили себе, что именно за штука у нас имеется, вы бы мне не поверили. А Хелмут поверил, потому что у него уже имелась соответствующая база. По той же причине, я не стал пускаться в обсуждение с Хелмутом вопроса, касающегося антинекротика, потому что у этого парня должны и так появиться соответствующие предчувствия. У вас обоих достаточно базовых знаний для того, чтобы понять какую–то часть вопроса даже без объяснений. Надеюсь, теперь вы понимаете, почему я и гроша не дам за выслеженного вами шпиона, Пейдж.

Советы могут иметь хоть всю Землю. И действительно, они всю ее уже скоро приберут к рукам, в независимости от того, позволим ли мы это или нет. НО МЫ СОБИРАЕМСЯ РАЗБРОСАТЬ ЗАПАД СРЕДИ ЗВЕЗД, РАЗБРОСАТЬ ЕГО БЕССМЕРТНЫМИ ЛЮДЬМИ, НЕСУЩИМИ БЕССМЕРТНЫЕ ИДЕИ. Людьми, подобными вам и мисс Эббот.

Пейдж посмотрел на Энн. Она равнодушно рассматривала пустое пространство прямо над головой Уэгонера, словно по–прежнему перед ней маячили портреты основателей «Пфицнера», всегда висевшие в офисе Ганна. Тем не менее, ее лицо хранило какое–то выражение, которое Пейдж смог правильно прочесть. Он подавил улыбку и спросил:

— Почему я?

— Потому, что вы именно тот человек, который необходим нам для этой работы. Не покривлю душой, если скажу, что ваш своеобразный выход на проект «Пфицнера» с самого начала я счел актом Провидения. Когда Энн в первый раз обратила мое внимание на вашу квалификацию, я был почти готов к тому, что все это несерьезно. Но все–таки вы стали связующим звеном между одной стороной проекта — «Пфицнером» и другой стороной — Мостом. Мы загрузили на корабль, в специальный грузовой трюм, те средства — аскомицин и антинекротик — которые мы имеем на данный момент. Энн уже показала вам, как их принимать самому и давать другим. И после того, как вы вместе с Хелмутом сможете отработать детали — ЗВЕЗДЫ ВАШИ.

— Энн, — произнес Пейдж. Она медленно повернула голову к нему. Значит, ты давно участвуешь в этой затее?

— С самого начала, — ответила она. — И у меня уже имелись кое–какие предчувствия насчет того, к чему все это приведет. Ты являлся именно тем, кого необходимо было ввести в курс дела.

Пейдж еще какое–то мгновение обдумывал ее слова. Затем что–то, совершенно новое и одновременно столь же старое, дошло до него.

— Сенатор, — заговорил он, — вы пошли на огромные неприятности, чтобы сделать все это возможным. Но я не думаю, что планируете отправиться с нами.

— Да, Пейдж, именно так. С одной стороны, Мак–Хайнери и его команда посчитают этот проект предательским. И если он все же будет завершен, кому–то придется остаться и стать козлом отпущения. И кроме всего прочего, надо учесть, что идея БЫЛА МОЕЙ. Так что я вполне логичный кандидат на вышеуказанную роль. — Уэгонер ненадолго умолк. Затем добавил задумчиво: Парни из правительства могут поблагодарить за это только самих себя. Весь проект не смог бы воплотиться в жизнь до тех пор, пока Запад имел власть закона, а не власть людей, если бы придерживался прежних принципов. Уже довольно давно некоторые люди — и среди них дед Мак–Хайнери — возомнили себя судьями, истиной последней инстанции в независимости от того, соответствует она закону или нет. Так что нехорошие прецеденты имелись. И вот мы очутились в самом огромном кризисе социального согласия, который когда–либо переживал Запад. И он, Запад, выйти из него не в силах.

Неожиданно Уэгонер улыбнулся.

— У меня будет неплохая возможность использовать этот аргумент в суде.

Энн неожиданно вскочила на ноги, ее глаза наполнились слезами и губы едва заметно задрожали. Очевидно, что за то время, пока она знала Уэгонера и имела представление о его планах, ей никогда не приходило в голову, что старый–молодой сенатор может остаться на Земле.

— Это неправильно! — прошептала она осевшим голосом. — Они даже не станут слушать вас — о чем вам хорошо известно. Они просто повесят вас за это. А если они сочтут, что вы виновны в предательстве, вас просто запрут на свалке ядерных отходов — такое ведь нынешнее наказание, не так ли? Вы не можете вернуться на Землю!

— Это все напрасные страхи. Свалки ядерных отходов — мощные химические яды. Там не протянуть столь долго, чтобы заметить, насколько они радиоактивны, — произнес Уэгонер. — Ничто и никто не может мне повредить теперь. Работа закончена.

Девушка закрыла лицо руками.

— Кроме того, Энн, — мягко, но настойчиво заговорил Уэгонер, — звезды — они для молодых, вечно молодых людей. А вечный старик стал бы нелепым зрелищем.

— Но почему… вы тогда это сделали? — спросил Пейдж. Его голос тоже звучал не слишком твердо.

— Почему? — переспросил Уэгонер. — Вы сами знаете ответ на такой вопрос, Пейдж. Вы знали его всю свою жизнь. Я заметил это по вашему лицу, как только сказал Хелмуту, что мы отправляемся к звездам. Я думаю, вы сами скажете МНЕ, почему.

Энн устремила свои заплаканные глаза на Пейджа. Ему показалось ясным, чего она ждет от него. Они довольно часто беседовали о том, что однажды он мог бы выразить и сам. Но теперь, казалось, в нем присутствовала какая–то другая, более мощная сила: нечто особое, не несущее в себе названия, но, тем не менее то, чему он был предан всю свою жизнь. В свою очередь, ее отпечаток он мог разглядеть на лице Уэгонера. И понял, что заметил это раньше Энн.

— Что–то загоняет обезьян в клетки, — медленно произнес он. — Манит кошек во всякие щели и гонит их вверх на телефонные столбы. Что–то ведет человека к победе над смертью и заставляет тянуться к звездам. Думаю, я должен назвать это Любопытством.

Уэгонер выглядел удивленным.

— Неужели вы действительно хотите так это назвать? — спросил он. Мне почему–то такое слово кажется недостаточным. Я хотел бы назвать это стремление как–то иначе. Возможно вы позже и назовете его по–другому, где–нибудь там, около Альдебарана.

Он встал и какое–то мгновение молча смотрел на Энн и Пейджа. Затем улыбнулся.

— А теперь, — мягко произнес он, — nunc dimittis… «позволь слуге твоему удалиться в мире»…

11. ЮПИТЕР–5.

…социальные и экономические вознаграждения за.

Подобные научные открытия, как правило, не всегда.

Достаются ученому или интеллектуалу. И все же, возможно,

Эти открытия явились его собственным моральным выбором,

Выбором единственно верной для него активности: если иметь.

Не сами вещи, то хотя бы знание о них. Когда он любит и.

Имеет знания — все хорошо.

Уэстон Ла Барр.

— Итак, вот и вся история, — закончил Хелмут.

Эва долгое время молча сидела в своем кресле.

— Одного я не понимаю, — наконец произнесла она. — Почему ты пришел ко мне? Я считала, что все это ты воспринимал как нечто ужасающее.

— Правда–правда, все это действительно ужасно, — подтвердил возбужденно Хелмут. — Но ужас и страх, как я обнаружил — две совершенно разные вещи. Мы оба ошибались, Эвита. Я ошибался, считая Мост тупиком. Ты ошибалась, считая, что он несет конец всему в себе самом.

— Я тебя не понимаю.

— Я сам себя не понимаю. Я боялся реальной, непосредственной работы на Мосту, но такой страх просто был иррациональным. Он приходил из снов. Я обязан был понять это сразу. В действительности, не существует никакой возможности работать на Юпитере. Но я ХОТЕЛ туда вниз. Желание смерти, оно пришло прямехонько из этой чертовой психообработки. Я, как и все мы, знал, что Мост не может стоять вечно. Но тем не менее мы верили в это — таков был результат психообработки. Ничто другое не могло оправдать те усилия, которыми поддерживалось его существование каждый день. Результат: классическая дилемма, ведущая к сумасшествию. Это воздействовало и на тебя тоже. И твоя реакция оказалась столь же неразумной, как и моя. Тебе захотелось родить здесь ребенка.

Но теперь все изменилось. Та работа, которую мы выполняли на Мосту, оказалась стоящей этих затрат. Я ошибался, называя его мостом в никуда. И ты, Эва, не лучше меня смогла рассмотреть, куда он ведет. Иначе бы ты никогда не сделала его началом и концом своего существования. А теперь есть место, куда бы мы могли отправиться. На самом деле, таких мест сотни. Они будут похожи на Землю. Так как Советы все равно скоро захватят всю нашу планету, эти места даже больше будут походить на нормальную Землю, чем сама Земля. По крайней мере — в следующие несколько столетий!

— Зачем ты мне все это говоришь? — спросила она. — Только лишь для того, чтобы помириться?

— Я собираюсь взяться за эту работу, Эвита… если только ты согласишься отправиться вместе со мной.

Она быстро обернулась, одним плавным движением выскользнув из кресла. И в то же мгновение все сигналы тревоги на станции зазвучали одновременно, наполняя каждую металлическую трещину гулом чистого ужаса.

— ВСЕМ ПОСТАМ! — прогрохотал гигантской карикатурой на голос Чэрити Диллона громкоговоритель над постелью Эвы.

— МАКСИМАЛЬНАЯ ШТОРМОВАЯ ПЕРЕГРУЗКА! ЮТТ СЕЙЧАС ПРОХОДИТ ПЯТНО. СКОРОСТЬ ПОТОКОВ УЖЕ ПРЕВЫСИЛА ВСЕ ПРЕДЫДУЩИЕ ПОКАЗАНИЯ И ЧАСТЬ ПОЧВЕННЫХ МАСС НАЧАЛА ОСЕДАТЬ. ТРЕВОГА КАТЕГОРИИ А–1.

Поверх искаженного голоса Чэрити, они сами могли расслышать то, что слышал главный инженер. Вой Юпитера, весь спектр его постоянного, сумасшедшего визга. И Мост отвечал на это чудовищными стонами агонии. Но примешивался еще и другой шум, похожий на музыкальную какофонию острых, перкуссионных тонов. Словно их производил динозавр, проламывающийся сквозь рощу, состоящую из огромных стальных камертонов. Хелмут никогда раньше не слышал этого шума, но теперь он знал, чем тот порожден.

Перекрытие Моста разламывалось посередине.

И мгновение спустя, когда грохот несколько стих, громкоговоритель произнес обычным голосом Чэрити:

— Эва и ты тоже, пожалуйста. Пожалуйста, ответьте. В общем — если только все немедленно не займут свои места, Мост может разрушиться уже через час.

— Ну и пусть, — тихо отозвалась Эва.

Воцарилась короткая, пораженная тишина, а затем прозвучал человеческий голос. Он определенно принадлежал сенатору Уэгонеру, и звук вполне мог быть похож на смешок.

Чэрити отключился.

Величественная гибель Моста проникала грохотом в маленькую каюту.

Через некоторое время мужчина и женщина подошли к окну и посмотрели мимо ненужной туши Юпитера в сторону близкого горизонта, там, где всегда виднелось несколько звезд.

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ. БРУКХЭЙВЕНСКИЙ.

НАЦИОНАЛЬНЫЙ ИНСТИТУТ (СВАЛКА ЯДЕРНЫХ ОТХОДОВ).

Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте.

Проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь.

За обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца.

Вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему.

Восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на.

Праведных и неправедных. Ибо если вы будете любить любящих.

Вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари? И.

Если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного.

Делаете? Не так же ли поступают и язычники?

Матф., 6.44–47.

— Любой конец, — писал Уэгонер на стене свой камеры в последний день, — это новое начало. Быть может, через тысячу лет мои Земляне и вернутся снова домой. Или через две тысячи, или четыре, если они тогда будут о нем помнить. Да, они вернутся. Но я надеюсь, что не захотят остаться. Молюсь за то, чтобы они не остались.

Он посмотрел на сделанную им надпись и подумал, чтобы неплохо бы подписаться своим именем. Раздумывая над этим, он решил сделать отметку своего последнего дня, но огрызок карандаша наткнулся на камень под известковым раствором и сломался, не оставив ничего, кроме маленького огрызка изношенной грязной древесины. Он мог бы снова обточить его об подоконник, по крайней мере, чтобы еще чуть–чуть обнажить графитовый стержень. Но вместо этого он бросил огрызок в урну для мусора.

На звездах и так уже достаточно написано. Он четко мог разглядеть это. Потому что написал там именно он. Существовало созвездие по имени Уэгонер, и каждая звезда на небе принадлежала ему. Это было совершенно очевидно.

Позже, в тот же день, человек по имени Мак–Хайнери, заявил:

— Блисс Уэгонер — мертв.

Как обычно, Мак–Хайнери ошибался.

Жизнь ради звезд.

1. КОМАНДА ВЕРБОВЩИКОВ.

Сидя в молчании на насыпи давно заброшенной железной дороги Эри — Лакаванна — Пенсильвания и задумчиво посасывая клевер, красные и белые цветки которого росли вокруг, Крис смотрел на город Скрэнтон, штат Пенсильвания, готовящийся к отлету.

И для Криса, и для города такое событие происходило впервые. Крис с детства — а сейчас ему было шестнадцать — знал, что города покидают Землю, но видеть летящий город ему не доводилось. Да и мало кому доводилось, поскольку города, раз улетев, улетали навсегда.

Представляя интерес, это событие отнюдь не вселяло радости. Скрэнтон был единственным городом, который Крису приходилось видеть, и, ясное дело, посетить; вряд ли когда–нибудь ему посчастливится увидеть другой. Этот город был единственным источником тех скромных средств к существованию, которые отец и старший брат Криса ухитрялись добывать в долине; там деньги зарабатывались, там же и тратились, каждый раз исчезая гораздо быстрее, чем появляясь.

По мере того, как дела в Скрэнтоне шли все хуже, город понемногу становился прижимистее, но все же, кое что оттуда удавалось выжать. Теперь, как в свое время для многих других городов, пробил час отчаяния и для Скрэнтона. Он отправлялся в космос, чтобы там, среди звезд, стать кочующим трудягой.

Долина изнемогала под безжалостно жарким июльским солнцем, и дым из заводских труб поднимался вертикально вверх. Впрочем дымили трубы лишь немногих предприятий, да и те вскоре будут остановлены до тех пор, пока город не найдет другой планеты, на которой можно работать. Даже такая малость как сигарета, будет изгнана из ограниченного воздушного пространства межзвездного корабля, даром что величиной он с целый город.

Внизу у основания железнодорожной насыпи, где теснились сложенные из толя лачуги, какой–то загорелый оборванный человек в майке и джинсах безучастно ковырял мотыгой в огороде. Интересно, подумал Крис, знает ли он, что должно произойти. Возможно, ему просто наплевать. Отец Криса давно впал в подобное угрюмое состояние. Но все равно, странно, что кроме самого Криса других зевак не было.

Кольцо расчищенной земли, голой, красной, сухой окружало город, отделяя его от лачуг, от обшарпанных ветхих предместий, от всего остального мира. Внутри этого кольца город выглядел совершенно обычно, вплоть до желто–оранжевых проблесков отвалов шлака. Скрэнтон намеревался оставить на Земле половину своих домов, но шлаковые отвалы он брал с собой; они были частью его богатства. Где–нибудь среди звезд найдется неосвоенная планета с железной рудой для переработки; еще где–нибудь — планета, где найдет применение шлак. Что это может быть за применение, сейчас гадать не приходилось, но дальновидный подход не должен исключать такую возможность. Люди же, наоборот, по большей части были бесполезны; как ни считать, ценность шлака оказывалась выше, и мало кто мог надеяться, что его не обменяют при случае на тюк с металлоломом.

Но каковы бы ни были надежды и опасения, в одном, по крайней мере, сомнений не оставалось: земные запасы железной руды окончательно истощились, ее переработка больше не окупалась. Прожорливое Второе Тысячелетие — «Эпоха Расточительства» — выработало все железо, включая такие искусственные залежи, как автомобильные свалки и другие россыпи проржавевшего металлолома. Конечно, природное железо еще имелось на Марсе, но Скрэнтону оно было недоступно. На Марсе уже находился Питтсбург, оснащенный пушками столь же хорошо, как и доменными печами. Кроме того, Марс слишком мал, чтобы прокормить более одного сталелитейного города, и не из–за недостатка на красной планете руды, а из–за нехватки кислорода, столь же необходимого для производства стали.

На Венере и Меркурии отсутствовало сырье нужного качества, а на пяти газовых гигантах и далеком ледяном шаре Плутоне вообще никакого сырья не было. Скрэнтон не сможет найти работу в пределах Солнечной системы; ему предстоит отправиться на другой конец галактики, и кто знает, что его там ждет.

Человек в огороде выпрямился, прислонил мотыгу к стене своей лачуги и вошел внутрь. Теперь долина за пределами кольца голой земли выглядела так, словно люди действительно ее покинули. Крису пришло в голову, что это вполне возможно. Вдруг город, находящийся под воздействием поля спиндиззи, представляет какую–то опасность? Может, они с одиноким огородником рискуют, сами того не подозревая?

Вокруг стояла тишина, если не считать отдаленного гула самого Скрэнтона. Крис знал, что ему ничто не угрожает со стороны железнодорожного полотна, лежащего позади, так как рельсы давным–давно были сняты и отправлены в домны. Даже шпалы исчезли; их растащили на дрова обитатели лачуг в суровые пенсильванские зимы. В долине ходила легенда, что в тихие ночи еще можно услышать, как проходит «Лунный снег», но Крис смеялся над подобными сказками. (Кроме того, отец сказал ему, что это был дневной поезд.).

Крис порылся в памяти, выискивая то немногое, что знал о спиндиззи–генераторах, но не извлек ничего, кроме довольно смутного представления о том, что это были машины, и что они поднимали предметы. Несмотря на плохое и нерегулярное образование, он страстно тянулся к чтению и читал даже этикетки на консервных банках, если ничего другого под рукой не оказывалось. Однако физика межзвездных полетов являлась дисциплиной, которую даже успевающий студент не мог одолеть без помощи первоклассного преподавателя, а лучшим учителем Криса была библиотекарша из публички Скрэнтона. Она старалась, как могла, но ее добрые намерения находились в прискорбном несоответствии с ее познаниями.

В конце концов Крис остался на насыпи. Впрочем, он наверняка не двинулся бы с места, даже точно зная, что какая–то опасность есть. Ведь в этой унылой долине любое новое событие несло разнообразие. Даже тот факт, сам по себе влекущий катастрофические последствия, что Скрэнтон вот–вот навсегда исчезнет из этот мира и станет далек, как Бетельгейзе, был захватывающе интересен.

До сих пор жизнь Криса не изобиловала событиями. Он ставил силки на белок; ловил мелкую рыбешку; крал яйца у соседей, столь же бедных, как и его семья; рыскал в поисках лома, чтобы продать его на завод; помогал Бобу ухаживать за отцом во время частых приступов болезни, в которой, несмотря на отсутствие в Америке тридцать второго века специалиста, способного поставить диагноз, следовало признать бич древней Африки «квашиоркор», иначе говоря, систематическое недоедание; гонял маленьких девочек с ягодной поляны… и провожал взглядом ракеты богачей, с далеким ревом пролетавшие высоко в небе.

Раньше он часто подумывал, не уйти ли отсюда, хотя не знал никакого ремесла и не был уверен, что в мире найдется место, где купят, пусть за гроши, его немалую, но грубую силу, лишенную профессиональных навыков. У Криса не было матери, но любовь и привязанность друг к другу часто поддерживали его семью, когда нечего было есть, кроме поджаренной лепешки и зеленых помидоров, и нечем было согреться в рождественский снегопад, разве что свернуться вместе с малышами под грудой старых лохмотьев, которые они называли одеждой. Хорошо или плохо, но Крис сохранил верность всему этому, такую те упрямую и самозабвенную, какая всегда была свойственна Бобу. На всей обезлюдевшей Земле не было места, которому он был бы предан больше, и места, которое могло бы большим на эту преданность ответить — и Крис, от природы веселый и спокойный, перестал мечтать о побеге. В мире, где отец, доктор экономических наук, не смог найти ни применения своим знаниям, ни учеников; где грошовая работа отнимала силы, не принося денег и не оставляя времени даже на то, чтобы ухаживать за могилой жены, — какие надежды могли питать от сыновья? Будущее девочек виделось еще более мрачным.

Кочующие города представляли собой не лучший выход. Слишком часто Крису доводилось читать, что блуждание среди звезд оказывалось лишь другим видом полуголодного существования, которое вдобавок отнимало голубое небо, чахлый лес и жалкий, но собственный клочок земли, где можно растить репу. Иначе, почему почти ни одному городу, из всех когда–либо покинувших Землю, не удалось вернуться домой? Правда, Питтсбург нашел свою удачу на Марсе — но что это за удача, если всю жизнь нужно торчать в городе, за пределами которого нет ничего, кроме пустыни цвета охры, без воздуха, где человек превращается в ледышку через несколько минут после захода крошечного солнца. Рано или поздно, говорил отец, Питтсбургу, как всем другим городам, тоже придется покинуть солнечную систему — но на этот раз не потому, что кончатся железо и кислород, а потому, что на Земле останется слишком мало людей, способных покупать сталь. Их и так уже осталось слишком мало, чтобы Питтсбургу имело смысл возвращаться в некогда процветавший, образованный реками треугольник, покинутый им тридцать лет назад; богатства в Питтсбурге хватало, но что–либо купить на Земле, даже самое необходимое, становилось все труднее. Похоже, кочующие города оказались тупиком.

Тем не менее, Крис сидел на насыпи и наблюдал. Происходило нечто, в то время, как жизнь Криса была угнетающе однообразна. Если он и завидовал решению города покинуть эту долину, то этой зависти не осознавал.

Резкий шорох заставил его обернуться. Из кустов на противоположной стороне насыпи торчала собачья голова в странном венке из красных лилий; создавалось впечатление, будто она подана на блюде. Крис улыбнулся.

— Привет, Келли. Пчел ищешь?

Пес фыркнул и затрусил к Крису с дурацки гордым видом — он, видимо, действительно гордился собой. Обычно Келли не мог отыскать ничего, даже дороги домой. Боб, его официальный хозяин, говорил, что Келли — это помесь керри–терьера и колли, отсюда и имя. Но Крису никогда не доводилось видеть чистого образчика ни одной из этих пород, а на их изображения в книжках Келли не походил вовсе. По правде говоря, больше всего он напоминал лохматую дворняжку — каковой и был на самом деле.

— Ну, как твое мнение, красавчик? Думаешь, им удастся оторвать эту штуку от земли?

Келли принял вид пса, пытающегося думать, изобразил страдание, дважды вильнул хвостом, гавкнул на бабочку и сел, часто дыша раскрытой пастью. Он явно считал, что принадлежит Крису: иллюзия, которой у Боба хватало ума не противостоять. Объяснять Келли что–либо столь абстрактное было делом: а) долгим и сложным, и б) в любом случае абсолютно безнадежным. Келли отрабатывал свое содержание — ловил кроликов. Это компенсировало канитель с ним, когда ему доводилось поохотиться на дикобраза; так что всем в семье, кроме Криса, было безразлично, кого пес считает своим хозяином.

Наконец, вокруг палимого солнцем города началось какое–то движение. Небольшие группы людей, которые с такого расстояния были бы почти неразличимы, если бы не их ярко–желтые каски рабочих–сталелитейщиков, обходили город по периметру. На этот счет, наверняка, есть какой–то закон, подумал Крис. И наверняка, это последний земной закон, который Скрэнтон будет _о_б_я_з_а_н_ соблюдать.

Патруль, без сомнения, искал зевак, которые могли находиться в опасной близости от города.

Крис представлял себе это так ярко, что на мгновение ему показалось, будто он слышит голоса. И тут он с испугом сообразил, что это ему не мерещится. Ярко блеснули желтые каски, и он увидел патрульную группу, которая, пробравшись сквозь скопление лачуг у основания насыпи, направлялась в его сторону.

С предусмотрительностью профессионального браконьера Крис метнулся в кусты по другую сторону насыпи. Там он не только укрылся от глаз патруля, но сам уже не мог его видеть, однако слышал все отчетливо.

— … никого в этих хибарах. По мне, это пустая трата времени.

— Босс велел посмотреть, мы и смотрим, вот и все. Лично я считаю, что нужно было ехать в Никсонвиль.

— К тамошним бродягам? Да они чуют работу за десять миль. Люди на этом краю города привыкли работу _и_с_к_а_т_ь_. Правда, ее тут никогда не было.

Крис осторожно раздвинул кусты и выглянул наружу. Патруль по–прежнему был ему не виден, но с противоположной стороны, шагая по старой насыпи, приближалась еще одна группа людей. Крис поспешно отпустил кусты, и они сомкнулись. Он пожалел, что не забрался выше но холму, теперь же было слишком поздно. Новый патруль находился достаточно близко, чтобы услышать шорох, а если бы Крис двинулся с места, то его наверняка бы заметили.

Снизу из долины донеслось легкое гудение, похожее на жужжание пчел, но намного слабее и ниже. Ничего подобного Крис раньше не слышал, но у него не возникло сомнений относительно происхождения этою звука: шла настройка спиндиззи–генератора Скрэнтона. Неужели ему придется просидеть в кустах и не увидеть взлета? Но, впрочем, — город не взлетит, пока не вернутся все патрули.

Голоса приблизились, и Колли, лежащий подле Криса, тихо зарычал. Мальчик, не осмеливаясь произнести ни слова, схватил пса за загривок и слегка встряхнул. Келли замолк, но все мышцы его напряглись.

— Эй! Смотри–ка, кто тут!

Крис застыл неподвижно, как кролик, почуявший лису; но тут же раздался другой голос.

— Проваливайте, ребята. Это мой дом. Ваши дела меня не касаются.

— Что? Ты не слышал, что к сегодняшнему полудню велено убраться из долины? Даже у тебя на двери висит соответствующий плакат. Ты что, Джек, читать не умеешь, а?

— Какой–то клочок бумаги мне не указ. Я тут живу, понял? Это мерзкая халупа, но она моя, и я останусь тут. Все! Можете валить.

— Ну что ж, не знаю, все ли это, Джек. Есть закон, который гласит, что ты должен быть эвакуирован. _Н_а_м_ твоя лачуга не нужна, но таков закон, понял?

— А еще есть закон, что я имею право на свою собственность.

С насыпи вмешался новый голос, раздавшийся меньше чем в пятнадцати футах от того места, где притаились Крис и Келли.

— Что там за проблема, Барни?

— Скваттер. Не хочет уходить. Говорит, что он владелец этот дома.

— Курам на смех. Пусть покажет бумаги на владение.

— А, к чему такая канитель? У нас нет времени. В_е_р_б_у_й_т_е_ его и пошли.

— В_ы_ н_е_ и_м_е_е_т_е_ п_р_а_в_а_!

Послышался звук увесистого удара и удивленные голоса.

— Ах, не хочешь по–хорошему! Ну что ж, мистер…

Раздалось еще несколько ударов, затем звук чего–то бьющегося — стекла или глиняной посуды, догадался Крис, а может быть и мебели. И прежде, чем Крис успел что–либо сделать, Келли истошно залаял, вырвался, вылетел из кустов и понесся через насыпь к месту схватки.

— Эй, смотри! Откуда взялась эта дворняга?

— Из тех кустов. Там еще кто–то есть. Рыжие волосы, я вижу. Ну ладно, рыжий, вылезай, живо!

Крис медленно поднялся, готовый бежать или драться в зависимости от ситуации. Келли на той стороне насыпи на мгновение перестал лаять, его внимание разделилось между свалкой в лачуге и группой людей, уже обступивших Криса.

— А ты крепыш, рыжий. Полагаю, ты тоже ничего не слышал про приказ об эвакуации.

— Нет, не слышал. Я живу в Лэйкбранче, а сюда пришел только посмотреть.

— Лэйкбранч? — удивился старший, глядя на одного из своих обветренных товарищей.

— Захолустный городишко, где–то там. Раньше был курортом. Сейчас там никого, кроме браконьеров и побирушек.

— Прекрасно, — сказал старший, сдвигая назад свою желтую каску и улыбаясь. — Полагаю, рыжий, тебя никто не хватится. Пошли.

— Что значит, пошли? — произнес Крис, сжимая кулаки. — Я должен быть дома к пяти.

— Осторожно — парень крепкий, — отступил второй.

Первый патрульный, теперь было ясно, что он действительно командир, презрительно рассмеялся.

— Напугался? Да ведь он всего лишь мальчишка. Пошли, рыжий, у меня нет времени спорить. Ты оказался тут после полудня, у нас законное право тебя забрать.

— Я же сказал вам, мне нужно домой.

— Следовало подумать об этом, прежде чем идти сюда. Пошевеливайся. Надумаешь драться, сам получишь, понял?

Внизу три человека вышли из лачуги, крепко держа огородника, которого Крис видел и раньше. Все они выглядели изрядно помятыми, но тем не менее строптивец был скручен.

— Мы взяли его! А вы, ребята, хороши. Мы думали, вы вот–вот спуститесь. Дождешься от вас помощи, как же!

— Мы взяли другого, Барни. Шагай, рыжий.

Командир вербовочной команды взял Криса за локоть. В этом движении не было особой угрозы, но оно оказалось достаточным, чтобы медленно соображавший Келли принял решение. Он был на удивление глуп даже для собаки, но теперь знал, какая схватка интересует его больше. С рычанием, от которого даже у Криса волосы встали дыбом — никогда раньше ему не приходилось слышать ничего подобного — пес вновь пересек насыпь и, прыгнув, вцепился в ногу верзилы.

В течение последовавшего тридцатисекундного замешательства Крис мог бы легко ускользнуть — достаточно было выбрать любую из сотен тропинок в лесу, любая из которых оказалась бы для этих сталелитейщиков непроходимой, — но он не мог бросить Келли. И в то время, пока ошарашенные патрульные отбивались от разъяренной собаки, Крис в отчаянии бросился на их подставленные спины.

Криса никак нельзя было назвать опытным бойцом, но он успел оценить расстановку сил. Человек, в которого вонзил зубы Келли, был достаточно занят. Поэтому Крис не слишком ловко направил тяжелый кулак на его соседа. Увидев, что тот покачнулся, но не упал, Крис выбросил вперед второй кулак. Удар пришелся не совсем туда, куда метил Крис, но человек все же отшатнулся, что уже было неплохо. Затем Крис оказался в центре свалки и больше не пытался врезать кому–нибудь в определенное место.

Спустя некоторое время он лежал на дробленом граните старой насыпи, не беспокоясь больше ни о Скрэнтоне, ни о Келли, ни о себе. В голове у него звенело, а над ним шла серьезная перебранка.

— … больше неприятностей, чем он стоит. Двинь ему ногой по башке и пошли назад!

— Нет. Никаких убийств. Мы имеем право принудительно вербовать их, но права убивать нам никто не давал. Кто–нибудь из вас, парни, дайте Хаггинсу затрещину, это приведет его в чувство.

— Вы что, вдруг сразу стали цыплятами?

Командир вербовщиков тяжело дышал, и Крис, который понемногу начал различать, что творится вокруг, увидел, что этот верзила сидит на земле, перевязывая окровавленную ногу куском ткани, оторванным от рубахи. Но голос его звучал ровно:

— Ты хочешь убить мальчишку, потому что он пару раз заехал тебе по морде? Самый ничтожный повод для убийства, тем более ребенка. Только заикнись об этом еще раз, и я сам тебе двину.

— А, да заткнись ты, наконец, благодетель, — проворчал другой. — Хоть пса пристукнули, и то…

— Ты, трепло, поосторожнее!

Крис вскочил на ноги, и тут же двое схватили его с боков. Он отчаянно вырывался, но сил уже не оставалось.

— Ну что за трепачи. Не удивительно, что вы не можете справиться с мальчишкой. Хаггинс, заткни свою пасть. Рыжий, не слушай этого дурня, он всегда мелет чушь. Твой пес просто убежал.

Эта неуклюжая ложь говорилась из самых добрых побуждений, но совершенно напрасно. Крис видел Келли, лежащего неподалеку. Келли сделал все, что мог; теперь для него все кончилось.

Сердце спотыкающегося парня, которого вербовщики тащили в Скрэнтон, превратилось в камень.

2. ПОЛОСА БУРЛЯЩЕЙ ЗЕМЛИ.

Город, окруженный полосой голой земли, казался нереальным и будто дрожал в воздухе. Гудение прекратилось, и, хотя июльское солнце палило по–прежнему, создавалось странное впечатление, что город покрывает легкая тень.

Несмотря на свое горе и злость, Крис заинтересовался этим эффектом, и наконец, решил, что понял причину: горячие волны, поднимавшиеся от земли вверх, словно обволакивали город, находящийся теперь под огромным куполом. Нет, не под куполом, а внутри какою–то пузыря, часть которого находилась под землей, уходя туда точно по расчищенному периметру.

Поле уже работало; невидимое само по себе, оно больше не пропускало воздух Земли.

Скрэнтон находился в полной готовности.

Из–за потасовки патруль сильно задержался. Командир вел их обшарпанными покинутыми предместьями, не щадя своей пораненной ноги. Он морщился при каждом шаге, что доставляло Крису мрачную радость, но темпа не сбавлял и не позволял синякам и ссадинам остальных служить оправданием медлительности.

Крис ничего не почувствовал, когда они прошли сквозь защитный экран. На полпути через полосу окружавшей город голой земли в добрых пятьсот футов шириной, предводитель отстегнул со своего пояса какое–то устройство, размером с плод авокадо, покрутил его в руках, пока оно не издало назойливый вой, а затем, выстроив группу в цепочку, повел ее вдоль линии, которую прочертил в сухой красной земле носком сапога.

Едва те двое, что держали Криса, отпустили его, Крис инстинктивно напрягся. Верзила заметил это.

— Рыжий; на твоем месте я бы этого не делал, — спокойно сказал он. — Если ты попытаешься побежать обратно, после того, как я выключу эту штуковину, — ты взлетишь в воздух. Обернись и взгляни на поднимающуюся пыль. Ты намного тяжелее, чем песчинка, и взлетишь намного выше. Так что лучше расслабься, поверь мне.

Крис вновь взглянул на странную разграничительную линию. Узенькая полоска уходила, изгибаясь, в обе стороны, насколько мог он видеть. И вдоль этой линии тяжелая рыхлая почва, казалось, непрерывно перемешивалась, как будто Крис стоял внутри огромного кольца, образованного кипящей пылью.

— Вот именно это я и имел в виду. А теперь взгляни.

Командир нагнулся и, подобрав камень размером со свой здоровенный кулак, швырнул его туда, откуда они пришли. Едва камень оказался над полосой бурлящей почвы, его с треском подбросило вверх, словно отрикошетившую пулю. Не прошло и секунды, как он исчез из виду.

— Быстро, а? А тебя, рыжий, забросило бы еще выше. Через несколько минут это поле поднимет целый город. Так что, не суди о вещах поверхностно. Там, где ты стоишь, уже не Земля.

Крис бросил взгляд на горы, на полоску бурлящей земли. Затем он повернулся и вновь зашагал к Скрэнтону.

Теперь они шли по улице, по которой Крис ходил много раз, когда нес пятьдесят центов, чтобы купить приложение к газете «Санди» с объявлениями «Требуется работник», или катил тачку со ржавым металлоломом, или возвращался с тощим пакетом низкосортного фарша из конины. Разница заключалась лишь в том, что сразу за знакомым углом город обрывался, уступая место окружающей его пустоте — и все это в нависающей тени, которая вовсе не была тенью.

Командир патруля остановился и оглянулся.

— Отсюда нам не успеть, — сказал он наконец. — В укрытие, Барни, приглядывай за этим деревенщиной. Паренька я возьму с собой, он выглядит благоразумным.

Барни хотел что–то ответить, но его слова потонули в звуке долгого гудка, от которого задрожали стены. Звук был ужасный; Крису не доводилось слышать ничего и наполовину столь громкого. Казалось, что этот шум не кончится никогда. Командир затащил мальчика в какой–то дверной проем.

— Это предупредительный сигнал. Означает — прячьтесь, ребята. Стой спокойно, рыжий. Наверняка никакой опасности нет, но что–нибудь может свалиться от тряски, так что нужно поберечь голову, если она тебе дорога.

Гудок смолк, но вместо него Крис услышал гул, такой пронзительный, что у него заныли зубы. Тень сгустилась, а бурлящая почва начала взлетать в воздух, пышными высокими султанами, напоминая папоротник.

Затем дверной проем вздрогнул и покосился. Крис вцепился в раму, и как раз вовремя: спустя секунду, дверь резко дернулась из стороны в сторону. Постепенно толчки стали более ритмичными, интервалы между ними росли, а сила их понемногу спадала.

Впрочем, после первого толчка тревога Криса перешла в изумление, поскольку колебания почвы были пустяком по сравнению с тем, что происходило теперь. Казалось, что весь город сильно раскачивается, будто корабль в бурю. Одно мгновение улица упиралась прямо в небо, в следующий момент перед глазами Криса оказывалась стена срезанной земли, край которой отвесно возвышался футов на пятьдесят или более над новой границей города, а потом — только небо.

Эта сильнейшая качка должна была обрушить весь город ревущей лавиной стали и камня. Однако, ощущались лишь слабые подергивания и сотрясения почвы, да и они, похоже, затухали. Город, окутанный колоссальным облаком пыли, вновь выровнялся и Крис увидел потрясающее зрелище: вся местность начала вращаться вокруг него. Толчки стихли совсем, все замерло, иллюзия того, что долина вращается вокруг города, была полной и вызывала заметное головокружение.

«Теперь ясно, почему спиндиззи получил такое название, — подумал Крис. — Интересно, мы так и будем вертеться волчком все время, пока находимся а космосе? Как мы тогда увидим, куда движемся?».

Высокое кольцо гор, окружавших долину, начало опускаться. В одно мгновение далекое полотно железнодорожной насыпи поровнялось с краем улицы; затем улица оказалась вровень с кромкой горы, затем с верхушками деревьев… и вот уже ничего, кроме голубого неба, темнеющего прямо на глазах.

Здоровенный командир патруля шумно вздохнул.

— Клянусь громом, — сказал он, — мы его подняли. — Вид у него был слегка оглушенный. — А ведь я никогда серьезно не верил в это.

— Мне и сейчас не очень–то верится, — вмешался человек по имени Барни. — Но раз карнизы не падают, нам больше нет необходимости тут торчать. И без карнизов босс свернет нам шеи за опоздание.

— Да, пошли. Рыжий, подумай хорошенько и не причиняй нам больше неприятностей, а? Ты сам видишь, теперь бежать некуда.

Сомневаться в этом не приходилось. Небо в конце улицы и над головой теперь стало абсолютно черным; и в тот момент, когда Крис взглянул вверх, появились звезды — сначала самые яркие, затем, понемногу, выступили сотни других в своем ошеломляющем великолепии. Из их привычной неподвижности Крис сделал вывод, что город больше не вращается вокруг своей оси. Это его немного успокоило. Даже гул стих; если он еще и звучал, то стал не слышен в общем шуме города.

Как ни странно, но солнце сияло по–прежнему. С этого времени «день» и «ночь» станут на «борту» города абсолютно произвольными понятиями; Скрэнтон вступил в царство Вечного Дня.

Группа прошла два квартала и остановилась: верзила увидел столб таксомоторной стоянки и достал из ниши телефон. Барни тут же начал возражать.

— Потребуется целая эскадрилья такси, чтобы доставить нас всех в ратушу, — заявил он. — И в такси не поместится достаточно ребят, чтобы успокоить мальчишку, если он начнет бузить.

— Мальчишка бузить не начнет. Идите дальше пешком со своим оборванцем. Я с такой ногой и шага больше не сделаю.

Барни заколебался, но заметная хромота верзилы оказалась неопровержимым аргументом. Он пожал плечами и повел — остальную группу за угол. Командир улыбнулся Крису, но мальчик отвел взгляд.

В небе над перекрестком появилось такси и, маневрируя с изысканной точностью, остановилось возле них.

Внутри никого не было; в этом безжалостном мире все, что не требовало коэффициента умственного развития выше ста пятидесяти, управлялось компьютером. Всеобщее господство подобных машин, часто говаривал отец Криса, являлось одной из главных причин нынешней, по–видимому вечной, депрессии: приход полуразумных машин в бизнес и технику произвел вторую Промышленную революцию, в которой лишь наиболее творческие люди, да и то, если они обладали неким управленческим даром, оказались в состоянии продать свой ум миру. Все остальные никому уже не были нужны.

Крис с самым живым интересом рассматривал такси; хотя он частенько видел их издали, но ездить в них ему, конечно же, не приходилось. Впрочем, смотреть там было почти не на что. Такси представляло собой яйцеобразную капсулу из легкого металла и пластика, выкрашенную в крупную красно–белую клетку, и опоясанную рядом окон. Внутри располагались два сидения для четверых, решетка громкоговорителя. Не было ни рычагов управления, ни приборов. Не видно было даже, куда пассажир должен опускать плату за проезд.

Верзила–командир жестом пригласил Криса на переднее сиденье, а сам забрался на заднее. Двери закрылись, будто захлопнувшийся рот, и такси плавно поднялось, зависнув на высоте около шести футов над дорогой.

— Место назначения? — приветливо осведомился Жестяной Кэб, причем Крис даже подпрыгнул от этой металлической приветливости.

— Городская ратуша.

— Номер социальной страховки?

— Один пять шесть один черточка ноль девять семь пять черточка ноль шесть девять восемь два один семь.

— Благодарю.

— Заткнись.

— Добро пожаловать, сэр.

Такси вертикально взмыло, и командир патруля откинулся на сиденье. Он, похоже, не возражал, чтобы Крис смотрел в окна на проплывавшие мимо высотные городские дома; здоровяк немного расслабился, выглядел снисходительным и лишь слегка настороженным. Наконец он произнес:

— Я должен кое–что тебе сказать, рыжий. Я вызвал такси не из–за ноги — мне доводилось ходить и в худшем состоянии. Готов меня выслушать?

Крис похолодел. Новые впечатления и обширность неизведанного мира, расстилавшегося перед ним, отвлекли его, но замечание командира напомнило ему о Келли, и он мгновенно устыдился, что смог об этом забыть. В том же приливе ярости он вспомнил, что его похитили, и что теперь некому, кроме Боба, позаботиться об отце и малышках. Это было непросто, даже для них двоих. Плохо, что он никогда больше не увидит Энни, Кейт, Боба и отца; гораздо хуже, что они лишились его рук, его поддержки и любви; но что хуже всего, они никогда не узнают, как все это случилось.

Девочки, конечно решат, что он и Келли убежали, поудивляются и немного погорюют, пока не забудут о случившемся. Но Боб и отец могут подумать, что он их бросил… скорее всего, по своей воле отправился со Скрэнтоном, оставив их побираться и нищенствовать.

Среди сельских жителей существовало словечко, выражавшее все презрение к человеку, покинувшему свою землю, какой бы скудной она ни была, чтобы слоняться по чужим улицам и переулкам кочующих городов: это называлось «податься в бродяги».

Крис отправился «бродяжничать». Так получилось помимо его желания, но отец, Боб и девочки никогда об этом не узнают. Никогда такого не произошло бы с ним, если бы не его бессмысленное любопытство; да и бедный Келли остался бы жив.

Верзила в каске увидел, как ожесточилось лицо Криса, и сделал нетерпеливый жест.

— Послушай, рыжий, я знаю, о чем ты думаешь. Что толку, если я сейчас скажу, что очень сожалею? Что сделано, то сделано; ты на борту и на борту останешься. И мы не похищали тебя. Если ты не знал о законах принудительной вербовки, то должен винить только свое незнание.

— Ты убил собаку моего брата.

— Нет, не я. У меня под этой тряпкой нога сильно порвана в двух местах, так что у меня вроде были причины ее убить, но это сделал не я, и в любом случае я не сделал бы этого. Но что случилось — то случилось, назад не воротишь. А сейчас я пытаюсь тебе помочь, и у меня на это осталось около трех минут, так что если ты не заткнешься и не выслушаешь меня, будет поздно. Тебе _н_е_о_б_х_о_д_и_м_а_ помощь, рыжий, неужели ты не понимаешь?

— Тебе–то какое дело? — язвительно спросил Крис.

— Потому что ты толковый парень и боец, а мне такие нравятся. Но поверь мне, этого не достаточно на борту города–бродяги. Ты попал в совершенно неизвестную тебе обстановку, и если окажется, что ты умеешь что–то, чем сможешь поразить здешнюю публику, я, должен сказать, буду чертовски удивлен. Никто в Скрэнтоне не будет заниматься твоим образованием. Хватит у тебя ума последовать моему совету, или нет? Если нет, я прекращаю эту канитель. У тебя осталось около минуты на размышление.

Сказанное верзилой не льстило самолюбию Криса, но он был вынужден признать, что это правда. И похоже, что этот человек говорил из лучших побуждений — иначе зачем бы ему понадобилось заводить этот разговор? Тем не менее, чувства Криса находились в таком смятении, что он не рискнул заговорить, а лишь молча кивнул.

— Разумно. Во–первых, я веду тебя на встречу с боссом — не с мэром, он пустое место, — а с Фрэнком Лутцем, городским управляющим. Помимо прочего он спросит тебя, чем ты занимаешься, или что ты знаешь. До нашего прибытия туда ты должен обдумать ответ. Мне наплевать, что ты ему скажешь, но скажи хоть _ч_т_о_-_т_о_. И это должно быть то, что ты знаешь лучше всего, ведь он будет задавать вопросы.

— Я ничего не знаю — кроме огородничества и охоты, — угрюмо произнес Крис.

— Нет, я не это имею в виду! Ты знаком с какими–нибудь книжными предметами? С чем–то, что может быть полезным в космосе? Если нет, он отправит тебя разгребать шлак — и ты не долю проживешь бродягой.

Такси замедлило ход и начало опускаться.

— Если его не заинтересует то, что ты ему скажешь, _н_е _п_ы_т_а_й_с_я_ отвлечь его чем–то другим. Ни один стоящий специалист не знает больше одного предмета, тем более в твоем возрасте. Держись тот, что ты выбрал, и сделай так, чтобы это выглядело полезным. Понял?

— Да, но…

— Никаких «но». И еще: если ты когда–нибудь попадешь в переделку на борту этого города, тебе понадобится кто–то, к кому можно обратиться, и лучше, если это не будет Фрэнк Лутц. Меня зовут Фрэд Хэскинс — не Фред, а Фрэд, Ф–Р–Э–Д.

Такси на мгновение зависло, затем его корпус шаркнул по булыжнику и дверь, сдвинувшись, распахнулась. Крис думал так напряженно и о стольких вещах сразу, что довольно долго не мог понять, что хотел сказать командир, представляясь. Наконец до него дошло, и он безуспешно попытался выдавить слова благодарности, одновременно называя свое имя.

— Пункт назначения, джентльмены, — четко произнес Жестяной Кэб.

— Заткнись. Пошли, рыжий.

Фрэнк Лутц, городской управляющий Скрэнтона, сразу же напомнил Крису скунса. В этом не было ничего обидного, ведь Крис не знал жаргона городских мальчишек. Лутц был маленьким, холеным, симпатичным и пухленьким, и даже сидя за письменным столом, казался слегка неуклюжим. Выражение, с которым он выслушивал отчет Хэскинса о двух насильно завербованных, чем–то напоминало близорукую дружелюбность кошечки; но едва Хэскинс закончил, Лутц резко вскинул глаза — и Крис понял, что этот зверь может быть опасным…

— От этого закона о принудительной вербовке одни неудобства. Но, я полагаю, мы должны делать вид, что всячески печемся о наших случайных пассажирах, пока не окажемся в какой–нибудь части вселенной, где полиция попадается не так часто и у нее хватает своих забот.

— И к тому же, у нас нет для них препарата, — вполголоса согласился Хэскинс.

— Это не тема для публичного обсуждения, — произнес Лутц с такой мертвящей холодностью, что Крис моментально сообразил, что такая оговорка, каков бы ни был ее смысл, предназначалась Хэскинсом для его ушей. Верзила оказался гораздо более хитер, чем можно было подумать, глядя на его огромную фигуру и грубовато–добродушное лицо.

— Что касается этих типов, не думаю, что они на что–то сгодятся. От таких никогда нет проку.

Обманчиво мягкие карие глаза, водянистые и безобидные, уставились на крестьянина.

— Как тебя зовут?

— Кому какое дело? Не собираюсь я с вами толковать. У вас нет права…

— Не пререкайся со мной, бродяга, у меня мало времени. Итак, имени у тебя нет. А профессия есть?

— Я не бродяга, я пудлинговщик, — с негодованием возразил крестьянин. — Пудлинговщик _с_т_а_л_и.

— Одно и то же. Что–нибудь еще?

— Я был пудлинговщиком двадцать лет. Я мастер–пудлинговщик, клянусь богом. У меня стаж, понял? Мне не нужно быть кем–то еще, понял? У меня есть профессия. Никто не знает ее так, как я.

— Последнее время работал? — спокойно спросил управляющий.

— Нет. Но у меня стаж. И удостоверение. Я не бродяга, я мастер, понял?

— Будь ты гением–пудлинговщиком, я все равно не смог бы использовать тебя, приятель… даже если нам когда–нибудь и доведется еще увидеть сталь. В этом городе используется бессемеровский процесс, и так было, еще в то время, когда ты ходил в подмастерьях. Не замечал? Ложь. Барни, Хэскинс, этого на шлаковые отвалы.

Выполнение этого приказа сопровождалось возобновившимися криками и борьбой, а Лутц, тем временем, вернулся к своим бумагам. Вид у него был такой же безобидный, как у скунса, который наткнулся на птичье яйцо, и теперь размышляя, не укусит ли оно, осторожно пробует его лапкой. Когда шум стих, он сказал:

— Надеюсь, тебе больше повезло, Фрэд. Как насчет тебя, сынок? У тебя есть профессия?

— Да, — не задумываясь, сказал Крис. — Астрономия.

— Что? В твоем возрасте? — Управляющий уставился на Хэскинса. — Что это такое, Фрэд — еще одна из твоих благотворительных идей? Твой здравый смысл тает с каждым днем.

— Это полная новость для меня, босс, — произнес Хэскинс с искренним недоумением. — Я думал, он всего лишь побирушка. Он ничего мне не говорил.

Управляющий слегка барабанил пальцами по крышке стола, Крис затаил дыхание. Его заявление было смехотворно, и он это знал, но не смог придумать ничего лучшего, что смогло бы заинтересовать босса кочующего города. Если ему удавалось не уснуть после наступления сумерек, Крис читал понемногу обо всем, и теперь в голове у него была настоящая мешанина. Довольно хорошо он помнил исторические факты и теории; однако Хэскинс велел ему говорить о том, что может пригодиться на борту города–бродяги, а история для этого не годилась. Обрывочные сведения из экономики, полученные им от отца, могли бы оказаться более полезными, будь их больше, и будь они привязаны к _н_ы_н_е_ш_н_е_м_у_ времени, но отец не занимался этой работой с тех пор, как Крис достиг возраста, в котором проявляется любопытство. Ничего не оставалось, как положиться на поверхностные знания астрономии, почерпнутые из книг, большинство которых безнадежно устарело, и на впечатления тех ночей, которые Крис провел, лежа на спине в поле, вдыхая аромат клевера и считая метеориты.

У него не было ни малейшей надежды, что это сработает. Кочующий город нуждался в астрономах–навигаторах, а о навигации Крис не знал ничего — по правде говоря, он не знал даже элементарной тригонометрии. Его знания предмета были чисто описательными, и их будет невозможно применить, едва Скрэнтон окажется настолько далеко от Солнца, чтобы созвездия до неузнаваемости изменили свой вид.

Тем не менее, Фрэнк Лутц, казалось, был впервые озадачен. Помедлив, он пробормотал:

— Паренек из Лэйкбранча, который заявляет, что он астроном! По крайней мере, это что–то новенькое. Фрэд, ты позволил мальчишке украсть у тебя хобби. Я съем твою жестяную каску, если он вообще закончил среднюю школу.

— Босс, клянусь, я сам об этом первый раз слышу.

— Гм–м. Ну ладно, сынок. Назови все планеты по порядку, начиная от Солнца.

— Меркурий, Венера, Земля, Марс, Юпитер, Сатурн, Уран, Нептун, Плутон, Прозерпина, — быстро отбарабанил Крис.

Это было просто, но следующие вопросы наверняка будут труднее.

— Ты пропустил несколько штук, не так ли?

— Я пропустил около пяти тысяч, — сказал Крис, стараясь говорить как можно ровнее. — Вы сказали планеты, а не астероиды или спутники.

— Ну хорошо, какой спутник самый большой? И самый большой астероид?

— Титан и Церера.

— Какая ближайшая неподвижная звезда?

— Солнце.

Управляющий улыбнулся, но нельзя было сказать, что он очень доволен.

— Ого! Ну, долго так продолжаться не может. Сколько месяцев в световом году?

— Двенадцать, как в любом другом году. Световой год не мера времени, это мера расстояния: расстояние, которое свет проходит за год. Месяцы не имеют к нему никакого отношения. С тем же успехом можно спросить, сколько недель в дюйме.

— В дюйме пятьдесят две недели — или во всяком случае, тебе так покажется, когда проживешь с мое. — Лутц вновь забарабанил по столу. — Где ты всего этого набрался? Надеюсь ты не будешь делать вид, что ходил в школу в Лэйкбранче?

— Мой отец всю жизнь преподавал в университете, пока тот не закрылся, — сказал Крис. — Он был там лучшим. Почти все это я узнал от него. Остальное прочел, или вывел из наблюдений и расчетов.

Тут Крис чувствовал себя уверенно, допустив лишь одну ложь: заменил экономику астрономией. Следующий, совершенно естественный вопрос не беспокоил его ни капельки:

— Как тебя зовут?

— Криспин де Форд, — неохотно произнес он.

Слушатели удивленно загоготали, но Крис постарался не обращать на это внимания. Его нелепое имя было причиной стольких детских драк с соседями, что теперь он приучился нести это бремя смиренно, хотя и без большой радости. Однако, он удивился, увидев, что густые брови Хэскинса поднялись, явно выражая вновь пробудившийся интерес. Крис понятия не имел, что это означает; та часть его мозга, которая занималась догадками, давно уже не подавала признаков жизни.

— Кто–нибудь, проверьте это, — бросил управляющий. — У нас осталась парочка преподавателей из Скрэнтонского университета. Если верить Хоффе, Бойл Уорнер был профессором в Скрэнтоне, не так ли? Доставьте его сюда, и покончим с этим делом.

— Что такое, босс? — спросил Хэскинс, широко улыбаясь. — Кончились каверзные вопросы?

Управляющий улыбнулся в ответ, но в улыбке его тепла было не больше, чем в куске льда.

— Можно сказать, что так, — процедил он. — Но посмотрим, сможет ли мальчишка одурачить Уорнера.

— Вот и старикашка на что–то пригодился, — пробормотал кто–то позади Криса. Голос прозвучал тихо, но управляющий его услышал. Его подбородок вздернулся, а кулак с неожиданной силой опустился на крышку стола.

— Он пригодится, чтобы доставить нас туда, куда мы направляемся, не забывайте это! Сталь это одно, а звезды другое — без Бойла мы можем не найти нового пристанища и больше не увидим ни одного слитка. Рядом с ним мы _в_с_е_ пудлинговщики, как тот деревенщина. Это может относиться и к мальчишке тоже.

— А–а, босс, не преувеличивай. Что _о_н_ может знать?

— Именно это я и пытаюсь выяснить, — в ярости проревел Лутц. — Что вы об этом знаете? Кто–нибудь из вас знает, что такое геодезическая линия?

Никто не ответил.

— Рыжий, ты знаешь?

Крис сглотнул. Он знал ответ, но не мог понять, почему управляющий поднял из–за этого столько шума.

— Да, сэр. Это кратчайшее расстояние между двумя точками.

— И это все? — скептически бросил кто–то.

— Это все, что отделяет нас от голодной смерти, — сказал Лутц. — Фрэд, отведи парня вниз и послушай, что Бойл о нем скажет; я подумал и решил, что не нужно тащить Бойла из обсерватории, он, должно быть, по горло занят поправками курса. Поговори с Бойлом, когда у него выдастся свободная минутка. Выясни, преподавал ли когда–нибудь в Скрэнтонском университете профессор де Форд; и пусть Бойл задаст парню несколько трудных вопросов. _П_о_-_н_а_с_т_о_я_щ_е_м_у_ трудных. Если он с ними справится, может стать учеником. Если нет, отправится на шлаковые отвалы; мы уже и так потратили на него слишком много времени.

3. «КАК БОЧКА С МЕТАЛЛОЛОМОМ».

Даже в городе, который перед космическим путешествием вычистил свои трущобы, найдется нора, где можно укрыться от погони. Словно преследуемый зверь, Крис искал безопасное убежище и, в конце концов, добился своего.

Его никто не преследовал — пока. Но чутье подсказывало ему, что это лишь вопрос времени. Доктор Бойл Уорнер, городской астроном, был очень добр к нему, но все равно задавал трудные вопросы, которые быстро выявили, что знания Криса в астрономии, хотя и необычные для юноши без всякого регулярного образования, были слишком скудны, чтобы пригодиться доктору Уорнеру или городу.

Но тем не менее доктор Уорнер взял его учеником, уведомив об этом офис управляющего. Правда, он сопроводил свое благодеяние завуалированными опасениями и открытым предупреждением:

— К сожалению, Криспин, я не вижу для тебя в обсерватории особой работы, от которой был бы прок. Если поручить тебе всего лишь подметать тут, один из прихвостней Фрэнка Лутца рано или поздно об этом узнает, и Фрэнк вполне резонно укажет, что мне не нужен здоровый парень для такой легкой работы. Пока ты со мной, тебе все время придется делать вид, что ты занимаешься.

— Я буду заниматься, — сказал Крис. — Именно этого я и хотел бы.

— Мне приятно слышать такие слова, — печально произнес доктор Уорнер. — Я тебя понимаю. Но, Криспин, я не смогу научить тебя за два года тому, на что сам потратил тридцать с лишним лет. Я сделаю все, что в моих силах, но это будет лишь притворство, на котором нас рано или поздно поймают.

А затем, как Крис прекрасно знал, последуют шлаковые отвалы. Хотя он, конечно, попробует спрятаться. Интересно, подумал он, доктора Уорнера тоже отправят на шлаковые отвалы? Вряд ли, ведь слабый низкорослый астрофизик долго не протянет, орудуя лопатой, а кроме того, какой–никакой, а он был единственным навигатором в городе.

Крис осторожно упомянул об этом в разговоре с Фрэдом Хэскинсом.

— Да брось ты, — угрюмо сказал Фрэд. — По сути, у нас вообще нет навигатора. Ожидать, что астроном сможет вести корабль, все равно, что просить цыпленка зажарить яйцо. Док Уорнер сам годится только в помощники навигатора, на главного навигатора он не тянет, и Фрэнк Лутц это знает. Если мы когда–нибудь наткнемся на город, где есть лишний н_а_с_т_о_я_щ_и_й_ навигатор на продажу, Фрэнк, не моргнув глазом, может послать Бойла Уорнера на шлаковые отвалы. Не говорю, что он так сделает, но может.

Бесспорно, Хэскинс знал своего босса, и Крису хватило только одной встречи с Лутцем, чтобы от всей души согласиться с ним. Официально Крис продолжал занимать крохотную комнатку в университетском общежитии, выделенную ему как ученику доктора Уорнера, но он не держал там только полученные от доктора Уорнера книги, математические инструменты, документы и карты, с которыми, как предполагалось, он работал; плюс примерно четвертую часть той грубой одежды и еще более грубой пищи, что выдавал ему город.

Остальные три четверти одежды и продуктов отправились в нору, поскольку Крис не намеревался спокойно ждать в общежитии, когда люди Фрэнка Лутца в конце концов придут за ним.

В норе он занимался не менее усердно. Крис твердо решил, что доктор Уорнер не должен пострадать за свою опасную доброту, если в его, Криса, силах сделать то, что поможет избежать самого неприятного. Фрэд Хэскинс, хоть и заходил редко — у него не было в университете никаких дел — заметил это почти сразу, но сказал лишь:

— Я знал, что ты боец.

В течение года Крис был вполне уверен, что делает успехи. Например, благодаря прошлым урокам отца, он сравнительно легко понял экономику города и теперь разбирался в ней лучше, чем большинство горожан, и почти наверняка лучше, чем Фрэд Хэскинс и доктор Уорнер. После отлета Скрэнтон имел хозяйство, похожее на то, какое было у кочевых скотоводческих племен, для которых единственным настоящим богатством являлась трава. Город превратился в сообщество, где каждый сам заботился о своих нуждах, руководствуясь правилами, которые определялись его общественным положением. Если Фрэнку Хэскинсу нужно было воспользоваться такси, он вызывал Жестяного Кэба и сообщал ему номер своей социальной страховки. Если в конце финансового года в его счете оказывалось больше расходов на такси, чем ему полагалось по должности, он получал выговор. А если он, или кто–то еще, начинал делать какие–нибудь запасы — неважно, были это буханки хлеба или шайбы Гровера, — на борту города–бродяги неизбежно возникал дефицит. Тут речь шла уже не о выговоре: наказание в этом случае было незамедлительным и суровым.

На борту города имелись деньги, но обычный горожанин их не видел и в них не нуждался. Они предназначались исключительно для внешней торговли: на них покупали некоторые разрешения — например, право выпаса скота — и все те вещи, которые город не мог производить в своем ограниченном пространстве.

Древние скотоводы для этих же целей копили золото и драгоценные камни. На борту Скрэнтона всеобщим эквивалентом служил германий. Но по правде говоря, его под укрывающим город куполом было очень немного, поскольку германий использовался в этой части галактики в качестве универсальной денежной единицы с тех самых пор, как космические полеты стали реальностью. Большую же часть городской валюты составляла бумага — пресловутый «бродяжий доллар», который имел хождение на всех колониях Земли.

Для Криса, случайно попавшего в кочующий город, все это было неожиданно и ново, но, на самом деле, ничего необычного в таком положении вещей не было. Однако, уже хорошо разбираясь в экономике Скрэнтона, Крис не спешил воспользоваться своими знаниями — он отлично помнил об отце, который, несмотря на всю свою ученость, так бедствовал на Земле.

Проносился год, проносились звезды. Лутц, по словам Хэскинса, решил выйти за пределы «локальной группы» — сферы диаметром порядка пятидесяти световых лет с Солнцем в центре. Планетные системы локальной группы были плотно заселены во времена великого Исхода 2375–2400 вдов. Тогда люди павшей Западной культуры Земли бежали от всемирного Бюрократического Государства. Лутц предполагал — и это быстро подтвердилось предупреждениями, полученными радиостанцией Скрэнтона, — что плотность старых городов–бродяг окажется слишком высокой, чтобы они позволили новичку включиться в конкурентную борьбу.

При сближении со звездами Крис занимался тем, что пытался идентифицировать их по спектральным характеристикам. Это был единственный способ, поскольку, из–за движения города, положение звезд в созвездиях бистро менялось. Менялись и сами созвездия, хотя и гораздо медленнее.

Это была трудная работа, и Крис зачастую не был уверен в правильности своих расчетов. Тем не менее, сознание того, что эти движущиеся световые точки вокруг являются полулегендарными звездами времен колонизации, будоражило его воображение. Еще большее впечатление произвело на него одно из этих овеянных преданиями солнц, которое ему удалось поймать в маленький телескоп. Сами их имена звучали эхом давних приключений: Альфа Центавра, 359_Вольфа, РД–4°4048', Альтаир, 61_Лебедя, Сириус, 60_Крюгера, Процион, 40_Эридана. Конечно, очень немногие из них лежали поблизости от непосредственной траектории полета города, большинство же было рассыпано «за кормой» (то есть, под килем города), в воображаемой полусфере по другую сторону Солнца. Но они, по крайней мере, были видимы отсюда, а недоступные глазу — можно было сфотографировать. Город, нужно отдать ему должное, оказался первоклассной наблюдательной площадкой.

П_о_ч_е_м_у_ Крис видел звезды, это уже другой вопрос, пока остававшийся для него полнейшей загадкой. Он знал, что Скрэнтон теперь движется со скоростью, во много раз превышающей скорость света, и ему казалось, что в этом случае звезды за кормой города не должны быть вообще видны, а те, что находятся сбоку и спереди, должны сильно искажаться. Но на самом деле он не замечал серьезных изменений в картине неба. Чтобы это понять, требовалось хотя бы некоторое представление о том, как работают спиндиззи, но объяснения доктора Уорнера звучали весьма невразумительно… настолько, что у Криса возникло подозрение, что он и сам не слишком разбирается в этом вопросе.

За отсутствием теории, Крису оставалось просто констатировать, что звезды с летящего Скрэнтона выглядели так же, как и с поля в пенсильванской глуши, где Аппалачи отсекали сияние Скрэнтона наземного.

В подобном эффекте имелись некоторые преимущества. Например, благодаря нему, многие слабые звезды становились абсолютно невидимыми невооруженному глазу, иначе кошмарное множество светил заполнило бы все пространство. А если так было устроено специально, для облегчения навигации?

— Я и сам собираюсь спросить Лутца об этом, — сказал доктор Уорнер, когда Крис обратился к нему. — Для меня здесь большой минус; по правде говоря, пропадает все удовольствие от занятий астрономией в открытом космосе. И сейчас самое подходящее время. Пошли, Криспин, — я не могу оставить тебя здесь одного, а здравый смысл подсказывает, что ученик должен находиться подле своего учителя. На Лутца, по крайней мере, это подействует.

Крису казалось, что единственное слово, которое он слышал на борту Скрэнтона, было «пошли», но он пошел. Хотя перспективу вновь увидеть управляющего нельзя назвать увлекательной, но, пожалуй, действительно безопаснее находиться под крылышком астронома, чем в любом другом месте. Кроме того, Криса удивила и даже слегка восхитила смелость доктора Уорнера.

Впрочем, если даже Бойл Уорнер и улучил момент, чтобы задать свой вопрос, ответа Крису услышать не довелось.

Фрэнк Лутц никогда не заставлял томиться в приемной людей, пришедших к нему по делу. Он считал это непрактичным и время посетителей ценил почти столько же, сколько свое собственное. Не столь уж многое в своей деятельности он считал нужным держать в секрете, особенно теперь, когда тем, кто мог бы составить ему оппозицию, некуда было бежать. Чтобы напомнить людям, кто здесь хозяин, Лутц время от времени заставлял ждать мэра, но все остальные входили и выходили свободно.

Доктор Уорнер и Крис присели на задней скамье — совещания Лутца проводились в бывшем зале суда — и терпеливо ждали момента, когда им удастся приблизиться к подножию стола управляющего. Астроном слегка задремал: другие дела Фрэнка Лутца его не интересовали, да и слух его вполне соответствовал преклонному возрасту. Но к Крису в полной мере вернулось ощущение личной угрозы, возникшее при первой встрече с Фрэнком Лутцем, до предела обостряя как слух, так и любопытство.

— Мы не в том положении, чтобы выжидать, — говорил управляющий. — Этот город огромен — самый большой из всех — и он предлагает нам честную сделку. Когда мы в следующий раз встретимся с ними, они могут оказаться менее любезными, особенно, если мы сейчас станем морочить им голову. Я собираюсь говорить с ними начистоту.

— Но что им нужно? — спросил кто–то. Крис вытянул шею, однако не узнал говорившего. Большинство советников Лутца были непримечательными ничтожествами. Они во всем уступали головорезам Тила Хаггинса.

— Чтобы мы сделали поворот. Они проанализировали наш курс, и оказалось, что мы направляемся в ту область пространства, которую они застолбили задолго до нашего появления. Но это, позволю себе подчеркнуть, только к лучшему. Они провели предварительную разведку этой области, а мы нет. Для _н_а_с_, пока мы не приобрели достаточно опыта, весь космос одинаков. Более тот, в числе прочего они предлагают в качестве платы новый курс, который, по их словам, приведет нас к скоплению звезд, недавно заселенному, где есть железо, и где, весьма вероятно, работы для нас будет вволю.

— Это _о_н_и_ так говорят.

— И я им верю, — резко оборвал Лутц. — Все, что говорилось мне, передавалось в открытом эфире с помощью передатчика Дирака. Полицейские слышали каждое слово, и не только здесь, но и по всей вселенной, везде, где есть приемники Дирака. Как бы значительны они не были, они не осмелятся пойти на надувательство в столь открытом контракте. Меня заботит только один вопрос, какую цену запросить?

Он опустил взгляд и уставился в какую–то точку на столе. Похоже, предложений ни у кого не было. Наконец Лутц вновь поднял глаза и холодно улыбнулся.

— Я думал о нескольких вариантах, но больше всего мне нравится следующий: они могут помочь нам пополнить запасы. У нас не хватит провианта, чтобы достичь указанного ими скопления. Я рассчитывал, что мы опустимся на какую–нибудь планету гораздо раньше — но они этого не знают, и я не собираюсь сообщать им об этом.

— Они догадаются, когда ты попросишь провиант, Фрэнк.

— Я не такой идиот. Неужели ты думаешь, что какой–нибудь город–бродяга может купить еду за _л_ю_б_у_ю_ цену? С тем же успехом можно пытаться достать кислород или деньги. Я собираюсь попросить их снабдить нас кое–каким оборудованием или чем–нибудь в этом роде, неважно чем, и двумя–тремя техниками для его эксплуатации и обслуживания. А в качестве свидетельства честности намерений, я предложу за этих специалистов большую партию наших людей — людей, нам не нужных. Которых окажется не так уж много, чтобы у города _т_а_к_о_г_о_ размера возникли трудности с их приемом. Но мы избавимся от тех лишних ртов, которые помешали бы нам достичь звездных систем, полных железа, предложенных Амальфи. О продуктах и упоминания не будет. Всего лишь обычный обмен персоналом в соответствии со стандартным для бродячих городов «правилом предусмотрительности».

Последовало долгое уважительное молчание. Даже Крис был вынужден признать гениальность этого плана, — в той мере, в какой он его понял. Фрэнк Лутц улыбнулся и добавил:

— Таким образом мы избавимся от всех этих бесполезных бродяг и крестьян, которых пришлось взять на борт из–за закона о принудительной вербовке. Полиция ни о чем не догадается, и Амальфи тоже; у них должно быть достаточно еды и, кстати, лекарств, чтобы содержать экипаж более чем в миллион человек. Им принять еще триста деревенских мужиков все равно, что проглотить таблетку аспирина, и наверняка они сочтут эту сделку честной, отдав всего машину и пару технарей, которые им не нужны. Самое красивое здесь то, что она, возможно, и _н_а _с_а_м_о_м_ д_е_л_е_ честная. Тут я перехожу к следующему соображению…

Но Крис не остался, чтобы выслушать следующее соображение. Бросив последний печальный взгляд на дремлющего астронома, который так хорошо к нему относился, он тихонько, как и подобало браконьеру, выбрался из зала заседаний и помчался в свое убежище.

На эту нору Крис наткнулся случайно. Расположенная в каком–то складе на окраине города, она находилась в глубине гигантской груды тяжелых ящиков, очевидно сдвинувшихся в первые минуты взлета и образовавших громадный и запутанный трехмерный лабиринт, не обозначенный ни на одной карге города. Проделав карманным ножом дыру в стенке одного из ящиков, Крис обнаружил, что там находится горное оборудование. В остальных, видимо, было то же самое, поскольку на них на всех стоял один и тот же трафаретный кодовый номер. Скорее всего, подумал он, ящики не станут разбирать, пока Скрэнтон не опустится на какую–нибудь планету; в полете городу негде вести горные работы.

Крис мог не покидать свою нору, во всяком случае, в ближайшее время. На складе имелся туалет, которым, похоже, никто не пользовался; и конечно же, оборудование никто не охранял — кто станет красть тяжелые машины, и куда с ними бежать? Если он будет осторожен и не устроит своими свечами пожар — в норе, достаточно хорошо продуваемой через лабиринт, всегда стояла кромешная тьма — то наверняка продержится, пока не кончится еда. После этого ему придется рисковать… но у него уже есть опыт браконьера.

Однако в его планах совсем не предусматривался посетитель.

Крис услышал в отдалении звук шагов и сразу задул свечу. Возможно, это лишь случайно забредший человек или всего–навсего заблудившийся ребенок. На худой конец, еще один бедолага скрывается от Лутцевской идеи торговли людьми. Среди наваленных ящиков образовалось множество нор, а путь к норе Криса был настолько сложен, что они вдвоем могли бы неделями жить в этой груде, не встречаясь друг с другом.

Но когда Крис прислушался к тихо приближающимся шагам, его сердце упало. Незнакомец преодолевал лабиринт, не сделав ни одного ошибочного поворота, не говоря уже о шумном беспорядочном блуждании.

Кто–то знал о тайнике Криса и теперь искал его.

Шаги стали громче, замедлились и стихли. Теперь Крис отчетливо различал чье–то дыхание.

Затем ему прямо в лицо ударил луч карманного фонарика.

— Черт, Крис. Зажги свет, а?

Это был голос Фрэда Хэскинса. Злость и облегчение одновременно нахлынули на Криса. Этот верзила был его лучшим другом и почти что тезкой — ведь в конце концов, Фрэдли_О. _Хэскинс звучит ничуть не лучше, чем Криспин де Форд — но этот удар света в лицо выглядел как предательство.

— У меня только свечи. Если ты поставишь фонарик на торец, мне не надо будет возиться.

— О'кей. — Хэскинс уселся на пол, поставив фонарик на небольшой ящик, служивший Крису столом. Импровизированная лампа отбрасывала круг света на доски над головой. — А теперь позволь спросить тебя, чем ты, скажи на милость, занимаешься?

— Прячусь, — угрюмо ответил Крис.

— Это я вижу. Я вычислил это место сразу же, — как только увидел, что ты таскаешь сюда книги. Мне, положим, и пригодились эти прятки — просто как тренировка, — на чужой планете все понадобится. А вот зачем это тебе? Ты что, _н_е _х_о_ч_е_ш_ь_, чтобы тебя переправили в большой город?

— Нет, не хочу. Я не могу, конечно, сказать, что Скрэнтон стал для меня домом. Я его ненавижу. И хотел бы оказаться в своем настоящем доме, на Земле. Но Фрэд, я не хочу быть похищенным второй раз, пройти все заново на борту неизвестного города, и, в конце концов, понять, что я ненавижу его еще больше, чем Скрэнтон. Я не хочу служить предметом обмена, как… как бочка с металлоломом.

— Ну что ж, возможно, мне не следует тебя за это винить, хотя это обычная процедура для городов–бродяг, и Лутц не сам до нее додумался. Ты знаешь, откуда взялось «правило предусмотрительности»?

— Нет.

— Этот обмен игроками был в ходу между бейсбольными командами. Видишь, какое оно старое — ему больше тысячи лет. А закон о контрактах, который его санкционирует, еще старше, бог весть на сколько.

— Ну и ладно, — сказал Крис. — По мне, пусть хоть это все старо, как Римское право. Но Фрэд, я не бочка с металлоломом, и я не желаю, чтобы меня на что–то обменивали.

— Что ж, — терпеливо продолжал верзила, — это просто глупо. В Скрэнтоне у тебя нет будущего, ты уже должен был это понять. В большом городе ты наверняка сможешь найти себе занятие — по крайней мере, получишь какое–нибудь образование. Все наши школы закрыты навечно. И еще одно: мы летим всего год, и, голову даю на отсечение, нас ждут трудные времена. В более старом городе гораздо спокойнее… там своего хватает, но все равно спокойнее.

— Ты тоже пойдешь по обмену?

Хэскинс рассмеялся.

— И не рассчитывай на это. Таких, как я, у Амальфи тысяч десять. Кроме того, я нужен Лутцу. Сам он об этом не знает, но я ему нужен.

— Ну… тогда… я лучше останусь с тобой.

Хэскинс раздраженно ударил кулаком по ладони.

— Послушай, рыжий… Черт, ну что еще сказать этому мальчишке? Спасибо, Крис; я это запомню. И если мне повезет, у меня когда–нибудь будет свой сын, но не сейчас. Послушай, взгляни на вещи здраво, другого случая тебе не представится. Пока что я единственный, кто знает, где ты, но сколько так может продолжаться? Знаешь, что сделает Фрэнк, когда он извлечет тебя из норы, набитой ворованной едой? _П_о_д_у_м_а_й_, пожалуйста, прошу тебя.

Крис почувствовал себя так, будто его только что вышвырнули из окна.

— Я никогда об этом не думал.

— У тебя нет опыта. Я тебя не виню. Но могу сказать тебе, что сделает Фрэнк: _о_н _п_р_и_к_а_ж_е_т _т_е_б_я _р_а_с_с_т_р_е_л_я_т_ь_. И никто в городе и бровью не поведет. В своде кочевых законов утайка продовольствия идет в разделе «Угроза выживанию города». Любое подобное преступление влечет за собой смерть — и, кстати, не только в Скрэнтоне.

Наступило долгое молчание. Наконец Крис спокойно сказал:

— Хорошо. Может так оно и лучше. Я пойду.

— Вот это и называется работать головой, — грубо бросил Хэскинс. — Тогда пошевеливайся. Скажем Фрэнку, что ты болел. Ты _в_ы_г_л_я_д_и_ш_ь_ достаточно больным. Но нам нужно поторопиться: шлюпки отходят через два часа.

— Можно мне взять мои книги?

— Они не твои, а Бойла Уорнера, — нетерпеливо сказал Фрэд. — Я потом верну их ему. Бери фонарь и пошли — там, где ты окажешься, ты найдешь массу книг. — Вдруг он остановился и в тусклом свете взглянул на Криса. — Тебе абсолютно наплевать, куда ты отправляешься! Ты даже не спросил, как называется этот город.

И правда, не спросил. Теперь, когда Крис задумался об этом, он понял, что ему действительно наплевать. Однако природное любопытство сумело пробиться и сквозь мрак лабиринта, и даже сквозь отчаяние.

— Ну, не спросил, — буркнул он. — И как же этот твой город называется?

— Нью–Йорк.

4. ШКОЛА В НЕБЕ.

Со шлюпки открывался потрясающий, превосходящий все, что только можно себе вообразить, вид: остров из небоскребов, высоких, как горы, плывущий в бездонном, безграничном море звезд. Шлюпка приводилась в движение ракетным двигателем, и Крис впервые в жизни наблюдал звезды из космоса во всем их бриллиантовом величии, но безмолвное великолепие огромного города полностью затмевало все остальное. По сравнению с ним, оставшийся позади Скрэнтон выглядел как ящик со старыми печными задвижками.

Иммигрантов встретил широкоплечий, коротко стриженный человек лет сорока, одетый в полицейскую униформу. Из–за нее у Криса все волосы встали дыбом: копы были врагами всегда и везде: на Земле, в Космосе, в любом месте Вселенной. Но сержант, представившийся Андерсоном, всего лишь развел прибывших по отдельным кабинкам для собеседования.

В кабинке, куда угодил Крис, никого не было. Он сидел перед небольшим выступом, лицом к решетке вделанного в стену динамика. Оттуда доносились вопросы, и туда же он направлял свои ответы. Большинство вопросов касалось необходимых анкетных данных — имя, возраст, место рождения, дата прибытия на борт Скрэнтона и так далее, — но Крис получал некоторое удовольствие, отвечая на них; ведь никогда прежде никто не интересовался им настолько, чтобы спрашивать подобные вещи. Во многих случаях он и сам не знал ответа. Также небезынтересно было гадать, что представляет собой вопрошающий. Крис был почти уверен, что это машина. Хотя речь звучала отчетливо и правильно, обладая многими признаками настоящей человеческой интонации — например, предложения произносились в нормальном ритме и с достаточной модуляцией, — Крис никогда не принял бы это за голос человека. Возможно, дело было в бесстрастности и какой–то механической, излишней четкости.

Несмотря на то, что компьютеры доминировали повсюду, зачастую полностью вытесняя людей, Крис никогда не слышал о машине, разумной настолько, чтобы самостоятельно строить свою речь и, тем более, обладать такими обширными полномочиями — вряд ли это собеседование кто–нибудь контролировал. Ему также не доводилось слышать о машине, которая бы называла себя «мы».

— КАКОЕ ОБРАЗОВАНИЕ ВЫ ПОЛУЧИЛИ ДО ТОГО, КАК БЫЛИ ПРИНУДИТЕЛЬНО ЗАВЕРБОВАНЫ, МИСТЕР ДЕ ФОРД?

— Почти никакого.

— ПОЛУЧИЛИ ЛИ ВЫ КАКОЕ–НИБУДЬ ОБРАЗОВАНИЕ НА БОРТУ СКРЭНТОНА?

— Очень скудное. На самом деле, это были просто индивидуальные уроки — наподобие тех, что я получал от своего отца, когда он был в хорошем настроении.

— НАЧИНАТЬ ДОВОЛЬНО ПОЗДНО, НО МЫ МОЖЕМ ОРГАНИЗОВАТЬ ДЛЯ ВАС ОБУЧЕНИЕ, ЕСЛИ ВЫ ХОТИТЕ.

— Боже, хочу ли я!

— УСКОРЕННОЕ СРЕДНЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ОЧЕНЬ БОЛЬШУЮ ФИЗИЧЕСКУЮ НАГРУЗКУ. ВОЗМОЖНО, ОНО ВАМ ЗДЕСЬ НЕ ПОНАДОБИТСЯ, ЭТО ЗАВИСИТ ОТ ВАШИХ ЦЕЛЕЙ. ЖЕЛАЕТЕ ЛИ ВЫ БЫТЬ ПАССАЖИРОМ ИЛИ СТАТЬ ГРАЖДАНИНОМ?

На первый взгляд, совсем простой вопрос. Больше всего Крис хотел бы отправиться домой и вновь стать гражданином Содружества Пенсильвания, Западного Общего Рынка, Земной Конфедерации. Слишком много тяжелых ночей он провел, размышляя о том, как его семья обходится без него, и что они думают о его исчезновении. Крис не сомневался, что от этой постоянной тревоги он уже не избавится. В то же время он чувствовал, что отец, Боб и девочки, как могли, приспособились к его отсутствию и все реже вспоминают о нем.

Сам он находился на борту огромного города с многомиллионным населением, который плыл в открытом космосе в добрых двадцати световых годах от Солнца, направляясь неизвестно куда. Это огромное и прекрасное сооружение не превратится в Жестяного Кэба только потому, что Крис скажет, что неплохо бы ему отправиться домой.

Итак, подумал Крис, раз уж он связан с этим городом, почему бы не стать гражданином. Нет смысла оставаться пассажиром, если не имеешь представления, куда направляешься. С другой стороны, слово «гражданин» звучало так, словно подразумевало какие–то привилегии; стоило бы узнать, в чем они заключаются.

— А с кем я говорю?

— С ОТЦАМИ ГОРОДА.

Этот ответ полностью сбил его с толку. Крису понадобилась вся его воля, чтобы сдержаться и не засыпать своего невидимого собеседника разнообразными вопросами. Сейчас самое важное заключалось в том, что он беседует с машиной, обладающей коллективным сознанием.

— Мне дано право тоже задавать вопросы?

— ДА, В ПРЕДЕЛАХ РАЗУМНОГО И С УЧЕТОМ ЦЕЛИ ДАННОГО СОБЕСЕДОВАНИЯ. ЕСЛИ ВЫ ЗАДАДИТЕ ВОПРОС, МЫ, В НАСТОЯЩИЙ МОМЕНТ, МОЖЕМ И НЕ ДАТЬ НА НЕГО ОТВЕТА.

Крис напряженно размышлял. Отцы Города, даже если их время и было ограничено, ждали, не выражая нетерпения. Наконец, он спросил:

— В чем самая главная разница между пассажиром и гражданином?

— ГРАЖДАНИН ЖИВЕТ НЕОПРЕДЕЛЕННО ДОЛГО.

Вряд ли что–нибудь могло поразить Криса больше. Полученный ответ отстоял настолько далеко от всего, о чем Крис когда–либо думал или читал, что прозвучал почти бессмысленно. И все те Крис осторожно выдавил:

— Неопределенно, это сколько?

— НЕОПРЕДЕЛЕННО ДОЛГО. НАШ НЫНЕШНИЙ МЭР РОДИЛСЯ В 2998 ГОДУ. ВОЗРАСТ СТАРЕЙШЕГО ЖИТЕЛЯ ГОРОДА, О КОТОРОМ ЕСТЬ СВЕДЕНИЯ В АРХИВАХ, СОСТАВЛЯЕТ ПЯТЬСОТ ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ, НО СТАТИСТИЧЕСКИ ДОПУСТИМО ПРЕДПОЛОЖИТЬ, ЧТО ИМЕЕТСЯ НЕСКОЛЬКО БОЛЕЕ СТАРЫХ ГРАЖДАН, ПОСКОЛЬКУ ПЕРВЫЙ ИЗ АНТИСМЕРТНЫХ ПРЕПАРАТОВ БЫЛ ОТКРЫТ В 2018 ГОДУ.

Антисмертные препараты! Переварить такое было уже просто невозможно. Из всего сказанного Крис сумел извлечь одну–единственную крупицу смысла: если он будет жить долго — очень долго, — то когда–нибудь сможет попасть домой, куда бы его не занесло. Все остальное можно обдумать потом. Он сказал:

— Я хочу быть гражданином.

— МЫ ОБЯЗАНЫ УВЕДОМИТЬ ВАС, ЧТО ВЫ ИМЕЕТЕ ПРАВО ИЗМЕНИТЬ СВОЕ РЕШЕНИЕ ДО ТОГО ДНЯ, КАК ВАМ ИСПОЛНИТСЯ ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ, НО РЕШЕНИЕ СТАТЬ ПАССАЖИРОМ НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ВПОСЛЕДСТВИИ АННУЛИРОВАНО, КРОМЕ КАК ПО ОСОБОМУ РАСПОРЯЖЕНИЮ МЭРА. — Узкая щель, не замеченная Крисом ранее, неожиданно выплюнула продолговатую белую карточку. — ЭТО ВАШЕ ГОРОДСКОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ, КОТОРОЕ ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ДЛЯ ПОЛУЧЕНИЯ ПИЩИ, ОДЕЖДЫ, ЖИЛЬЯ И ДРУГИХ НЕОБХОДИМЫХ ВЕЩЕЙ. ЕСЛИ ПРИ ПРЕДЪЯВЛЕНИИ ОНО НЕ ПРИНИМАЕТСЯ, ЭТО ОЗНАЧАЕТ, ЧТО ТОВАРЫ ИЛИ УСЛУГИ, НА КОТОРЫЕ ВЫ ПРЕТЕНДУЕТЕ, ВАМ НЕ ПОЛОЖЕНЫ. УНИЧТОЖИТЬ ЭТУ КАРТОЧКУ НЕВОЗМОЖНО, НО РЕКОМЕНДУЕМ ЕЕ НЕ ТЕРЯТЬ, ПОСКОЛЬКУ ПРОЙДЕТ ОТ ЧЕТЫРЕХ до ШЕСТИ ЧАСОВ, ПРЕЖДЕ ЧЕМ ОНА БУДЕТ ВАМ ВОЗВРАЩЕНА. В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ ОНА ДАЕТ ПРАВО НА УСКОРЕННОЕ ОБУЧЕНИЕ. ЕСЛИ У ВАС БОЛЬШЕ НЕТ ВОПРОСОВ, МОЖЕТЕ ИДТИ.

Ускоренное обучение, на которое Отцы Города направили Криса, сначала вовсе не показалось ему физически трудным. Вроде бы оно требовало не больше усилий, чем сон в течение всего дня. Прежде Крис не испытывал ничего подобного, и он, конечно же, не представлял, насколько это изнурительное занятие.

«Школьный класс» представлял собой большую безликую комнату без доски и парт; вся обстановка состояла из нескольких беспорядочно расставленных кушеток. Учителей также не было; присутствовавшие взрослые назывались старостами и выполняли обязанности частично швейцаров, частично сиделок, но не имели ни малейшего отношения к преподаванию. Они вели ученика к его кушетке и помогали приладить на голове блестящий металлический шлем, внутри которого находились сотни мельчайших чрезвычайно острых выступов, вдавливавшихся в кожу головы в той мере, чтобы вызвать раздражение, но не настолько сильно, чтобы ее повредить. После того, как это устройство, называемое топоскопом, было, на их взгляд, удовлетворительно отрегулировано, старосты уходили и комната наполнялась серым газом.

Газ походил на туман, только сухой и слегка ароматный. Крису он напоминал запах листьев горного лавра, которые Боб любил добавлять к тушеной крольчатине. Густые клубы этого газа окутывали комнату до окончания процедуры, после чего его с приглушенным ревом отсасывали вентиляторы.

Крис так и не смог понять, на самом ли деле он спит во время занятий, или ему только кажется. Метод обучения назывался гипнопедией; это древнегреческое слово в буквальном переводе означало «сонное обучение». Голова при этом наполнялась странными голосами и видениями, невероятно походившими на сны. Крис подозревал, что серый газ отключал не только зрение, но и другие его чувства, ведь иначе он обязательно слышал бы такие случайные звуки, как покашливание других учеников, движение старост, жужжание вентиляторов, глубокий звук двигателей города, и даже биение собственного сердца. Ни один из посторонних шумов до него не доносился, а если и доносился, не оставлял никаких воспоминаний. Но подобное состояние было не настоящим сном, а простым отключением сознания от телесных ощущений, которые могли бы отвлекать внимание Криса от видений и голосов, передаваемых топоскопом. Стремительный поток фактов, поступавших из ячеек памяти Отцов Города в колючий шлем, был ошеломляющим и беспощадным. Не раз Крис видел, как бывших скрэнтонцев, все из которых превосходили его по возрасту, старосты под руки выводили из класса по окончании урока в состоянии, напоминающем тот вид эпилептического припадка, который называется «малый приступ»… и не было случая, чтобы кому–то из них разрешили вернуться на кушетку. Сам он выходил с занятия дрожа, чувствуя странную отрешенность и упадок сил, возраставший с каждым днем. Несмотря на стаканчик тонизирующего напитка — стандартное средство для снятия последствий такой «газовой атаки», — ощущения слабости не проходило, и сон, казалось, больше не подкреплял измученный организм.

Напиток обладал непонятным вкусом, и к тому же, заставлял Криса чихать. Но на следующий день после того, как Крис впервые от него отказался, банк памяти выплеснул двойную дозу проективной Римановской геометрии, и, очнувшись, Крис увидел, что его, в последних судорогах классического припадка Джексона, удерживают на кушетке четверо старост.

На этом его образование едва не закончилось. К счастью, у Криса хватило здравого смысла признаться, что он вчера не стал пить антиконвульсивный препарат; а графики электрической активности его мозга, постоянно снимавшиеся топоскопом, подтверждали, что, пожалуй, можно рискнуть. Ему разрешили вернуться в зал, и с тех пор у Криса не осталось ни малейших сомнений в том, что учение иногда требует больших физических усилий, чем работа лопатой.

Голоса и видения возобновили свой веселый хоровод в его больной голове.

В конечном итоге, самым легкоусваиваемым предметом оказалась история кочевников, поскольку часть ее, относящаяся к первым подам появления бродячих городов, и в частности, к тому, что происходило на Земле перед тем, как первый из городов поднялся в небо, Крису уже была знакома. Однако теперь он выслушивал версию кочевников. В ней опускалось многое, важное для землян, а вместо этого выдвигались на первый план события, о которых Крис никогда не слышал, но которые, несомненно, являлись необходимыми для понимания того, как города оказались в космосе и какое развитие там претерпели. Впечатление было такое, будто прошлое Земли рассматривалось с другого конца телескопа.

История в изложении банка памяти (картины, звуки и другие ощущения били настолько яркими, что сразу стали как бы частью собственного опыта Криса, хотя и не поддавались воспроизведению на бумаге) выглядела так:

«Исследование Солнечной системы сначала являлось сферой деятельности преимущественно вооруженных сил, потому что только они имели возможность расходовать громадные денежные средства, необходимые для космических полетов с использованием ракетного принципа. Наивысшим достижением этой фазы явилось сооружение научно–исследовательской станции на Прозерпине–2, втором спутнике самой далекой от Солнца планеты. Создание станции «Прозерпина» началось в 2016 году, однако она еще не была закончена, когда двадцать восемь лет спустя ее покинули.

Причины, почему в это время были покинуты станция «Прозерпина» и все другие колонии Земли Солнечной системы, можно найти в курсе по Земной политике того времени. Под неослабным давлением СССР и его союзников, Западная цивилизация была вынуждена создать и поддерживать экономику перманентной войны, под бременем которой постепенно разрушались ее традиционные политические устои. К началу двадцать первого века практически уже невозможно было найти разницу между соперничающими культурами, хотя внешние формы их правления продолжали именоваться по–разному. На Западе это называлось «антикоммунизм», на Востоке — «антифашизм», и первоначальный смысл обоих этих терминов был изрядно затемнен. Ни одно из государств, на самом деле, экономически не являлось ни фашистским, ни коммунистическим. В истории Земли вообще не зафиксировано ни одной попытки использовать в чистом виде фашизм или коммунизм в качестве экономической системы.

Именно в это время в рамках двух Западных исследовательских проектов, руководимых сенатором от Аляски Блиссом Уэгонером, были совершены те фундаментальные открытия, на которых предстояло основываться второй фазе космических полетов. Первым из них явился гравитронно–поляризационный генератор Диллона–Уэгонера, известный ныне как спиндиззи, который почти тут же был модифицирован для использования в качестве межзвездного двигателя. Вторым стал аскомицин, первый из антинекротиков, то есть препаратов, отодвигающих наступление смерти. Первая межзвездная экспедиция, которую подготавливал Уэгонер, была отправлена из спутниковой системы Юпитера в 2021 году, хотя сам сенатор был арестован и казнен за соучастие в этой «изменнической» акции. Хотя сведений о судьбе этой экспедиции в архивах не содержится, астронавты несомненно уцелели, поскольку вторая экспедиция, отправленная более чем триста пятьдесят лет спустя, обнаружила группу планет, довольно густо заселенных людьми, говорящими на легко узнаваемых Земных языках.

Тогда же была сделана попытка прекратить соперничество между двумя военными блоками путем личной договоренности между их лидерами, президентом Мак–Хайнери со стороны Западного Общего Рынка и премьером Эрсденовым со стороны СССР. Это произошло в 2022 году, и последовавший Холодный Мир служил плохим стимулом для космических полетов. Мак–Хайнери ликвидировали заговорщики, и Эрсденов провозгласил себя премьером и президентом Объединенной Земли, однако сам был убит в 2032 году. В том же году подпольной Западной организации, члены которой называли себя Хэмилтонианами, удалось вырваться из Солнечной системы на нескольких небольших кораблях с двигателями спиндиззи, которые они построили на средства, тайно собранные для финансирования новой американской революции. Большая часть их приверженцев осталась на Земле. До сих пор не найден ни один уцелевший участник этого исхода Хэмилтониан, однако им удалось избежать Террора, всемирной программы, с помощью которой было создано объединенное правительство Земли.

Одним из первых актов нового правительства, именуемого ныне Бюрократическим Государством, стал запрет в 2039 году космических полетов и всех связанных с ними отраслей науки. Существовавшие на планетах и спутниках Солнечной системы колонии не были эвакуированы на Землю, с ними просто прекратили контакт, бросив на произвол судьбы. Укрепление Государства шло быстро, и историки в большинстве своем соглашаются, что падение Запада датируется не позднее чем 2105 годом. В результате начался период невиданного угнетения и эксплуатации, не сравнимый даже с худшими десятилетиями Римской империи.

Тем временем, межзвездные изгнанники продолжали осваивать новые планеты, перемещаясь от звезды к звезде. В 2289 году подобная экспедиция вошла в контакт с планетой, принадлежавшей, как оказалось, Веганской Тирании — межзвездной культуре, которая, как нам теперь известно, правила большей частью этого квадранта галактики на протяжении восьми–десяти тысяч лет и все еще находилась в фазе экспансии. Веганцы быстро распознали потенциальных соперников даже в этих неорганизованных и плохо обеспеченных колонистах и сделали попытку уничтожить все колонии. Однако из–за огромных расстояний первая настоящая схватка Веганской Войны, битва при Альтаире, произошла лишь в 2310 году. Силы колонистов потерпели поражение и были рассеяны, но нанесли урон, достаточный, чтобы расстроить планы веганцев по уничтожению колонизированных планет — как оказалось, навсегда.

В 2375 году на Земле вновь, совершенно независимо, повторилось открытие спиндиззи, и Завод Номер Восемь, принадлежавший Ториевому Тресту, воспользовался им, чтобы оторвать предприятие от Земли, используя его в качестве автономного космического корабля. За ним последовали другие заводы, а вскоре — и целые города. Причиной являлись как постоянный промышленный спад, охвативший Землю, так и длительные политические репрессии в Бюрократическом Государстве. Эти беглые города быстро отыскали среди ближайших звезд прежние Земные колонии и, предоставив им необходимую промышленную мощь, объединились с ними против Веги. Результат оказался одновременно триумфальным и позорным. В 2394 году один из беглых городов, Гравитогорск–Марс, ныне именующий себя Главным Межзвездным Торговцем (ГМТ), разграбил новую Земную колонию на Торе–5; проявленная жестокость принесла им прозвище «Бешеные Псы», и постепенно стала образцом общения с планетами веганцев. Главная планета Тирании, Вега–2, была окружена в 2413 году несколькими вооруженными городами, в том числе и ГМТ, ставившими задачу уничтожить многочисленные орбитальные форты, окружавшие планету. Третьему Колониальному Флоту под командованием адмирала Алоиза Хрунты вменялось в обязанность оккупировать Вегу–2 в случае сдачи. Вместо этого, адмирал Хрунта спалил планету дотла и увел Третий Флот в какой–то не нанесенный на карты квадрант с намерением основать собственную межзвездную империю. В 2451 году колониальный суд in absentia [в отсутствие (лат.); здесь: заочно] признал его виновным в зверствах и покушении на геноцид. Попытка привлечь адмирала к судебной ответственности завершилась в 2664 году битвой при БД 40° 4048', которая оказалась разрушительной, но ничего не решила. В том же году Алоиз Хрунта провозгласил себя Императором Вселенной.

Перемещение индустриальной мощи Земли в Космос стало к тому времени настолько всеобъемлющим, что Бюрократическое Государство лишилось промышленной базы и рухнуло в 2522 году.

Тогда же началось политическое междуцарствие, возникло правительство с ограниченными полномочиями, которое получило власть от слабой конфедерации, основывавшейся на древней Организации Объединенных Наций, но не имело достаточной популярности и поддержки промышленников для управления экономикой. Понимая, однако, что единственная надежда на восстановление больной экономики Земли связана с колонистами и свободными городами, конфедерация объявила амнистию всем, находящимся в космосе, и одновременно начала ограниченную, но последовательную программу по обузданию тех кочевых городов, которые начали грабить колонизированные планеты или друг друга.

Эта конфедерация по–прежнему является единственным действенным правительством в нашей части галактики. После того, как Алоиз Хрунта был отравлен в 3089 году, его империя, и в лучшие свои времена не отличавшаяся особой сплоченностью, быстро распалась. Хотя сейчас имеется самозваный Император Вселенной, Арпад Хрунта, с его властью никто не считается.

Сегодня реальный закон и порядок в Области–2 обеспечивается Земной полицией, а экономика Земли поддерживается кочующими городами. Обе системы неупорядоченны и неэффективны, и зачастую стремятся к противоположным целям.

Трудно предсказать, когда появятся лучшие системы управления или какими они будут.».

5. «ПАРЕНЬ, ТЫ ТУП!».

Пока ячейки памяти вели свою болтовню и вызывали сны, огромный город летел среди звезд со скоростью, которая после осторожных движений Скрэнтона в пределах локальной группы звезд казалась головокружительной. Круглосуточно на улицах толпились мириады людей, спешивших по каким–то своим делам. В дополнение к постоянному порханию Жестяных Кэбов часто доносился отдаленный рев подземных поездов, курсирующих в тоннелях, пробитых в гранитном киле города. Вся эта суета казалась бесцельной и веселой, но она же вызывала ощущение неразберихи.

Занятия оставляли Крису очень мало времени на знакомство с городом. Теперь от образованием занимались не только Отцы Города. Никто не может по–настоящему чему–то _н_а_у_ч_и_т_ь_с_я_ посредством гипнопедии; машинное обучение, в лучшем случае, позволяет студенту накопить сумму фактов; но оно не показывает, как их связать, а тем более, как ими воспользоваться. Для развития ума — а не только памяти — требуется настоящий учитель, человек.

Приземистая энергичная женщина, доктор Хелена Бразиллер, оказалась самым лучшим преподавателем из всех, когда–либо встречавшихся Крису, — и куда более строгим надсмотрщиком, чем все прежние. Отцы Города изнуряли Криса, давая нагрузку его памяти, а доктор же Бразиллер — заставляла его р_а_б_о_т_а_т_ь_.

— Фундаментальное уравнение школы Блэкетта–Дирака имеет следующий вид:

BUG^1/2.

P = 2C.

Где «Р» — магнитный момент, «U» — угловой импульс, «С» и «G» имеют свои обычные значения, а «В» — константа, величиной примерно 0,25. Первое преобразование этот тождества дает выражение:

| 2PC | 2.

G = | — |

| BU |

Являющееся традиционной сокращенной формой первичного спиндиззи–уравнения, называемого производной Локка. И Дирак и Локк полагали, что оно останется справедливым для крупных тел, таких, как газовые гиганты и солнца. Покажите на доске с помощью пространственного анализа, почему это предположение ошибочно.

Как казалось Крису, ответ можно получить гораздо проще. Конечно, доктор Бразиллер могла бы сказать ему, что зависимость между гравитацией и вращением тела относится только к электронам и, с практической точки зрения, исчезает в макромире — но это было не в ее манере.

Она хотела, чтобы Крис не только повторил исходные рассуждения Блэкетта, Дирака и Локка, но понял сам — а не просто потому, что так сказала она — в чем эти ученые заблуждались, а следовательно, почему закону, впервые предложенному еще при свете газа в почти доисторическом 1891 году и точно сформулированному как фактор Лэнда в 1940, тем не менее не удалось поднять с Земли даже песчинки до 2019 года.

— Но, доктор Бразиллер, почему нам не достаточно просто сказать, что они ошибались? Теперь это известно любому. К чему бесконечные повторения?

— Потому что именно этим занимались все великие люди. Вплоть до тринадцатого века никто в мире, за исключением нескольких посвященных ученых, не мог выполнить длинного деления; затем Фибоначчи ввел на Западе арабские цифры. Теперь любой идиот может сделать то, для чего в свое время требовался выдающийся ум. Ты хочешь сказать, что раз Фибоначчи нашел лучший способ выполнения длинного деления, тебе нет необходимости узнать, в чем преимущества этого способа? Или, если великий изобретатель, такой как Локк, не знал пространственного анализа, тебе можно быть столь же невежественным, спустя сотни лет? Они потратили свои жизни, чтобы сделать для тебя простым то, что было для них невероятно сложно, и пока ты не поймешь этой сложности, вряд ли ты поймешь упрощения. Возвращайся к доске и попробуй еще раз.

Впрочем, «живое» обучение имело и свои плюсы: одним из них был Пигги Кингстон–Трооп. Пигги — на самом деле его звали Джордж, но его никто так не называл, даже доктор Бразиллер — никак не походил на идеального друга и товарища, но он единственный в маленьком классе был ровесником Криса: все остальные оказались намного младше. Из этого Крис сделал вывод, что Пигги не относится к числу преуспевающих учеников, и не ошибся.

Казалось, Пигги был рад встретить кот–то столь же отставшего, неважно от чего, как и он сам. Во многих отношениях он оказался довольно приятным парнем; светловолосым, пухленьким, приветливым, сообразительным, склонным не придавать значения почти ничему из того, что другие считали важным. В этом он являл полную противоположность Крису, который из–за своего невежества зачастую серьезно и почти угрюмо относился к вещам, которые впоследствии оказывались незначащими пустяками. Разногласия в серьезных оценках разрешались в пользу то одного, то другого, и приятели ссорились почти постоянно. Первая из таких стычек касалась антинекротических препаратов.

— Ты собираешься стать гражданином, не так ли, Пигги?

— Ну, разумеется. Я твердо решил.

— Я тоже хотел бы. Но загвоздка в том, что я даже не знаю, чем хочу заниматься — не говоря уже о том, на что годен.

Пигги обернулся и уставился на него. Они шли из школы и остановились на мосту Тюдор Тауэр Плейс, пересекавшем Сорок Вторую улицу. Когда–то вид отсюда в сторону Пятой авеню на Ист–Ривер перекрывало здание ООН, но в годы Террора оно было разрушено, и ныне на его месте находилась обширная площадь, а за ней — звездная вселенная.

— Что значит _з_а_н_и_м_а_т_ь_с_я_? — удивился Пигги. — Может, у тебя и возникнут небольшие сложности, раз ты родился не здесь. Но ведь есть способы это обойти. Самое главное, не верь всему, что тебе тут рассказывают.

Все, что говорил Пигги, для Криса на добрых восемьдесят процентов звучало абсолютной бессмыслицей.

— Ты знаешь все лучше меня, — признал Крис. — Но в законах четко сказано, что человек должен быть к чему–то пригоден, прежде чем ему разрешат стать гражданином и начнут давать препарат. Кажется, есть три способа показать себя.

Крис на секунду сосредоточился. Если прикрыть глаза и отчетливо представить себе серый газ, через мгновение появится ощущение сонливости, схожей с той, которая сопровождала сеансы гипнопедии, когда он насыщался фактами. И в этот раз трюк сработал; почти тут же Крис услышал собственный голос, подражавший забавной монотонности Отцов Города:

— Для получения гражданства имеются три общих предпосылки. Таковыми являются: 1) проявление какого–либо безусловно полезного таланта, например, в компьютерном программировании, административном управлении, или иного дара, заслуживающего сохранения для использования последующими поколениями граждан; 2) явная склонность к любой интеллектуальной деятельности, включая научные исследования, искусство и философию, поскольку в этих сферах обычного срока жизни, как правило, недостаточно для достижения совершенства, не говоря уже о его полезном применении; и 3) успешное прохождение Тестов на Гражданство, предназначенных для выявления потенциала у тех отставших в развитии восемнадцатилетних, чьи достижения крайне скромны. С какой стороны ни взгляни, все это не просто!

— И кто это говорит? — сочась презрением, заявил Пигги. — Отцы Города. А что они об этом знают? Они всего лишь куча машин, и совсем не разбираются в людях. Эти правила просто чушь.

— Для меня они не чушь, — возразил Крис. — Ясное дело, что антинекротики не дают кому попало; насколько я знаю, они более дефицитны, чем германий. На Скрэнтоне главный босс даже запрещал упоминать о них публично. Так что должен иметься _к_а_к_о_й_-_т_о_ надежный способ отбора тех, кто их получает.

— Почему?

— Почему? Ну, во–первых, потому что город похож на остров — остров посреди самого большого океана, какой только можно вообразить. Миграция населения, не считая единичных случаев, просто невозможна. Если все получат препарат и станут жить вечно, очень скоро население увеличится настолько, что мы будем наступать друг другу на ноги.

— А, перестань. Оглянись вокруг. Тебе что, кто–то оттоптал ноги?

— Нет, но это лишь потому, что применение препарата ограничено, и еще потому, что не всем разрешается иметь детей. Вот, например, ты, Пигги — твои отец и мать большие шишки в этом городе, но ты единственный ребенок, первый ребенок, которого им разрешили завести за сто пятьдесят лет.

— Не трогай их, — прорычал Пигги. — Вот что я тебе скажу — они просто плохо сыграли свою партию. В общем — это не твое дело.

— Хорошо. Тогда возьмем меня. Если я не проявлю себя как–то до того, как мне исполнится восемнадцать — а я и понятия не имею, на что я годен — я не стану гражданином и не получу препарат. И даже если я получу гражданство, скажем, пройдя Тесты, мне все равно придется долго доказывать свою необходимость для города прежде, чем мне разрешат завести хотя бы одною ребенка. Это единственный способ сохранять стабильной численность населения. Это элементарная экономика, Пигги, а в ней я кое–что смыслю.

Пигги задумчиво сплюнул через перила. Хотя трудно было сказать, относится этот плевок только к экономике или ко всему спору в целом.

— Ну, ладно, — сказал он. — Предположим, ты получишь препарат, и тебе разрешат иметь ребенка. Почему бы им не дать препарат и ребенку тоже?

— С какой стати, если он не удовлетворяет требованиям?

— Парень, ты _т_у_п_! Неужели ты не понимаешь, что для этого и существуют Тесты на Гражданство? Они лазейка — аварийный люк, уловка — в этом их единственный смысл. Когда ты не можешь пройти другим путем, идешь этим. По крайней мере, если у тебя есть хоть какие–то связи. Если ты никто, возможно, Отцы Города и провалят тебя. Но если ты кто–то, они не будут слишком строгими. В противном случае, мой отец может вправить им мозги — он их программирует. Но в любом случае, раз подготовиться к Тестам возможности нет, значит это явное жульничество.

Крис был потрясен, но упрямо продолжал:

— Но это вообще другого рода тесты. Они выявляют не твои знания по разным предметам, а врожденные задатки. В тебе находят что–то такое, чему нельзя научиться. В этом смысл.

— Ерунда и чушь. Раз к тесту нельзя подготовиться, его невозможно пройти. Если это не подтасовка, то он вообще лишен смысла. Послушай, Рыжий, ты так веришь в то, что каждый получающий препарат должен иметь толковые мозги, а что ты скажешь об охраннике, который вас встретил? У него нет детей, и он всего лишь коп… но он почти одного возраста с мэром!

До сих пор у Криса хватало сил отстаивать свою позицию, но это заявление подействовало не него как неожиданный удар по физиономии.

Сначала Криса обеспокоило, что в соответствии с его идентификационной карточкой ему придется жить в чужой семье, а узнав, что назначенная квартира принадлежит сержанту Андерсону, он пришел в ужас. Первые дни в квартире Андерсона — она находилась в части города, ранее называвшейся Челси — Крис провел, словно в стане врага, неуклюже скрывая свою неприязнь и подозрения под официальной любезностью.

Однако вскоре он перестал считать Андерсона страшным людоедом, а жена сержанта, Карла, оказалась самой сердечной и доброй женщиной, когда–либо встречавшейся Крису. Детей в семье не было, но, будь Крис их сыном, он не мог бы ожидать более теплого отношения. Кроме того, Андерсон был лучшим опекуном для новоиспеченного пассажира, так как мало кто, даже мэр, знал город лучше, чем он.

По сути, Андерсон был далеко не простым копом. Полиция города в то же время являлась также и силами обороны, и космической пехотой — на случай, если понадобится провести рейд или высадить группу на неизвестную планету. Формально многие занимали более высокие посты, чем сержант охраны, но Андерсон и его коллега, смуглый неразговорчивый человек по фамилии Дьюлани, возглавляли отборные команды и почти ни от кого не зависели, подчиняясь непосредственно мэру Амальфи.

Именно этот факт и послужил первой темой дружеской беседы Криса со своим опекуном. Крис еще не видел Амальфи собственными глазами. Хотя все в городе говорили о мэре так, будто знали его лично, Андерсон был одним из тех, кто действительно его знал и встречался с ним несколько раз в неделю. Крис не мог сдержать своего любопытства.

— Ну, люди всегда так говорят, Крис. На самом деле, мало кто встречается с Амальфи часто, у мэра слишком много дел. Но он занимает этот пост давно и хорошо справляется; люди считают его своим другом, потому что доверяют ему.

— Но _к_а_к_о_й_ он?

— Он человек сложный… Впрочем, почти все люди сложны. Пожалуй, я бы сказал, что он «изощренный». Он замечает между событиями взаимосвязи, незаметные другим. Он оценивает ситуацию как человек, бросающий взгляд на одежду и мгновенно замечающий ту единственную нить, потянув за которую, можно распустить все. Особого выбора у него, впрочем, нет — он слишком перегружен, чтобы заниматься делами постепенно, стежок за стежком. По–моему, он убивает себя чрезмерной работой.

К этому разговору Крис вернулся еще раз, расстроенный спором с Пигги.

— Мистер Андерсон, вчера вы сказали, что мэр убивает себя чрезмерной работой. Но Отцы Города говорят, что ему несколько сот лет. С помощью лекарств он должен жить вечно, ведь так?

— Вовсе не так, — запротестовал Андерсон. — _Н_и_к_т_о_ не может жить вечно. Во–первых, рано или поздно произойдет несчастный случай. И вообще, препараты, строго говоря, не являются «лекарством» от смерти. Ты знаешь, как они действуют?

— Нет, — признался Крис. — В школе этот еще не касались.

— Ячейки памяти расскажут тебе детали — я, наверняка, большинство из них забыл. Но суть сводится к тому, что имеется несколько антинекротиков, каждый из которых действует по–своему. Основной, аскомицин, активизирует некоторые ткани в организме, именуемые ретикулоэндотелиальной системой — часть ее составляют белые кровяные тельца, ответственные за так называемый «неспецифический иммунитет». Это приводит к тому, что в течение примерно семидесяти последующих лет человек не может заразиться никаким инфекционным заболеванием. В конце этого периода дается еще одна доза, и так далее. Этот препарат — не антибиотик, как можно предположить из его названия, а часть эндотоксина — сложного органического сахара, называемого маннозой; а имя у него такое оттого, что получается он в результате брожения, как и антибиотики.

Другое вещество — ТАТП, триацетилтрипаранол. Оно замедляет в организме синтез жира, называемого холестерином; тот накапливается в артериях и вызывает апоплексические удары, инсульты, повышенное кровяное давление, и тому подобное. Этот препарат нужно принимать ежедневно, поскольку организм все время пытается вырабатывать холестерин.

— Но значит, он для чего–то нужен? — осторожно возразил Крис.

— Холестерин? Несомненно. Он крайне необходим для развития зародыша, так что женщинам, вынашивающим ребенка, приходится на время прекращать прием ТАТП. Но мужчинам он не нужен — а мужчины гораздо более подвержены заболеваниям органов кровообращения, чем женщины.

Сейчас используются еще два антинекротика, не такие важные. Один, например, блокирует синтез гормона сна. Это вещество первоначально обнаружили в крови жвачных животных, кровеносные сосуды которых столь несовершенны, что если животное ляжет, то околеет.

— Значит, вы _н_и_к_о_г_д_а _н_е _с_п_и_т_е_?

— Нет времени, — угрюмо отозвался Андерсон. — А теперь, слава Богу, и необходимости. Аскомицина и ТАТП достаточно, чтобы исключить две основные причины смерти: сердечные заболевания и инфекции. Исключив только их, можно продлить среднюю продолжительность жизни по меньшей мере на двести лет.

Но смерть все равно неизбежна, Крис. Если даже не произойдет несчастный случай, можно заболеть раком, который мы пока не можем предотвращать — правда, аскомицин воздействует на опухоли так сильно, что рак больше не убивает людей. Но все равно, мучает их настолько сильно, что они предпочитают умереть. Человек может умереть от голода, или от отсутствия антинекротиков, от пули или от чрезмерной работы. Мы, в городах, живем долго, это так; _н_о _б_е_с_с_м_е_р_т_и_я _н_е с_у_щ_е_с_т_в_у_е_т_. Это такой же миф, как и единорог. Даже сама вселенная не будет существовать вечно.

Крису представилась долгожданная возможность задать тяготивший его вопрос.

— Когда–нибудь — _к_о_г_д_а_-_н_и_б_у_д_ь_ случалось, чтобы человеку переставали давать препараты, после того, как он стал гражданином?

— Умышленно? Никогда не слыхал о подобном, — нахмурившись сказал Андерсон. — Во всяком случае, в нашем городе. Если Отцы Города хотят, чтобы человек умер, его расстреливают. Зачем ему мучиться остаток дней? Это было бы жестоко.

— Но ведь никакие тесты не дают полной гарантии. Предположим, человеку дадут гражданство, а затем обнаруживается, что он на самом деле — ну — не такой уж гений, как раньше думали?

Сержант, прищурившись, взглянул на Криса. Последовала долгая пауза, во время которой Крис явственно слышал, как в его висках пульсирует кровь. Наконец, Андерсон медленно произнес:

— Понимаю. Похоже, кто–то насвистел тебе страшную чушь. Крис, как ты думаешь, сколько просуществовал бы город, если бы гражданами могли стать только гении? Он опустел бы всего за один перелет. Все устроено по–другому. Смысл препаратов в сохранении навыков — и совершенно не важно, что это за навыки. Значение имеет лишь одно: логично ли сохранять данного человека, вместо того, чтобы обучать нового каждые сорок–пятьдесят лет.

Возьми, например, меня. Я вовсе не гений; я всего лишь полицейский босс. Но я хорошо справляюсь со своей работой; достаточно хорошо, чтобы Отцы Города не видели смысла в воспитании и обучении кого–то другого из нового поколения. Они держат меня, а я всего лишь коп. Почему бы и нет? Меня это устраивает, мне нравится эта работа, и когда у Амальфи есть дело, он зовет меня или Дьюлани — а не первого попавшегося офицера; потому что ни один из них не имеет стольких лет опыта в той конкретной работе, которую мы выполняем. Когда мэру нужен сержант охраны, он зовет меня; когда ему нужна группа высадки, он зовет Дьюлани; а когда ему нужен гений, он зовет гения. На борту этого города есть по одному человеку любой профессии, и пока эта система работает, более одного не требуется. Или более Х, где Х — необходимое число.

Крис улыбнулся.

— А вы, оказывается, отлично помните детали.

— Я их помню все, — согласился Андерсон. — Во всяком случае те, что мне известны. Если Отцы Города вкладывают что–то в твою голову, очень трудно от этого избавиться.

Его речь прервал чистый мелодичный звук, наподобие короткого напева, раздавшийся где–то в квартире. Сержант повернул свою массивную голову, а затем тоже улыбнулся.

— Сейчас будет наглядная иллюстрация, — сказал он с явно довольным видом и коснулся кнопки на подлокотнике своего кресла.

— Андерсон? — произнес густой голос. Крис тут же подумал, что Медведь из древнего мифа о Златовласке, должно быть, говорил именно так.

— Да. Слушаю, сэр.

— Нам подворачивается контракт. Мне и Отцам Города он кажется весьма выгодным, и я склонен его подписать. Поднимись сюда и ознакомься, на всякий случай, с условиями. Дело предстоит непростое, Джоэл.

— Сию минуту. — Андерсон коснулся кнопки, его улыбка стала шире и еще более мальчишеской, чем обычно.

— Мэр! — вскрикнул Крис.

— Ну.

— Но о чем шла речь?

— О том, что он нашел для нас какую–то работу. Если не возникнет препятствий, мы совершим посадку всего через несколько дней.

6. ПЛАНЕТА ПО ИМЕНИ РАЙ.

С воздуха ничего на Рае различить было невозможно. По мере того, как город осторожно снижался, поле вокруг него полностью очертилось в виде пузыря, окутанного клубящимися черными тучами. Тут и там сверкали зелено–голубые молнии, широкие и совсем узкие. Все это сопровождалось потоками мокрого снега и дождя. На меньшей высоте снег исчез, но дождь усилился.

После стольких месяцев, когда Крис не видел ничего, кроме проносящихся мимо звезд, грохочущий мрак пугал его и тревожил. Сидя с Пигги на старом пирсе в конце Ганзеворт–стрит, — отсюда Герман Мелвилл отправлял в далекое Южное Море героев своих книг «Тайпи», «Ому» и «Марди», — Крис, не отрываясь, смотрел на грозу. Он испытывал такой же сильный страх, как и Пигги, который, действительно, за всю свою жизнь не видел подобной погоды. Со времени рождения Пигги это была первая посадка Нью–Йорка.

Трудно было представить, как Амальфи управляет движением, но, тем не менее, город продолжал снижаться: он подписал контракт с Раем, а работа есть работа. Кроме того, ждать, пока гроза стихнет, бессмысленно. Всегда и везде на Рае стояла такая же погода, за исключением тех случаев, когда она ухудшалась. Так говорили местные жители.

— Ух, ты! — воскликнул Крис в двадцатый или тридцатый раз. — Не гроза, а прямо битва молний! Взгляни _т_у_д_а_! На какой мы сейчас высоте, Пигги?

— Откуда я знаю?

— Как ты думаешь, Амальфи знает? Я имею в виду, знает точно?

— Наверняка, знает, — жалобно сказал Пигги. — Ему всегда удаются сложные посадки. Он никогда не ошибается.

ТРАХ!

На мгновение вся сфера вокруг города оказалась покрыта электрическим пламенем. Невероятной силы треск отражался вновь и вновь от бетонных стен башен. Крису и в голову раньше не приходило, что поле, защищавшее целый город от жестокой радиации, камней и глубокого космического вакуума, может пропускать шум, если снаружи, как и внутри, имеется воздух — но теперь сомневаться в этом не приходилось. Казалось, спуск длился уже целую вечность.

Вскоре Крис обнаружил, что ему это начинает нравиться. В промежутке между раскатами грома он закричал, умышленно пугая Пигги:

— Теперь он летит вбок. Он заблудился.

— Что ты понимаешь? Заткнись.

— Я _в_и_д_е_л_ грозы. И знаешь что? Мы останемся висеть тут вечно. Будем носиться, проклятые, как ГМТ. — Небо осветилось. ТРАХ! — Ух, какая красота!

— Если ты не заткнешься, — плачущим голосом завопил Пигги, — я заеду тебе прямо по носу!

Эта угроза вряд ли могла быть приведена в исполнение. Хотя Пигги и превосходил весом Криса фунтов на двадцать, Крис был гораздо сильнее. Прекрасно зная об этом, Крис мог высмеять приятеля и уже открыл рот, но в то же мгновение он почувствовал, как доски старого пирса содрогаются под ними от топота стальных сапог. В испуге он обернулся и тут же вскочил.

Двадцать мужчин в скафандрах стояли, безликие и грозные, как фаланга гигантских роботов. Один из них шагнул вперед, отчего доски пирса заскрипели и затрещали под его тяжестью, и вдруг обратился к Крису.

Голос ревел металлом, будто регулятор громкости был повернут до отказа, чтобы перекрыть громовую канонаду, но Крис узнал его без труда. Перед ним, в полном космическом снаряжении, стоял его опекун.

— КРИС! — Громкость звука слегка понизилась. — Крис, что ты тут делаешь? И сын Кингстон–Троопов! Пигги, тебе–то это следует знать! Мы садимся через двадцать минут — а тут выходной люк. Валите отсюда — оба.

— Мы просто смотрели, — вызывающе сказал Пигги. — Мы можем смотреть, если нам хочется.

— У меня нет времени спорить. Вы идете, или нет?

Крис потянул Пигги за локоть.

— Пошли, Пигги. Что торчать на дороге?

— Отвяжись. Я не на дороге. Они могут пройти мимо меня. Я не собираюсь уходить только потому, что он так сказал. Он не _м_о_й_ опекун — он всего–лишь простой коп.

Протянулась рука, и на конце ее раскрылись стальные клешни.

— Дай мне свою карточку, — раздался резкий голос Андерсона. — Я позже сообщу тебе, в чем ты обвиняешься. Если ты сейчас не уйдешь, я велю двоим людям увести тебя — хотя я и не могу разбрасываться ими, — а когда это будет занесено в твою карточку, ты проведешь остаток первой жизни, сожалея о случившемся.

— Ну ладно. Не брызгай слюной. Я ухожу.

Стальная рука оставалась недвижно протянутой, клешни угрожающе раскрытыми.

— Я жду карточку.

— Я сказал, что ухожу!

— Тогда иди.

Пигги сорвался с места и побежал. Бросив смущенный взгляд на облаченную в доспехи фигуру опекуна, Крис последовал за Пигги, лавируя между массивными статуями из вороненой стали, бесстрастно стоявшими почти вдоль всего пирса.

Пигги уже исчез из виду. Пока Крис, озадаченный, бежал домой, город совершил посадку под аккомпанемент раскатов грома.

К сожалению, для Криса посадки как бы и не было. Занятия шли своим чередом, так что он имел лишь самое смутное представление о происходящем. Хотя муниципальная трансляционная сеть, Дабл–ю–Эн–Уай–Си, WNYC, ежечасно передавала сводки новостей, десятилетия скудного на события космического путешествия выработали унылый стандарт, делавший эти передачи пустыми и бессодержательными. Всю серьезную информацию, которую Крису удавалось добыть, он получал от сержанта Андерсона, но и она не отличалась обширностью, поскольку сержант теперь редко бывал дома; он был занят укреплением плацдарма на Рае. Тем не менее, Крис кое–что узнал, подслушав несколько разговоров сержанта с Карлой:

— Они хотят, чтобы мы помогли им провести индустриализацию планеты. На первый взгляд, это просто, но загвоздка в том, что у них феодальный строй — шестьдесят шесть тысяч человек, которых они называют Избранными являются, по сути, единственными землевладельцами. Им принадлежит огромное количество крепостных — никто никогда не давал себе труда их сосчитать. Архангелы хотят, чтобы все оставалось так же, даже после создания тяжелой промышленности.

— Звучит невероятно, — сказала Карла.

— Это невозможно, в чем они убедятся, когда мы закончим работу. В этом–то вся проблема. Мы не имеем права менять общественный строй планеты, но не можем выполнить контракт, не дав толчка революции — долгой, медленной, но революции. И когда сюда впоследствии заявится полиция и выяснит это, нам придется отвечать за нарушение условий контракта.

Карла мелодично рассмеялась.

— Полиция! Дорогой, неужели это слово для тебя — ругательное? А ты кто? Сколько веков должно пройти, прежде чем ты привыкнешь к этому?

— Ты знаешь, что я имею в виду, — нахмурившись, произнес Андерсон. — Да, правда, я полицейский. Но я не земной коп, я _г_о_р_о_д_с_к_о_й полицейский, в этом–то вся разница. Ну, ладно, поживем — увидим. Что у нас на обед? Мне нужно уходить через полчаса.

Гроза, как и было обещано, не стихала. Когда представлялся случай, Крис наблюдал, как распаковывают и готовят к отправке механизмы, а потом сопровождал их в доки, расположенные по периметру города, за пределами которого постоянно плавали и ползали яркие болотные вездеходы колонистов Рая. Отличаясь разнообразных цветов и размеров, вездеходы имели одинаковую конструкцию: большой цилиндр из какого–то прозрачного материала, скрепленный металлическими ребрами и снабженный с обеих сторон гусеничными лентами с такими большими грунтозацепами, что они могли служить лопастями, когда почва становилась особенно жидкой. Оболочка была герметичной, но Крису казалось, что подобное устройство вряд ли сможет двигаться по воде, даже если снабдить его винтом; в такой ситуации оно, самое большее, могло только удержаться на плаву, передавая радиосигналы с просьбой о помощи. Для этой цели вездеходы были густо усеяны антеннами. Похоже, они скорее предназначалось для защиты от воды, чем для плавания в ней.

Как будет существовать в этих болотах хоть какая–то промышленность? С другой стороны, Крис не мог себе представить, как аграрное общество могло выжить среди этих беспрерывных ливней. К тому же, площадь выступающей над водой суши на этой планете была очень мала. Но затем он припомнил кое–что из истории колонизации Венеры, где пришлось столкнуться с подобными проблемами. Там сельское хозяйство постепенно переместилось под воду; но это требовало огромного количества энергии, и людям Рая было еще не под силу. Похоже, они питались преимущественно рыбой и растущими в трясине водорослями.

Крис как можно внимательнее прислушивался к разговорам колонистов в доках — не к разговорам на английском с жителями города, эти беседы касались технических вопросов и были малоинтересны, — а к тому, что колонисты говорили друг другу на своем наречии. Этот язык представлял собой тягучий вариант русского, ныне мертвого универсального космического языка, с которым Отцы Города познакомили Криса в первые дни его обучения. Усвоить такой сложный язык, тем более на борту города, где им пользовались редко, было невероятно трудно. Возможно поэтому, колонисты, чрезвычайно осторожные даже в разговорах между собой, не опасались всерьез, что кто–то из жителей города может им владеть. Все они были убеждены, что их история восходит ко времени, когда городов–бродяг не было и в помине. Кому же могло прийти в голову, что их может понять подросток, торчавший у причалов и разинув рот глазевший на катера.

Из обрывочных слов колонистов и замечаний Андерсона, который появлялся дома все реже и реже, Крис постепенно сложил довольно ясную картину. Будь он гражданином, он мог бы прямо попросить у Отцов Города текст контракта, но пассажиры такого права не имели. В общих чертах, однако, он уловил, что Архангелы предложили создать экономику типа венерианской, с подводным сельским хозяйством и животноводством, на основе передаваемой по радио энергии, вроде той, что держала в воздухе городские Жестяные Кэбы. Городу предстояло прорыть в зыбучей трясине каналы для осушения почвы и построить генераторно–передающую станцию. Необходимо было также использовать предприятия города для обогащения необходимых энергосодержащих металлов, в основном тория, изобилие которого на планете превосходило возможности Рая по его переработке. Архангелы рассчитывали, что после модернизации экономики у них появятся свои обогатительные фабрики, и они смогут продавать чистые металлы другим планетам. Работу они собирались оплачивать германием, хотя очищать его тоже было очень непросто. Межзвездной торговли колонисты не вели и бро–долларов у них было меньше, чем монет в хорошей нумизматической коллекции.

После того, как вся техника, выгруженная на планету, с грохотом и хлюпаньем исчезла в вечной буре, отлучки сержанта Андерсона стали более продолжительными, а число колонистов в доках резко уменьшилось. Теперь к вечеру каждого дня, когда Криса отпускали из школы, он мог увидеть лишь несколько болотных вездеходов — непонятно почему называемых лебедями, чьи владельцы пытались выменять у жителей города какие–нибудь инопланетные редкости для своих дам. Эта торговля тоже быстро шла на спад, так как отдельным горожанам деньги были ни к чему, а лорды и франклины Рая мало что могли предложить на обмен. К огромному огорчению Криса, новая информация была теперь для него почти недоступна.

В этой безвыходной ситуации его осенило. Он все еще таскал с собой маленький дешевый складной нож с вделанным в рукоятку крошечным компасом, последний из тех немногих подарков, которые отец был в состоянии ему сделать. На Рае этот ножик вполне можно превратить в предмет обмена. Как ни больно было Крису расставаться с этой вещицей, напоминавшей о доме, он перестал колебаться, узнав, что сержант Дьюлани и его собственный опекун занесены в официальные списки пропавших без вести.

Он дождался лорда из шестиместной лодки, разочарованного неудачной сделкой, и приблизился к нему, держа на ладони раскрытый нож.

— Господин!

Высокий, дородный мужчина с лицом мрачным, как одна из вечных туч его планеты, остановился как вкопанный и глянул на Криса сверху вниз.

— Мальчик? Ты что–то сказал?

— Да, сэр. С вашего позволения, у меня тут полезный инструмент земного происхождения. Не затруднит ли милорда взглянуть?

— Но ты говоришь на нашем языке, — сказал мужчина, все еще хмурясь. Он рассеянно взял нож; было видно, что запинающийся русский язык Криса, интересует его намного больше. — Каким образом?

— Я выучил его на слух, милорд. Это очень трудно, но я стараюсь. Пожалуйста, взгляните на эту вещь, она с Земли, из _к_о_л_х_о_з_а_ в Пенсильвании. Настоящее произведение античного искусства, когда–то на фабрике его касались руки человека.

— Ну–ну. Как он работает?

Крис показал, как раскрываются оба лезвия, но его попытки объяснить назначение компаса были отвергнуты бесцеремонным жестом. Либо пояснения Криса были недостаточны, либо лорд сам понял бесполезность подобной штуки в грозовой атмосфере Рая.

— Гм–м. Непрочная штуковина, по правде говоря, но вдруг моей леди она придется по вкусу. Что ты хочешь за нее?

— Милорд, я хотел бы разок поуправлять вашим лебедем. Большего мне не нужно.

Колонист долго и пристально смотрел на него, а потом оглушительно захохотал.

— Пошли, пошли, — сказал он, немного придя в себя. — Вы, бродяги, хитрецы, но такого я не слышал — я буду рассказывать об этом много лет! Пошли — сделка состоялась.

Все еще фыркая, он зашагал к доку, где их обоих остановил полицейский охраны, узнавший Криса. Мальчик и лорд объяснили ему суть сделки, и городской охранник, поколебавшись, позволил Крису взобраться на борт лебедя.

В передней кабине качающегося цилиндра путь им тут же преградили два других колониста с выражением беспокойства и злости на лице, но владелец резким взмахом руки утихомирил их. Он до сих пор веселился.

— Это всего лишь подросток. Он продал мне висюльку, чтобы узнать, как водят катер. Ничего страшного. Идите на корму, я присоединюсь к вам через минуту.

Судя по их кислым физиономиям, эти двое по–прежнему не одобряли происходящего, но приказ выполнили. Лорд усадил Криса на плетеное сиденье перед широким передним окном и показал ему, как держать две рукоятки, расположенные по обе стороны рулевого колеса. Рукоятки управляли дроссельными заслонками вездехода.

— Недостаточно просто вращать руль, нужно также управлять мощностью, подаваемой на каждую из гусениц. Для этого двигаешь рукоятку вперед или назад, смотря по тому, хочешь ты увеличить скорость или замедлить. За этой красной отметкой гусеница пойдет в обратном направлении. Если сцепления нет совсем, наклони вперед всю рулевую колонку; при этом выпускается воздух из резервуаров, и катер садится на грязь. Когда почва затвердеет, катер выберется сам, включив насосы; по мере поднятия давления в резервуарах рулевая колонка автоматически возвращается в исходное положение. Пока понятно, что я говорю?

— А можно мне попробовать?

— Полагаю, можно. Да. Мне кое о чем нужно переговорить на корме. Дай, я отведу катер задним ходом от пирса, а потом можешь попробовать поползать по кругу возле самого города. Старайся не терять из виду ваш городской маяк.

— Можно, я отведу ее от пирса, милорд, — настойчиво сказал Крис.

— Хорошо, — согласился гигант с веселой снисходительностью. — Но будь аккуратен. Плавненько веди оба дросселя за красную линию. Вот так; Не так быстро. Плавно! Теперь левую в нейтраль. Вот так; видишь, как она поворачивается на месте?

Из задней части судна донесся крик, на что хозяин ответил таким быстрым потоком слов, что Крис разобрал лишь некоторые из них.

— Мне нужно выйти на несколько минут, — просил лорд Крису. — Не вздумай выкинуть что–нибудь и не теряй из виду маяк.

— Да, милорд.

Когда владелец катера покидал кабину, Крис уловил еще несколько слов. Колонист начинал рассказывать историю о мальчишке из доков, который научился, заикаясь, произносить несколько слов на их языке и тут же решил, что он пилот; затем голоса стихли до приглушенного бормотания. Несколько минут Крис потратил, пробуя рычаги управления катером и стараясь казаться как можно более неопытным, хотя на самом деле управлять машиной оказалось несложно. Затем, как велено, он заставил ее ползти по кругу, против часовой стрелки, вылез из плетеного сиденья и прокрался назад, к двери, ведущей в соседнее помещение.

То, что он услышал, заставило его похолодеть.

Разговор шел на быстром наречии, резко отличавшемся от той формы универсального языка, которой учили Криса, но многие фразы звучали четко и внятно:

— … невозможно сделать, не захватив город, вот и все.

— … Отключить его?… У нас нет… нет даже схем оборудования, не говоря уже о карте.

— Они появятся потом, после того, как мы захватим… Мы можем пожертвовать тысячами простолюдинов, но оборонительные сооружения… необходимо первым делом вывести из строя их Гвоздило, или как там они это называют. Мы не будем сражаться на их условиях.

— Тогда в чем проблема? У нас в заложниках двое из их главных генералов. Если понадобится, мы можем держать их вечно… В городе не знают даже названия замка Волчья Плеть, тем более, где он…

Разговор резко оборвался. Лебедь со скрежетом ударился о какое–то препятствие и неуклюже пытался влезть на него. Криса бросило на пол, а по ту сторону двери раздались разъяренные выкрики и шум падения. Затем дверь захлопнулась, и крики стихли.

Стараясь восстановить равновесие, Крис вскочил на ноги и попытался удержать дверь закрытой. Можно ли ее как–нибудь еще и запереть? Ага, вот большой засов. Он удержит этих мерзавцев, при условии, что его нельзя открыть с другой стороны. Что ж, придется рискнуть, хотя будь у Криса тяжелый висячий замок, он бы чувствовал себя уютнее. Затем Крис вскарабкался по наклонному раскачивающемуся полу к креслу управления.

Катер изо всех сил старался двигаться по кругу, но Крис не учел, что грязь слишком зыбкая, непредсказуемая среда, чтобы предоставлять машину самой себе. Круг сместился, и катер носом ударился в док. К нему бежали городские полицейские.

Крис дал реверс обоим двигателям, удаляясь задним ходом от города со всей скоростью, на которую катер был способен, но все равно, не так быстро, как ему хотелось бы. Затем он развернул вездеход, воющий и скользящий, и помчался прямо в пасть бури, направляясь на звездочку в перекрестье, находившемся на панели управления. Видимо, это был ориентир для возвращения домой.

Крис понятия не имел, куда эта звездочка может его привести. Он мог лишь надеяться, что это окажется замок Волчья Плеть, и что он найдет там Андерсона и Дьюлани — и что шесть разъяренных колонистов за запертой дверью не смогут вырваться наружу, прежде чем он туда доберется.

7. ПОЧЕМУ НЕ УДЕРЖАТЬ ДЕМОНОВ…

Не прошло и пяти минут с тех пор, как ладья пустилась в путь по слякоти, а натриево–желтое сияние маяка в городских доках ослабло и исчезло, — так быстро, будто его задули. Если не считать его пленников, о которых он старался не думать, Крис находился в корпусе катера один, как цыпленок в яйце. Лишь незнакомые приборы, урчание двигателей и вспышки не прекращающейся бури составляли ему компанию.

Он внимательно изучил панель управления, но ничего нового не узнал. Все надписи на приборах и вокруг них были сделаны кириллицей — и хотя Отцы Города считали, что горожане могут говорить на универсальном языке, до сей поры они не дали Крису ни одного урока по чтению. Он не смог разобраться даже в таком элементарном устройстве как бортовая радиостанция и после краткого изучения оставил всякую надежду найти аварийную частоту города и вызвать помощь.

И тем не менее необходимо было передать сигнал. Надо сообщить городу о существовании заговора. Бегство вместе с заговорщиками в их собственном лебеде оказалось безрассудным порывом, о котором Крис все больше и больше сожалел. Если бы только ему удалось каким–то образом вернуться назад к берегу и рассказать кому–нибудь в резиденции Амальфи, что он узнал, как можно скорее!

Весь вопрос в том, станет ли кто–нибудь его слушать, и если даже станет, поверит ли? Никто не хотел иметь дела с подростками, пока они не становились гражданами. Взрослые были слишком старыми и недоступными — и к тому же граждане обращали очень мало внимания на пассажиров любого возраста.

Конечно, Крис мог бы рассказать то, что он узнал, Отцам Города, но все, что говорилось Отцам Города, поступало в ячейки памяти и могло пропасть там навсегда. Отцы Города никогда без специального указания не предпринимали действий на основе информации, которой располагали сами, или которая поступала извне; они просто хранили ее до тех пор, пока не поступал запрос, а запрос мог поступить через несколько веков.

В любом случае, дело сделано. Теперь Крис хотел, чтобы хоть кто–нибудь в городе узнал, куда он направляется, и последовал за ним. Но вглядываясь в мерцающие перед ним загадочные приборы, он не находил способа дать о себе знать и даже смутно не представлял, каким образом город может снарядить за ним погоню. Жестяные Кэбы работали на энергии, которая не распространялась за пределы города, а наземного транспорта, способного справиться с такой зыбкой, ненадежной, невидимой местностью, просто не было. Правда, где–то на складах имелось небольшое количество военных самолетов, но как летать на такой планете непрекращающихся бурь? А если бы это и удалось, то что искать в мире, где даже самые большие поселения и замки производили и потребляли так мало энергии, что приборы обнаружения не смогли бы выделить город в беспорядочных вспышках молний?

Лебедь, меся грязь, несся вперед. Через некоторое время Крис заметил, что ему уже несколько минут не приходилось подправлять курс. Экспериментируя, он совсем бросил руль. Звездочка оставалась в центре. Каким–то образом включилось устройство автопилота. Теперь ничто не отвлекало Криса от тревожных мыслей, к которым добавилась еще одна: как о_т_к_л_ю_ч_и_т_ь_ автопилот, если потребуется? Нужный выключатель, несомненно, находился прямо перед носом и был четко обозначен, но Крис не мог прочесть надписи. Что касается его пленников, то они вели себя подозрительно тихо. Они даже не колотили в дверь.

Крис горячо надеялся, что колонисты просто фаталистически отнеслись к своему пленению. Если же их молчание означало, что они удовлетворены ситуацией, дело плохо. Дело и так было хуже некуда, поскольку Крис понятия не имел, что ему делать с ними или с катером, добравшись до замка Волчья Плеть.

А времени на выработку какого–нибудь плана уже не оставалось: при следующей вспышке молнии Крис увидел замок.

Он находился еще на расстоянии нескольких миль, но даже и сейчас его массивность внушала трепет. В городе было немало небоскребов, уступавших ему в размерах; Крис решил, что черная, лишенная окон громада имеет в высоту не менее тридцати этажей.

Сначала Крису показалось, что замок окружен рвом с водой, но вскоре выяснилось, что, на самом деле, он стоял посреди огромного озера, на котором гулял такой шторм, что Крис не смог вообразить, как неуклюжий лебедь может в нем уцелеть, а тем более, продвигаться вперед.

Он потянул дроссели на себя, но как он и подозревал, катер больше не слушался ручного управления. Он упрямо двигался вперед, в воду. Спустя мгновение, резервуары с ревом выпустили сжатый воздух, и озеро сомкнулось над вездеходом. Путешествие теперь продолжалось по дну.

Даже вспышки молний не освещали окружающее пространство, а тусклое внутреннее освещение катера и вовсе не могло проникнуть сквозь темную воду.

Крису показалось, что прошло очень много времени — хотя вряд ли это заняло больше десяти минут — прежде чем гусеницы заскрежетали по камню, и вездеход плавно остановился. Машинально, Крис снова подергал рычаги, но они по–прежнему не действовали.

Затем снаружи вспыхнул свет.

Лебедь плотно сидел у одного из причалов в огромной пещере. Сквозь желтые струйки воды, стекавшие по стеклу, Крис увидел встречавших: четверо с винтовками. Неприятно улыбаясь, они заглядывали внутрь катера. И пока Крис беспомощно смотрел на них, двигатели отключились — и наружная дверь распахнулась.

Его поместили в одну камеру с Андерсоном и Дьюлани. Опекун Криса пришел в ужас, увидев его — «Боги всех звезд, Ирландец, теперь они крадут детей!» — но затем, услыхав всю историю, выразил крайнее недовольство. Дьюлани, как обычно, был немногословен, но довольным тоже не казался.

— Наверняка есть опознавательный сигнал, который ты должен был послать. Правда, ты не мог его знать, — сказал Андерсон. — Эти мелкие бароны постоянно дрались друг с другом до нашего появления здесь — ограбление города, пожалуй, первое предприятие, которое они затевают совместно с той поры, как этот комок грязи был колонизирован.

— Пустое бахвальство, — заметил Дьюлани.

— Да, это характерно для феодальных времен. Крис, эти люди в катере получат изрядную взбучку от своих, несмотря на то, что им ничто не угрожало, и у них хватило ума позволить тебе самому влезть в петлю. Они наверняка постараются выместить свою злость, когда тебя будут допрашивать.

— Меня уже допрашивали, — мрачно сказал Крис. — И все было именно так.

— Уже? Черт побери! Этот вариант сгорел, Ирландец.

— Прокол, — согласился Дьюлани.

Андерсон замолчал, предоставив Крису теряться в догадках. Очевидно, речь шла о каком–то плане. Интересно, что за план пришел в голову этим двум кочевникам, которым предусмотрительные феодалы не оставили ничего, кроме нижнего белья.

— Что я мог бы сделать, если бы допрос мне еще предстоял?

— Выяснить, где наши космические костюмы, — угрюмо сказал Андерсон. — Не то что они позволили бы тебе обыскать замок, это невероятно, но ты мог бы уловить какой–то намек, или хитростью заставить их проговориться. Даже осторожные люди часто недооценивают подростков. Теперь нам нужно придумать что–то другое.

— Вдоль стен того большого аудиенц–зала стоят дюжины скафандров, — сказал Крис. — Если бы вам удалось туда пробраться, может один из них кому–то из вас и подошел бы.

Дьюлани лишь едва заметно улыбнулся. Андерсон сказал:

— Это не скафандры, Крис; это доспехи — латы. Не знаю как здесь, но на Земле они имели своего рода геральдический смысл; я думаю, здешние бароны отбирают их друг у друга, наподобие скальпов.

— Может быть, — упрямо продолжал Крис, — но среди них есть по меньшей мере два настоящих скафандра. Я уверен.

Сержанты переглянулись.

— Возможно ли такое? — произнес Андерсон. — У них хватило на это смелости?

— Может быть.

— Клянусь Сириусом, таким проколом нужно воспользоваться! Займись замком, Ирландец!

— В нижнем белье? Ни за что.

— Какая разница, — Андерсон в нетерпении скорчил гримасу.

— Хорошо, подождем, пока погасят свет. К счастью, уже скоро.

— Как вы собираетесь взломать замок, сержант Дьюлани? — спросил Крис. — Он размером почти с мою голову!

— Это самое простое, — лаконично ответил словоохотливый Дьюлани.

Крис так и не узнал, что Дьюлани сделал с замком, так как вся операция происходила в глубокой темноте. Стоя, как ему было велено, в глубине камеры, он ничего не слышал, пока огромная тяжелая дверь не распахнулась с оглушительным грохотом.

В этом грохоте удачно потонул единственный вопль, который удалось испустить стражнику, стоявшему снаружи. В крепости, вокруг которой беспрерывно раздавались раскаты грома, никто и внимания не обратил бы на подобный шум. Вскоре послышалось звяканье ключей и два громких щелчка, означавших, что незадачливый страж скован своими собственными наручниками. Андерсон и Дьюлани закатили его в камеру.

— Что мне делать, если он очнется? — хрипло прошептал Крис.

— Он долго не очнется, — произнес голос Дьюлани. — Закрой дверь. Мы вернемся.

В устах сержанта группы высадки семь слов, произнесенных подряд, звучали намного убедительнее продолжительной речи. Крис улыбнулся и захлопнул дверь.

Шли часы, и ничего не происходило, разве что гром стал сильнее. Но разве может даже самый мощный удар грома встряхнуть такую колоссальную груду камня, как замок Волчья Плеть? В таком случае замок долго не простоял бы — а ведь ему явно было лет сто, а то и больше.

Четвертый удар разрешил сомнения Криса. Это был взрыв, и взрыв в_н_у_т_р_и_ здания. Зажглось освещение, и Крис увидел, что дверь от тряски распахнулась.

Подойдя, чтобы снова ее закрыть, он обнаружил, что стоит на краю небольшой пропасти. Пол коридора провалился. Несколько оглушенных стражников сидели среди камней, в которые превратился нижний этаж. Учитывая их размер, стражникам повезло, что они вообще остались в живых.

Последовал еще один взрыв, и свет вновь потух. Не оставалось сомнений, что скафандры, виденные Крисом в аудиенц–зале, действительно оказались боевым облачением Андерсона и Дьюлани. Что ж, это излечит барона замка Волчья Плеть от привычки выставлять скальпы напоказ. И от привычки похищать кочевников. Крис даже засмеялся, сообразив, наконец, что весь план захватить Андерсона и Дьюлани в качестве заложников был операцией столь же успешной, как попытка заточить двух демонов в сарае для кукурузы.

Наконец, они вернулись. Увидев их парящими в обвалившемся коридоре — лампы шлемов отбрасывали на стены странные колеблющиеся тени, Крис понял, какого рода транспортное средство послал бы за ним город, если бы ему удалось передать туда сообщение.

— У тебя все в порядке? — требовательно рявкнул динамик Андерсона. — Хорошо. Мне и в голову не пришло, что пол может рухнуть.

Стальные фигуры вошли в камеру. Только что пришедший в чувство стражник мигнул и пополз в самый дальний угол.

— У нас проблема. Ничто не мешает нам покинуть замок, но мы не можем пронести тебя через эту грозу и не хотим рисковать, надев на тебя один из их доспехов.

— Катер, — сказал Дьюлани, указывая на Криса.

— Правильно, я забыл, он умеет его водить. О'кей, парень, выставь локти, и мы перенесем тебя туда, где есть пол. Вперед, Ирландец.

— Минутку. — Дьюлани отцепил с пояса связку ключей и швырнул их в угол, где съежился стражник. — Порядок.

Только Андерсон, по–прежнему остававшийся в своих доспехах, сопровождал Криса в катере; Дьюлани летел над ними, поддерживая с Андерсоном радиосвязь, на случай, если колонистам взбредет в голову перевести катер на автопилот и вернуть его обратно. После того, как Крис увидел проломы, сделанные двумя полицейскими в огромных стенах замка Волчья Плеть, он сомневался, что колонистам подобное вообще когда–нибудь придет в голову. Впрочем, не следовало рисковать без необходимости.

Когда катер пополз по дну озера, Андерсон снял шлем и тут же приступил к изучению панели управления. Наконец он кивнул и щелкнул тремя выключателями.

— Вот так это делается.

— Что делается?

— Они уже не смогут перевести эту лоханку на дистанционное управление. С этого момента они будут не в состоянии даже определить ее местоположение. Теперь Ирландец может лететь вперед и уведомить мэра. — Андерсон надел шлем, но затем снова снял его.

— А теперь, Крис, — сказал он мрачно, — предстоит взбучка.

8. ПРИЗРАКИ КОСМОСА.

«Взбучка», как и ожидал Крис, оказалась чрезвычайно неприятной. Если человека и может примирить с наказанием сознание его заслуженности, у Криса были все основания утешать себя этим. В конце концов, он не просто угнал катер колонистов — неважно, какими мотивами руководствуясь — но плюс к этому, едва не провалил контракт. Город все равно узнал бы, что Андерсона и Дьюлани держат в плену, поскольку колонисты Рая не смогли бы использовать их в качестве заложников, не уведомив Амальфи о случившемся; и Крис в глубине души не сомневался, что два полицейских выбрались бы из замка Волчья Плеть и без его вмешательства. Не исключено, что Амальфи смог бы их вызволить, _н_е _п_р_и_м_е_н_я_я _н_а_с_и_л_и_я, и, таким образом, сохранить контракт. Появление Криса в качестве третьего пленника было нежелательным для _о_б_е_и_х_ сторон и превратило напряженную ситуацию во взрыв.

Несмотря на то, что его изобретательность, храбрость и умение сохранять спокойствие в критической ситуации были высоко оценены, Крис чувствовал, что его шансы стать гражданином не стоят и бро–доллара. Новый контракт был намного скромнее прежнего и требовал возмещения ущерба, причиненного замку Волчья Плеть; в соответствии с этим контрактом, городу предстояло получить значительно меньшую плату, чем раньше.

Крис удивился, что новый контракт вообще подписан. Когда он довольно нерешительно высказал свое удивление, Андерсон объяснил:

— Насилие в отношениях работника и работодателя старо как мир, но работа все равно должна быть сделана. Сообщество колонистов отреклось от похитителя и заявило о своем праве поступить с ним в соответствии с их собственной системой правосудия, которое мы вынуждены признать. С другой стороны, ущерб следует возместить — а город не может поступиться ирландцем и мной, поскольку мы офицеры и представители города.

— А как насчет плана удержать город здесь и захватить его?

— Мы ничего о нем не знаем, кроме подслушанного тобой. Этого недостаточно, чтобы передать дело в колониальный суд, даже если бы ты был гражданином — в данном случае, совершеннолетним.

Опять то же самое.

— Вот еще что, — сказал Крис. — Почему для начала приема препаратов выбран возраст восемнадцать лет? Разве они не действуют в любом возрасте? Предположим, к нам на борт попал сорокалетний человек, оказавшийся потрясающим специалистом в какой–то нужной нам области. Могли бы вы все равно дать ему препараты?

— Могли и дали бы, — заверил его Андерсон. — Восемнадцать всего лишь о_п_т_и_м_а_л_ь_н_ы_й_ возраст. Ты понимаешь, что препараты не в состоянии перевести часы назад. Они просто приостанавливают старение с того момента, когда даны впервые. Скажи, ты слышал когда–нибудь легенду о Тифоне?

— Нет, не слышал.

— Я сам ее не очень хорошо помню; спроси у Отцов Города. Но, вкратце, этот парень был на хорошем счету у богини утренней зари, Эос, и попросил у нее в дар бессмертие. Она выполнила просьбу, но он был уже довольно стар. Когда он понял, что ему просто предстоит оставаться таким вечно, он попросил Эос взять свой дар обратно. И она превратила его в кузнечика, а ты знаешь, сколько живут _о_н_и.

— Гм–м. Пожалуй, человек, навсегда оставшийся семидесяти–пятилетним, не будет особенно счастлив. Да и городу от него мало пользы.

— Теоретически, да, — согласился сержант. — Но нам приходится принимать препараты по мере их открытия. Амальфи перешел на препараты в пятьдесят — и в его случае это оказался возраст расцвета.

Обучение Криса пошло дальше, почти как прежде, за исключением того, что он тщательно избегал доков. Так как срок нового контракта ограничивался тремя месяцами, смотреть там все равно было не на что — по крайней мере, он старался себя в этом убедить. Кроме того, сочувствие и поддержка явились из совершенно неожиданного источника: от Пигги Кингстон–Троопа.

— Из этого ты можешь сделать вывод, какая доля правды содержится во всей этой болтовне насчет гражданства, — горячо заявил Пигги во время их обычной беседы после занятий. — Вот ты оказываешь им колоссальную помощь, а они не могут придумать ничего лучшего, чем читать тебе нотации за то, что ты их спас. Они даже продолжают вести дела с этими мерзавцами, которые собирались захватить город.

— Ну, нам нужно зарабатывать на хлеб.

— Да, но все равно, это грязные деньги. Если подумать, я бы на твоем месте повел себя иначе.

— Знаю, — согласился Крис, — именно это они мне все время повторяли. Во–первых, мне вообще не следовало забираться в катер.

— Фу, тут как раз все в порядке, — презрительно бросил Пигги. — Если бы ты не забрался в катер, они вообще не узнали бы о заговоре против города — именно здесь ты им здорово помог, и не забывай об этом. Теперь они настороже. Нет, я имею в виду все остальное, случившееся после того, как ты запер этих ребят в задней каюте. Ты говорил, что катер ударился в док и пытался взобраться на него, так?

— Да.

— И к нему бежала куча полицейских?

— Не знаю, как насчет кучи, — осторожно сказал Крис. — Я думаю было трое или четверо.

— О'кей. Теперь, будь на твоем месте я, я просто остановил бы катер, вылез и рассказал полицейским то, что услышал. Пусть бы _о_н_и_ вытаскивали тех парней. Ты знаешь, как Отцы Города запихивают нам в голову всякую белиберду в классе? Так вот, точно также можно и извлекать содержимое памяти. Папаша говорит, что это чертовски неприятно для жертвы, но они высасывают все, что им нужно.

Крису оставалось лишь беспомощно пожать плечами.

— Ты прав. Разумно было бы сделать именно так. Это кажется совершенно очевидным. Но мне это не пришло в голову. — Он подумал секунду и добавил: — А впрочем, я не очень жалею, Пигги. Тогда я вообще не попал бы в замок Волчья плеть — а там все было потрясающе.

— Боже, ну конечно! Хотел бы я там оказаться! — Пигги неуклюже шел на попятную. — Уж, поверь мне, я бы не прятался ни в какой камере. Я бы им показал!

Крис еле сдержал смех.

— Отправься ты с сержантами — если бы они тебе позволили — то был бы убит своими же друзьями. Они там швыряли не тухлые яйца.

— Все равно, я бьюсь об заклад — Эй, мы взлетаем.

Город еще не поднялся, но Крис знал, что имеет в виду Пигги; он тоже слышал понижающееся гудение спиндиззи.

— Значит, взлетаем. Как быстро пронеслись эти три месяца.

— В космосе три месяца немного. Мы и не заметим, как нам исполнится восемнадцать.

— Как раз этого–то, — угрюмо сказал Крис, — я и боюсь.

— Ну, а _м_н_е_ наплевать. Вся история с твоим побегом на катере доказывает, что разговоры о том, что гражданство нужно заслужить, — пустое. Ведь я говорил, все это придумано, чтобы держать детей в страхе, тогда за ними не приходится особенно следить. А едва ты на самом деле что–то _с_д_е_л_а_л_ для пользы города, бах! получаешь втык. Не расстраивайся, ты поступил правильно и показал, что ты крутой парень. Ты доставил им неприятности, а как раз на этом и проверяется сила системы.

Крис сознавал, что какая–то доля истины в этой теории есть, несмотря на преувеличения. Он так пал духом, что уже готов был согласиться с брюзжанием Пигги.

— Ладно, я хотел бы только знать, что ты собираешься предпринять, если окажется, что ты неправ? Если Отцы Города решат не делать тебя гражданином, и выяснится, что это бесповоротно? Тогда тебе придется оставаться пассажиром всю жизнь — и это будет, к тому же, обыкновенная недолгая жизнь.

— Пассажиры не так беспомощны, как считается, — мрачно сказал Пигги. — В один прекрасный день Заблудившийся Город вернется, и когда это случится, все пассажиры вдруг станут большими шишками.

— Заблудившийся Город? Никогда о нем не слышал.

— Конечно, не слышал. И Отцы Города тоже никогда тебе о нем не расскажут. Но слухи ходят.

— О'кей, не нужно таинственности, — сказал Крис. — В чем там суть?

Голос Пигги понизился до хриплого шепота.

— Поклянись не рассказывать никому, кроме как другому пассажиру.

— Хорошо.

Прежде чем продолжить, Пигги внимательно посмотрел сначала в одну, потом в другую сторону. Они были единственными подростками на улице, и никто из взрослых не обращал на них ни малейшего внимания.

— Итак, — начал он торжественно, — дело в следующем. Один из первых улетевших городов был очень велик. Никто не знает его названия, но лично я думаю, что это Лос–Анджелес. Они заблудились, и у них кончились препараты, а потом и пища, где–то далеко, в той части космоса, что не была колонизирована, и поэтому работы они тоже не могли найти. И тогда они опустились на какую–то планету, которую до того никто не видел. Она походила на Землю — больше, но с такой же силой тяжести, немного большим содержанием кислорода в воздухе и идеальным климатом — вроде вечной весны, даже на полюсах. Если сажаешь там семя, нужно быстро отскакивать, а то растение ударит тебя в подбородок, так быстро они растут. Но это еще полдела.

— Уже достаточно, по–моему, — сказал Крис.

— Все это было хорошо, но они нашли кое–что и получше. Там рос какой–то дикий злак, и когда они сделали анализ, чтобы определить, съедобен он или нет, _о_н_и _о_б_н_а_р_у_ж_и_л_и_, _ч_т_о _о_н с_о_д_е_р_ж_и_т _а_н_т_и_с_м_е_р_т_н_о_е _л_е_к_а_р_с_т_в_о — не одно из наших, а лучше, чем все наши вместе взятые. Им даже не приходилось его извлекать — достаточно было печь из этого растения хлеб.

— Ух ты! Пигги, это всего лишь сказка?

— Не могу дать присягу, — обиделся Пигги. — Хочешь ты услышать остальное или нет?

— Продолжай, — торопливо сказал Крис.

— Итак, встал вопрос, что им делать со своим городом? Он им был не нужен. Все, в чем они нуждались, росло прямо из земли, они даже отвернуться не успевали. И вот они решили набить его доверху припасами и снова отправить в космос на поиски других городов. Когда они встречают новый бродячий город, то снимают всех пассажиров — никого больше — и отвозят их на свою планету, где _в_с_е_ имеют лекарство, там нехватки не бывает.

— Предположим, другой город не хочет отдавать своих пассажиров?

— С какой стати? Если бы он видел в них хоть какой–то толк, они получили бы гражданство, ведь так?

— Так, ну, а вдруг?

— Они все равно их отдадут. Я уже сказал, Заблудившийся город о_ч_е_н_ь_ велик.

К несчастью для полумиллиона других вопросов, вертевшихся на языке у Криса, в этот момент над городом, нарастая, разнесся звук сирены. Мальчики торопливо расстались, но Крис, после краткого размышления, домой не пошел. Вместо этого, он забился в информационную кабинку, где вставил свою карточку в прорезь и спросил Библиотекаря.

Он поклялся не говорить о Заблудившемся Городе ни с кем, кроме другого пассажира. Значит, исключались расспросы опекуна и прямые вопросы к Отцам Города. Но Крис придумал способ задать косвенный вопрос. Библиотекарь представлял собой одну из ста тридцати четырех машин, в сумме являвшихся Отцами Города, которая в основном отвечала за банк памяти и имела дополнительные обязанности по обучению; он не собирал информацию, а только каталогизировал ее и выдавал. Интерпретация в его функции не входила.

— КАРТОЧКА ПРИНЯТА. ГОВОРИТЕ.

— Вопрос: растут ли какие–нибудь антинекротики естественным путем, то есть, встречаются ли они в растениях, которые можно культивировать?

Краткая пауза.

— ПРЕДШЕСТВЕННИК ПРОТИВОСОННОГО ПРЕПАРАТА ЯВЛЯЕТСЯ СТЕРОИДНЫМ ВЕЩЕСТВОМ, КОТОРОЕ СУЩЕСТВУЕТ В ПРИРОДЕ В РЯДЕ ЯМСОПОДОБНЫХ РАСТЕНИЙ, ВСТРЕЧАЮЩИХСЯ НА ЗЕМЛЕ, ПРЕИМУЩЕСТВЕННО В ЦЕНТРАЛЬНОЙ И ЮЖНОЙ АМЕРИКЕ. ОДНАКО, ЭТОТ САПОГЕНИН САМ ПО СЕБЕ НЕ ЯВЛЯЕТСЯ АНТИАГАФИКОМ, И ДОЛЖЕН БЫТЬ ПОДВЕРГНУТ ПЕРЕРАБОТКЕ; ИЗ ОДНОГО И ТОГО ЖЕ ИСХОДНОГО МАТЕРИАЛА ПОЛУЧАЮТ СОТНИ РАЗЛИЧНЫХ СТЕРОИДОВ.

АСКОМИЦИН ПРОИЗВОДЯТ ПУТЕМ СБРАЖИВАНИЯ В ЗАКРЫТЫХ ЕМКОСТЯХ ОПРЕДЕЛЕННОГО МИКРООРГАНИЗМА, ДЛЯ ЧЕГО ИСПОЛЬЗУЕТСЯ ПИВО. ЭТУ ПРОЦЕДУРУ В ШИРОКОМ СМЫСЛЕ МОЖНО НАЗВАТЬ КУЛЬТИВИРОВАНИЕМ.

ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ ИЗВЕСТНЫЕ АНТИНЕКРОТИКИ ЯВЛЯЮТСЯ ЦЕЛИКОМ СИНТЕТИЧЕСКИМИ ПРЕПАРАТАМИ.

Крис откинулся назад и раздраженно почесал в затылке. Он надеялся на четкий ответ, да–нет, но то, что он получил не было ни тем, ни другим. Ни один из антинекротиков не выращивался как настоящая сельскохозяйственная культура; но если какое–то растение могло вырабатывать нечто настолько похожее на антинекротик, чтобы последний можно было из него получить, поразительный рассказ Пигги уже не казалась столь невероятным. К сожалению Крис не мог придумать других вопросов, в достаточной мере скрывающих основной предмет интереса.

И тут он заметил, что кабинка не вернула ему карточку. Это было вполне обычным делом и означало, что у Библиотекаря, в механической жизни которого размышления заменяли свободное общение, возникла связанная с предыдущей тема для беседы, если Крис не против. Обычно никто не выяснял, что это за тема, так как Библиотекарь, если его поощрять, мог продолжать беседу вечно; Крису сейчас стоило только сказать «Верни», и он мог бы забрать свою карточку и уйти. Но сигнал еще звучал, и вместо этого Крис сказал: «Продолжай».

— ПРЕДМЕТ: АНТИНЕКРОТИКИ КАК ПОБОЧНЫЕ ПРОДУКТЫ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА. ПОДПРЕДМЕТ: ЛЕГЕНДАРНЫЕ ПЛАНЕТЫ–ИДИЛЛИИ. — Крис вытянулся в струнку. — АНТИНЕКРОТИКИ КАК ПОБОЧНЫЕ ПРОДУКТЫ СЕЛЬСКОГО ХОЗЯЙСТВА, ОБЫЧНО ПРИСУТСТВУЮЩИЕ В ПОВСЕДНЕВНОЙ ПИЩЕ, ЯВЛЯЮТСЯ ОДНОЙ ИЗ ОБЩИХ ХАРАКТЕРНЫХ ЧЕРТ ИЛИ ДИАГНОСТИЧЕСКИХ ПРИЗНАКОВ ЛЕГЕНДАРНЫХ ПЛАНЕТ ИЗ МИФОЛОГИИ КОЧУЮЩИХ ГОРОДОВ. В ЧИСЛО ДРУГИХ ХАРАКТЕРНЫХ ЧЕРТ ВХОДЯТ: ПРИТЯЖЕНИЕ, БЛИЗКОЕ К ЗЕМНОМУ, НО БОЛЬШАЯ ПЛОЩАДЬ СУШИ; АТМОСФЕРА ПОДОБНАЯ ЗЕМНОЙ, НО БОЛЕЕ БОГАТАЯ КИСЛОРОДОМ; ПОГОДА АНАЛОГИЧНАЯ ЗЕМНОЙ, НО С РАВНОМЕРНЫМ КЛИМАТОМ, А ТАКЖЕ ПОЛНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ ОТ СУЩЕСТВУЮЩИХ ТОРГОВЫХ ТРАСС. НИ ОДНОЙ ПЛАНЕТЫ, СООТВЕТСТВУЮЩЕЙ ЭТОМУ ОПИСАНИЮ, ДО СИХ ПОР НЕ ОБНАРУЖЕНО. В ЧИСЛО НАЗВАНИЙ, НАИБОЛЕЕ ЧАСТО ДАВАЕМЫХ ТАКИМ МИРАМ, ВХОДЯТ: АРКАДИЯ, БРЭДБЕРИ, ЦЕЛЕФЕЙС…

Крис был настолько ошеломлен, что Библиотекарь беспрепятственно добрался до Займьямвии и перешел к следующему алфавитному каталогу, прежде чем Крис догадался вынуть свою карточку. В итоге, его вопрос оказался не очень хитрым.

К тому времени, когда он вышел из кабинки, бури Рая исчезли, и город снова парил среди звезд. В довершение несчастий, Крис опоздал к обеду.

Оказалось, что тайны, которую следовало бы хранить, не существует. Крис рассказал Андерсону историю своей безуспешной попытки перехитрить Библиотекаря; это было единственным возможным оправданием его опоздания, поскольку не расходилось с истиной; Карла, не в силах сдержаться, смеялась до слез. Сержант тоже позабавился, но под его весельем таилась серьезность.

— Тебе урок, Крис. Легко прийти к выводу, что, если Отцы Города мертвые машины, они глупы; но ты видишь, что это не так. В противном случае, им не доверили бы той власти, которой они обладают — а в некоторых сферах их власть абсолютна.

— Даже выше мэра?

— И да, и нет. Они ничего не могут запретить мэру. Но если он поступает вразрез с их мнением чаще, чем допускает заданный им уровень терпимости, они могут лишить его полномочий. Такого здесь никогда не случалось, но если так произойдет, нам придется с этим примириться. В противном случае, они остановят все механизмы.

— Ух, ты. А не опасно давать машинам такую власть? Вдруг какая–нибудь поломка?

— Будь их всего несколько, это было бы действительно опасно; но их больше сотни, и они контролируют и ремонтируют друг друга, так что ничего подобного не произойдет. Их достоинство — здравомыслие и логика, поэтому они могут принять или отвергнуть результаты любых выборов, проведенных нами. Воля народа иногда глупа, но ни одному человеку нельзя дать власть идти против нее. А машинам можно.

Конечно, ходят рассказы о городах, чьи Отцы взбесились. Но это лишь сказки, вроде «Заблудившегося города» Пигги — они важны, хотя в них нет правды. Всегда, когда во вселенной появляется новый образ жизни, люди, принявшие его, быстро убеждаются, что он не совершенен. Конечно, они пытаются его улучшить, но всегда остается что–то, что изменить нельзя. И надежды и страхи, заостренные на этих точках, превращаются в сказки.

Например, миф Пигги. Мы в городах живем долго, но этот дар доступен не всем. Всем его получить невозможно — вселенная не сможет вместить колоссальную человеческую массу, которая накопится, если каждый сможет жить и размножаться сколь угодно долго. Миф Пигги говорит, что подобное возможно, и это неправда; а _п_р_а_в_д_а_ в нем то, что он указывает на одну из реальных причин неудовлетворенности нашим образом жизни, реальной потому, что с ней ничего нельзя поделать.

Сказка о вышедших из–под контроля Отцах Города другое дело. Насколько мне известно, подобное никогда не случалось и вряд ли возможно, но человек н_е_ л_ю_б_и_т_ получать приказы от машин, и думать, что его жизнь зависит от приговора кучи железок, а такое может случиться, потому что на борту большинства городов Отцы Города являются судом присяжных. И вот он придумывает назидательную сказку о взбесившихся Отцах Города, хотя на самом деле он рассказывает вовсе не о машинах — он предупреждает о том, что _о_н_ может взбеситься, если слишком сильно на него давить.

Вселенная в сознании жителей городов полна подобных призраков. Рано или поздно кто–нибудь расскажет тебе, что некоторые города становятся бандитами.

— Кто–то говорил мне, — признался Крис. — Но я не понял, что он имел в виду.

— Это старое земное слово. «Хобо» назывался честный кочующий работник, живущий так потому, что ему это нравилось. Бродягой назывался человек такого же типа, с той разницей, что он не работал, а жил кражами и попрошайничеством. В обществе кочующих людей и к тем и к другим относились примерно с одинаковым уважением. А бандитом назывался бродяга, кравший у других бродяг и хобо — он забирался в их котомки: мешки, в которых они носили свои немногочисленные пожитки. Такой человек везде считался изгоем.

Слух о том, что какие–то города, оказавшись в трудном положении, стали бандитами — принялись грабить других кочевников, — широко распространен. Опять же, конкретных примеров нет. Наиболее часто упоминается ГМТ, но имеющиеся в нашем распоряжении сведения о ГМТ не говорят о том, что он бандит.

Он объявлен вне закона за ужасные преступления на планете–колонии, но формально это делает его лишь бродягой. Подлым, но все же только бродягой.

— Понимаю, — медленно произнес Крис. — Это вроде историй о чокнувшихся Отцах города. Города голодают, я знаю это; и в рассказе о бандитах говорится: «А как _м_ы_ поступим, если придется туго?».

Андерсон выглядел удовлетворенным.

— Гляди–ка, — бросил он Карле. — Мне следовало стать учителем!

— Ты тут ни при чем, — сдержанно заметила Карла. — Крис думает сам. Кроме того, ты мне больше нравишься полицейским.

Сержант вздохнул с некоторым сожалением.

— Ну, ладно. Тогда я расскажу тебе последнюю сказку. Ты, конечно, слышал о веганском орбитальном форте?

— Ну, разумеется. О нем говорилось еще в курсе истории.

— Хорошо. На этот раз, речь идет о чем–то реальном. Существовал веганский орбитальный форт, которому удалось ускользнуть, и никто не знает, где он сейчас. Отцы Города говорят, что скорее всего форт погиб, когда кончились запасы, но он был чрезвычайно большой штуковиной и вполне мог уцелеть в таких обстоятельствах, которые ни один обычный город не смог бы пережить. Если ты спросишь Отцов города о вероятности, они скажут тебе, что не могут привести никаких цифр — что уже само по себе плохой признак.

На этом кончаются факты. Но им сопутствует легенда. Эта легенда гласит, что форт рыскает по торговым трассам, поглощая города — точно так же, как стрекоза ловит комаров, на лету. На самом деле, никто не видел этого форта со времен, когда была сожжена Вега, но легенда живет; каждый раз, когда исчезает город, проходит слух, сначала, что он попался в лапы бандита, потом, что его проглотил форт.

О чем речь тут, Крис? Скажи.

Крис надолго задумался и наконец сказал:

— Я несколько озадачен. Эта история не должна бы отличаться от предыдущих — символ того, чего люди боятся. Например, если мы повстречаемся в один прекрасный день с планетой, вооруженной лучше, чем мы, то они сожрут нас, как в свое время мы Вегу.

Огромный кулак Андерсона опустился на обеденный стол, заставляя тарелки подпрыгнуть.

— Совершенно верно! — восторженно воскликнул он. — Смотри–ка, Карла…

Карла протянула руки и мягко положила их на кулак сержанта.

— Дорогой, Крис еще не все сказал. Ты не дал ему закончить.

— Не дал? Но — извини, Крис. Продолжай.

— Я не знаю, закончил я или нет, — продолжил Крис, смущаясь и с запинкой. — Просто именно эта единственная сказка меня озадачивает. Она не так проста, как остальные; пожалуй, я в этом уверен.

— Продолжай.

— Ну, резонно бояться встретить кого–то, кто сильнее себя. Такое вполне может произойти. И существует реальный веганский орбитальный форт, или во всяком случае, существовал. В других сказках идет речь не о чем–то действительном, а о тех вещах, которых люди по–настоящему боятся, и о которых эти сказки _н_а _с_а_м_о_м _д_е_л_е рассказывают. Правильно?

— Да.

— Бояться форта — значит бояться реальной вещи. Но что тогда эта сказка символизирует? В конце концов, она должна быть о том же — о страхе людей перед самими собой. Она говорит: «Я устал работать, чтобы быть гражданином, устал подчиняться Земным полицейским, устал защищать город, и жить тысячу лет под начальством машин, и принимать подачки от колонистов, и еще бог знает что. Если бы у меня был мощный большой город, которым я мог бы командовать сам, следующую тысячу лет я провел бы, разбивая все вдребезги!».

Последовало долгое–долгое молчание, во время которого Крис все больше и больше убеждался, что он опять брякнул слишком много лишнего. Карла не казалась огорченной, но ее муж выглядел потрясенным и рассерженным.

— Что–то _я_в_н_о_ неладно в системе обучения, — проревел он наконец, не обращаясь ни к Карле, ни к Крису. — Сначала отпрыск Кингстон–Троопов — а теперь это. Карла! Ты мозг нашей семьи. Тебе когда–нибудь приходило в голову, что эта легенда о форте как–то связана с обучением?

— Да, дорогой. Давным–давно.

— Почему ты не сказала об этом?

— Я сказала бы, как только у нас появился бы ребенок; а до тех пор, меня это не касалось. А теперь Крис сказал за меня.

Сержант обернул хмурое лицо к Крису.

— Ты, — сказал он, — просто несносен. Я стал учить тебя, как мне было поручено, а кончилось тем, что ты учишь меня. Даже Амальфи не знает этого аспекта сказки о форте, готов поклясться — и когда он его услышит, в системе образования произойдет настоящий переворот.

— Извините, — жалобно пробормотал Крис. Он не знал, что еще сказать.

— Не извиняйся! — рявкнул Андерсон, вскакивая на ноги. — Стой на своем! Пусть другие боятся призраков — ты знаешь о них единственное, что следует знать: неважно, какого рода эти призраки, но они не имеют никакого отношения к мертвым. Люди _в_с_е_г_д_а_ боятся самих себя.

Он рассеянно огляделся.

— Мне нужно идти наверх. Скорее! Где моя фуражка? — Стукнувшись рукой о дверной косяк, он взревел и выскочил из комнаты, оставив Криса похолодевшим от страха.

И тут Карла вновь принялась безудержно хохотать.

9. БРОДЯГА.

Крис так и не понял, что заставило сержанта Андерсона взвиться подобно нападающему носорогу, и имело ли это какое–нибудь отношение к обучению. Для него самого последствия были малоприятны. Занятия становились все труднее, и Отцы Города, слепые и бесстрастные, в чудовищном темпе наращивали запас его знаний, не беспокоясь о том, понимает ли он их. Прежние головные боли Криса уменьшились, но на смену им пришла невероятная физическая усталость. Во время краткого перерыва Крис заикнулся об этом.

— ЭТО ПРОЙДЕТ. НОРМАЛЬНЫЙ ЧЕЛОВЕК ОЩУЩАЕТ В СРЕДНЕМ ДВАДЦАТЬ НЕСИЛЬНЫХ БОЛЕЙ ЗА ВРЕМЯ ЗАНЯТИЯ. ЕСЛИ БОЛЬ НЕ ПРОХОДИТ, ОБРАТИТЕСЬ В МЕДИЦИНСКУЮ СЛУЖБУ.

Нет, он не собирался туда обращаться; не хватало еще лишиться гражданства по состоянию здоровья. И все же Крису казалось, что ощущения, им испытываемые, вряд ли можно назвать «несильными болями». Что делать, если Медицинская Служба пугала его больше, чем болезнь? Андерсонов он тоже не хотел беспокоить — довольно неприятностей он им причинил.

Таким образом, не оставалось никого, кроме доктора Бразиллер, ужасной старой гарпии, которая редко разговаривала на ином языке, кроме языка логарифмов и символьной логики. Крис удерживался от этого страшного шага несколько недель; но в конце концов был вынужден его сделать. Хотя сейчас у него не было особых проблем со здоровьем, его мучила неотвязная мысль, что Отцы Города вот–вот его погубят; еще один камушек–факт, и он сломается.

— Вполне возможно, — согласилась доктор Бразиллер, когда он осмелился заговорить с ней после занятий. — Крис, Отцов Города не интересует твое благо; наверное, ты это знаешь. Для них важно только одно: выживание города. Это их главная цель. Люди их вообще не интересуют: в конце концов, это всего лишь машины. Они не будут заботиться о тебе.

— Хорошо, — сказал Крис, вытирая лоб дрожащей рукой. — Но, доктор Бразиллер, какую пользу получит город, если они меня совсем доконают? Я стараюсь, честное слово. Но им этого недостаточно. Они продолжают пичкать меня сведениями, которых я _н_е _п_о_н_и_м_а_ю_!

— Да, я заметила. Но в их действиях есть смысл. Тебе почти восемнадцать, и они зондируют тебя в надежде найти какой–нибудь ход к твоим талантам — искру, которая со временем может превратиться в ценную специальность.

— Не думаю, что у меня такая есть, — уныло сказал Крис.

— Может и нет. Это еще нужно посмотреть. Если она у тебя есть, они ее отыщут; в таких вещах Отцы Города никогда не ошибаются. Но Крис, милый, нельзя ожидать, что это будет для тебя легко. Истинные знания всегда трудно приобрести — и теперь, когда машины считают, что от тебя действительно может быть какая–то польза городу…

— Но они не могут так считать! Они ничего не нашли!

— Я не могу читать их мысли, поскольку таковых у них нет, — спокойно сказала доктор Бразиллер. — Но я уже встречалась с подобным раньше. Они не стали бы давать тебе такую нагрузку, если бы не подозревали, что ты на что–то годен. Они и пытаются выяснить, на что, и если ты не намереваешься сдаться прямо сейчас, то должен это вытерпеть. Не удивительно, что у тебя плохое самочувствие. Я тоже от этого болела; меня и сейчас тошнит, когда я вспоминаю, а ведь прошло восемьдесят лет.

Вдруг она умолкла, и в это мгновение показалась Крису даже старше, чем раньше… старой, слабой, глубоко несчастной и — почему–то — красивой.

— Время от времени я спрашиваю себя, правильно ли они поступили, — произнесла доктор Бразиллер, обращаясь к бумагам, грудой наваленным на столе. — Я хотела стать композитором. Но Отцы Города не слышали о женщине, добившейся успеха в этой области… с таким аргументом трудно спорить. Нет, Крис, раз попав в лапы машин, ты станешь тем, чем они тебя сделают. Единственная альтернатива — стать пассажиром, то есть вообще никем не стать. Не удивительно, что ты страдаешь. Но Крис — сопротивляйся, отбивайся! Не позволяй этим ящикам взять над тобой верх! Покажи им язык. Они пока ведут исследование, и как только мы узнаем, чего они хотят, сможем послать их к черту. Я помогу тебе, как умею — я _н_е_н_а_в_и_ж_у п_о_д_о_б_н_ы_е_ в_е_щ_и_. Но сначала мы должны узнать, чего они добиваются. У тебя хватит силы воли, Крис?

— Не знаю. Я постараюсь. Но я не знаю.

— Да, никто не знает. Они не знают самих себя — в этом твоя единственная надежда. Они хотят выяснить, что ты способен. Ты должен показать им это. Как только они выяснят, ты станешь гражданином — но до той поры, как бы трудно не пришлось, никто тебе не сможет помочь. Все будет зависеть от тебя и только от тебя.

Появление союзника ободряло, но Крис счел бы план доктора Бразиллер более убедительным, если бы мог разглядеть в себе хоть малейший признак какого–нибудь дарования — любого дарования — пробудившегося благодаря грубому содействию машин. Впрочем, недавно они уцепились за его интерес к истории — но какой от нее прок на борту бродячего города? Отцы Города сами выполняли роль городских историков, являлись городской библиотекой, бухгалтерией, школами и большей частью правительства. Для преподавания этого предмета не требовался живой человек, и, насколько понимал Крис, история для гражданина кочующего города могла быть лишь хобби, не более.

Даже в этом случае, никаких самостоятельных изысканий от Криса не требовалось. Он был обязан сдавать невероятно трудные экзамены, показывавшие, насколько хорошо он усвоил безграничное количество фактов, которые Отцы Города неустанно в него запихивали. Теперь история давалась не только с точки зрения бродячих городов. Целые системы мировой и межзвездной истории — Макиавелли, Плутарх, Тацит, Гиббон, Марке, Парето, Шпенглер, Сартон, Тойнби, Дюран и множество других — устремлялись сквозь серый газ в его голову, без всякой жалости и с явным безразличием к тому, что все они коренным образом противоречили друг другу в самых важных вопросах.

Ошибки не наказывались, поскольку педагогика Отцов Города делала забывание невозможным, но в наказание превратилась вся жизнь, уже немыслимая без уверенности, что, хотя сегодняшняя доза была дьявольской, завтрашняя будет еще хуже.

— Вот тут ты ошибаешься, — сказала ему доктор Бразиллер. — Хоть эти машины и не живые, но они не лишены знания человеческой психологии. Они прекрасно знают, что некоторые ученики лучше реагируют на поощрение, чем на наказание, а других должен подстегивать страх. Вторые обычно менее умны, и это машины тоже знают; как могут они _н_е _з_н_а_т_ь_ имея опыт стольких поколений? Тебе повезло, что они отнесли тебя к первой категории.

— Вы хотите сказать, что они меня _п_о_о_щ_р_я_ю_т_? — в негодовании взвизгнул Крис.

— Конечно.

— Но как?

— Позволяя тебе продолжать учебу, даже когда они не удовлетворены твоими успехами. Это немалая уступка, Крис.

— Может и так, — угрюмо буркнул Крис. — Но я быстрее достиг бы цели, если бы вместо этого мне давали леденцы.

Доктор Бразиллер никогда не слыхала о леденцах; она всю жизнь прожила в кочующем городе. Она ответила лишь, чуть натянуто:

— Ты быстрее достиг бы цели, реши они применить к тебе систему наказаний. Они строго справедливы, но ничего не знают о милосердии, и снисходительность к детям им абсолютно чужда — отчасти поэтому я здесь.

Город, в несмолкаемом гудении, летел вперед, и так же летели дни и месяцы. Только Крис, казалось, не продвинулся ни на йоту.

В конце концов, Пигги тоже стоял на месте. Хотя с самой их первой встречи Пигги заявил, что мало беспокоится о том, что с ним случится, когда ему стукнет восемнадцать, в результате оказалось, что он этим немало озабочен. Ситуация для него теперь была практически безнадежной, Пигги переполняла крикливая самоуверенность, и изъяснялся он не иначе как смутными намеками на таинственные планы что–то устроить, что считалось уже устроенным, и еще более неопределенными намеками на какие–то ужасные вещи, которые произойдут, если окажется, что ничего не устроено. Во всем этом Крис разбирался не больше, чем в своем собственном будущем, а его будущее было покрыто мраком. Иногда у Криса появлялось ощущение, будто давнее обвинение Пигги — «Парень, ты туп!» — написано у него на лбу пылающими буквами.

Хотя Пигги и окутал тайной свои планы, Крис догадался, что он уже обращался к отцу с просьбой склонить мнение Отцов Города в его пользу на Тестах на Гражданство, и получил категорический отказ, который сопровождался шумным скандалом, лишь слегка смягченным вмешательством матери. Конечно, никакого способа подготовиться к Тестам не было, поскольку они оценивали лишь потенциальные возможности, а не достижения; это, в свою очередь, исключало шпаргалки.

Было очевидно, что Пигги мысленно возвращается к похождениям Криса на Рае. Судя по вопросам, которые он задавал, Крис сделал вывод, что Пигги ищет возможность совершить нечто героическое и сделать это куда лучше, чем Крис. Крис был достаточно умен, чтобы усомниться, в этом, но, в любом случае, город все еще находился в космосе, и в подвигах нужды не было.

Кроме того, иногда Пигги по нескольку дней исчезал после занятий. По возвращении он объяснял, что бродил по городу, подслушивая разговоры взрослых пассажиров. По словам Пигги, они что–то затевают: может быть, хотят построить тайный передатчик Дирака и с его помощью вызвать Заблудившийся Город. Крис не верил ни единому слову, да и сам Пигги говорил об этом без должной убежденности.

Действительность для них обоих сводились к тому, что время истекало, и мало–помалу подступало отчаяние. Крису казалось, что он испробовал все, но ничто не принесло результата. Повсюду, стоило лишь оглядеться, в его младших соучениках прорезались таланты и дарования, неистовые, как пламя, и рядом с ними Крис напоминал самому себе свечной огарок. Он чувствовал себя отсталым, как динозавр, и почти таким же неуклюжим и огромным.

Именно в этой всепроникающей атмосфере надвигающейся катастрофы сержант Андерсон как–то вечером спокойно сказал:

— Крис, мэр хочет с тобой поговорить.

В устах любого другого Крис воспринял бы такие слова просто как шутку, слишком глупую, чтобы обижаться. Но услышав их от опекуна, он не знал, что и думать; и безмолвно уставился на полицейского.

— Успокойся — тебе не пытка предстоит, а кроме того, я не сказал, что он хочет тебя _в_и_д_е_т_ь_. Сядь, расслабься, и я объясню.

Крис оцепенело сел.

— Дело в следующем: нам светит еще одна работа. Поначалу все казалось простым и честным, но конечно, так никогда не бывает. (Амальфи говорит, что самая большая ложь, которую можно придумать, — выражение: «Это было так просто».) Предполагалось, что мы проведем конкретные местные геологические и горные работы — ничего мудреного, вроде изменения всей структуры планеты. Обычная работа, правда? Ты видел девиз на ратуше?

Крис видел. Девиз гласил: «Подстричь Вам газон, леди?». Крису этот изречение никогда не казалось возвышенным, но он начинал понимать его смысл. Он кивнул.

— Отлично. Предполагается, что так всегда и должно быть: мы приходим, делаем свою работу и вновь уходим. Местная вражда не в счет; мы в ней участия не принимаем.

Но по мере того, как приближался срок подписания контракта с этим местечком — оно называется Аргус Три — нам стали давать понять, что мы тут вторые. Очевидно на Аргусе уже побывал один город, нанятый на эту работу, но не выполнил ее должным образом.

Естественно, мы попытались разузнать побольше: нам не хотелось перебивать контракт у другого города. Но колонисты очень уклончиво говорили об этом деле. В конце концов, они проговорились. Этот другой город все еще сидит на планете и утверждает, что ведет работы, хотя срок выполнения контракта истек. Как бы ты поступил в подобном случае на месте Амальфи?

Крис нахмурился.

— Я знаю только то, что есть в книгах. Если на планете находится город, срок пребывания которого истек, ей следует вызвать полицию. Всем остальным городам надлежит держаться подальше, в противном случае они могут оказаться вовлеченными в боевые действия, если таковые будут иметь место.

— Правильно. Похоже, нам попался классический случай. Колонисты не могут быть слишком откровенны, так как они знают, что каждое слово, передаваемое нам по радио, будет подслушано; но Отцы Города проанализировали _у_ж_е_ переданное нам Аргусом Три, и сто к одному, что тот, другой город расположился на Аргусе Три навсегда… короче, он собирается захватить планету. Аргусцы почему–то не хотят вызывать полицию. Вместо этого, они пытаются нанять нас, чтобы мы вышвырнули город бродягу. Если мы возьмемся за это, наверняка, без «боевых действий» не обойдется — и полиция появится еще до того, как все завершится.

Правильнее всего, как ты сказал, убраться подальше и побыстрее. Городам не следует драться друг с другом, а тем более участвовать в том, что может быть расценено как Нарушение закона. Но Аргус Три предлагает нам шестьдесят три миллиона долларов металлом за избавление от этого бродяги до прибытия полиции, и мэр считает, что мы должны с этим справиться. Кроме того, он ненавидит бродяг — я полагаю, он взялся бы за эту работу даже бесплатно. Суть, однако, в том, что он за нее _в_з_я_л_с_я.

Сержант замолчал и посмотрел на Криса, явно ожидая его реакции. Поразмыслив, Крис спросил:

— Что говорят Отцы Города?

— Они в полный голос говорили НЕТ, пока не были упомянуты деньги. После этого они пересчитали казну и предоставили все на усмотрение Амальфи. Они располагали некоторыми дополнительными исходными фактами, о которых я тебе еще не сказал, и эти факты позволяют сделать вывод, что мы сможем изгнать бродягу без особого ущерба для себя и, весьма вероятно, до того, как полиция узнает о происходящем. Но все равно, не забывай, что Отцы Города думают лишь о городе в целом. Если в этой операции кто–то из нас будет убит, им наплевать, лишь бы сам город избежал неприятностей. Они не сентиментальны.

— Я уже знаю это, — с чувством сказал Крис. — Но причем здесь я? Почему мэр хочет поговорить со мной? Я не знаю ничего, кроме того, что Вы мне рассказали — и потом, он уже принял решение.

— Он принял решение, — согласился Андерсон, — но ты знаешь многое из того, чего не знает он. Он хочет, чтобы, когда мы приблизимся к Аргусу Три, ты послушал радиограммы аргусцев, все, что нам удастся перехватить из разговоров этого бродяги, и растолковал ему информацию, которую услышишь.

— Но почему?

— Потому что ты единственный человек на борту, который знает этот город не понаслышке, — медленно произнес сержант, подчеркивая каждое слово. — Это твой старый приятель Скрэнтон.

— Такого не может быть! Нас было несколько сот, взятых на борт со Скрэнтона — все, кроме меня, взрослые.

— Обычный мусор, который дает принудительная вербовка, — бросил Андерсон с холодным презрением. — Там нашлись один–два специалиста, которых мы смогли использовать, но никто из них никогда не интересовался политической жизнью города. Остальные — неудачники, у которых развиты лишь мускулы, и психопаты. Мы вылечили их, но поднять их коэффициент умственного развития не смогли. Не имея ничего за душой, не имея Межпланетного Гран–При или тяжелого физического труда, отвлекающего от пустых мыслей, они просто ведут растительный образ жизни. Нам — Ирландцу и мне — не удалось найти ни одного, достойного наших команд. Трех хороших специалистов мы сделали гражданами, но остальные останутся пассажирами, пока не умрут.

Ты оказался счастливой случайностью, Крис. Отцы Города говорят, что твое прошлое на борту Скрэнтона показывает, что ты кое–что про него з_н_а_е_ш_ь_. Амальфи хочет использовать эти знания. Возьмешься за это?

— Я — я попробую.

— Хорошо. — Сержант повернулся к миниатюрному магнитофону, лежавшему рядом. — Вот полная запись всего услышанного с Аргуса Три на данный момент. Когда ты ее прослушаешь и выскажешь все что придет тебе в голову, Амальфи начнет передавать нам радиограммы с мостика напрямую. Готов?

— Нет, — сказал Крис с отчаянием, на которое раньше не считал себя способным. — Еще нет. Моя голова и так уже вот–вот лопнет. Меня освободят от занятий на это время? Иначе я не могу согласиться.

— Нет, — сказал Андерсон, — не освободят. Если радиограмма придет, когда ты на занятиях, тебя вызовут. Но потом ты снова вернешься в класс. Другими словами, твое обучение будет идти точно так же как раньше, и если ты не сможешь вынести новой нагрузки, тем хуже. Ты должен усвоить все четко и прямо сейчас, Крис. Это работа _д_л_я _в_ы_ж_и_в_а_н_и_я г_о_р_о_д_а_. Либо ты берешься за нее, либо нет; в любом случае, ни особого отношения, ни осуждения не последует. Ну?

Крису долго сидел, прислушиваясь к отдающейся в голове боли. Наконец он покорно выдавил:

— Я берусь.

Андерсон щелкнул выключателем, и катушки с лентой закрутились.

Самые первые сообщения, как и говорил Андерсон, были невнятными и краткими. Затем они стали длиннее, но еще загадочнее. Крис смог извлечь из них немногим больше, чем это удалось Амальфи и Отцам Города. Как и обещалось, он переговорил с Амальфи — но из квартиры Андерсонов, по сети, которая одновременно передавала все, сказанное им мэру, в машины.

Машины задавали вопросы о размере населения, энергетических ресурсах, уровне автоматизации и других насущных вещах, но ни на один из них Крис ответить не мог. Мэр преимущественно слушал; в тех редких случаях, когда его громкий голос вмешивался в разговор, Крис не мог понять, к чему тот клонит.

— Крис, та железная дорога, о которой ты упоминал, — задолго до твоего рождения ее разобрали?

— Я полагаю, около века назад, сэр. Вы знаете, Земля вернулась к железным дорогам в середине второго тысячелетия, когда иссякли запасы ископаемого топлива, и им пришлось отдать шоссе под посевы.

— Нет, я этого не знал. Хорошо, продолжай.

Теперь Отцы Города расспрашивали его о вооружении. На это он ничего не мог ничего ответить.

Однако настал день, когда положение резко изменилось. Криса действительно вызвали с занятий, и срочно доставили в маленькую приемную, в которой кроме кресла и двух телевизионных экранов ничего не было. На одном из экранов Крис увидел сержанта Андерсона, на другом помещалась испытательная таблица.

— Привет, Крис. Сядь и будь внимателен; это важно. Мы принимаем сигнал города–бродяги. Мы не знаем, просто ли это маяк, или они хотят с нами говорить. Амальфи считает маловероятным, чтобы они, в такой ситуации, включили маяк, — они уже нарушили слишком много других законов. Теперь, когда ты здесь, он попытается выйти с ними на связь и хочет, чтобы ты послушал.

— Хорошо, сэр.

Крис не слышал сигналов вызова, но всего через несколько минут — теперь они находились довольно близко к Аргусу Три — испытательная таблица на втором экране исчезла, и Крис увидел отвратительно знакомое лицо.

— Алло. Здесь Аргус Три.

— «Здесь» _н_е_ Аргус Три, — быстро произнес глубокий голос Амальфи. — «Здесь» город Скрэнтон, штат Пенсильвания, и вам нет смысла это скрывать. Дайте мне вашего босса.

— Нет, минуточку. Кем вы, черт побери…

— З_д_е_с_ь_ Нью–Йорк, на связи Нью–Йорк, и я сказал «Дайте мне вашего босса». Выполняйте.

Лицо стало мрачным и озадаченным и после минутного колебания исчезло. Экран мигнул, и ненадолго вновь появилась испытательная таблица, а затем прямо на Криса глянул еще один знакомец. Невозможно было поверить, что этот человек его не видит, а сама мысль о подобном пугала насмерть.

— Привет, Нью–Йорк, — сказал собеседник приветливо. — Так вы нас вычислили. Ну что ж, мы вас тоже раскусили. Эта планета связана контрактом с нами; уведомляю официально.

— Запротоколировано, — сказал Амальфи. — Мы располагаем сведениями, что вы находитесь в состоянии Нарушения закона. Аргус Три заключил новый контракт с нами. Самым мудрым поведением было бы подняться и убраться.

Глаза собеседника не дрогнули. Крис вдруг понял, что тот смотрит не на него, а на изображение Амальфи.

— Убирайтесь сами, — не повышая голоса, сказал собеседник. — У нас разногласия с колонистами, а не с вами. Мы не уберемся без специального распоряжения полиции. Если вы в это впутаетесь, останетесь внакладе. Уведомляю официально.

— Ваша самоуверенность, — сказал Амальфи, — неуместна. Запротоколировано.

Изображение со Скрэнтона сжалось в яркую точку и пропало. Тут же мэр спросил:

— Крис, ты знаешь кого–нибудь из этих ребят?

— Обоих, сэр. Первый — мелкий головорез по имени Барни. Я думаю, это он убил собаку моего брата, когда меня забирали.

— Знаю таких типов. Продолжай.

— Другой — Фрэнк Лутц. Когда я находился на борту, он был городским управляющим. Похоже, он до сих пор им и является.

— Кто такой городской управляющий? А, неважно, спрошу у машин. Хорошо. Он выглядит опасным; это так?

— Да, сэр, он опасен. Он умен и хитер — и у него не больше совести, чем у змеи.

— Социопат, — сказал Амальфи. — Я так и думал. Последний вопрос: он тебя знает?

Крис задумался, прежде чем ответить. Лутц видел его лишь однажды, и ему никогда больше не приходилось думать о Крисе, — благодаря спасительному вмешательству Фрэда Хэскинса.

— Может быть, сэр, но я думаю, что нет.

— О'кей. Сообщи подробности Отцам Города, пусть они подсчитают вероятности. До тех пор мы рисковать не будем. Спасибо, Крис. Джоэл, будь любезен, поднимись наверх.

— Да, сэр. — Андерсон подождал, пока не услышал, что линия Амальфи отключилась. Затем его изображение уставилось прямо на Криса.

— Крис, ты понял, что имел в виду Амальфи, говоря, что мы не будем рисковать?

— Э–э — нет, не вполне.

— Он имел в виду, что мы должны сделать все, чтобы ты не попался на глаза этому Фрэнку Лутцу. Другими словами, в _э_т_о_м _д_е_л_е н_и_к_а_к_и_х _э_к_с_п_е_д_и_ц_и_й _д_е _Ф_о_р_д_а_. Это ясно?

Яснее некуда, подумал Крис.

10. СПЯЩИЙ АРГУС.

Система Аргус получила удачное имя: она находилась внутри плотного и красивого скопления сравнительно молодых звезд, недалеко от его края, так что ночи на расположенных там планетах действительно имели сотню глаз, как у мифического Аргуса. Молодостью этого скопления объяснялось и присутствие Скрэнтона, поскольку, как и все звезды третьего поколения, солнце Аргуса и его планеты были очень богаты металлами.

Их было немного — всего семь, — из которых лишь три, пригодные для жизни, получили номера, а колонизирован, фактически, был только Аргус III; II годился лишь для арабов, а IV — для эскимосов. Остальные четыре планеты формально принадлежали к классу газовых гигантов, но являлись скорее гигантами–недоростками; самая большая из них не превосходила размерами Нептун солнечной системы. Близость звезд скопления друг к другу уничтожила большую часть первичного газа, прежде чем началось активное образование планет; система Аргус была самой большой из всех, до сих пор встреченных в этом скоплении.

Город с гудением опускался на Аргус III, который настолько походил на Пенсильванию, что у Криса затрепетало сердце; он начал немного сожалеть о предстоящем изгнании Скрэнтона — Крис был уверен, что все кончится именно так, — потому что планета, несомненно, стала для города искушением, которое тот не смог выдержать. Большую часть суши занимали горы, вода была представлена тысячами озер и несколькими небольшими, очень солеными морями. Планету густо покрывали леса, состоявшие преимущественно из хвойных растений, или растений, очень похожих на хвойные, поскольку эволюция здесь еще не дошла до цветковых. Деревья, напоминавшие пихты, имели толстые стволы и вздымались на сотни футов вверх, — благородные великаны с сотнями согбенных плеч, державшие свой собственный вес при двойной силе тяготения этой тяжелой от металлов планеты. Первым звуком, который услышал Крис на Аргусе III после того, как город опустился, был взрыв шишки неподалеку, громкий как треск грома. Одно из семян разбило окно на тридцатом этаже теплицы Макгроу–Хилл, и перепуганному персоналу пришлось изрубить его пожарными топорами, чтобы не дать ему прорасти на подстилке.

При таких было не столь важно, где обосновался Скрэнтон: железо имелось повсюду. С другой стороны, на планете не было места, защищенного от подслушивания Скрэнтона или лежащего вне досягаемости его ракет, к взаимному неудобству обеих сторон. Площадка, выбранная Амальфи с невероятной тщательностью, находилась чуть выше уровня огромного котлована, сделанного Скрэнтоном во время неуклюжей попытки провести горные работы, и так, что между двумя кочующими городами вздымались высочайшие пики хребта, похожего на Аллеганы.

Крис понемногу упражнялся, ставя себя без большой, правда, уверенности на место Амальфи. По крайней мере, это была увлекательная игра. Место посадки, сделал он осторожный вывод, выбрано, во–первых, так, чтобы Скрэнтон, не высылая самолеты, не мог видеть, чем занимается город; и, во–вторых, чтобы воспрепятствовать пешему сообщению между городами. Возможно, до военного столкновения дело вообще не дойдет, поскольку неизбежное в этом случае появление полицию никого не устраивало; к тому же, из истории Нью–Йорка было совершенно ясно, что Амальфи искренне ненавидит все, что наносит городу ущерб, будь то бомбы или ржавчина.

В прошлом, его стратегия заключалась обычно в том, чтобы пересидеть врагов. Если это не получалось, он пытался их переиграть. На худой конец, — старался поссорить их друг с другом. Каждый отдельный случай, сведения о котором можно было найти а архивах, представлял собой сложную смесь хитроумных приемов, но эти три тенденции были самыми сильными. Действие какай–то одной, в результате, оказывалось особенно эффективным. Когда Амальфи приправлял блюдо, вряд ли можно было выделить вкус перца или горчицы.

И не каждый потом мог это блюдо есть; Крис подозревал, что существуют более утонченные школы кочевой кулинарии. Но Амальфи готовил, как готовил, и был единственным шеф–поваром в городе. Пока что город не погиб от его стряпни, а это единственное, что имело значение для горожан и Отцов Города.

Похоже, на Аргусе III Амальфи надеялся выжить Скрэнтон, устроив ему голодную блокаду. Город получил контракт; Скрэнтон его потерял. Город мог справиться с этой работой; Скрэнтон ее завалил и оставил после себя огромный желтый котлован, рану, которая не закроется и за сто лет. И пока Нью–Йорк работал, а Скрэнтон голодал — тут в суп могли добавлять только упрямство и терпение — Скрэнтон не мог захватить Аргус III и сделать планету своим новым домом. Несмотря на то, что аргусцы не могли вызвать копов при первом же признаке подобного пиратства, Нью–Йорк это сделать мог, и, без сомнения, сделал бы. Кочевая солидарность была сильна и включала в себя ненависть к полиции… но она не шла так далеко, чтобы поощрять подобное случившемуся на Торе V, или выступать против полицейских совместно с другим городом, например, ГМТ. Даже объявленный вне закона должен остерегаться преступных безумцев, особенно если поначалу кажется, что они на его стороне.

О'кей; раз Амальфи так решил, пусть будет так. Впрочем, Крис все равно ничего не мог сказать по этому поводу. Амальфи мэр, за ним горожане и Отцы Города. Крис всего лишь подросток и пассажир.

Но он знал об этом плане то, что не мог знать ни Амальфи, ни любой другой житель Нью–Йорка, кроме самого Криса: план не сработает.

Крис знал Скрэнтон; Нью–Йорк его не знал. Если Амальфи намеревается т_а_к_ действовать против Фрэнка Лутца, его ждет провал.

Но правильно ли Крис читал мысли Амальфи? Пожалуй, это был самый главный вопрос. После нескольких тревожных дней, чрезвычайно ухудшивших его успеваемость, — Крис все же задал его единственному известному ему человеку, который встречался с Амальфи: своему опекуну.

— Я не могу тебе сказать, что планирует Амальфи, потому что ты не входишь в число лиц, имеющих право это знать, — мягко ответил сержант. — Но твои догадки, Крис, очень близки к истине.

Карла сердито брякнула кофейную чашку на блюдце.

— Очень близки? Джоэл, все ваши мужские хитрости просто бесят меня. Крис прав, и ты это знаешь. Так прямо ему и скажи.

— Я не имею права, — упрямо повторил Андерсон, что было равносильно признанию. — Кроме того, Крис ошибается в одном: мы не можем сидеть тут вечно, только для того, чтобы не дать этому бродяге захватить Аргус Три. Рано или поздно нам придется заняться своими делами, и в любом случае, мы не можем находиться тут после истечения срока контракта. Боится Скрэнтон Нарушении или нет, но _м_ы_ не можем торчать на планете, рискуя получить запись в Досье. Есть дата отлета, и есть Закон, и то, что мы хотим его соблюсти, делает проблему намного сложнее.

— Это ясно, — сказал Крис робко. — Но, по крайней мере, я понял часть плана. И мне кажется, что в нем два больших прокола.

— Прокола? — удивился сержант. — Где? Какие?

— Ну, во–первых, они сейчас в Скрэнтоне доведены до отчаяния, а если нет, то скоро будут. То, что они вообще находятся в этой части вселенной, а не там, куда их направил мэр, когда я попал на борт к вам, говорит о том, что с их первой работой тоже что–то сорвалось.

Андерсон щелкнул выключателем на кресле.

— Вероятность? — бросил он в окружающее пространство.

— СЕМЬДЕСЯТ ДВА ПРОЦЕНТА, — прозвучало из ниоткуда, заставив Криса вздрогнуть. Он еще не привык к мысли, что Отцы Города прослушивают все разговоры, везде и всегда; помимо прочего, город служил им лабораторией человеческой психологии.

— Что ж, очко в твою пользу, — обеспокоенно заметил сержант.

— Но я еще не закончил, сэр. Дело в том, что теперь, когда _э_т_а работа у них тоже накрылась, у них наверняка осталось крайне мало продовольствия. Как бы хороша не была наша стратегия, она предполагает, что другая сторона будет действовать логично. Но в состоянии отчаяния люди почти никогда не поступают логично; взгляните, например, на действия немцев в последний год Второй мировой войны.

— Никогда об этом не слышал, — признался Андерсон. — Но в этом что–то есть. Дальше?

— Дальше всего лишь предположение, — сказал Крис, — основывающееся на том, что я знаю о Фрэнке Лутце, а я его видел всего два раза и еще слышал, что о нем рассказывал один из его помощников. Я не думаю, что Лутц позволит кому–либо перехитрить его; он всегда наносит удар первым. Ему приходится доказывать, что он самый крутой парень в любой ситуации, иначе его песенка спета — кто–то другой возьмет верх. В разбойничьем сообществе всегда так — взгляните на историю Неаполитанского королевства или Флоренцию времен Макиавелли.

— Я начинаю подозревать, что ты просто выдумываешь эти примеры, — сказал Андерсон, нахмурившись. — Но опять–таки, в этом что–то есть, и никто, кроме тебя, не имеет представления об этом малом, Лутце. Предположим, ты прав; что мы можем сделать такого, чего не делаем сейчас?

— Вы можете воспользоваться этим отчаянием, — с готовностью подхватил Крис. — Если Лутц и его шайка в отчаянии, то обычные граждане должны находиться в состоянии, когда хочется крушить все подряд. И я уверен, что у них нет «граждан» в нашем смысле слова, поскольку помощник, о котором я упоминал, проговорился, что у них нехватка препаратов. Я думаю, он хотел, чтобы я это услышал, но тогда я не мог понять смысла его слов. Простые люди с улицы наверняка ненавидели эту шайку и в лучшие времена. Мы можем использовать их, чтобы скинуть Лутца.

— Как? — произнес Андерсон с видом человека, задающего вопрос, на который нет ответа.

— Я точно не знаю. Придется действовать наощупь. Но у меня там есть, по крайней мере, два друга, один из которых имеет постоянный доступ к Лутцу. Если он еще там, и я мог бы туда пробраться и связаться с ним.

Андерсон поднял руку и вздохнул.

— Я так и думал, что ты предложишь нечто подобное. Крис, когда мы вылечим тебя от этой страсти к увеселительным поездкам? Ты знаешь, что сказал Амальфи на этот счет.

— Обстоятельства меняют дело, — вставила Карла.

— Да, но — ладно, ладно, сделаем один шаг дальше. — Он еще раз щелкнул выключателем и сказал в пространство: — Есть комментарии?

— МЫ НЕ РЕКОМЕНДУЕМ ПОДОБНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ, СЕРЖАНТ АНДЕРСОН. ВЕРОЯТНОСТЬ, ЧТО МИСТЕР ДЕ ФОРД БУДЕТ УЗНАН, НЕДОПУСТИМО ВЫСОКА.

— Ну вот, видишь? — сказал Андерсон. — Амальфи задал бы им тот же вопрос. Он чаще игнорирует их рекомендации, чем соглашается с ними, но в данном случае они говорят именно то, к чему он уже пришел сам.

— О'кей, — согласился Крис, не очень удивленный. — Я признаю, что это довольно неудачная идея. Но она у меня единственная.

— В ней немало резонного. Я передам мэру твои замечания и предложу сделать попытку каким–то образом расшевелить тамошний зверинец. Может, он придумает другой способ, более безопасный. Веселее, Крис; чертовски хорошо, что ты мне все это рассказал, и тебе не следует огорчаться, если кое–что из предложенного тобой отвергнут. Всех не победишь, ведь знаешь.

— Знаю, — сказал Крис. — Но можно попробовать.

Если Амальфи и придумал какой–то лучший способ, чтобы «расшевелить зверей» в Скрэнтоне, Крис о нем не узнал; а если этот способ испробовали, он не принес заметного результата. Тем временем, город работал, Скрэнтон угрюмо сидел на своем месте, и его молчание казалось грозным, так как дата окончания контракта Нью–Йорка все приближалась и приближалась. Без сомнения, бедный и голодающий, Скрэнтон не намеревался уступать в этой игре, ставкой в которой была такая богатая планета как Аргус III; если Амальфи хотел, чтобы Скрэнтон убрался с планеты, он должен был вышвырнуть его или вызвать полицию. Фрэнк Лутц вел себя в точности, как предсказывал Крис.

А потом, в последнюю неделю контракта, обрушилась лавина событий.

Крис узнал новости от своего опекуна.

— Это все твой дружок Пигги, — проорал разъяренный сержант. — Ему взбрело в голову, что он может прикинуться перебежчиком, пробраться в правительство Скрэнтона, а потом осуществить нечто вроде переворота. Конечно, Лутц ему не поверил, и мы теперь все в пиковом положении.

Крис не знал, смеяться ему или плакать.

— Но как Пигги туда попал? — потрясенно выдавил он.

— Это самое скверное. Каким–то образом он внушил двум женщинам мысль, что они потрясающие шпионки, типа тех, что действуют как любовницы, как будто у какой–нибудь разбойничьей верхушки бывает недостаток в женщинах, особенно в голодное время! Одна из них шестнадцатилетняя девочка, семья которой мечет громы и молнии, и не без оснований. Другая — тридцатилетняя пассажирка, сестра гражданина, а _о_н_ — один из летчиков–истребителей Ирландца Дьюлани. Сестра, заявляют нам теперь Отцы Города, находилась на грани психопатии, почему сама и не получила гражданства; но они разрешили брату научить ее летать, потому что считали это полезным для ее психики. Она похитила самолет группы высадки, и к тому времени, как машины нам об этом сообщили, все было кончено.

— Вы хотите сказать, что Отцы Города слышали, как Пигги с остальными все это планировали?

— Конечно, слышали. Они слышат все — ты же знаешь.

— Но почему они никому не сказали? — настаивал Крис.

— Они имеют приказ не выдавать информацию по своей инициативе. Это тоже хорошо, иначе они тараторили бы по всем каналам круглые сутки без перерыва — Отцы Города абсолютно лишены здравого смысла. Теперь Лутц требует выкуп. Мы заплатили бы любую разумную сумму, но он хочет планету — ты опять оказался прав, Крис, логикой там и не пахнет — а мы не можем ему дать то, чем не владеем, да и могли бы, не дали. Пигги втянул нас в войну, и даже машины не могут предсказать последствий.

Крис резко выдохнул.

— Что мы намереваемся делать?

— Не могу тебе этого сказать.

— Нет, меня не интересует тактика действий или что–то подобное. Только общие соображения. Пигги мой друг — как ни глупо это звучит, но он мне действительно нравится.

— Если тебе не нравится человек, когда он в беде, значит, он никогда тебе не нравился, — задумчиво согласился сержант. — Я все равно не много могу тебе сообщить. В целом, Амальфи надеется протянуть время таким образом, чтобы у Лутца создалось впечатление, что он склонен согласиться. При этом, колонистов надо уверить в обратном. Машины на скорую руку уже снабдили Амальфи набором ключевых слов, которые должны донести до колонистов одно, а до Скрэнтона другое. До окончания срока контракта осталась неделя. Если нам удастся продержаться… сам не знаю, что мы тогда сделаем. Похоже, драка неизбежна. У нас будет один день на то, чтобы получить причитающуюся плату, покончить с Лутцем и убраться из этой системы прежде, чем сюда заявится полиция. Если они нас и поймают, по крайней мере выяснится, что контракт мы выполнили.

— ПРЕВЫШЕНИЕ ПОЛНОМОЧИЙ, — вдруг сказали Отцы Города, которых никто ни о чем не спрашивал.

— Ух! Прошу прощения. Либо я уже выболтал слишком много, либо собирался это сделать. Больше ничего не могу сказать, Крис.

— Но я был уверен, что они не дают информацию по своей инициативе!

— Не дают, — согласился Андерсон. — Это была не их инициатива. Они выполняют приказ Амальфи прослушивать разговоры о данной ситуации и прерывать их, когда они становятся слишком вольными. Вот все, что я могу рассказать — и это отнюдь не самые лучшие новости из тех, что мне доводилось разносить.

Оставалась всего неделя, и срок контракта, вспомнил Крис, истекал как раз накануне его дня рождения. За эти дни должно было решиться все: для него самого, для Пигги и двух его жертв, для Скрэнтона, для Аргуса III, для города.

И с такой же четкостью, как он видел, где у него левая рука и где правая, Крис понимал, что план Амальфи провалится.

И вновь камнем, о который этому плану предстояло разбиться, был Фрэнк Лутц.

Крис не сомневался, что Амальфи мог бы без труда перехитрить Лутца с глазу на глаз, но ситуация складывалась иначе. Любой список ключевых слов, подготовленный машинами, не сможет долго дурачить Лутца, пусть эти слова и усыпят сотни глаз Аргуса. Управляющий Скрэнтона имел хорошее образование, проницательность и богатый опыт в политике — а теперь, сверх всего этого, он будет подозрителен до безумия. Даже в лучшие времена Лутц панически боялся утратить власть; если он подозревал друзей, когда дела шли неплохо, то вряд ли окажется более доверчив к врагам накануне краха.

Крис еще плохо разбирался в политике кочевых городов, но он знал историю. Кроме того, он знал скунсов и часто удивлялся упрямству, с которым бедный Келли возобновлял свои безуспешные попытки подружиться с этими зверьками. Возможно, псу они нравились; скунсы очень ласковые существа, если ты достаточно осторожен. Но их человеческая разновидность… брр, лучше держаться от нее подальше. Крис понял это с первого взгляда на Фрэнка Лутца.

Если даже, пока Нью–Йорк тянет время, Лутц не обрушит на город град ракет, если ухищрения Амальфи полностью усыпят бдительность управляющего, если, в последнюю минуту, Нью–Йорк захватит Скрэнтон без единого выстрела, не потеряв ни одного человека, — если все эти невозможные «если» сбудутся — Пигги и двум женщинам уцелеть все равно не удастся.

В данный момент жалкая экспедиция Пигги и ее предводитель наверняка ворочали шлак. Если Лутц сохранит им какую–никакую жизнь в течение предстоящей недели, он тотчас велит их казнить, едва увидит, что его царство рушится. Как бы быстро ни напал Амальфи на Скрэнтон, когда настанет час «Ч», на то, чтобы отдать приказ об уничтожении заложников, потребуется не более пяти секунд. Именно по этой причине многие войны на средневековой Земле продолжались спустя много лет после того, как была позабыта их первопричина: ведь нужно было получить контрибуции.

Однако опекуну Криса подобные примеры уже надоели. Что касается Амальфи и Отцов Города, они настолько ясно определили свою позицию, что взывать к ним сейчас не имело смысла. Обратись к ним Крис опять, он не просто получил бы очередное «Нет»: за ним могли бы установить круглосуточное наблюдение.

И все же на этот раз он _з_н_а_л_, что они неправы; он продумывал все очень тщательно, постоянно борясь с мыслью, что Амальфи и машины вряд ли могли ошибиться… и в любой момент могут разрушить его планы.

Но если они и знали, что он задумал, то не пытались помешать. Отцы Города помалкивали. Когда Крис выскользнул из города следующей ночью, никто не пытался его остановить. Никто, похоже, даже не заметил его ухода.

Хотя Крис рассчитывал именно на это, у него возникло чувство ужасной неправоты и полного одиночества.

11. УКРОМНАЯ НОРА.

Крис не рискнул бы отправиться в незнакомые дикие места ночью; даже при нынешнем положении дел он, пожалуй, вышел бы за часок до рассвета, имея в запасе немного темноты, чтобы оторваться от возможной погони. Но на Аргусе III ему сопутствовали благоприятные обстоятельства.

Во–первых, он располагал компасом возвращения, распространенным в бродячих городах устройством, стрелка которого всегда указывала на самое сильное из ближайших «спин» — полей. полей. На большей части планет города обычно поддерживали слабое поле, чтобы не дать местной атмосфере смешаться с городским воздухом, а когда город находился на военном положении, генераторы постоянно работали на тот случай, если потребуется срочный взлет. Это устройство половину пути будет показывать Крису направление от Нью–Йорка; затем компас возвращения начнет уверенно указывать на Скрэнтон.

Во–вторых, свет. У Аргуса не было луны, но в его небе сияли сотни ближайших бело–голубых гигантских солнц, а за ними, в это время года, — рассеянный свет остального скопления. Совокупное свечение неба почти вдвое превосходило яркость Земной луны — этого было достаточно, чтобы читать, но не достаточно, чтобы включилась цветовая чувствительность человеческого глаза.

И, что важнее всего, Крис знал сосновые леса и горы. Среди них он вырос.

Он шел налегке, неся лишь небольшой узелок с двумя банками полевого пайка, фляжкой и сменой одежды. «Свежая» одежда представляла собой то, что на нем было надето, когда он впервые попал в Нью–Йорк; от него потребовалось немалое мужество, чтобы спросить у Отцов Города, сохранилась ли она. Эта просьба оставила путеводную нить, но большого значения это уже не имело: когда сержант Андерсон поймет, что Крис пропал, у него не возникнет сомнений насчет того, куда он отправился.

К рассвету Крис почти перевалил через гребень хребта. В полдень он наткнулся на пещеру, в углу которой сочился маленький ручеек с ледяной водой. Он очень осторожно вполз в глубь пещеры, передвигаясь на коленках и ища старые кости, помет, подстилку, — признаки того, что здесь живет какой–то местный зверь. Как он и ожидал пещера была пуста: редкое животное устраивает себе логово прямо у проточной воды — слишком сыро по ночам, а вода привлекает массу потенциальных врагов. Тогда он впервые поел и лег спать.

Крис проснулся в сумерках, наполнил фляжку из ручья и начал долгий трудный спуск с хребта. Путь оказался изрядно извилистым, но, благодаря двум компасам, у него практически не возникало затруднений в ориентировании. Каждый раз на это уходило не больше пары минут. Задолго до полуночи он впервые заметил огни Скрэнтона, слабо сверкающие в долине, будто капельки росы в паутине. К заходу солнца он закопал свой узелок вместе с нью–йоркской одеждой — теперь уже сильно выпачканной и изорванной — и направился, пересекая расчищенный периметр Скрэнтона, к той самой улице, по которой его, так давно, волокли в город. На этот раз все было по–другому, и не последним отличием являлось наличие устройства, необходимого для пересечения поля спиндиззи.

Его сразу заметили, и двое красноглазых часовых, позевывая, затрусили ему навстречу; очевидно приближался конец их дежурства.

— Что ты тут делаешь?

— Вышел грибов пособирать, — сказал Крис с улыбкой, надеясь, что она выглядит достаточно идиотской. — Ни одного не нашел. Странные у них тут леса.

Один из сонных часовых оглядел его, но, по–видимому, ничего не увидел, кроме казенной одежды и явной глупости. Он лениво обругал Криса и спросил:

— Где ты работаешь?

— На нагревательных колодцах.

Стражи обменялись взглядами. Нагревательные колодцы представляли собой глубокие отверстия с электрическим подогревом, в которых медленно и постепенно охлаждались стальные слитки. Время от времени их приходилось чистить, но отключать нагрев было неэкономично. Людей, выполнявших эту работу, опускали в колодцы в асбестовых костюмах на четыре минуты — как раз столько времени требовалось защитным деревянным башмакам, чтобы вспыхнуть; затем их вытаскивали, давали новые башмаки и вновь загоняли в колодец — и так продолжалось весь рабочий день. Никто, кроме умственно неполноценных, не мог работать в таком аду.

— Ну ладно, придурок, иди, работай. И не ходи сюда больше, понял? Тебе повезло, что мы тебя не пристрелили.

Крис кивнул, улыбнулся и побежал. Спустя минуту, он петлял по обшарпанным улицам. Его слегка удивило, что он так хорошо их помнит.

Укромная нора среди ящиков сохранилась точно в таком же виде, в каком он и Фрэд ее оставили, даже торчал огарок свечи. Крис съел вторую банку полевого пайка и уселся в темноте, ожидая.

Ему не пришлось ждать долго, хотя время к_а_з_а_л_о_с_ь_ бесконечным. Спустя примерно час после окончания рабочего дня, он услышал, как кто–то уверенно топает по лабиринту, а затем ему прямо в лицо ударил луч фонарика.

— Привет, Фрэд, — сказал Крис. — Рад тебя видеть. Вернее, буду рад, когда ты уберешь этот факел.

Луч фонарика метнулся к потолку.

— Это ты, Крис? — произнес голос Фрэда. — Да, вижу, что ты. Но ты вырос, должно быть, на целый фут.

— Пожалуй, да. Жаль, что я не попал сюда раньше.

Верзила сел и проворчал:

— Вот уж не думал, что ты вообще вернешься. Правда, я это предчувствовал, когда узнал, с кем мы столкнулись. Надеюсь, ты не пытаешься перебежать на нашу сторону, как те три идиота.

— Они еще живы? — спросил Крис со страхом.

— Да. По крайней мере, час назад были. Но я и в несколько центов не оценил бы их жизнь. Фрэнк со дня на день бесится все больше. Раньше я думал, что понимаю его, но теперь уже нет. Ты здесь для того, чтобы попытаться выкрасть этих ребят? Тебе не удастся.

— Нет, — сказал Крис. — Во всяком случае, не совсем для этого. И я не пытаюсь перейти на вашу сторону. Нас только удивляет, почему вы позволили своему городскому управляющему втравить вас в такое дерьмо. Наши Отцы Города говорят, что у него не все дома, а уж если машины это видят, вы и подавно могли бы заметить. Правда, ты только что сам признался в этом.

— Слышал я об этих ваших машинах, — медленно произнес Фрэд. — Они действительно управляют городом, как рассказывают?

— Большей частью. Но не они в нем хозяева; хозяин — мэр.

— Амальфи. Хм–м. По правде сказать, Крис, все знают, что Фрэнк не владеет ситуацией. Но мы ничего не можем поделать. Предположим, мы его скинем — теперь это несложно — что дальше? Мы остаемся в том же дерьме и еще большей нестабильности.

— Вы не будете находиться в состоянии войны с моим городом, — напомнил Крис.

— Да, и это плюс. Но все остальное пойдет по–прежнему. Простая смена нескольких имен не добавит денег в кассе или хлеба во рту. — Он с минуту помолчал, а затем язвительно добавил: — Я полагаю, вам известно, что мы голодаем. Не лично я — Фрэнк своих кормит — но мне кусок не лезет в глотку, когда приходится смотреть в эти лица на улицах. Большая игра Фрэнка против Амальфи это безумие, ясное дело, но кроме нее нам _н_е _н_а ч_т_о_ надеяться.

Крис молчал. Именно такого он и ждал, и от этого проблема легче не становилась.

— Ты не ответил на мой вопрос, — напомнил Фрэд. — Для чего ты здесь? Просто собираешь информацию? Тогда мне следует помалкивать.

— Я пытаюсь подтолкнуть переворот, — сказал Крис. Это прозвучало помпезно, и он смутился, но лучше выразить свою мысль не мог. К тому же он пытался избежать прямой лжи, что теперь становилось все более трудным. — Мэр сказал, что вы завалили свои контракты скорее всего потому, что у вас нет соответствующих машин. Такое случается сплошь и рядом с маленькими городами, не имеющими компьютерного управления. А Отцы Города говорят, что вы _м_о_г_л_и_ выполнить эту работу.

— Подожди–ка. Давай все по очереди. Предположим, мы отделаемся от Фрэнка и уладим ссору с Амальфи. Могли бы мы получить какую–то помощь от ваших Отцов Города в организации работы по — новому?

Теперь Крису приходилось лишь гадать, и он, не задумываясь, соврал:

— Ну конечно. Но сначала мы должны получить обратно своих людей — Пигги Кингстон–Троопа и двух женщин.

В полумраке Фрэд сделал быстрый жест, обрывая Криса.

— Я вернул бы их сразу, не считая это частью сделки. Но послушай, Крис, дело тут непростое. Ваш город сел, чтобы выполнить работу, предназначавшуюся нам. Если мы, в конце концов, ее сделаем, кто–то не получит платы. Вряд ли Амальфи пойдет на такую сделку.

— Мэр Амальфи пока–что не предлагает никакой сделки. Но Фрэд, ты знаешь, в чем состоит наш контракт с Аргусом. Одно из условий: мы выполняем ту работу, которую не сделали вы, верно. Но другое условие требует избавиться от Скрэнтона. Если вы из бандита станете честным городом, мы получим часть платы — а это большая часть. Естественно, мэр предпочел бы решить проблему, уступив кое–что, — если мы будем драться, на это уйдут все деньги, да еще придется восстанавливать повреждения города. Логично ведь?

— Гм–м. Полагаю, да. Но если ты хочешь, чтобы я рассуждал логично, оставь это слово «бандит». В нем есть доля правды, но меня оно все равно бесит. Или мы договариваемся как равные, или нам вообще не о чем говорить.

— Извини, — сказал Крис. — Я в подобных вещах не очень хорошо разбираюсь. Найдись кто–то другой, кто смог бы сюда проникнуть, мэр послал бы его. Но кроме меня, никого не нашлось.

— О'кей. Я просто раздражителен, вот и все. Есть еще один нюанс — колонисты. Они не станут доверять нам лишь потому, что мы скинули Фрэнка. О_н_и_ не знают, что проблема в нем, и у них нет оснований верить новому городскому управляющему. Если мы собираемся снова заключить контракт, связанный с горными работами, Амальфи придется дать нам гарантии. Он их даст?

Крис уже и так залез намного глубже, чем позволяла ему совесть. Он вдруг понял, что не может увязать сильнее в лжи и неизвестности.

— Не знаю, Фрэд. Я не спросил, а он не сказал. Я думаю, ему сперва придется узнать мнение Отцов Города — и _н_и_к_т_о_ не знает, что они могут сказать.

Фрэд присел на корточки, обдумывая сказанное и машинально ударяя кулаком в ладонь. Спустя минуту, он вроде бы собрался еще о чем–то спросить, но так и не задал этого вопроса.

— Ладно, — пробормотал он наконец, — в каждой сделке есть морковка. Думаю, мы рискнем. Тебе придется остаться здесь, Крис. Головы Барни и Хэскинса я достаточно легко могу разбить друг о друга, но голова Фрэнка, не забывай, другое дело. Когда начнется настоящая схватка, он может оказаться намного резвее меня — а кроме того, ему наплевать, кто еще в городе может пострадать. Если мне удастся его скинуть, я вернусь за тобой сразу же, но тебе лучше не высовываться, пока все не кончится.

Крис и не ожидал ничего иного, но перспектива вновь сидеть в бездействии все равно его огорчила. Однако, она кое о чем ему напомнила.

— Я останусь здесь. Но Фрэд, если почувствуешь, что не получается, не жди, пока положение станет безнадежным. Дай мне знать, и я постараюсь вызвать подмогу.

— Ну… ладно. Но лучше, чтобы никто из посторонних не появлялся тут, если все пойдет не так гладко. Если кто–нибудь в городе увидит, что Нью–Йорк приложил к этому руку, даже люди, ненавидящие Фрэнка, вновь окажутся на его стороне. Последнее время мы тут все немного чокнутые.

Он с мрачным видом встал и взял фонарик.

— Надеюсь, ты предложил честную сделку, — хмуро сказал он. — Мне не нравится это дело. Фрэнк мне доверяет. По–моему, я последний человек, которому он доверяет. И мне он почему–то всегда нравился, хотя я и знал с самого начала, что он мерзавец. Некоторые люди почему–то вызывают симпатию. И перспектива нанести ему удар в спину меня не радует. Конечно, он это заслужил, но все равно, я этого не сделал бы, если бы не доверял тебе больше.

Он повернулся к выходу из лабиринта. Крис сглотнул и выговорил:

— Спасибо, Фрэд. Удачи тебе.

— Сиди смирно. Я зайду за тобой.

По возможности, Крис не торчал в норе безвылазно, но все равно он скоро обнаружил, что потерял счет времени. Он ел, когда чувствовал голод, — хотя все припасы из укрытия были унесены, Фрэд не заметил один небольшой тайник — и спал как можно больше. Сон был, однако, недолгим и беспокойным, потому что теперь, в бездействии и полной неизвестности, Криса охватили усиливавшиеся напряжение и тревога.

Наконец Крис решил, что крайний срок истек. После этого исчезла всякая возможность уснуть; с минуты на минуту он ожидал звука приближающейся схватки или усиливающего гудения, означавшего, что Скрэнтон вновь уносит его. Тесное пространство норы делало это напряжение еще более кошмарным. При первых слабых звуках в лабиринте Крис судорожно вскочил и, как заяц, бросился бы наутек, если бы было, куда бежать.

В неверном свете фонаря Фрэд выглядел ужасно; лицо его, изможденное бессонницей, покрывала многодневная щетина. Под глазом сиял великолепный синяк.

— Вылезай, — кратко бросил он. — Дело сделано.

Крис последовал за Фрэдом в полумрак склада, казавшийся ярким после душной черноты норы, а затем в непереносимое сияние послеполуденного солнца.

— Что с Фрэнком Лутцем? — затаив дыхание, спросил он.

Фрэд смотрел прямо перед собой, затем произнес голосом, начисто лишенным всякого выражения.

— Мы от него избавились. Тема закрыта.

Крис торопливо сменил тему.

— Что будет теперь?

— Тут нужно еще кое–что подчистить, и нам пригодилась бы помощь. Если бы ты сейчас связался со своими друзьями, мы могли бы их впустить — если, конечно, Амальфи не пошлет целый группу высадки.

— Нет, всего двоих.

Фрэд кивнул.

— Двое хороших ребят в полном снаряжении должны тут все привести в порядок максимум за день. — Он окликнул пролетавший Жестяной Кэб. Тот покорно опустился возле них, и Крис увидел в нем несколько пулевых отверстий. Невозможно было определить их давность, но Крис решил, что им нет и недели. — Я доставлю тебя на радиостанцию, и ты сможешь поговорить оттуда. А потом оформим сделку.

И тогда наступит час, которого Крис ждал со смертельным ужасом. Ему придется говорить с Андерсоном и Амальфи и рассказать, что он сделал, что заварил, и какие обязательства наложил на них.

Он не затруднялся в определении своих ощущений по этому поводу. Он испытывал страх.

— Давай, запрыгивай, — сказал Фрэд. — Чего ты ждешь?

12. РАЗГОВОР С АМАЛЬФИ.

Город, в соответствии с традицией, по–прежнему управлялся из ратуши, но командный пункт находился в шпиле Эмпайр–Стейт–Билдинг. Именно там Амальфи принял их всех — Криса, Фрэда и сержантов Андерсона и Дьюлани, — ибо находился там постоянно с того момента, как прозвучала тревога, и поскольку официально ее еще не отменили.

Это было потрясающее место, до потолка набитое экранами, сигнальными лампами, приборами, автоматическими картами и массой устройств, даже названий которых Крис не знал; но сейчас его больше интересовал мэр, в данный момент разговаривающий с Фрэдом.

Легендарный Амальфи оказался полной противоположностью своему воображаемому облику. Крис не мог точно сказать, каким он представлял себе этого человека. Возможно, более рослым, стройным и героическим — но определенно не низеньким полным мужчиной с бычьей шеей, совершенно лысой головой и такими огромными руками, что, казалось, он может крошить ими камни. Довольно странным дополнением к этому была сигара, которую он держал в сильных пальцах с почти женской нежностью, и которой затягивался с неизменным наслаждением. Поскольку не было места для выращивания табака, никто другой в городе не курил — _н_и_к_т_о_ другой. Сигара становилась не просто символом власти; она была символом богатства города, как снег, привозимый с гор для римских императоров, и Амальфи относился к ней как к сокровищу. Размышляя, он медленно вертел ее и разглядывал, будто все, происходящее в его голове, сосредотачивалось в красноватом тлеющем кончике.

Мэр говорил Фрэду:

— Решить вопрос с машинами хлопотно, но в принципе, несложно. Мы можем одолжить вам наш агрегат Воспроизведения до тех пор, пока он не сделает свою копию; затем вы перенастроите дочернюю машину, будете загружать в нее металлолом, и получите Отцов Города в нужном количестве — примерно треть того, что есть у нас. Это займет лет десять. Вы можете использовать это время на загрузку в них данных, потому что поначалу они будут идиотами, если не считать вычислительных функций.

Тем временем, мы просчитаем задачу вашей работы на своих машинах. Поскольку мы доверяем ответу, и поскольку Крис говорит, что вы человек слова, это означает, что мы выступим гарантом вашего контракта с аргусцами.

— Большое спасибо, — сказал Фрэд.

— Не стоит, — буркнул Амальфи. — Дело взаимное. По правде сказать, мы получили больше, чем могли бы ожидать — мы кое–чему у вас научились. Что возвращает нас к нашему решительному другу мистеру де Форду. — Он повернулся к Крису, который безуспешно пытался удержать готовое выпрыгнуть сердце. — Я полагаю, Крис, тебе известно, что для тебя настал день «Д»: сегодня твое восемнадцатилетие.

— Да, сэр. Конечно.

— Так вот, у меня есть для тебя работа, если ты согласишься. Я обдумываю это с того самого дня, как мне о ней впервые сказали, и могу сказать лишь, что она тебе подходит.

Крис сглотнул. Мэр внимательно изучал сигару.

— Она требует редкостного сочетания дарований и черт характера. Необходимо обладать смелостью, воображением, умением импровизировать и одним взглядом окидывать сложную ситуацию в целом. В то же время, она требует расчетливости и осторожности, потому что даже самые смелые идеи и поступки не должны идти в ущерб сохранности людей, материалов, времени, денег. Как ты думаешь, какого рода эта работа?

— ВЫСШЕЕ АРМЕЙСКОЕ ОФИЦЕРСТВО, — незамедлительно провозгласили Отцы Города.

— Я не с вами разговариваю, — взревел Амальфи. Он явно был раздражен, но Крису показалось, что это старое раздражение, почти привычное. — Крис?

— Сэр, конечно, они правы. Я и сам подумал бы об этом, если б набрался смелости. По крайней мере, все великие генералы поступали именно так.

— О'кей. Что касается навыков, их требуется масса, но кардинальным является лишь одно. Этот человек должен быть первоклассным культурным морфологом.

Крис узнал этот термин, почерпнутый из произведений Шпенглера. Он обозначал ученого, который мог оценить любую культуру в любой стадии развития, соотнести ее с другими культурами на аналогичных стадиях и предсказать ее дальнейшее развитие. Такое умение вряд ли когда–нибудь могло потребоваться обычному генералу.

— Эти черты характера в тебе есть, предрасположенность к подобному анализу. Многие кочевники умеют его делать, но ни у кого он не выходит так удачно, как у тебя. Мастерство, конечно, появится лишь со временем и с практикой… но времени у тебя будет масса. Отцы Города дают тебе пятилетний испытательный срок.

Что касается города, у нас раньше такой должности в списке не было, но изучение Скрэнтона и некоторых преуспевающих городов убедило нас, что она нам необходима. Берешься?

Голова Криса шла кругом от гордости и непонимания.

— Простите, господин мэр, но что это за должность?

— Городской управляющий.

Крис уставился на сержанта Андерсона, но его опекун выглядел столь же ошеломленным, как и он сам. Спустя мгновение, однако, сержант торжественно подмигнул. Крис не мог вымолвить ни слова; наконец, ему удалось кивнуть. Это было единственное, на что он оказался способен в данный момент.

— Хорошо. Отцы Города предвидели, что ты согласишься, так что с сегодняшнего дня тебе в еду уже добавляют препараты. Поздравляю вас с гражданством, мистер де Форд.

Даже сейчас, мысли Криса странным образом оставались в стороне от происходящего. Он думал о первопричине, заставившей его стремится к долгой жизни; о надежде вернуться домой. Ему никогда не приходило в голову, что к тому времени там не останется ничего ему близкого. Даже сейчас Земля была невероятно далекой, и не только в пространстве, но и в его сердце.

Его понимание слова «дом» изменилось. Он заслужил долгую жизнь, но с ней пришли новые узы и новые обязательства; не вечное детство на Земле, а жизнь ради звезд.

Он заставил себя переключить внимание на происходящее в командном пункте.

— А как начет Пигги? — с любопытством спросил он. — Я разговаривал с ним на обратном пути. Похоже, он многому научился.

— Слишком поздно, — сказал Амальфи, и голос его стал неумолимо суровым. — Он сам выписал себе билет. Билет пассажира. Он не лишен смелости и инициативы, не спорю — но это не та смелость и не та инициатива. Ему не хватает рассудительности и творческого воображения. Подобного рода ловушка всегда будет подстерегать и тебя, Крис; это один из аспектов твоей должности. Об этом нельзя забывать.

Крис вновь кивнул, но сейчас это предостережение не могло испортить ему настроение, потому что настал самый счастливый момент в его жизни — момент, когда Фрэд Хэскинс, новый управляющий Скрэнтона, пожал ему руку и хрипловато произнес:

— Перейдем к делу, коллега.

Вернись домой, Землянин.

1. УТОПИЯ.

Когда Джон Амальфи вышел к узкому выступу с пыльной балюстрадой из старого гранита, его память наткнулась на один из этих коротких заторов вокруг смысла слова, когда–то постоянно раздражавших его, словно мелодия, лившаяся из мелодичного французского горна, вдруг оказалась прервана пузырем воздуха. Подобные моменты замешательства сейчас уже были довольно редки, но тем не менее, все же раздражали.

На этот раз он почувствовал себя неспособным решить, как следует называть то место, куда он сейчас направлялся. Что это — колокольня или мостик?

Вопрос этот, конечно, относился только к области семантики, и ответ зависел, как говорили в прошлом, от точки зрения. Выступ проходил вокруг всего здания Городского Центра. Сам Город являлся космическим кораблем, большей частью которого можно было управлять из этого Центра. Амальфи уже привык, находясь здесь, изучать звездные моря, мимо которых проплывал корабль. Вот почему это место вполне можно было назвать корабельным мостиком. Но в то же время корабль — это был целый город со всеми его тюрьмами и спортивными площадками, аллеями и снующими в них котами, а на самой колокольне все еще находился один колокол, хотя язык его давно куда–то пропал. Сам Город продолжал носить название Нью–Йорк, но, как показывали древние карты, это не совсем соответствовало действительности: летающий город состоял из одного Манхэттэна — округа Нью–Йорка.

Перешагнув порог, Амальфи ступил на гранитную плиту. Всплывшая в уме дилемма была совсем не новой: подобные мысли часто посещали его за годы, прошедшие после того, как Город поднялся в небо. Назначение многих городских объектов в ходе космического полета совершенно изменилось, и иногда было непросто решить, как правильнее их теперь называть. Трудность состояла в том, что, хотя колокольня Городского Центра выглядела сейчас совсем так же, как в 1850 году, она выполняла теперь функцию командного мостика космического корабля. Амальфи подумал о том, что ни старое, ни новое название не могут точно выразить понятие, соответствующее этому объекту в новых условиях.

Он посмотрел вверх. Небо выглядело точно таким же, каким оно было ясной тихой ночью 1850 года. Экран спиндиззи, полностью окружавший летящий Город, был невидим. Пропуская только эллиптически поляризованный свет, экран был покрыт пятнами в тех местах, где находились видимые из космоса звезды. Их яркость поэтому уменьшалась на три порядка. Если не считать отдаленного и приглушенного жужжания самих спиндиззи — шум от них несомненно был меньше многоголосого грома уличного движения, которым был наполнен Город до того, как он поднялся в воздух, — вряд ли можно было заметить хотя бы малейшие признаки того, что Город мчался в межзвездной пустоте. При желании Амальфи мог бы припомнить те дни, когда он был мэром этого Города — хотя период этот оказался весьма непродолжительным — и Отцы Города приняли решение, что пришло время уйти в космос. Это случилось в 3111 году, когда все основные города уже несколько десятилетий находились в полете, покинув Землю. Амальфи не было в ту пору и ста лет. Функции управляющего Городом тогда выполнял человек по имени Де–Форд, который некоторое время разделял с Амальфи чувство приятной неопределенности относительно того, как именовать предметы, совершенно изменившиеся в ходе полета. Около 3300 года Отцы Города расстреляли Де–Форда после того, как он коварно нарушил условия контракта, заключенного Городом с планетой Эпоха, что бросила на Город несмываемое черное пятно — полицейские до сих пор не забыли об этом случае.

Новым управляющим стал молодой человек — едва ли он достиг тогда 400–летнего возраста — по имени Марк Хэзлтон. Отцы Города относились к нему столь же холодно, как и к Де–Форду, причем примерно по тем же причинам. Хэзлтон родился уже после отбытия Города с Земли, и поэтому не испытывал никаких затруднений в подборе подходящих слов для обозначения городских сооружений. Амальфи иногда казалось, что он — последний человек на борту летящего корабля, которого иногда еще приводят в замешательство особенности старого земного мышления.

Даже сама привязанность Амальфи к зданию Городского Центра, как к штабу управления Городом, выдавала его приверженность былым земным порядкам. Городской Центр был старейшим зданием на борту, поэтому из него были видны только немногие из более поздних городских сооружений. Приземистое здание Центра со всех сторон окружали новые строения. Однако Амальфи не обращал на них никакого внимания. С колокольни или мостика — очевидно, так правильнее было его называть — он привык смотреть не по сторонам, а прямо вверх, откинув голову на мощной бычьей шее. Да и какой смысл смотреть на здания, окружавшие Бэттери–парк? Он и так уже нагляделся на них.

Наверху, однако, сейчас находилось только солнце, окруженное черным полотном с пятнами звезд. Они уже приблизились к солнцу настолько, чтобы можно было отчетливо различить его диск, медленно увеличивающийся в размерах. Амальфи наблюдал за ним, когда вдруг микрофон в его руке начал попискивать.

— Для меня и этот вид вполне хорош, — произнес Амальфи, с неохотой склоняя лысую голову к микрофону. — Это звезда типа G или что–то в этом роде. Джейк из Астрономического отдела говорит, что в этой системе есть две планеты, близкие по условиям к Земле. Архивные данные свидетельствуют, что обе они заселены. Там есть люди, может быть, найдется и работа.

Микрофон беспокойно трещал, каждый доносившийся из него звук звучал отчетливо, однако никакой убежденности Амальфи не чувствовал, хотя и продолжал внимательно слушать.

— Политика, — сказал Амальфи.

Он произнес это слово небрежно, словно набросал краткое примечание на полях рукописи. Микрофон смолк. Амальфи выключил его и направился назад, ступая по старым каменным ступеням, ведущим к колокольне (или мостику?).

Хэзлтон ждал его в кабинете мэра, постукивая тонкими пальцами по столу. Управляющий был необычайно высок и как–то расхлюстан в движениях. Он сидел в кресле, и его поза показалась Амальфи несобранной и ленивой. Если предпринятие хитросплетенных усилий служило признаком лени, Амальфи вполне мог назвать Хэзлтона самым ленивым человеком в городе.

Но не имело никакого значения, были ли он ленивее кого–либо за пределами города. Все, что происходило вне Города, не оказывало более никакого влияния на его внутреннюю жизнь.

— Ну? — обронил Хэзлтон.

— Все в порядке, — пробормотал Амальфи. — Это обычная желтая карликовая звезда со всеми своими атрибутами.

— Конечно, — ответил Хэзлтон, криво усмехаясь. — Не понимаю, почему ты всегда настаиваешь на том, чтобы лично осмотреть каждую звезду, которая встречается на нашем пути. В моем кабинете есть экраны, а Отцы Города располагают всей необходимой информацией. Еще до того, как мы заметили эту звезду, мы знали, что она собой представляет.

— Я предпочитаю посмотреть сам, — сказал Амальфи. — Не зря же я был мэром более шестисот лет. Пока я не увижу солнце собственными глазами, я не могу сказать о нем ничего определенного. Только осмотрев его, я могу придти к какому–то выводу. Изображение на экране совершенно лишено подлинного содержания. Его невозможно по–настоящему почувствовать.

— Все это чушь, — беззлобно заметил Хэзлтон. — А что твои чувства говорят по поводу этой звезды?

— Это хорошее солнце. Мне оно нравится. Мы опустимся здесь.

— Ну хорошо. Может быть, рассказать тебе о том, что там происходит?

— Я знаю, знаю, — заверил Амальфи. Нервным голосом, нарочито растягивая слова, он произнес обычную механическую сентенцию Отцов Города: «ПО–ЛИТИ–ЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ О–ЧЕНЬ ТРЕ–ВОЖНАЯ». Меня–то беспокоит положение с едой, в котором мы можем оказаться.

— Да? А что, дела обстоят так уж плохо?

— Пока еще нет, но если мы где–то не обоснуемся, то нам придется туго. В цистернах с хлореллой произошла еще одна мутация. Наверно, она началась, когда мы проходили через радиационные поля около Сигмы Дракона. Если говорить об урожае, то сейчас мы снимаем более двух тонн с одного акра.

— Но это не так плохо.

— Неплохо, но урожай неуклонно снижается. Если мы не победим вирус, примерно через год урожая не будет вовсе. К тому же у нас недостаточен запас сырой нефти, чтобы подойти к следующей из ближайших звезд. Мы просто свалимся на нее, пожирая друг друга.

Хэзлтон пожал плечами.

— Это еще большой вопрос, босс, — сказал он. — Прежде мы не сталкивались с мутацией, которую не смогли бы победить. А на этих двух планетах очень опасно.

— Они воюют друг с другом. Нам уже приходилось встречаться с такой ситуацией. Нет никакой необходимости принимать чью–либо сторону. Мы спустимся на ту планету, которая нам больше подходит.

— Если бы это была обычная межпланетная склока, все было бы хорошо. Но дело в том, что одна из этих планет — третья от солнца — нечто вроде самостоятельно развивающегося полипа Империи Хрунты, а вторая — из числа тех, что остались после краха гамильтонианцев. Они воюют уже около века и не поддерживают никаких контактов с Землей. А теперь земляне обнаруживают их. Представляете, что может произойти?

— И что же? — спросил Амальфи.

— Они вычистят их обоих, — угрюмо произнес Хэзлтон. — Мы только что получили от полиции официальное предупреждение убраться отсюда ко всем чертям.

Желтое солнце над Городом почти совсем исчезло. Метрополия Бродяг, удаляясь от двух теплых, беспокойных миров, включив двигатели на четверть мощности, уверенно направлялась в укрытие холодной зеленовато–голубой тени одной из разрушенных планет этой системы. Квартет холодных маленьких лун застыл в па менуэта вокруг зигзагообразного излома аммиачных бурь, объявших газовый гигант.

Амальфи пристально вглядывался в экраны. Маневрирование в ограниченном пространстве и балансирование Города между гравитационными полями было очень тонким делом, заниматься которым ему приходилось не очень часто. Обычно причаливание осуществлялось на предельной скорости. Его собственное ощущение пространственной ситуации, присущее ему в течение всей жизни, сейчас нуждалось в помощи электронных систем.

— Двадцать третья улица, слишком круто, — произнес он в микрофон. — Вы подошли близко к в двух градусному выступу в вашем квадрате экрана. Подстройтесь.

— Есть подстроиться, босс.

Амальфи наблюдал на экране за гигантской планетой, высматривая на ее поверхности леденящие душу остатки сооружений. Слегка дрогнула игла прибора.

— Отключение!

Город вздрогнул и погрузился в безмолвие. Молчание это немного пугало: отдаленный шум спиндиззи сделался для всех столь привычным, что казался неотъемлемой частью окружающей среды. Когда он стих, у Амальфи словно перехватило дыхание, как будто вдруг исчез воздух. Он непроизвольно зевнул, пытаясь противостоять воображаемой нехватке кислорода.

Хэзлтон тоже зевнул, однако глаза его блестели. Амальфи чувствовал, что управляющий сейчас наслаждается собой: ведь это был его план, и теперь он мог больше не волноваться о том, что город находится в серьезной опасности. Теперь он прилагал усилия, как ленивый человек.

Амальфи оставалось только надеяться, что Хэзлтон не перехитрил самого себя и одновременно — весь город. Им уже приходилось попадать в неловкое положение, выполняя планы Хэзлтона. Взять хотя бы тот эпизод на планете Тор V. Эта планета, наверно, была самой неудачной из всех планет заселенной части галактики, на которую городам–бродягам когда–либо приходилось водружать себя. Первым из таких городов, попавших на Тор V, был загадочный объект, потерявший собственное название и именовавший себя Главными Межзвездными Торговцами. К тому моменту, когда этот город покидал планету, за ним закрепилось еще одно имя — Бешеные Псы. Ненависть к Бродягам была на Тор V наследственной, и по веским причинам…

— Посидим здесь тихо с недельку, — сказал Хэзлтон, толкая туда–сюда приплюснутыми пальцами бегунок логарифмической линейки. — Еды нам хватит. Джейк вывел нас на весьма подходящую орбиту. Полицейские будут уверены, что мы собираемся уйти за пределы этой системы. Здесь их слишком мало, чтобы оцепить сразу обе планеты, да еще прочесывать пространство, разыскивая нас.

— Будем надеяться.

— По–моему, все логично, как ты думаешь? — спросил Хэзлтон, сверкая глазами. — Рано ли поздно — я думаю, это займет не более нескольких недель — они определят, какая из двух планет сильнее, и сконцентрируют на ней все свои силы. Как только это произойдет, мы сразу же направимся на ту планету, где полицейских будет меньше. Вряд ли они смогут помешать нашей высадке, и тогда уж мы там поживимся.

— На словах–то все хорошо. Но, когда мы направимся на слабейшую из планет, наши намерения станут совершенно очевидными, и у полиции будет прекрасный повод разрушить Город.

— Совсем необязательно, — настаивал Хэзлтон. — Одного только нарушения закона недостаточно, чтобы они обрушились на нас. Если понадобится, мы потребуем суда и покажем, что законы, установленные для бродяг, совершенно негуманны. Им это известно так же хорошо, как и нам. А здесь, пока мы находимся среди их врагов, полиция не сможет применить к нам законы. Это напоминает мне положение с Уэбстером — нашим инженером–ядерщиком, который заявил о своем желании покинуть нас. Он один из тех, кто родился еще на Земле, а вы знаете, насколько ценны эти люди. Мне совсем не хотелось бы, чтобы он ушел.

— Если он решил уйти, то добьется своего, — сказал Амальфи. — А что он выбрал?

— Собирается выйти, когда мы остановимся в следующий раз.

— Что ж, похоже что так. Нам придется…

Зазвенел телефон внутренней связи на пульте управления полетом. Амальфи нажал кнопку.

— Мистер мэр?

— Да.

— Говорит сержант Андерсон с наблюдательного пункта у Собора. В поле зрения появился большой корабль. Он приближается к нам из–за горба газового гиганта. Мы пытаемся вступить с ним в контакт. Это военный корабль.

— Благодарю, — сказал Амальфи, бросив взгляд на Хэзлтона. — Подключите их к внутренней связи здесь, когда сможет установить связь с кораблем.

Он принялся вращать рукоятку управления камерой до тех пор, пока в поле зрения кромка гигантской планеты не установилась напротив видимой на экране части Города. Амальфи заметил какой–то серебряный свет. Приближающийся корабль все еще находился в лучах солнечного света; он несомненно имел огромные размеры — иначе как его можно было разглядеть с такого расстояния. Мэр в несколько раз увеличил масштаб изображения и сумел заметить какую–то трубу, которая на экране едва ли была больше пальца руки.

— Он не пытается спрятаться, — прошептал Амальфи, — да и как можно спрятать такой гигантский корабль. Он никак не меньше тысячи футов в длину. Похоже, мы не смогли их обмануть.

Хэзлтон наклонился вперед и принялся рассматривать невинного вида цилиндрическую трубу.

— Мне кажется, это не полицейский корабль, — сказал он. — Полицейские корабли обычно имеют вытянутую форму, на них много выпуклостей. На этом же корабле всего четыре башни, «выросшие» из корпуса — в древности такую конструкцию называли «обтекаемой». Видите?

Амальфи кивнул, в раздумье выпятив нижнюю губу.

— Наверно, местная конструкция. Предназначена для быстрых перемещений в атмосфере. Архаичный аппарат — должно быть, с двигателями Муира.

Снова раздались сигналы селекторной связи.

— Есть портрет визитеров, сэр, — сообщил сержант Андерсон. Изображение корабля и зеленовато–голубой планеты исчезло с экрана, и на нем появилось молодое приятное мужское лицо.

— Как поживаете? — официально поздоровался он. Вопрос этот, казалось, ничего не значил, да и тон подтверждал, что ответа не требуется. — Я говорю с командиром… летающей крепости?

— Это так, — ответил Амальфи. — Я выполняю функции мэра, а этот человек — управляющий Городом. Каждый из нас отвечает за свою часть в командовании кораблем. Кто вы?

— Капитан Сэведж Федерального Флота Утопии, — ответил молодой человек, не улыбнувшись. — Можем мы получить разрешение приблизиться к вашему форту или городу — как правильнее вас называть? Мы хотели бы послать к вам своего представителя.

Амальфи выключил звук и посмотрел на Хэзлтона.

— Что ты думаешь? — спросил он. Офицер Утопии вежливо отвел глаза, всем видом подчеркивая, что не считает необходимым следить за губами говорящих.

— Мне кажется, никакой опасности нет. И все–таки, у них слишком большой корабль, пусть он старый и скорее смахивает на музейный экспонат. Они вполне могут послать своего представителя в шлюпке.

Амальфи снова включил звук.

— В данных обстоятельствах мы даем свое разрешение при условии, что корабль останется на месте, — сказал Амальфи. — Уверен, капитан, вы поймете меня. Однако вы, если хотите можете послать к нам шлюпку. Мы примем вашего представителя. Или можем обменяться заложниками…

Рука Сэведжа пересекла экран, как бы отбрасывая это предложение.

— В этом совсем нет нужды, сэр. Мы слышали, что межзвездный корабль сделал вам предупреждение о необходимости покинуть эти места. Нам показалось, что ваш враг мог бы сделать нас друзьями. Мы надеемся, что вы могли бы пролить свет на эту, в лучшем случае, запутанную ситуацию.

— Возможно, — сказал Амальфи. — Если на данный момент это все…

— Да, сэр. Конец связи.

— Конец.

Хэзлтон поднялся.

— Предположим, я встречусь с посланцем. В вашем кабинете?

— Хорошо.

Управляющий Городом вышел, и Амальфи спустя несколько секунд последовал за ним, закрыв башню управления на ключ. Город находился на орбите и останется там до тех пор, пока не придет время опять отправиться в полет. Выйдя на улицу, Амальфи вызвал такси.

От башни управления, расположенной на пересечении Тридцать Четвертой улицы и Авеню до Городского Центра, находящегося в районе Боулинг Грин, было довольно далеко. Амальфи же задал Жестянке Кэдди еще более длинный маршрут. В старые, давно забытые времена, таксист мог бы заработать на такой поездке кучу денег. Амальфи уселся на заднее сиденье, закурил сигару (в Городе выращивали табак методом гидропоники) и попытался вспомнить все, что когда–либо слышал о гамильтонианцах. В первые годы космических путешествий они были чем–то вроде республиканской секты. Тогда был большой шум в обществе. Гамильтонианцы пытались расширить свои ряды… правительственное неодобрение, затем запрет… хм… Все это было так давно, что Амальфи даже не был уверен, что не перепутал события, связанные с гамильтонианцами, с какими–то другими событиями Земной истории. Но исход гамильтонианцев все же _и_м_е_л_ место. Отправляясь в переполненных кораблях на колонизацию других планет, они пытались устроить жизнь на них по своему образцу. Одна из наций, живших в то время на Земле, исповедовала разновидность гамильтонианства, которая получила название тимократии. Просуществовала она недолго и вскоре исчезла, но не без следов. Почти все основные политические события после очередного космического полета отзывались где–то в населенной людьми части вселенной.

Утопию, видимо, колонизировали одной из первых. Представители Хрунтанской Империи, прибудь _о_н_и_ сюда первыми, как само собой разумеющееся, разместили бы свои гарнизоны на обоих планетах.

Воспоминания об империи Хрунты были весьма отчетливыми, поскольку относились к более позднему времени. Однако и вспоминать о ней особенно было нечего. Когда жизнь на Земле начала окончательно разваливаться, в воздух ежедневно поднимались дюжины разных опереточных империй, отправлявшихся искать счастья в самых отдаленных уголках вселенной. Просто Алоиз Хрунтан оказался самым удачливым из всех самозваных императоров. Его владения расширялись со скоростью создания средств сообщений — только они сдерживали распространение абсолютной автократии. Но потом, незадолго до того, как самого Хрунтана убили собственные сыновья, поделив его владения на отдельные княжества, империя стала загнивать. Со временем эти герцогства в свою очередь подпали под номинальную, хотя непреодолимую власть Земли, оставив, точно также, как и Гамильтонианцы, наследство в виде нескольких заброшенных колоний — миры, где люди испытывали наслаждение от бессмысленных мечтаний.

Такси замедляло бег; в окне проплыл фасад Городского Центра. На стене его красовался когда–то отчеканенный золотом призыв: «ПОДСТРИЧЬ ВАШУ ЛУЖАЙКУ, ЛЕДИ?». В свете гигантской планеты буквы сами казались сейчас зелеными. Амальфи глубоко вздохнул. Все эти политические выскочки так глупы: всегда пытаются поднять шум, когда речь идет о том, чтобы просто добыть продовольствие.

Первое, что заметил Амальфи, войдя в свой кабинет, был смущенный вид Хэзлтона, — это случалось крайне редко. Амальфи не мог припомнить ничего подобного. Хэзлтон всегда был образцовым гражданином космоса: жизнерадостный, деятельный, ничему не удивляющийся и не поддающийся обману. В кабинете находилась девушка, которую Амальфи не узнал. Наверно, это была одна из секретарш парламента, без которых в городе не обходилось ни одно дело.

— Что случилось, Марк? Где представитель Утопии?

— Это она, — ответил Хэзлтон, ни одним жестом не указывая на девушку. Амальфи почти физически ощутил, как брови его поднимаются вверх. Повернувшись к девушке, он принялся разглядывать ее.

Она оказалась довольно красивой: черные с голубым отливом волосы, серые, очень искренние и немного удивленные глаза, небольшая ладная крепкая фигура. Одета девушка была весьма странно, подобных одежд Амальфи видеть не приходилось: на плечах нечто вроде мешка с дырами для головы и рук, плотно стянутого вокруг талии. Ягодицы и ноги чуть ниже колен были заключены в большую трубу из черной материи, перетянутую вверху ремнем. Внизу ноги, словно футляры, покрывали носки или некое подобие носков из тонкой кружевной материи. Мешок на теле украшали разноцветные пятна, а вокруг шеи было повязано нечто вроде шарфа. Впрочем, шарфом этот предмет вряд ли можно было назвать, скорее это была резиновая повязка. В голове Амальфи промелькнула мысль, что даже Де–Форд едва ли смог бы припомнить название этой штуки.

Вскоре девушке, похоже, надоело его инспектирование. Он отвернулся и направился к своему столу. За его спиной ее голос тихо произнес:

— Я не хотела произвести здесь фурор, сэр. Вы, вероятно, не предполагали увидеть на моем месте женщину?..

Акцент ее был столь же архаичен, как и ее одежда. По–видимому, и то и другое имело происхождением планету Элиот. Амальфи сел и попытался подытожить свои впечатления.

— Да, такого мы не ожидали, — подтвердил он. — Хотя для нас это не так уж необычно: у нас самих женщины занимают некоторые административные должности. Я думаю, тут проявляется застарелый предрассудок, доставшийся нам в наследство от земных традиций: там не допускают участия женщин в решении военных вопросов. Так или иначе, мы рады видеть вас. Что мы можем для вас сделать?

— Могу я присесть? Благодарю вас. Прежде всего, мы хотели бы знать, откуда пришли сюда вражеские корабли. Судя по всему, они вас знают.

— Не персонально, — сказал Амальфи. — Они знают, что такое города Бродяг, вот и все. Это полиция Земли.

Симпатичное лицо представительницы Утопии заметно потускнело. Видимо, она предвидела такой ответ, но все же пыталась заставить себя поверить, что услышит что–то другое, менее неприятное.

— Они нам так и сказали, — произнесла она. — Но мы… мы не могли в это поверить. Почему же тогда они атакуют нас?

— Рано или поздно это должно было случиться, — Амальфи старался смягчить впечатление от своих слов. — Земля стремится подчинить себе независимые планеты, такова ее политика. Ваши враги — Хрунтане, также будут покорены. Мне кажется, мы не сможем убедительно объяснить вам причины их поведения. Они и нам не очень–то доверяют.

— О! — воскликнула девушка. — Но тогда, может быть, вы поможете нам? У вас такая огромная крепость…

— Прошу прощения, — печально улыбаясь, прервал ее Хэзлтон, — но наш Город вряд ли следует считать крепостью, поверьте. У нас совсем немного оружия. Возможно, мы могли бы помочь вам каким–то другим способом. Поверьте, мы очень хотели бы заключить с вами сделку.

Амальфи взглянул на него из под прикрытых век. Это было весьма неосторожно и совсем непохоже на Хэзлтона — обсуждать вооружение Города и недостаток у него оружия с официальным представителем, только что прибывшим с чужого боевого корабля.

— А что бы вы могли сделать? — спросила девушка. — Если бы вы могли объяснить нам, как летают эти полицейские корабли, и как ваш Город держится в воздухе?

— У вас нет спиндиззи? — удивился Амальфи. — Но когда–то они у вас наверняка были, иначе вы не смогли бы добраться сюда с Земли.

— Секрет межзвездных полетов был утерян почти сто лет назад. У нас в музее все еще хранится тот корабль, на котором сюда прилетели наши предки. Однако устройство его двигателя для нас загадка. Нам кажется, что он просто неработоспособен.

Амальфи задумался:

— Почти век? И предполагается, что это _б_о_л_ь_ш_о_й_ срок? Неужели у жителей Утопии нет и антинекротиков тоже? Но ведь считалось, что аскомицин был открыт более чем за полвека до того, как начался исход гамильтонианцев? Любопытнее и любопытнее.

Хэзлтон опять улыбался:

— Мы готовы продемонстрировать вам возможности спиндиззи. Для нас это не секрет, мы готовы вам все объяснить. Нам же необходимы провиант и сырье. Прежде всего, нефть. Есть она у вас?

Девушка кивнула.

— Утопия очень богата нефтью. Самим нам она не нужна уже почти двадцать пять лет, с тех пор как мы заново открыли «молярную валентность».

Амальфи снова навострил свои уши. Утопия потеряла секрет спиндиззи и антинекротиков — но в то же время они владели чем–то, названным молярной валентности. Этот термин говорил сам за себя: если эти люди смогли преодолеть межмолекулярную связь и устранить влияние взаимного притяжения взаимодействующих поверхностей, то нужды в механических смазочных веществах типа масел у них больше не было. Если жители Утопии считают, что они сделали открытие повторно — так это даже к лучшему.

— Мы, в свою очередь, примем все, что вы сможете дать нам, — продолжала девушка. Вид у нее вдруг стал какой–то усталый, несмотря на ее цветущую молодость. — Всю свою жизнь мы сражаемся с этими хрунтанскими варварами и ждем того дня, когда, наконец, придет помощь с Земли. И вот пришли земляне, и мы видим, что они хотят уничтожить и нас, и наших врагов! Видимо, произошли какие–то огромные перемены.

— Дело тут не в изменениях, — спокойно вставил Хэзлтон, — а в том, что сами вы остались прежними. Улетев с Земли, мы словно отправились в путешествие во времени: расстояния планет от Земли вполне можно было бы откалибровать по годам. Звезды, удаленные от Земли, как ваша, являются историческими тихими заводями. И ситуация становится весьма сложной, когда сталкиваются исторические периоды, как столкнулись ваша гамильтонианская эра и эра Хрунтанской Империи. Две культуры как бы замораживают друг друга, в момент конфликта меж ними развитие прекращается, и когда история их все же нагоняет — что ж, естественно — это шок.

— Я хочу затронуть практический вопрос, — сказал Амальфи. — Мы предпочли бы самостоятельно выбрать место приземления. Если мы можем заранее отправить на вашу планету специалистов, они бы нашли для нас логово.

— Логово?

— Рудный участок. Я надеюсь, нам это будет разрешено?

— Не знаю, — неопределенно произнесла девушка. — У нас не хватает металлов, особенно стали. Мы вынуждены использовать любой лом…

— Железом и сталью мы практически не пользуемся, — заверил ее Амальфи. — Мы регенерируем все свои отходы, а кроме того, сталь служит очень долго. Нам нужен германий и некоторые другие редкоземельные металлы. Они используются в приборах. У вас, наверное, много этого сырья. Амальфи не счел необходимым упомянуть о том, что германий служил основой современной универсальной валюты. Сказанное соответствовало действительности. В отношениях с остальными планетами всегда приходилось скрывать некоторые факты — пусть они станут известны после того, как город отбудет оттуда.

— Можно мне воспользоваться вашим телефоном? — попросила девушка.

Амальфи отошел от стола, но, видя, как девушка беспомощно возится с ручками управления видеокамерой, вернулся, чтобы помочь ей. Спустя мгновение она коротко обрисовала беседу командиру с Утопии. «Понимают ли Хрунтане английский?» — подумал Амальфи. Его не особенно волновало, что разговор с начальником будет подслушан. Да и вряд ли это возможно: гигантская планета сама по себе является прекрасным глушителем — ведь жители Утопии пользовались не ультрафонами или коммуникаторами Дирака, а обычным радио. Но от исключительной важности того, услышали ли и поняли Хрунтане предупреждение, посланное городу Земной полицией, зависела работоспособность плана Хэзлтона. Это обстоятельство необходимо проверить как можно ненавязчивее.

Наверное столь же разумно будет резко ограничить передачу технической информации из города. Вряд ли полиция будет довольна, если гамильтонианцы или хрунтане заимеют массу бластеров Бете, полевых бомб или чего–нибудь еще из современного арсенала (или того, что можно было считать современным в последний раз, когда город имел возможность обновить имеющуюся информацию, около столетия тому назад). У полицейских не возникнет никаких сомнений в том, кого следует винить. Однако приятно сознавать, что никто в Городе не знал, по крайней мере, как построить Прерыватель. Однако неожиданно перед мысленным взором Амальфи встала ужасающая картина: толпа хрунтанских варваров покидает эту звездную систему на кораблях со спиндиззи, расчищая дорогу для триумфа архаичной цивилизации, сметая на своем пути звезды и планеты.

— Все согласовано, — сказала девушка. — Капитан Сэведж предложил, чтобы ваши специалисты летели в моей шлюпке: это позволит сэкономить время. Есть ли у вас кто–нибудь, кто знает толк в межзвездных двигателях?

— Я сам поеду, — воспрянул Хэзлтон. — Я знаком со спиндиззи не хуже любого специалиста.

— Не может быть и речи, Марк. Ты мне нужен здесь. С этой задачей справится любой. Можем послать этого Уэбстера, дадим ему шанс покинуть Город еще до того, как сядем сами.

Амальфи быстро сказал несколько слов в свободный микрофон.

— Ну вот. Леди, наши люди будут ждать вас возле шлюпки. Если капитан Сэведж позвонит нам точно через неделю, считая от сегодняшнего дня, и сообщит, где мы можем опуститься на Утопии, мы примем официальное предложение и отойдем от этой газовой планеты.

После того, как девушка–посланница Утопии ушла, воцарилось долгое молчание. Наконец, Амальфи медленно произнес:

— Марк, мне кажется, в нашем Городе вполне достаточно женщин.

Хэзлтон густо покраснел.

— Прошу прощения, босс. Слова вырвались у меня непроизвольно. И все же мне кажется, мы можем для них что–нибудь сделать. Хрунтанская Империя была довольно тошнотворным государством, если память меня не обманывает.

— Нас это не касается, — резко оборвал его Амальфи. Ему не хотелось применять к Хэзлтону всю полноту своей власти: управляющий городом был для Амальфи почти что сыном. Собственного сына, находясь на посту мэра, он иметь не мог, поскольку законы городов–бродяг имели весьма сложные охранные статьи против оснований возможной династии. Только Амальфи знал, как часто легковерный и резкий ум молодого человека приводил его к черте смещения, а то и расстрела Отцами Города. И ситуация, подобная этой, являлась весьма важной для выживания города.

— Послушай, Марк. Мы не можем позволить себе иметь симпатии. Мы же Бродяги. Ну кто для нас эти гамильтонианцы? Они и сами–то не понимают, кто они такие. Минуту назад я подумал о том, какая катастрофа могла бы произойти, если бы Хрунтане завладел Прерывателем или каким–то другим подобным оружием и начали шантажировать всех, чтобы реанимировать старую империю. Но разве ты не видишь, что _с_е_г_о_д_н_я_ и возрождение гамильтонианства — ничуть не лучше. Я признаю, внешне может оказаться, что смириться с этим оказалось бы, наверное, легче, чем с новой Хрунтанской тиранией, но с исторических позиций это имело бы одинаково катастрофические последствия. Эти планеты сражаются друг с другом, защищая идеи, которые утратили свое значение полтысячелетия назад. Сегодня они обе н_е_п_р_и_е_м_л_е_м_ы_ в одинаковой степени.

Амальфи прервался, чтобы передохнуть, извлек изо рта пережеванную сигару и принялся с удивлением рассматривать ее:

— Я понял, что должен прочитать тебе нотацию, когда увидел, что эта девушка лишает тебя возможности правильно оценить события. Я всегда считал тебя лучшим морфологом из всех, с кем мне приходилось работать, а любой городской управляющий должен быть отличным морфологом. Если бы сексуальное влечение не ослепило тебя, ты наверняка заметил бы, что эти люди — просто жертвы псевдоморфоза. Это — мертвые культуры, и они приближаются к своему распаду, хотя и те и другие полагают, что это — возрождение.

— Полицейские, кажется, относятся к этому по–другому, — безразлично произнес Хэзлтон.

— А как еще они могли бы? Они не разделяют нашу точку зрения. Я же говорю с тобой не как полицейский. Я пытаюсь рассуждать как Бродяга. Ну какой смысл тебе, Бродяге, ввязываться в эту мелочную вражду из–за владений? Смотри, Марк, как бы тебе не оказаться на Земле или не лишиться жизни, — это, впрочем, почти одно и то же.

Амальфи снова замолчал. Красноречие было ему не свойственно, и чувствовалось, что он немного смущен. Он бросил на управляющего быстрый взгляд и увидел, что тот уже погрузился в обычное для него молчание. Не в первый раз Амальфи почувствовал, как на него накатывается привычное одиночество.

Хэзлтон уже не слушал его.

Когда город, наконец, направился на Утопию, сражение было в самом разгаре. Планета Хрунтан, пропитанная военным духом и подчиненная строгой воинской дисциплине, распространявшейся на самые мелкие детали повседневной жизни, не стала дожидаться, пока полиция Земли окружит ее. Корабли Хрунтана, хотя и имели примерно такую же конструкцию, как и корабли Утопии, сражались с отчаянной яростью; управляли ими опытные пилоты, которых мало заботили тонкие переживания о непреходящей ценности человеческой жизни. Вряд ли можно было сомневаться в том, за кем останется победа в этой войне. Полиция Земли не выражала по этому поводу особой радости.

Из города сражения видно не было. Планета Хрунтан находилась в этот момент под углом почти в сорок градусов к Утопии. Именно постоянное увеличение расстояния между двумя планетами послужило основной для решения Хэзлтона сделать быструю посадку. И также именно Хэзлтон распорядился выслать прокси — управляемые ракеты менее пяти метров в длину, которые незамеченными повисли на окраинах битвы и наблюдали за ней алчными телевизионными глазами.

Это был поучительный воздушный бой. Подразделения полицейских уже несколько десятилетий не принимали участия в крупных сражениях, да и вообще лишь немногим землянам приходилось сталкиваться с чем–то более серьезным, чем мелкая перебранка. Хрунтане, во многом отстававшие в технологии, имели богатый опыт и значительно преуспели в тактике. Они оттеснили противника в район минных полей и навязали ему сражение там, что напоминало свалку внутри раскаленного очага. Правда, хрунтане, установившие мины, знали в этом очаге самые горячие места. Потери их были велики — в соотношении почти пять к одному, но численность их войск была огромна. И совершенно естественно, что офицеры, не заботящиеся о собственной жизни, вряд ли ценили жизни своих подчиненных.

Прошло совсем немного времени, и даже Хэзлтону пришлось выключить экран и приказать О'Брайену отозвать прокси. Бойня носила столь жестокий характер, что наблюдать за ней было довольно тяжело. Даже самый закоренелый убийца рехнулся бы, глядя на то, как люди пытались потушить пламя, бросаясь в него.

Город направился к Утопии. Передовые наблюдатели полиции сразу же сообщили об этом, их сводки были слышны в городском коммуникационном центре. Можно было не сомневаться, что когда сражение закончится, полиция вытащит эту информацию на божий свет и должным образом отреагирует. Но сейчас, в разгар сражения, полицейские не имели времени, чтобы разобраться с городом. Оставалось только надеяться, что когда полицейские, наконец, освободятся, город будет уже далеко.

Вопрос — каким образом Утопии удавалось противостоять натиску Хрунтан в течение почти ста лет — оставался загадкой. После приземления Города на поверхность Утопии загадка эта стала еще более необъяснимой. Планета умирала от радиации. Никаких поселений на ней не было — только добела раскаленные озера на месте бывших городов. Один из континентальных материков вообще оказался безжизненным. Открытый воздух резко возмущал счетчики радиации. В дневное время радиоактивность опускалась ниже опасного уровня; ночью же, когда обычное падение температуры воздуха приводило к естественному повышению содержания радона, — это явление было характерно для всех подобных Земле планет, — дышать было опасно.

Утопия на протяжении семидесяти лет подвергалась бомбардировке атомными бомбами и забрасывалась канистрами с радиоактивной пылью. Противостояние планет наблюдалось только раз в двенадцать лет, иначе к настоящему времени даже подземная жизнь стала бы невозможной.

— Как вам удалось противостоять хрунтанцам? — спросил Амальфи. — Эти ребята умеют воевать. Если они оказывают такое сопротивление полиции, вас–то они вообще должны были бы размазать по поверхности.

Капитан Сэведж, не очень уверенно чувствующий себя на городской колокольне, щурясь от яркого солнца, попытался улыбнуться.

— Нам известны все их уловки. Уверяю вас, они — прекрасные стратеги, но в некоторых отношениях совершенно лишены воображения. И это, я думаю, вполне закономерно: инициатива у них не поощряется. — Он беспокойно пошевелился. — Вы собираетесь оставить город здесь, на открытом месте? И ночью тоже?

— Да. Сомневаюсь, что Хрунтане нападут на нас. Они слишком заняты, а кроме того, наверное знают, что полиция нас не любит, и вряд ли сочтут нас своими врагами. Что касается воздуха, то мы будем поддерживать поле, образуемое спиндиззи, на уровне двух процентов от максимума. Никто его не заметит, но этого достаточно, чтобы противодействовать проникновению воздуха планеты в город.

— Не могу сказать, что мне это понятно, — ответил Сэведж. — Однако, не сомневаюсь, что вам хорошо известны ваши возможности. Должен признаться, мэр Амальфи, что ваш город для нас полная загадка. Как он живет? Почему полиция против вас? Вы что, ссыльные?

— Нет, — попытался разъяснить Амальфи. — И нельзя сказать, что полиция именно против нас. Просто мы находимся в самом низу социальной лестницы. Мы — рабочие–мигранты, межзвездные бродяги и кочевники. Полиция обязана защищать нас точно так же, как и всех остальных граждан. Однако, мобильность делает нас в их глазах потенциальными преступниками, потому–то они и наблюдают за нами.

Суммарным комментарием реакции Сэведжа на все вышесказанное стало лишь одно печальное предложение, которое Амальфи начал понимать, как лозунг Утопии.

— Все так сильно изменилось, — произнес офицер.

— Вам следовало бы положить эти слова на музыку, — пошутил он. — И все–таки мне не понятно, каким образом вы протянули так долго. Неужели они ни разу не нападали на вас?

— Постоянно, — ответил Сэведж. В его мрачном голосе звучала гордость. — Но вы же видите, как мы живем. Каждый раз мы либо отбивались от них, либо, в крайнем случае, прятались, так что нас невозможно было найти. Да и сами хрунтане довели нашу планету до такого состояния, что жить здесь практически невозможно. Многие десанты стали жертвой последствий их собственных бомбардировок.

— И все же…

— Это психология толпы, — продолжал Сэведж. — И мы, и они изучаем эту науку, только у нас она развивается в другом направлении. Если сочетать ее с искусной хитростью, она может стать очень грозным оружием. До сих пор с помощью макетов фиктивных объектов, создания искусственных погодных условий и областей мнимой радиоактивности нам удавалось вынудить хрунтан разбивать свои лагеря в тех местах, которые выбрали мы сами. Это что–то вроде шахмат: игрок вынуждает противника занять такую позицию, в которой он в полной безопасности и с минимальными усилиями может победить его.

Капитан заморгал, глядя на солнце и покусывая нижнюю губу. Затем он добавил:

— Есть и еще один фактор. Это свобода. У нас она есть, а у хрунтан — нет. Они защищают систему, которая аскетична по своей природе, которая очень мало может предложить отдельному человеку даже в случае своего торжества. Утопия защищает такую систему, которая дает каждому из нас неоценимую награду — саму свободу. Именно в этом и состоит различие между нами. У нас гораздо больше стимулов сражаться.

— О, свобода, — произнес Амальфи. — Да, думаю, это великая вещь. И все же это давняя проблема. Никто не свободен полностью. Наш город по существу республиканский, хотя на первый взгляд такое утверждение может показаться странным. В некотором смысле нас даже можно назвать последователями Гамильтона. Но мы не свободны и никогда не сможем освободиться от тех требований, которые предъявляет к нам то окружение, в котором мы находимся. Что же касается будто бы увеличения эффективности ведения боевых действий, то я в этом сильно сомневаюсь. Ваш народ никак нельзя назвать свободным. С политической точки зрения экономика военного времени имеет тенденцию переходить в диктатуру. Именно это и погубило западную цивилизацию на Земле. Ваш народ сражается сегодня за тот кусок мяса, который будет иметь завтра. Но и хрунтане делают то же самое. Различие между вами существует лишь как некая потенциальная перспектива, но что же это за различие, если сегодня между вами фактически нет разницы.

— Вы — весьма изворотливы, — сказал Сэведж, поднимаясь. — Думаю, теперь я понимаю, почему вы не способны понять эту сторону нашей истории. У вас нет никаких привязанностей, никакой веры. Ну что ж, придется вам извинить нас. Мы не можем себе позволить придерживаться строгой логики.

Капитан начал спускаться по лестнице, неестественно расправив плечи. Амальфи с печальной улыбкой провожал его взглядом. Молодой человек казался ему персонажем исторической пьесы. Хотя даже самого странного героя театральной постановки все–таки можно понять. Но Сэведж имел несчастье быть совершенно реальным.

Амальфи вспомнил вдруг о Хэзлтоне. Где он все это время находится? Прошло уже несколько часов с тех пор, как под прикрытием остроумного, но явно надуманного предлога он удалился куда–то с девушкой–посланницей Утопии. Амальфи любил работать в одиночестве, но всегда существует срочная работа, связанная с управлением городским хозяйством, которую мэр просто не может выполнять эффективно. Кроме того, Хэзлтон вполне мог поставить город в неудобное положение. Амальфи прошел в свой кабинет и связался с Коммуникационным центром.

Хэзлтон ничего туда не сообщал. Амальфи, ворча, приступил к решению проблем жизни города, ради которых, собственно, город и поднялся в воздух; но которую находил для себя весьма редко. Его волновало отсутствие официальных рабочего контракта с Утопией, что являлось противоречащим правилам. Если Утопия повернется к ним спиной — а планеты, менталитет которых определялся устаревшими идеалами, поступали так довольно часто, то воздействовать на них на основе законов Земли будет делом совершенно бесполезным. Люди, жизнь которых подчинена какой–то высокой Цели, быстро находили оправдание ее достижения любыми Средствами. И город, являвшийся ничем иным, как Средством, конкретным и видимым, давно уже научился сторониться коротких путей.

Судя по всему, Хэзлтон предпринял попытку где–то опробовать подобный «короткий путь». Амальфи оставалось только надеяться, что и сам Хэзлтон, и город уцелеют.

Полиция Земли, как и Амальфи, не стала дожидаться возвращения Хэзлтона сложа руки. Амальфи был немного удивлен тем, как быстро земляне сумели перегруппировать и укрепить свои силы. Несомненно, ее материально–техническое снабжение стало значительно эффективнее с тех пор, как жители города видели ее в деле в последний раз. В небе сверкали искры: корабли полиции один за другим отправлялись к планете Хрунтан.

Это было очень плохо. Амальфи предполагал, что у города будет по крайней мере несколько месяцев для пополнения на Утопии запасов продовольствия, прежде чем, в соответствии с планом Хэзлтона, они направятся на планету Хрунтан. Становилось ясно, что к этому времени Хрунтанский мир будет находиться в полной блокаде.

Мэр немедленно подал сигнал предупредительной тревоги. Слабое сопротивление, оказываемое спиндиззи воздействию атмосферы Утопии, превратилось в сплошную непреодолимую стену. Спиндиззи завыли, переходя на максимальный режим, который они могли выдерживать, не нарушая гравитационного поля между Городом и Утопией. По периметру этого еще недавно невидимого поля редкие вспышки поляризации перешли в сплошное свечение. Силовое поле делалось все сильнее, внутри него становилось темно: лишь невидимые для человеческого глаза лучи могли проникнуть сквозь него. Для наблюдателей Утопии город вдруг окрасился в темно–красный цвет и стал пугающе неразличимым.

Немедленно начались звонки отовсюду, но Амальфи не обращал на них внимания. Пульт управления полетом в его кабинете — уменьшенный в размерах аналог главного пульта, расположенного в башне управления, — светился от беспрерывно поступающих сигналов тревоги; все динамики одновременно требовали объяснений.

— Господин мэр, мы только что внедрились в большой пласт глины, в нем полно сланцев, пригодных для получения технического масла…

— Укладывайте все, что успели достать и закрепите получше.

— Амальфи! Как мы сможем получить торий из…

— Возвращайтесь в город. Немедленно оставьте месторождение.

— Коммуникационный центр. От мистера Хэзлтона по–прежнему никаких сведений…

— Не прекращайте попыток.

Вызываем летающий город! У вас что–то случилось? Вызываем летающий…

Амальфи вырубил все динамики резким жестом ударив по выключатели.

— Вы что думаете, мы тут останемся навсегда? Приготовиться! Спиндиззи громко выли. Искры от кораблей, бросившихся на штурм Хрунтанской планеты, становились все ярче. Скоро захват этой планеты станет свершившимся фактом.

— Эй, на Сорок второй улице, давайте поживее! Что вы там делаете? Чай кипятите? У вас осталось девяносто секунд, чтобы вывести двигатель на предстартовый уровень!

— Старт? Господин мэр, на это требуется по крайней мере четыре минуты…

— Вы смеетесь надо мной. Как мне кажется. Мертвецы же — не смеются. Ш_е_в_е_л_и_т_е_с_ь_!

— В_ы_з_ы_в_а_е_м _л_е_т_а_ю_щ_и_й _г_о_р_о_д_…

Искры распространились по всему небу. Между ними, словно капля воды, металась светлая точка, являвшаяся планетой Хрунтан. Она подрагивала, сливаясь с общим свечением. Джейк из Астрономического отдела добавил свой голос к хору непрекращающихся жалоб.

— Т_р_и_д_ц_а_т_ь _с_е_к_у_н_д_, — произнес Амальфи.

Из громкоговорителя, непрерывно передающего запросы озадаченной и напуганной Утопии, холодно прозвучал голос Хэзлтона:

— Амальфи, ты сошел с ума?

— Нет, — ответил он. — Это твой план, Марк. Я просто выполняю его. Д_в_а_д_ц_а_т_ь _п_я_т_ь _с_е_к_у_н_д_.

— Я прошу не за себя. Мне здесь нравится. Я нашел здесь, как мне кажется то, что у города нет. Городу это нужно…

— Ты что, тоже хочешь уйти?

— Нет, клянусь, нет, — ответил Хэзлтон. — Я не об этом прошу. Но если мне суждено покинуть вас, то я предпочитаю остаться здесь…

Короткий приступ тошноты скрутил тело Амальфи. Ничего эмоционального — нет, никакого касательства к Хэзлтону. Амальфи с трудом успел доковылять до маленького умывальника — и его вырвало. Вероятно, кто–то из операторов спиндиззи перестарался. Хэзлтон продолжал говорить, но Амальфи вряд ли мог услышать его. Время, словно смеясь над ним, летело вперед.

— Д_е_с_я_т_ь _с_е_к_у_н_д_, — с запозданием выдохнул Амальфи.

— Амальфи, послушай меня!

— Марк, — сказал Амальфи, борясь с удушьем, — Марк, у меня нет времени. Ты сделал свой выбор. Я… пять секунд… не могу ничего сделать. Если тебе там нравится, оставайся. Желаю тебе всего хорошего, поверь мне. Сейчас я должен думать о…

Стрелки часов сплелись, словно благочестиво сложенные руки.

— … городе…

— Амальфи…

— В_з_л_е_т_а_е_м_!

Город взмыл в небо. Искры бешено крутились вокруг него.

2. ГОРТ.

Обычно ходом полета управлял Хэзлтон. В его отсутствие — такого, правда, еще не случалось — эту функцию исполнял молодой человек по имени Кэррел. Сам Амальфи редко брался за ручки управления. Исключение составляли ситуации, когда нельзя было полностью положиться на показания приборов.

Пройти мимо кораблей землян, установивших блокаду планеты Хрунтан, было не так уж просто, особенно для такого неопытного пилота как Кэррел. Но Амальфи это не особенно заботило. Он сидел в своем кабинете, наблюдая за экранами. Вокруг все было окутано туманом, и Амальфи думал о том, когда же, наконец, опять потеплеет. Плиты, уложенные на полу комнаты, излучали тепло, но и это не помогало. Амальфи чувствовал себя замерзшим и опустошенным.

— Вызываем город–Бродягу, — грубо рявкнул ультрафон. — Вы уже получили одно предупреждение. Платите штраф и убирайтесь отсюда, иначе мы займемся вами всерьез.

Амальфи неохотно перебросил выключатель.

— Мы не можем сделать это, — безразлично произнес он.

— Что? — спросил полицейский. — Меня не проведешь. Вы находитесь в зоне боевых действий и в нарушение приказа «Покинуть» уже побывали на Утопии. Платите штраф и убирайтесь, иначе пожалеете.

— Мы не можем, — сказал Амальфи.

— Разберемся. Что же вам мешает?

— Мы подписали контракт с хрунтанцами.

Наступило продолжительное гнетущее молчание. Наконец, с полицейского корабля донеслось:

— Ну и шустрые вы. Хорошо, предъявите контракт. Полагаю, вы догадываетесь, что мы скоро взорвем Хрунтан и от него останется лишь один туман.

— Да.

— Прекрасно. Ну что ж, плюхайтесь, если у вас есть контракт. Если вы, действительно, связались с ними, значит, вы еще глупее, чем мы думали. И смотрите, не улепетывайте раньше, чем кончится оговоренный срок. Если успеете взлететь до того, как мы уничтожим планету, не забудьте заплатить штраф. Не успеете — нам останется только поздравить вас с избавлением от страданий.

Амальфи мучительно улыбнулся.

— Благодарю, — произнес он, — мы вас тоже любим, вы такие милые простаки.

Ультрафон потрещал еще немного и замолчал. В этом заключительном потрескивании Амальфи расслышал какое–то разочарование. Полиция Земли официально не оспаривала статус городов–бродяг, жители которых считались рабочими–мигрантами, хотя меж собой полицейские открыто именовали их не иначе как взломщиками, рвущимися во владения полиции. Возможность сокрушить один из городов представлялась полицейским не так часто и неизменно воспринималась ими как приятное развлечение. На сей раз перед ними неожиданно возникло препятствие — у города был контракт с Хрунтаном на добычу ванадия.

Амальфи уже подумывал о том, как вести себя с властями Хрунтана. Нужно было реализовать предпоследнюю и наиболее тонкую стадию плана Хэзлтона, но после того, как он покинул город, Амальфи самому нужно было выполнять задуманное. Если на Утопии слышали сообщения о контракте с планетой, то Хэзлтон, наверно, сейчас находился в очень сложном положении. Амальфи старался не думать об этом.

Первоначальный план не подразумевал подписания контракта ни с одной из планет. Не будучи связанными никакими официальными обязательствами, город в любой момент мог отказаться от работы и, улетев, по–прежнему пользоваться всей свободой безработных. Но сохранить такое положение не удалось. Быстрота, с которой полиция наращивала свои силы, сделала невозможной даже саму мысль о том, чтобы приблизиться к планете Хрунтан без какого–то надежного прикрытия. Пребывание города на Утопии позволило ему хотя бы частично решить основную задачу. Цистерны с маслом были заполнены по крайней мере наполовину, а запас валюты значительно пополнился, хотя и нельзя было сказать, что им удалось до отказа набить себе карманы. Оставалось еще позаботиться о запасах редкоземельных металлов и элементов, используемых в двигательных установках. Добыча и обогащение этих материалов требовали длительного цикла, а на Хрунтане для этого понадобится еще больше времени, чем на Утопии, поскольку, находясь дальше от солнца, эта планета имела меньшие запасы тяжелых элементов. Но делать было нечего. Оставаясь на Утопии в то время, как полиция захватывала Хрунтан — или «объединяла», как официально это называлось на Земле — город оказался бы полностью во власти земного воинства. Даже в самом лучшем случае все равно не удалось бы покинуть это созвездие, не заплатив штраф за нарушение законов, установленных для бродяг, а Амальфи ни при каких обстоятельствах не хотел расставаться с деньгами, заработанными с таким трудом.

Даже сейчас, после того, как запасы валюты были пополнены, это могло бы привести к банкротству, поскольку в последнее время работу удавалось найти крайне редко. Селектор внутренней связи уже давно звенел, пытаясь привлечь к себе внимание. Когда же, наконец, мэр ответил на вызов, он услышал:

— Говорит сержант Андерсон. У нас еще посетитель.

— Да, — сказал Амальфи. — Это, наверно, делегация Хрунтана. Пошлите их сюда.

Ожидая гостей и мрачно пожевывая сигару, Амальфи еще раз бегло просмотрел текст контракта. Он был довольно стандартным и предусматривал оплату германием или «эквивалентом» — по очень низкой цене, что препятствовало его хождению на Утопии. Контракт согласовали по ультрафону — обладание устройствами связи, основанными на принципе жестких лучей, само по себе ставило Хрунтан на современный уровень развития. Какую работу должен выполнить город — этот момент в контракте не был уточнен. В глубине души Амальфи надеялся, что когда дело дойдет до необходимости конкретизировать этот пункт, хрунтане пойдут на попятную.

Звонок прозвучал еще раз, и Амальфи нажал кнопку, открывающую дверь. Но уже в следующее мгновение он усомнился, что поступил мудро: уж очень делегация Хрунтана походила на группу десантников, брошенных на захват противника. Первой появилась дюжина солдат, одетых в обтягивающие кожаные бриджи, блестящие, с ярко–красной эмблемой, изображающей солнце, кирасы и ярко–красные шлемы. Разбившись на две шестерки, они тут же встали на стражу у дверей с оружием наперевес; их ружья, по всей видимости, были сконструированы по аналогии с мезотронным ружьем Каммермана. Из–за рядов появился словно высеченный из золота гигант, сопровождаемый двумя рослыми и стройными, как пальмы, мужчинами. Одеяние пришельца украшали золотые полосы; и кираса, и шлем также сияли благородным блеском. Его лицо, покрытое глубоким бронзово–золотым загаром, украшала светлая золотистая борода и пышные ниспадающие усы. В целом вид гостя производил совершенно невероятное впечатление.

Он резко произнес какие–то два слова; солдаты застучали по полу каблуками тяжелых башмаков и прикладами ружей. Амальфи, вздрогнув от неожиданности, поднялся.

— Мы, — произнес золотой гигант, — Маркграф Хазка, Вице–Регент Графства Горт, входящего во владения его Вечного Преосвященства Арпада Хрунтана, Императора Космоса.

— О, — моргая, выдавил Амальфи. — Меня зовут Амальфи. Я — мэр города. Не хотите ли присесть?

Маркграф выразил согласие и сел. Солдаты спокойно и одновременно напряженно следили за происходящим, а два спутника–гиганта, очевидно, представители местной знати, застыли в торжественных позах позади кресла Маркграфа. Амальфи, подавив вздох облегчения, устроился за своим столом.

— Вы, вероятно, пришли для того, чтобы обсудить условия контракта.

— Именно так. Нам доложили, что вы общались с этим сбродом на второй планете.

— Это была аварийная посадка, — парировал Амальфи.

— Не сомневаюсь, — сухо заметил Маркграф. — Нас не интересует, что делают гамильтонианцы. Как только мы отобьемся от пришельцев с загнивающей Земли, население этой планеты пополнит число наших рабов. Но пока мы могли бы найти вам применение; все враги Земли должны быть нашими друзьями.

— Логично, — сказал Амальфи. — Интересно, что мы можем сделать для вас? У нас есть самое различное оборудование…

— Сначала обсудим условия оплаты, — прервал его Маркграф. Он встал и принялся огромными шагами ходить взад–вперед по комнате. Золотой плащ развевался за его спиной. — Германием мы платить не будем: все, что у нас есть, необходимо нам самим для изготовления транзисторов. В контракте сказано об оплате эквивалентным количеством других ресурсов. Что вы считаете эквивалентом германия?

Удивительно, как быстро испарились царственные манеры гиганта, когда дело дошло до открытого торга. Амальфи осторожно спросил:

— Может быть, вы позволите нам добывать германий самим?..

— Вы думаете, ресурсы нашей планеты беспредельны? Предложите какой–нибудь эквивалент, и мы не станем настаивать на оплате этим металлом!

— Тогда, может быть, какое–то оборудование? — предложил Амальфи. — Или наши технологические достижения? О цене можно договориться. Например, что вы используете в качестве смазочных материалов?

Большие глаза Маркграфа заблестели.

— Ах! — тихо воскликнул он. — Значит, вы тоже раскрыли тайну фрикционных полей. Мы долго искали решение этой загадки, но пока не можем ничего сделать: механизмы по–прежнему плавятся. А землянам известен этот секрет?

— Нет.

— Так вы все узнали от гамильтонианцев? Ну что ж, прекрасно.

Оба вельможи, сопровождавшие гиганта, зло усмехнулись.

— Тогда нечего тут больше рассуждать о взаимно приемлемых вариантах, — Маркграф сделал жест рукой в сторону своих солдат.

Амальфи увидел, что те незамедлительно направили на него свои ружья.

— В чем дело? — запротестовал он.

— Вы окружены. — Хазка произнес эти слова с какой–то волчьей яростью. — Если каким–то чудом вы сбежите от нас, все равно среди землян вам долго не протянуть. Позовите своих специалистов и прикажите им подготовиться к демонстрации фрикционного механизма генератора. Кроме того, приготовьтесь к посадке. Конкретные инструкции вы получите от графа Нандора.

Маркграф направился к двери, солдаты почтительно расступились. Едва Амальфи протянул руку, чтобы нажать кнопку и выпустить пришельца из кабинета, тот резко повернулся к нему и прорычал:

— И не пытайтесь подать сигнал тревоги. В город уже высадилась дюжина десантных отрядов, к тому же на вас направлены орудия четырех крейсеров.

— Вы полагаете, что сможете вырвать у нас техническую информацию силой? — обратился к нему Амальфи.

— Конечно, — ответил гигант, злобно сверкая глазами. — В этом деле у нас богатый опыт.

Кэррел, протеже Хэзлтона, оказался очень хорошим лектором и чувствовал себя весьма уверенно в окружении варварского великолепия зала совещаний Маркграфа. К тому же здесь прекрасно отражался звук. Он развесил схемы, прикрепив их к занавесям, пристроил доску на подлокотники огромного кресла, в котором, видимо, обычно восседал Маркграф. Рука выводила четкие символы, резко скрипя мелом под сводами просторного помещения. Маркграф ушел раньше. Его терпения не хватило и на пять минут доклада. Граф Нандор пока еще держался. На лице его было написано страдание человека, которого принуждают заниматься какой–то грязной работой. Аналогичный вид имели и остальные четверо или пятеро вельмож. Трое из них без умолку болтали, отпуская приглушенные смешки, а то и прерывая рассказ Кэррела хриплым смехом. Еще несколько человек, разодетые словно павлины, видимо, занимали более низкое положение в иерархии Хрунтана. Они сидели молча, внимательно слушая и нахмурив брови, напоминая вдохновенных актеров, изображающих глубокомыслие.

«Этого достаточно, чтобы увидеть аналогию между энергией связи в атомах и молекулах, — размеренно говорил Кэррел. — Гамильтонианцы, — он заметил, что это слово раздражает высокопарных слушателей, и частенько вставлял его, — гамильтонианцы показали, что энергия внутренней связи не только обуславливает такие явления как сцепление, прилипание и трение, но также подчиняется таким взаимосвязям, которые адекватны свойствам валентности».

Проявления внимательности со стороны вельмож напоминали какую–то глупую пародию.

«Явление молярной валентности, как метко назвали его гамильтонианцы, усиливается благодаря возникновению фрикционных полей, которые они научились использовать аналогично тому, как применяется эффект ионизации. Внешние слои молекул двух прилегающих друг к другу поверхностей в этом поле приходят в состояние динамического равновесия. Молекулы непрерывно и быстро перемещаются, не нарушая статус кво. Между двумя грубыми, необработанными поверхностями как бы образуется идеально ровная плоскость. Очевидно, что подобное равновесное состояние ни в коем случае не устраняет действия упомянутых сил связывания, и что трение до некоторой степени сохраняется. Однако, величина силы сопротивления составляет не более десятой части от той, которую можно достичь даже в самых совершенных системах простой смазки».

Вельможи дружно закивали. Амальфи больше не обращал на них никакого внимания: его волновала реакция технических специалистов Хрунтана. Их было ровно дюжина. Маркграф, видимо, сильно благоволил к этому числу. Четверо из них казались робкими и застенчивыми. Они были явно напуганы и относились к Кэррелу с нескрываемым уважением. Они честно записывали каждое произнесенное слово, не пропуская даже шуток по поводу гамильтонианцев, которые Кэррел довольно часто позволял себе.

Все остальные, за исключением одного человека, были хорошо одеты и сидели с каменными лицами, не обращая особого внимания на вельмож. Никаких записей они не вели. Люди этого типа всегда составляли часть любого варварского общества: ученые–руководители, директора, совершенно преданные режиму, абсолютно уверенные, что успех зависит только от них, и уже зараженные аристократическим вирусом: всю грязную работу по проведению сложных лабораторных экспериментов они обычно сваливают на подчиненных. Несомненно, некоторые из них своими высокими постами были в не меньшей степени обязаны умению плести интриги, чем своим способностям к научной деятельности.

Однако, один человек резко выделялся из всех остальных. Он был высок ростом и худощав, редковолос. Лицо его, когда он слушал Кэррела, светилось неподдельным возбуждением. Амальфи хорошо знал этот тип — цепкий, живой ум, абсолютное безразличие к политике. Таких людей совершенно не волнует, кто стоит у власти, лишь бы у них было необходимое научное оборудование и свобода действий. Правящий режим обычно терпел подобных чудаков, извлекая выгоды из их продуктивной работы и постоянно держа их под подозрением. Амальфи не сомневался, что только этот человек способен по сказанному Кэррелом догадаться, о чем он умолчал.

— Есть ли какие–нибудь вопросы? — спросил Кэррел.

Специалисты задали ему несколько вопросов. В основном они были довольно нечеткие, чувствовалось, что поняли слушатели очень мало: как вы делаете это, как подсоединяете то? Проницательный человек вряд ли согласился бы, чтобы его водили за нос подобным образом. Кэррел подробно отвечал. Группа начальников с каменными лицами покинула помещение. За ними последовали вельможи — они просидели ровно столько, сколько было нужно, чтобы не выдать их явной некомпетентности. Ученый — Амальфи ни секунды не сомневался, что человек этот был высококлассным ученым, — остался и вступил с Кэррелом в жаркий спор по поводу его математических выкладок. Он, совершенно естественно и не задумываясь о том, что может быть как–то по–другому, держался с Кэррелом на равных. Видя, что Кэррел порой попадает в затруднение, Амальфи отозвал его в угол.

Задумчиво почесывая нос, ученый ушел, пряча в карман листок, на котором в ходе доклада он сделал несколько коротких пометок. Кэррел проводил его взглядом.

— Этого парня, сэр, долго водить за нос мне не удастся, — сказал он. — Можете мне поверить, мозги у него на месте. Дайте ему пару дней, и он сам дойдет до всего. Я знаю таких: сегодня ночью он не заснет, будет обдумывать все, что услышал.

— Не сомневаюсь, — ответил Амальфи. — Мне также хорошо известно, что здесь полно подслушивающих устройств, варвары без этого никогда не обходятся. Молись, чтобы эти твои слова не были услышаны. А сейчас пошли.

Пока они не добрались до города и не сели в такси, Амальфи хранил молчание. Наконец, он сказал:

— Кэррел, следует быть более осторожным в общении с чудаками. Тебе еще не хватает опыта. Вне города даже мне никогда не говори ничего такого, что свидетельствовало бы о твоей роли. Насчет же этого ученого я с тобой не согласен. Я наблюдал за ним. Увы, теперь вы знакомы, так что я не могу использовать тебя для его нейтрализации. Подумай, есть ли среди вашей группы кто–нибудь из тех, кто работал на Марка, но кто не выходил из города с тех пор, как мы сели в Горте? Нужен опытный человек.

— Конечно, есть. Четверо, может быть, даже пятеро. Могу поручиться за любого из них.

— Подбери крепкого мужика, который без особого грима сошел бы за разбойника, и отправь его в отдел Внушения: пусть пройдет курс гипнопедии. А тебе в это время придется еще раз встретиться с этим ученым. Раздобудь его фотографию, желательно объемную, если тут, конечно, они есть. Поговори с ним и ответь на все его вопросы.

— На любые вопросы? — удивился Кэррел.

— Да, на любые технические вопросы. Долго он с этими познаниями не проходит. Это будет для тебя, Кэррел, практическим занятием по курсу «Связи с общественностью». Находясь на чужой планете, надо извлекать максимальную выгоду из ее социального устройства. В такой ситуации, как здесь, где ведется суровая борьба за политическую власть, покушения — штука, наверняка, довольно привычная. Ставлю девять шансов против одного, что на планете существует нечто вроде гильдии наемных убийц или, по крайней мере, есть много наемников, действующих самостоятельно и всегда готовых работать на тех, кто их нанимает.

— Вы собираетесь организовать покушение на доктора Шлосса?

Потрясение на лице Кэррела внезапно повергло Амальфи в состояние глубокой усталости. Подготовка нового управляющего городом до того уровня, когда Отцы Города одобрят его избрание, была длительным и весьма сложным делом. Слишком многое, чему приходилось учиться, требовало отдачи всех душевных сил. Он чувствовал себя слишком старым для такой работы, ему казалось, будто он что–то делает не так, как следует. Но отказаться от своей миссии Амальфи все равно не мог.

— Да, сказал Амальфи, — постыдно, но ничего не поделаешь, избежать этого никак нельзя. При других обстоятельствах мы могли бы забрать этого человека в город — ему–то все равно, на кого работать, — но хрунтане будут его искать и обязательно найдут. Они успокоятся, только увидев его тело. Если возможно, лучше подсунуть им и «подозреваемого в убийстве», желательно из местных преступников. Наш агент пройдет курс балканского языка, на котором здесь говорят, и тогда сможет разузнать, какие склоки существуют среди ученых на Хрунтане. После он сможет попытаться свалить убийство на одного из руководителей лаборатории. Но, так или иначе, этого человека необходимо убить. Ради выживания города.

Кэррел не стал спорить: заключительная формулировка Амальфи была по логике бродяг окончательной и самоценной. И все–таки он не смог скрыть, что моральный урон, связанный с убийством, сильно досаждал ему. Амальфи подумал про себя: «Надо сделать так, чтобы Кэррел постоянно был чем–то занят. Это на какое–то время отвлечет его, по крайней мере, пока хрунтане не развернут работы по созданию собственной антифрикционной установки». Как бы там ни было, приближалось время, когда надо было еще раз оживить деятельность полиции. Расписание, составленное Хэзлтоном, предписывало это, и, хотя Амальфи уже был вынужден отказаться от стратегии Хэзлтона, — его график, например, предусматривал внезапную высадку войск Утопии на Горт и попытку со стороны гамильтонианцев передать планету Хрунтан в руки полиции Земли — пункт, касающийся вступления в союз с полицией против этой планеты, казалось, все еще мог принести несомненные выгоды.

Отпустив Кэррела, Амальфи отправился в свой офис, где снял гибкий пластиковый чехол с прибора, пользоваться которым ему приходилось не часто. Это был передатчик Дирака — единственный вид связи, действующий мгновенно на любое расстояние, который отсутствовал у хрунтанцев и, конечно, — у гамильтонианцев. Прибор этот не имел цены, даже целая империя не стоила того, чтобы расстаться с ним. С отсутствующим видом Амальфи сунул в рот сигару и вызвал капитана полиции.

Модель передатчика немного устарела, прибор не имел экрана, а чувства капитана, выражаемые его голосом, отображались в графическом виде.

— Если ты собираешься пудрить мне мозги насчет того, что полиция обязана защитить вас, потому что хрунтане нарушили условия контракта, — прохрипел полицейский, — то можешь не трудиться. Я и так уже почти решил, что мы взорвем эту планету. Скоро изменят законы, регулирующие жизнь бродяг, и тогда…

— Взрывать планету вам не разрешается ни при каких обстоятельствах, — спокойно заметил Амальфи. — Взрывная волна может детонировать местное солнце и разрушить все созвездие. Тогда начальство снимет с тебя скальп. Я хочу избежать неприятностей для всех. Если тебя это интересует, сообщи свои условия.

Полицейский рассмеялся.

— Прекрасно, — сказал Амальфи, — смейся, смейся, болван. Не пройдет и нескольких месяцев, как тебя отзовут на Землю и ты будешь наблюдать там за процессами в стратосфере. Работы там много: самолет пролетает каждые два года. Будешь там торчать и ныть, как несправедливо с тобой поступили. Как только в штабе узнают, что ты допустил объединение сил хрунтанцев и гамильтонианцев, и что неизбежная война будет стоить Земле два–три миллиарда долларов и продлится минимум двадцать пять лет…

— Ты презренный лгун, бродяга, — прервал его полицейский. Смелость его казалась какой–то вымученной. — Они будут драться друг с другом еще сотню лет.

— Времена меняются, — вставил Амальфи. — Союз в любом случае состоится. Если тебя не интересует Графство Горт, я сделаю предложение Утопии. Если планеты сольют свои арсеналы, результат будет впечатляющим: у каждой из сторон есть оружие, отсутствующее у другой стороны. Кроме того, мы все равно не сможем скрыть все свои секреты, и чему–то они и от нас научатся. Однако…

— Подожди минуту, — предусмотрительно произнес капитан. Амальфи не сомневался: полицейскому известно, что их беседу неизбежно зафиксируют сотни, а возможно, и тысячи коммуникаторов Дирака, размещенных во всех уголках заселенной человеком галактики, в том числе и в штабе полиции на Земле. В этом состоит главное свойство передачи информации по методу Дирака, вряд ли кто–нибудь смог бы со всей определенностью сказать, является ли оно преимуществом или недостатком — все зависит от того, для какой цели метод используется.

— Ты готов поклясться, что выполнишь свои обещания? Чем ты докажешь, что сдержишь слово?

— Ты ничем не рискуешь. Либо я вручу вам эту планету, либо нет. Я прошу только одно: аннулировать штраф, наложенный на город, стереть ленту, на которой зафиксировано нарушение нами закона и сопроводить нас за пределы этого созвездия. Если мы не выполним своих обещаний, считайте, что у вас нет никаких обязательств перед нами.

— Хм… — Послышался какой–то приглушенный шепот. Видимо, капитан с кем–то советовался. — А какие гарантии вам нужны от нас?

— Это мы еще обсудим, — сухо ответил Амальфи. — Если вы принимаете игру, то должны доказать, что выполните условия соглашения.

— Ладно, шутки кончились. Вы нарушили законы и должны заплатить штраф. Это все.

Амальфи был удовлетворен. Вряд ли можно было ожидать, что капитан публично по коммуникатору пообещает уничтожить ленту с доказательствами, но раз он возразил именно против этого пункта, значит, в целом соглашение принято.

— Ну хорошо, пришлите мне только заверенное печатью охранное свидетельство. Я положу его в сейф Маркграфа Хазки. Когда получите планету, вы сможете взять его обратно.

— Договорились, — ответил капитан после непродолжительной паузы.

Амальфи услышал, как в микрофоне зашуршала перематываемая лента и прервал связь.

Если задуманный грандиозный план сработает, очень скоро он станет легендой. Полиция, конечно, будет молчать, но города–бродяги разнесут слухи по всей галактике.

Только отсутствие Хэзлтона немного омрачало отличное настроение мэра.

Кто–то тряс его за плечо. Амальфи изо всех сил старался проснуться, но сон его был глубок, как сама смерть, и, казалось, ничто уже не сможет вытянуть его из этой пропасти. Перед ним мелькали какие–то лица, какие–то силуэты, а из темноты к нему неумолимо приближались огромные стальные зубы…

— Амальфи, проснитесь! Амальфи, это Марк… проснитесь…

Челюсти с треском сомкнулись, хоровод лиц исчез. В глаза Амальфи бил голубоватый свет.

— Кто? В чем дело?

— Это я, — сказал Хэзлтон. Амальфи, глядя на него, непонимающе моргал. — Быстрее! Быстрее! Времени совсем нет.

Амальфи медленно сел и посмотрел на городского управляющего. Он был словно оглушен и ему трудно было определить, что с Марком. Кошмар сна все еще давил на него, хотя, что именно привиделось ему, Амальфи вспомнить не мог.

— Рад тебе, — произнес, наконец, мэр. Странно, но слова прозвучали как–то неискренне. — Как ты пробрался через полицейский кордон? Я бы сказал, что это совершенно невозможно.

— Старый способ: силой и обманом. Потом расскажу.

— Ты едва успел, — сказал Амальфи, чувствуя внезапный прилив энергии. — Сейчас еще ночь? Да, да. Взрыв должен произойти незадолго до полудня. Иначе бы я не спал. После этого ты бы здесь города уже не увидел.

— До полудня? Это противоречит нашему графику. Ну ладно, до этого еще далеко. Вставайте, босс, у нас полно работы.

Дверь в комнату Амальфи внезапно распахнулась: на пороге стояла девушка–посланник Утопии. На лице ее было написано беспокойство. Амальфи поспешно накинул пиджак.

— Мы должны поспешить, Марк, — сказала девушка. — Капитан Сэведж говорит, что подождет еще пятнадцать минут. Можешь не сомневаться, он так и сделает. Он ненавидит тебя и будет рад оставить нас в руках варваров.

— Сейчас, Ди, — бросил Хэзлтон, не оборачиваясь.

Девушка удалилась. Амальфи пристально взглянул на блудного управляющего.

— Подожди–ка, — сказал он. — Объясни мне, что все это значит? Марк, я надеюсь, ты не продался за то, чтобы лично тебя освободили?

— Меня освободили? Нет, — усмехнулся Хэзлтон. — Мы вытащим отсюда весь город, причем точно по графику. Я хотел установить связь с тобой, чтобы подтвердить, что все идет по плану, но на Утопии нет коммуникаторов Дирака, и мне не хотелось давать лишнюю информацию полиции. Одевайся, я все расскажу по дороге. Гамильтонианцы работали как дьяволы, установили спиндиззи на всех своих кораблях. Они уже собирались сдаться на милость полиции — у них все же больше общего с Землей, чем с Хрунтаном, — но когда я рассказал им о нашем плане и продемонстрировал, как действуют спиндиззи, у них открылось второе дыхание.

— Они сразу тебе поверили?

— Конечно, нет, — Хэзлтон пожал плечами. — Чтобы чувствовать себя в безопасности, гамильтонианцы собрали двадцать пять кораблей — это переделанные легкие крейсеры — на тот случай, если придется спасаться бегством. Сейчас корабли находятся наготове и висят над городом.

— Над городом?

— Да. Я слышал по радио о том, как захватывали город. Ты, наверно, включил микрофон, чтобы обо всем узнала полиция, но на Утопии тоже было слышно прекрасно. Тогда я уговорил их объединить по времени свой план освобождения с нашим отлетом, чтобы вывести город под эскортом кораблей Утопии. Пришлось прибегнуть к хитрости: мне удалось убедить гамильтонианцев, что им будет легче выбраться за пределы созвездия, если полиции придется решать две задачи одновременно. И вот мы здесь, точно по графику. — Хэзлтон еще раз усмехнулся. — Полицейские не подозревали, что в окрестностях Хрунтана находятся корабли Утопии, так что они не были настороже. Теперь, конечно, это им известно, но пройдет еще некоторое время прежде, чем им удастся сконцентрировать здесь свои силы. Пока они будут перегруппировываться, нас здесь уже не будет.

— Марк, ты просто осел–романтик, — сказал Амальфи. — У них же всего двадцать пять крейсеров. Это же беспомощные устарелые корабли, и никакие спиндиззи здесь не помогут!

— В плане Сэведжа все продумано, — заметил Хэзлтон. — Он ненавидит меня за то, что я увел у него Ди, но в военных делах он разбирается хорошо. Для Утопии этот факт — единственная надежда на спасение не только их народа, но и самого гамильтонианства. Как только на нас нападут, все двадцать пять кораблей рассыпятся в разные стороны. Они не будут вступать в общее сражение, а постараются свести дело к отдельным схваткам. В этом случае некоторым из них удастся выжить, а вместе с ними будет спасено их мировоззрение, да и сам город.

— Я ожидал услышать от тебя нечто более толковое, чем избитые штампы, — сказал Амальфи. — Ты что, Наполеон? Это же чистый наполеонизм! Невзирая на опасность, молодой герой ведет преданный ему отряд в логово врага и вырывает своего любимого господина из лап разгневанных язычников! Тьфу! Теперь слушай меня: город останется здесь. Если хочешь, можешь уйти с этим отрядом самоубийц.

— Амальфи, вы ничего не понимаете…

— Ты недооцениваешь меня, — резко оборвал его Амальфи. Он быстро прошел по комнате, направляясь к балкону. Хэзлтон последовал за ним. — Не сомневаюсь, что здравомыслящие гамильтонианцы остались дома, и это вселяет надежду. То, что ты раскрыл им секрет спиндиззи, было очень хорошей идеей. Благодаря этому они смогли продержаться дольше и отвлекли внимание полиции, когда нам требовалось время. Но люди, которые пытаются прорваться на самый край галактики, — неизлечимы, они фанатики. Ты знаешь, как они кончат? Ты должен это понимать и наверняка понял бы, если бы эта женщина большой ложкой с длинной ручкой не перемешала тебе мозги. Когда там, на краю галактики, сменятся несколько поколений, никто уже не будет вспоминать о гамильтонианстве. Чтобы создать на необитаемой планете условия для нормальной жизни, необходимо послать туда всесторонне подготовленную, хорошо укомплектованную экспедицию. А эти люди — просто щенки, увлекаемые ледоходом, и ты хочешь, чтобы мы его остановили?! Нет уж, спасибо.

Амальфи резким рывком распахнул дверь на балкон — Хэзлтон едва успел отскочить в сторону — и вышел. Стояла обычная для Горта ясная, очень холодная ночь. Звезды, разбросанные по всему небу, висели над ярко освещенным городом. Корабли Утопии, конечно, были не видны: они находились очень далеко от поверхности планеты. К тому же все научные достижения Утопии наверняка были использованы для того, чтобы сделать их невидимыми.

— Я приложил много сил, чтобы объяснить все это хрунтанцам, — в голосе Амальфи отчетливо слышался с трудом сдерживаемый гнев. — Я попытался убедить их, что гамильтонианцы хотят уничтожить нас прежде, чем мы осуществим планы, связанные с установкой для получения фрикционных полей. Для этого мне пришлось обратиться к хрунтанцам за помощью.

— Вы передали Хрунтану…

— Конечно! — прервал Амальфи. — После того, как мы подписали контракт, это стало единственным аргументом, который остался в нашем распоряжении. Вероятность того, что силы Утопии высадятся здесь, исчезла в тот самый момент, когда мы попали в зависимость от полиции. А ты опять пытаешься использовать этот дохлый номер. Это может только усложнить наше положение.

— Марк! — голос девушки, полный отчаяния и беспокойства, долетел до них из комнаты. — Марк! Где ты?

— Иди, — не поворачиваясь, сказал Амальфи. — Очень скоро у них уже не останется времени, чтобы поддерживать свою ритуальную веру. К тебе придет прекрасная жизнь первооткрывателя. Твоим основным занятием станет пахать землю плугом из бычьего ребра. Таков будет уровень вашей цивилизации. Город остается здесь. Завтра к полудню те утопианцы, которые не уйдут с вами, окажутся в выгодном положении для заключения с землянами договора о своих правах; с Хрунтаном будет покончено, а мы отправимся своей дорогой.

Девушка заметила открытую дверь и вышла на балкон — и как раз в тот момент, когда Амальфи произносил последнюю фразу.

— Марк! — воскликнула она. — О чем он говорит? Сэведж сказал…

Хэзлтон глубоко вздохнул.

— Сэведж — идиот, впрочем, так же как и я. Амальфи прав, я вел себя как ребенок. Тебе, Ди, лучше отправиться с ними, пока еще не поздно.

Ди подошла к перилам и взяла Хэзлтона за руку, глядя ему в глаза. Лицо ее выражало такое удивление и такую боль, что Амальфи предпочел отвести взгляд. Вид девушки навевал на него воспоминания, которые он предпочитал не ворошить — некоторые из них были связаны с недавним прошлым. Он расслышал, как девушка сказала:

— Ты хочешь… чтобы я ушла, Марк? Ты остаешься с городом?

— Да, — пробормотал Хэзлтон. — Я хотел сказать — нет. Кажется, я сам все так запутал. Не знаю, смогу ли я еще сделать что–то важное, но мне необходимо остаться. А тебе, Ди, наверно, лучше быть со своим народом…

— Мэр Амальфи, — сказала девушка. Амальфи неохотно повернулся к ней. — Когда мы встретились с вами в первый раз, вы сказали, что в вашем городе хорошо относятся к женщинам. Помните?

— Помню, — ответил Амальфи. — Но я уверен, что тебе не понравится наша политика. Это не гамильтонианское государство. Город стабилен и сосредоточен на своих делах; он словно бродяга в океане истории, перебивающийся случайной работой. Мы же бродяги. Это не очень приятное имя.

— Может быть, так будет не всегда, — сказала девушка.

— Боюсь, Ди, что ты ошибаешься. Даже люди у нас меняются очень мало. Наверно, тебе еще никто об этом не говорил, но большинству жителей города далеко за сто лет. Мне, например, почти семьсот. Если ты присоединишься к нам, тебе тоже придется жить очень долго.

Лицо девушки выражало удивление и недоверие.

— Я остаюсь, — упрямо произнесла она.

Небо уже начало бледнеть. Все молчали. Звезды на небе становились все тусклее. Не было видно и следа кораблей, уходящих в глубины бесконечной вселенной.

Хэзлтон откашлялся.

— Что мне делать, босс? — спросил он хриплым голосом.

— Работы полно. Я старался использовать Кэррела, но хотя в желании быть полезным ему не откажешь, опыта пока явно не достает. Прежде всего, надо подготовиться к отлету, мы отправимся, как только предоставится возможность. Далее пошевели мозгами насчет того, как можно объяснить хрунтанцам историю с флотом Утопии. Можешь ссылаться на то, что я им уже говорил, или придумай что–нибудь свое. Это не имеет особого значения. К тому же в подобных делах ты гораздо изобретательнее меня.

— А что должно произойти в полдень?

Амальфи улыбнулся. Он снова чувствовал себя хорошо. Возвращение Хэзлтона было для него чем–то вроде обретения куда–то затерявшегося алмаза. Алмаз имел изъян, который и теперь оставался при нем, но, несмотря на это, он оставался самым острым инструментом в доме. К тому же, с ним были связаны определенные сентиментальные воспоминания.

— Дела обстоят следующим образом. Кэррел пудрит хрунтанцам мозги; они строят генератор фрикционных полей, мощности которого должно хватить на всю планету. Он сказал им, что генератор позволит сэкономить много энергии, потребляемой их машинами, или еще какую–то чепуху в том же роде. Однако, его проект позволит получить генератор, мощность которого, по крайней мере вдвое, превысит ту, которую он назвал хрунтанцам. Кроме того, он исключил почти все устройства управления. Генератор будет однонаправленным. На завтра в полдень назначен пробный пуск.

— На Хрунтане есть один ученый, Шлосс, который способен догадаться об истинном назначении этой машины. Мы используем стандартный прием, чтобы убрать мудреца со сцены. Мне кажется, нам удастся закрутить там такую интригу, что ученым просто не останется времени проявлять любопытство к деятельности Кэррела. Поскольку, судя по всему, все это может закончиться совершенно неожиданно, и нам, возможно, придется убираться оттуда так же оперативно, как и с Хрунтана, я в соответствии с твоим графиком пригласил полицию и получил от нее охранное свидетельство. Ну что, все просто?

Пока Амальфи описывал создавшееся положение, Хэзлтон понемногу приходил в себя. Лицо его становилось все более веселым, а когда мэр закончил свой рассказ, Хэзлтон откровенно рассмеялся.

— Все это очень мило, — сказал он. — Теперь я понимаю, почему вы не слишком удовлетворены действиями Кэррела. Амальфи, когда вы научились так блефовать? Я–то не понял, почему вы так драматизировали мое желание уехать с Сэведжем! А вы знаете, что ваш план все равно не сработает?

— Почему, Марк? — спросила Ди. — Мне кажется, все продумано.

— Да, все вроде умно, но все–таки проколов полно. Нужно смотреть на эти вещи глазами драматурга, сочиняющего пьесу. Есть золотое правило: кульминация, которая почти наступает, то есть которая может произойти, а может и нет, — это не кульминация. Нам бы следовало…

В спальне Амальфи мелодично запел его личный телефон, и через ведущую на балкон дверь полился мягкий неоновый свет — автоматически загорелась лампа. Амальфи нахмурил брови и щелкнул переключателем, расположенным на перилах.

— Господин мэр? — нервно спросил звонивший человек. — Прошу прощения, что пришлось разбудить вас, но у нас неприятности. Во–первых, некоторое время назад над нами прошло около двадцати кораблей. Мы хотели сообщить вам об этом, но они тут же ушли. А сейчас к нам прибыл беженец с Хрунтана. Он называет себя доктором Шлоссом. Он заявил, что на Хрунтане его преследуют, и он хочет работать на нас. Может быть, послать его в психиатрический центр? Хотя все это похоже на правду.

— Конечно же, это правда, — сказал Хэзлтон. — Ну вот, Амальфи, это ваш первый прокол.

Распутать историю доктора Шлосса оказалось непросто. Амальфи не имел возможности хорошо изучить этого человека. Агент Кэррела, видимо, достаточно потрудился, стараясь запутать политическую ситуацию на Хрунтане. Всякий раз, когда город проявлял заинтересованность в смерти какого–то человека, было предпочтительнее, чтобы убийство совершил посторонний. Представлялось, что в данном случае организовать это совсем несложно. В иерархии ученых на Горте явно выделялись четыре противоборствующих группы, которые с фанатическим упорством вредили друг другу, словно «товарищи», плывущие на одном корабле и проделывающие дырки в корпусе. К тому же, когда началась открытая вражда, суд не высказал к Шлоссу особого доверия, принимая то одну, то другую сторону.

Казалось, будет очень просто привести в движение такие течения, которые скоро снесут на своем пути доктора Шлосса, но Шлосс не захотел для себя такой участи. В тот момент, когда он осознал, что угроза вполне реальна, он с ошеломляющей прямотой обратился к помощи города.

— Дело в том, — сообщил Кэррел, — что он поздно понял, в каком направлении развиваются события. Шлосс мыслит очень здраво, и до тех пор, пока на него не набросились с ножом, не мог заподозрить, что за ним ведется охота.

— Могу поспорить, что его насторожил суд, — кивнул Хэзлтон, — вряд ли они особенно скрывали, что пытаются расправиться с ним.

— Все было именно так, сэр.

— Это означает, что скоро здесь появится Неумытое Величество Хазка со своими бездельниками. Они будут его искать, — прорычал Амальфи. — Думаю, доктор Шлосс не особенно заботился о том, чтобы скрыть свои следы. Что ты собираешься делать, Марк? Нельзя рассчитывать на то, что генераторы антифрикционных полей будут запущены раньше, и мы сможем спокойно убраться отсюда.

— Нет, не можем, — согласился Хэзлтон. — Кэррел, ваш агент еще не потерял связь с той группой, которая преследовала Шлосса и собиралась «прокомпостировать его билет»?

— Конечно, нет.

— Дайте агенту указание убрать лидера этой группы. Деликатные меры нас уже не спасут, слишком мало осталось времени.

— А что это, по твоему мнению, нам даст? — спросил Амальфи.

— Мы сможем выиграть время. Хазка наверняка подумает, что Шлосс отправился к нам, но большинство строящих козни ученых будут считать его убитым. Смерть лидера одной из групп будет сильно походить на месть со стороны кого–нибудь из команды Шлосса. Он, конечно, не входил ни в одну из этих компаний, но наверняка существует по крайней мере несколько человек, которые считали, что им выгоднее защитить Шлосса и сохранить ему жизнь. Месть пойдет по кругу, начнется неразбериха. В нашей борьбе это самое главное.

— Возможно, ты прав, — сказал Амальфи. — В этом случае я бы сейчас начал досаждать графу Нандору, обрушив на него обвинения и жалобы. Чем больше паники, тем больше времени мы выиграем. До полудня осталось всего четыре часа. А пока нам надо как можно лучше спрятать Шлосса. Нельзя допустить, чтобы его продырявил какой–нибудь агент Хрунтана. Мне кажется, лучшее место — это машина–невидимка в старом туннеле метро в Вест–Сайде. Ты помнишь его? Нам ее продали лиранцы и до сих пор никакой работы у нее не было.

— Из–за нее убили моего предшественника, — сообщил Хэзлтон. — Или я ошибаюсь, и причиной был тот провал на Эпохе? Я знаю, где находится машина. Мы сделаем так, чтобы эта штука вертелась и мерцала: хрунтанские солдаты ужасно боятся всяких машин. Они никогда не полезут внутрь работающей установки непонятного им назначения, даже если заподозрят, что беглец сидит внутри. Но никаких подозрений у них не возникнет, я уверен. И еще… — хотел было продолжить Хэзлтон, но не смог. — Боже мой, что это?! — вздрогнул он.

Раздался продолжительный ужасный металлический грохот, постепенно перешедший в приглушенный шепот, затихший вдали. Амальфи усмехнулся.

— Гром, — сказал он. — Планеты обладают феноменом, называемым погодой. Ужасные явления, правда, Марк? Сейчас, наверно, начнется гроза.

Хэзлтон поежился.

— Меня потянуло спрятаться куда–нибудь под кровать. Ну ладно, примемся за работу.

Он вышел. Ди последовала за ним. Амальфи, размышляя о том, что лучшая защита — это нападение, подозвал к балкону такси и распорядился поднять его на здание радиокорпорации. Он собирался приземлиться на крыше, однако был вынужден остановиться на первой же посадочной площадке: башни здания уже ощетинились мезотронными ружьями и счетверенными артиллерийскими установками. Граф Нандор не терял времени даром и старался исключить любую случайность.

Лифтер не смог поднять Амальфи выше семнадцатого этажа — это было запрещено. Проклиная все на свете, он преодолел пешком последние пять пролетов лестницы. Его охватил гнев, который, когда Амальфи достиг башни на верху здания, полностью овладел им. На каждой посадочной площадке его обыскивали бездельничавшие солдаты.

В башне на крыше звучала музыка; она распространялась вместе с привычными для хрунтанских вельмож запахами духов и давно немытых тел. Нандор развалился в кресле, окруженный женщинами; вместе они слушали мелодичную, полную непристойностей балладу, которую под аккомпанемент арфы исполнял равнодушный дребезжащий голос. В руке, на каждом пальце которой красовалось бриллиантовое кольцо, он держал тяжелый бокал, наполовину наполненный пенящимся ригелианским вином — наверняка, хрунтане позаимствовали его из городских запасов, поскольку у них самих уже несколько веков не было никаких контактов с планетой Ригель. Граф водил бокалом около своего крупного носа, утонченно вдыхая аромат вина.

Он поднял глаза и поверх края бокала посмотрел на вошедшего Амальфи, но даже не потрудился поприветствовать его. Амальфи почувствовал, как кровь стучит в его висках, как похолодели и онемели его запястья. Он изо всех сил старался не утратить контроль над собой, понимая, что лучше не давать волю гневу.

— Ну? — произнес, наконец, Нандор.

— Понимаете ли вы, что только что чудом избежали перспективы быть превращенным в разреженный газ? — накинулся на него Амальфи.

— О, дорогой мой друг, не хотите ли вы сказать, что сумели предотвратить попытку покушения на меня? — продекламировал Нандор. Английскому он, видимо, учился у ливерпульцев — только жители этого города–бродяги обладали столь странным гортанным произношением. — Мне как–то трудно в это поверить.

— Над городом прошли двадцать пять кораблей гамильтонианцев, — продолжал настаивать Амальфи. — Мы сумели отбиться от них, но это было непросто. Очевидно, эта схватка осталась незамеченной вами и вашими приближенными. Высоко же вы цените нас, если даже не удосужились встать на нашу защиту.

Нандор выглядел встревоженным. Он вытащил микрофон, валявшийся среди подушек, и что–то затараторил в него на своем языке. Слов его собеседника Амальфи не слышал, но, закончив разговор, хрунтанец выглядел уже менее озабоченным, хотя лицо его по–прежнему было мрачным.

— Что ты тут мне рассказываешь? — проворчал он. — Никакого сражения не было. Корабли не сбросили ни единой бомбы, не причинили никакого ущерба. Их отогнали туда, где стоит полицейское оцепление.

— Глухой не способен принять никаких аргументов. Разве слепец может увидеть даже самый яркий блеск? Вы что думаете, если оружие не гремит на всю округу, значит, оно совершенно безвредно для врага? Можете полюбоваться на показания счетчиков: за какие–то полчаса сегодня на восходе солнца запас энергии уменьшился почти на миллион мегаватт. Может быть, энергия ушла на приготовление супа?

— Это все ерунда, — пробормотал Нандор. — Показания счетчика можно фальсифицировать, к тому же существует столько способов растратить энергию. Может быть, все было совсем иначе? А вдруг корабли, которые вы атаковали, высадили шпиона? И забрали из вашего города ученого, предавшего империю Хрунты, в надежде доставить его обратно на Утопию?

Внезапно лицо его потемнело.

— Ваши межзвездные похождения — просто ребячество и полнейший идиотизм. Не сомневаюсь, что гамильтонианский сброд хотел освободить ваш город, но их откинули наши воины. Шлосс либо улетел с ними, либо прячется где–нибудь в городе. Мы найдем ответ на этот вопрос.

Он подал знак женщинам, которые молча наблюдали за происходящим, и они торопливо выбежали из комнаты через занавешенную дверь.

— Не хотите ли сказать мне, где он?

— Я не веду учет хрунтанцам, — спокойно ответил Амальфи. — Копаться в хламе не входит в мои обязанности.

Нандор точно рассчитанным жестом выплеснул ему в лицо остатки вина из своего бокала. Пенистая жидкость обожгла Амальфи глаза. Громко вскричав, он бросился вперед и вцепился в горло хрунтанца. На какое–то мгновение смех гиганта затих, но тут же своими тяжелыми лапами он заломил Амальфи руки за спину.

— Хватит, — объявил Нандор. — Наша беседа затянулась. Как насчет того, чтобы подвесить вас за нос?

Оглушительный раскат грома прервал его. На город обрушился сильнейший ливень — ничего подобного горожанам не приходилось видеть уже лет тридцать. Потоки воды с ревом, словно волны прилива, сбегали по стенам. Сквозь туман боли Амальфи сумел разглядеть яркий свет ламп, все остальное по–прежнему представлялось ему одним красным пятном.

— Нет, думаю, будет лучше, если мы тебя пристрелим прямо сейчас. Слишком много болтаешь, мне надоело. Эй, капрал, — обратился он к одному из солдат, — дай–ка мне пистолет.

В поле зрения Амальфи, которое постепенно становилось более четким, промелькнула длинная тень с узлом на конце — рука с пистолетом.

— Хотите произнести последнее слово? — с деланной вежливостью произнес Нандор. — Нет? Так. Ну что ж, тогда…

Внезапно в комнате закружили тысячи невесть откуда появившихся шмелей. Неведомая сила толкала тело Амальфи вверх. Странно, но никакой боли больше не было, а предметы вокруг него становились все более отчетливыми. Что это? Предсмертные видения?

— Просзача! — Нандор вопил что–то непонятное на своем языке. — Егз пра страстичек Мария, до…

Новые раскаты грома заглушили его голос. Один из солдат испуганно плакал. Перед неясным взглядом обожженных глаз Амальфи проплывали зависшие в воздухе люди и предметы. Распростертое тело Нандора застыло, немного приподнявшись над подушками. Одежда раздулась, словно стремясь оттолкнуться от него. Пистолет по–прежнему был направлен на Амальфи, но Нандор уже не держал его в руке. Оружие неподвижно зависло над ковром, в нескольких дюймах от оледеневших пальцев Нандора. Сам ковер оторвался от пола и висел, словно море из меха, каждый волосок которого устремился вверх. Картины слетели со стен и, казалось, были подвешены прямо в воздухе. Подушки, покрывавшие кресло гиганта, поднялись и, отодвинувшись друг от друга, остановились. Впечатление было такое, что это не реальная картина, а снимок стробоскопической камеры, зафиксировавший первую стадию мощнейшего взрыва. Кресло тоже приподнялось и застыло в дюйме от лежавшего под ним коврика. Книжная полка в углу комнаты рассыпалась, и коробочки с микрофильмами выстроились в воздухе ровными четкими рядами.

Амальфи глубоко вздохнул. Его пиджак, который, как и одежда Нандора, надувшись воздухом, словно шарик стремился оторваться от груди, слегка затрещал, но прочная эластичная материя все же выдержала напряжение и не поддалась. Нандор, заметив его движение, попытался дотянуться до пистолета. Но левое предплечье гиганта надежно застыло, и он не смог двинуть им. Кисть руки оставалась свободной, но когда Нандор пошевелил ею, пистолет, сохраняя все тот же зазор и словно отталкиваясь от руки, отплыл в сторону. Гигант слегка отодвинул руку, стараясь приготовиться к следующей попытке. Пистолет последовал за ней, соблюдая установившееся между ними расстояние.

Вторая попытка оказалась еще менее успешной, чем первая. Рука Нандора коснулась подлокотника кресла и надежно приклеилась к нему, застыв все в том же дюйме от дерева. Амальфи расхохотался.

— Я бы посоветовал вам не делать подобных движений, — сказал он. — Если, например, вы придвинете голову достаточно близко к какому–нибудь предмету, то, боюсь, оставшуюся часть жизни вам придется провести, уставившись в потолок.

— Что… вы сделали? — запинаясь, пробормотал Нандор. — Когда я смогу освободиться?

— Пока ваши друзья не снимут фрикционное поле, у вас нет никаких шансов, — заверил его Амальфи. — В чертежах, которые мы дали вам, есть одна особенность: ваш генератор работает только в обратном направлении. Вместо того, чтобы полностью раскрепостить валентность молекул, он затормаживает связи между ними в том положении, в котором они находились, и вызывает явление прилипания между всеми поверхностями. Если бы у вас была возможность запустить генератор на полную мощность, движение молекул остановилось бы вовсе, а все мы за какую–то долю секунды превратились бы в мертвые ледышки. Но на это ваших источников энергии не хватит.

Внезапно Амальфи почувствовал резкую боль в ногах. Пластиковые мембраны, из которых были изготовлены его башмаки, с большой силой отталкивались от плоти, нещадно давили на кожу. Ужасная боль сковала и мышцы скул. Амальфи казалось, что еще немного — и зубы разойдутся в стороны — так велико было напряжение. Он с большим трудом разомкнул губы.

Амальфи медленно и осторожно втянул воздух. Пиджак снова затрещал. Ребра прижались к грудине. Затем ткань внезапно поддалась, а пришитый к пиджаку серебряный ремень тесным кольцом обхватил его грудь. Амальфи попытался сделать шаг вперед. Подошвы его башмаков тяжело ступили на окаменевший ковер, из ботинок с шипением начал выходить воздух.

Он попробовал пошевелить руками и провел кистями рук по бедрам. Они двигались свободно. Только серебряный ремень сохранял неизменное положение, опоясывая его грудь, словно железный обод на бочонке.

— До свидания, — сказал он. — Помните, лучше не двигаться. Через некоторое время полицейские освободят вас.

Однако, Нандор не слышал его. Молча, с выпученными глазами, он наблюдал за тем, как кольца на его руках медленно, но неуклонно врезаются в плоть. Еще немного — и шесть его пальцев будут полностью ампутированы.

Амальфи понимал, что в его распоряжении не более пятнадцати минут. После этого воздействие фрикционного поля будет иметь гораздо более серьезные последствия. Естественное прилипание молекул не подвергнется влиянию поля, и гомогенные объекты — камни, балки, доски — останутся такими же, но все, что сделано из составных частей, скоро поддастся давлению силы, стремящейся растащить эти части. Тогда все объекты, в которых силы сцепления отдельных частей слабее сил внутреннего сцепления молекул, начнут рассыпаться. Старые здания, такие, например, как Городской Центр, увеличатся в размерах, станут шире и выше, чем они есть на самом деле. Кирпичи в старинной кладке будут отталкиваться друг от друга, и в тот момент, когда поле будет снято, здания эти развалятся на части. Новые постройки и машины продержатся немногим дольше. От графства Горт полиции достанутся в наследство только груды обломков.

Да и сами человеческие тела, составленные из тысяч трубок, туннелей, полостей и впадин, рассыпятся от невероятного напряжения. Лишь немногие из городских жителей имели при себе спасительные серебряные ремни. Времени не оставалось.

Пыхтя, Амальфи продвигался вниз по лестнице, пробираясь между парализованными, застывшими в воздухе полицейскими. Шум, напоминавший жужжание шмелей, действовал на нервы. На семнадцатом этаже он столкнулся с неожиданной проблемой: лампочки на пульте управления лифтом показывали, что кабина застряла в шахте. Вероятно, сработали предохранительные устройства после того, как фрикционное поле перекосило направляющие.

Не могло быть и речи о том, чтобы спускаться по лестнице. Даже в нормальных условиях Амальфи не приходилось преодолевать пешком семнадцать этажей, а сейчас его ноги словно ступали в толстый слой вязкой глины — ремень не мог полностью нейтрализовать действие поля на конечности. Амальфи осторожно прикоснулся к стене, но его тут же охватило тошнотворное сосущее чувство, и он отдернул руку.

Гравитация… это самый быстрый путь вниз…

Он вошел в ближайшую дверь, протиснувшись между телами четырех стонущих людей, и разбил стекло в окне. Открыть его, преодолев сопротивление поля, было совершенно невозможно: огромная сила на несколько дюймов увеличила его размеры и удерживала раму в оконном проеме. Амальфи выбрался наружу. Очевидно из–за эффекта невиданного поперечного напряжения стекла Амальфи не почувствовал боли от удара.

До ближайшей посадочной площадки внизу было двадцать этажей. Амальфи приблизил ноги и руки к металлической стене и, наклонив к ней голову, заскользил вниз.

Воздух шумел в его ушах, окна мелькали одно за другим. Ладони жгло; хотя он и не прикасался к металлу, сказывалось высвобождение энергии связи. Это была дань, которую приходилось платить за повышенное растяжение при трении.

Приближаясь к площадке, Амальфи приник к стене всем телом. Удар о поверхность площадки был довольно ощутимым, но, к счастью, все–таки обошлось без переломов. Он доковылял до парапета и, ни секунды не раздумывая, перелез через него. Предстоял еще один длинный спуск. Амальфи спускался все ниже, воздух свистел в его ушах.

В тот же миг, как он снова свалился на бетон, Амальфи вскочил на ноги и решительно бросился преодолевать следующий спуск. Руки и лоб были обожжены так, словно их окунули в кипящий котел, а ноги, обутые в тефлоновые башмаки, пузырились как масло на сковороде.

Добравшись, наконец, до земли, Амальфи не мог сразу прийти в себя и потерял несколько драгоценных минут.

Здание, по стене которого он только что спустился, издавало глубокий стонущий звук.

На улице было полно людей, застывших в самых несуразных позах. Картина эта напомнила Амальфи первый круг ада. Амальфи поднялся на ноги и, преодолевая приступы надвигающейся тошноты, заковылял к башне управления. Шмелиное жужжание заполняло все вокруг.

— Амальфи! Боже мой, что с тобой произошло…

Кто–то взял его за руку. Жидкость, сочившаяся из огромного пузыря на лбу Амальфи, попала в глаза.

— Марк…

— Да, да. Что случилось? Как ты?

— Взлетаем.

Боль со всей силой обрушилась на него, и Амальфи провалился в звенящую темноту.

Прошло немного времени. Амальфи очнулся, чувствуя что–то приятно–прохладное на лбу и руках. Прикосновения были очень нежными и успокаивающими. Он попробовал сделать вдох.

— Тише, Джон. Тише.

Джон… Его никто не называл по имени. Голос женский. Женские руки.

— Тише.

Амальфи издал неопределенный звук и произнес несколько невнятных слов. Руки ритмично скользили по его лбу, даря нежную прохладу.

— Тише, Джон. Все в порядке.

— Мы летим?

— Да.

— Кто это? Марк…

— Нет, — ответил голос. Смех его прозвучал как музыка. — Это Ди, Джон. Девушка Хэзлтона.

— Гамильтонианка?

Он немного помолчал, наслаждаясь прохладой. Предстояло так много еще сделать.

— А полицейские? Они завладели планетой?

— Да. И нас чуть было не захватили. Не очень–то они держат свое слово. Они обвинили нас в помощи Утопии и приравняли это к государственной измене.

— А что произошло?

— Доктор Шлосс заставил работать машину–невидимку. Марк говорит, что машину, вероятно, повредили при перевозке, так что лиранцы все–таки не обманули вас. Он спрятал Шлосса в этой машине — это была ваша идея? — но тому стало скучно, и он попытался узнать, что это за агрегат. Ну и узнал. Поставил там какую–то перемычку и, пока она не сгорела, город почти полчаса был невидимым.

— Невидимым? Или он просто затемнился? — Амальфи подумал, какую огромную пользу город сможет извлечь из этого факта. А ведь по его приказу Шлосса чуть было не уничтожили. — Если бы мы могли воспользоваться этим…

— Уже воспользовались. Мы прошли прямо через полицейский кордон, а они нас даже не заметили. Сейчас мы на пути к следующей звездной системе.

— Надо уходить дальше, — заметил Амальфи, неловко поежившись. — Если они обвинили нас в измене, надо убираться ко всем чертям. Полицейские найдут нас, будут преследовать. Скажи Марку, что мы идем на Провал.

— Что такое Провал, Джон?

Амальфи замолчал, чувствуя полнейшую бесполезность любых объяснений. Ему показалось, что он снова падает в ту огромную яму, в которой мысленно оказался в ту ночь, когда Хэзлтон вернулся в город. Как можно объяснить этой девушке, которая кроме своей родной планеты и не видела ничего, что такое Провал? Как объяснить ей, что во вселенной есть место столь пустынное и мрачное, что даже бродягам оно снится в ужасных снах?

— Провал — это самая настоящая дыра. Это место, где нет никаких звезд. Яснее я объяснить не могу. Скажи Марку, что мы отправляемся туда.

Наступило продолжительное молчание. Девушка явно испугалась. Наконец, она сказала:

— Провал. Я передам ему.

— Он будет возражать. Скажи, это приказ.

— Да, Джон. Провал. Это приказ.

Девушка замолчала. Амальфи был удивлен: она со всем смирилась. Движение ее холодных рук по его лбу клонило ко сну. Что–то все–таки продолжало беспокоить его.

— Ди?

— Да, Джон?

— Ты сказала: «мы направляемся»?

— Да, Джон.

— И ты тоже? Даже на Провал?

Пальцы девушки исполнили на его лбу легкий танец.

— И я тоже, — сказала она. — Даже на Провал. Гамильтонианка с Утопии.

— Нет, — произнес Амальфи. Он вздохнул. — Больше ты не гамильтонианка, Ди. Теперь ты — бродяга.

Ответа не последовало. Пальцы девушки продолжали свою нежную работу. С пчелиным жужжанием город летел вверх в сырую ночь.

3. ПРОВАЛ.

Даже жители летающих городов испытывали перед Провалом необычайный ужас. Одиночество — вполне естественное состояние в бесконечном пространстве, и люди привыкли к нему. Плотность звезд в обычных по размерам скоплениях была иногда столь велика, что даже самыми опытными Бродягами овладевала там клаустрофобия. Пустынность и одиночество, окружавшие Провал, были в своем роде уникальны.

Насколько Амальфи знал, еще никому из людей, не говоря уже о городах–Бродягах, не доводилось пересекать границу этой звездной системы. Когда он спросил об этом Отцов Города, они подтвердили: действительно, на Провале еще не бывал никто. «Правильно ли они поступают, отправляясь туда первыми?» — подумал Амальфи.

Впереди и позади мерцали стены Провала, звездная дымка, которая находилась слишком далеко, чтобы приборы могли выхватить из нее контуры отдельных планет. Стены мягко склонялись к звездному основанию, которое отстояло так далеко — на много парсеков «вниз» от гранитного киля города, — что казалось окутанным поднимающимся туманом звездной пыли.

«Вверху» не было ничего — пустота, которая наступает, когда дверь захлопнули навсегда. Это был безжизненный и пустой океан космоса, плещущийся между галактиками.

Провал по существу представлял собой огромную долину, вырубленную внутри галактики. В долине плавали несколько звезд, отстоящих друг от друга на тысячи световых лет. Они так и остались нетронутыми в процессе колонизации вселенной человеком. В дальнем конце этой долины явно находилась какая–то необитаемая планета, а следовательно, и работа для города.

В начале долины дежурили полицейские корабли. Это, слава богу, были не те ребята, которые наводили порядок на Утопии и в графстве Горт. Невозможно было себе представить, чтобы одинокий отряд полиции решил за столь незначительные нарушения преследовать город на такой огромной дистанции, преодолеть которую он мог бы только за три столетия. Тем не менее, нарушение закона было зафиксировано, и сведения об этом, не исключено, были переданы другим подразделениям. Но возвращаться город не собирался.

Станут ли полицейские преследовать город до самого Провала, — этого Амальфи не знал. Ну что ж, им предстояла рискованная игра. Пересечь эту огромную пустыню небольшому кораблю было невероятно сложно, хотя бы потому, что он не имел возможности взять с собой достаточно запасов. Только город, обладающий возможностью выращивать для себя еду, мог надеяться на успех такого путешествия.

Амальфи сосредоточенно наблюдал за мрачной бездной, заполнившей все экраны. Съемки, как обычно, вели специальные телеракеты, выстроившиеся цепочкой, летевшей по пути города. Ведущая ракета уже удалилась от города на несколько парсеков. Дальнюю стену долины все еще нельзя было отчетливо рассмотреть, лишь совсем недавно начала проступать ее зернистая структура, и появилась надежда, что скоро при максимальном увеличении удастся определить поверхностное строение отдельных звезд.

— Надеюсь, с провиантом у нас все будет нормально, — пробормотал Амальфи. — Если мы успешно закончим этот переход, то завоюем себе славу, которой не знал ни один из городов–Бродяг. Нас будут называть покорителями Провала, и молва об этом разнесется по всем уголкам галактики.

Хэзлтон сидел рядом с ним, слегка постукивая по подлокотнику кресла.

— Если мы не пробьемся, нас окрестят самыми большими дураками из всех, кто когда–либо покидал Землю, — добавил он. — Но тогда нас это уже не будет волновать. Сейчас же мы, кажется, в очень хорошей форме, босс. Цистерны с нефтью почти полны, хлорелла растет прекрасно. Оба регенератора ядерного топлива работают устойчиво, так что проблем не должно быть. К тому же вероятность возникновения мутаций здесь очень мала — ведь действие свободного поля напрямую зависит от плотности звезд, не так ли?

— Точно, — раздраженно ответил Амальфи. — Если все пойдет нормально, от голода мы не умрем.

Он сделал паузу. Услышав за спиной какое–то движение, Амальфи повернулся. Это была Ди; Амальфи улыбнулся ей.

В ней было нечто, неизменно действовавшее на него успокаивающе. Ди Хэзлтон провела в космическом полете еще не так много времени и не успела приобрести столь характерный для Бродяг густой звездный загар. Она не переставала удивляться тому, что по стандартам Утопии сделалась теперь практически бессмертной и выглядела свежо и беззаботно.

Пройдет время, и постоянное напряжение, связанное с перелетами от звезды к звезде, с многочисленными кризисами несомненно скажется на ней, как оно отражается на всех Бродягах. Она потеряет страсть к путешествиям, а они — путешествия — возьмут с Ди свою дань. А может быть, Ди защитит стойкость. Амальфи надеялся на это.

— Продолжайте, — сказала девушка, — я — просто надоеда.

Это слово, как и большая часть словаря Ди, было для Амальфи загадкой. Он усмехнулся и снова повернулся к Хэзлтону.

— Если бы мы не решились на это рискованное путешествие, полиция захватила бы нас. Мы бы заплатили штраф за нарушение закона, да еще наверняка, чтобы другим было неповадно, нам бы устроили показательный суд за то, что мы проигнорировали обвинение в «государственной измене». Ну да ладно, Марк. Посмотри–ка на этот проклятый каньон. Нам еще никогда не приходилось совершать беспосадочный перелет длительностью более пятидесяти лет, а этот переход займет, как рассчитали Отцы Города, сто четыре года. Малейшая неисправность — и никто не сможет нам помочь: ни один корабль не доберется до нас.

— Никаких неполадок не будет, — уверенно сказал Хэзлтон. — Распад ядерного топлива идет постоянно. Пожара у нас еще не было, но все когда–то случается впервые. А если спиндиззи на Двадцать третьей улице опять выйдет из строя? Тогда нам понадобится по крайней мере в два раза больше времени на переход…

Внезапно он остановился. Яркая вспышка ослепительным уколом пронзила глаза. Амальфи повернулся к экрану. Там было отчетливое светящееся пятно, оно перемещалось по экрану, то слегка затеняясь, то снова становясь четким.

— Посмотри. Что это? Скопление звезд? Вряд ли, слишком оно маленькое и четкое. Может быть, это одиночная звезда в свободном полете? До нее довольно близко.

Амальфи схватился за телефон.

— Дайте мне Астрономический отдел. Привет, Джейк. Можешь рассчитать расстояние до этой звезды от источника, передающего нам ее изображение по ультрафону?

— Конечно, — прозвучал ответ. — Подождите, я настроюсь на ту же картинку, что у вас на экране. Ага, я вижу, о чем вы говорите. Какой–то объект движется по часовой стрелке; сейчас он на десятке, если представить пятно циферблатом… Пока не могу сказать, что это такое. Камеры расположены на ваших ракетах? Расстояние определяется по интенсивности излучения света.

Астроном фыркнул, словно попугай, радующийся свежему корму.

— Скажите мне, сколько ракет вы послали вперед и как далеко они…

— Пять. На стандартном расстоянии друг от друга.

— Хм… Тогда нужна значительная коррекция.

Наступило длительное, щемящее молчание. Амальфи прекрасно знал характер Джейка: спешить он не будет. Когда город впервые покинул Землю, функции астронома выполнял другой человек, который пал жертвой обитателей планеты Рита после того, как он имел неосторожность повторить им, что Рита не является центром вселенной. Джейка заполучили из другого города в обмен на инженера по атомным установкам и двух специалистов по фотосинтезу согласно правилу «свободы выбора». Однако, потом оказалось, что его интересы целиком лежат в области более отдаленных галактик. Никакими силами нельзя было заставить его думать о конкретной астрономической ситуации в окрестностях города. Ничто не могло изменить его убеждения, что локальные проблемы столь малы, что недостойны его внимания.

Обмен специалистами по правилу «свободы выбора» был одной из традиций городов–Бродяг, однако Амальфи никогда прежде не приходилось проводить подобную операцию. Этот случай вообще остался единственным в своем роде, так как Амальфи считал, что перемещение людей из одного города в другой помимо их воли сильно напоминает рабство. По словам Отцов Города, эта традиция возникла из практики продажи бейсболистов. Правда, это слово было для Амальфи пустым звуком. Это первое нарушение своих принципов Амальфи приписывал воле господней.

— Амальфи?

— Да.

— Около десяти парсеков. Точность: четыре десятых. Это расстояние от ведущих съемку ракет, а не от нас. Мне кажется, ты нашел странствующую звезду, мой мальчик.

— Благодарю. — Амальфи положил трубку и глубоко вздохнул. — Всего несколько лет полета. Какая удача!

— На такой изолированной звезде мы вряд ли встретим колонистов, — Хэзлтон несколько охладил его пыл.

— Не имеет значения. Главное, — можно сесть. Там, вероятно, есть топливо или даже еда. У большинства звезд есть свои планеты. А вдруг у этого чуда их целая дюжина. Постучи по дереву…

Амальфи неотрывно до боли в глазах вглядывался в маленькое солнце на экране. Звезда в центре Провала, почти определенно странствующая звезда, движущаяся со скоростью четырехсот–пятисот километров в секунду. Такие звезды обычно бывают белыми карликами, но эта, очевидно, относилась к другому классу. На глаз Амальфи отнес ее к классу F, что–то вроде Канопуса. Если на какой–то из планет этой звезды есть люди, то они, по–видимому, еще помнят тот миг, когда, прорвавшись через переднюю стену долины Провала, их планета опустилась в бесконечную пустоту.

— Там, наверное, есть люди, — сказал он. — Интересно, ведь когда–то никаких звезд в Провале не было. Джейк объясняет все потрясающе просто. Он говорит, что естественное движение звезд привело одну из них сюда. Но как бы то ни было, это солнце явно оказалось здесь недавно. Судя по всему, звезда находится в жестких тисках, ведь она перемещается против общего направления движения в этом районе. Не исключено, что, когда звезда проходила через какое–нибудь населенное пространство, ее колонизировали. Блуждающие звезды часто собирают по пути множество различных преступников.

— Возможно, — согласился Хэзлтон. — Хотя готов поспорить, что если эта звезда когда–то и находилась среди других, это было задолго до начала космических полетов. Между прочим, эта картинка поступает к нам с передовой ракеты и проходит через всю долину. Есть ли у нас шлюпки? Я бы распорядился, чтобы их послали.

— Конечно, есть. Но я использую их только для мелких задач. Если мы пошлем их в глубь Провала, это будет просто самоубийством.

— Знаю. Но там, где есть одна звезда, могут оказаться и другие, ближе к нам.

— Если хочешь, давай проверим. — Амальфи пожал плечами.

Он прикоснулся к панели управления. Задняя стена Провала исчезла с экрана, остался лишь не очень густой туман. В полосе наблюдения Провал представлял собой бесконечную пустоту, плавающую в звездной пыли.

— С этой стороны ничего нет. Просто — ничего.

Амальфи снова перевел выключатель.

На экране — совсем вблизи — горел какой–то город.

Все закончилось за несколько минут. Город корчился и разваливался в вихре огня. На его окраинах то тут, то там возникали вспышки выстрелов, но еще немного — и сами эти окраины прекратили свое существование. Целые районы откалывались и плавились, превращаясь в покрытые дымкой призрачные видения. Откуда–то из пылающего центра города выскочили несколько кораблей, пытавшихся прорваться сквозь вражеские ряды. Нападавшие — кто бы они ни были, — позволили им уйти. Ни один мыслимый корабль не мог бы протянуть достаточно долго, чтобы выбраться за пределы Провала.

Ди расплакалась. Амальфи включил систему связи, комната наполнилась треском микрофонов. Сквозь громогласные раскаты взрывов послышался одинокий крик: «Повторяю на тот случай, если кто–нибудь слышит нас. Повторяю: у нас бестопливный двигатель. Мы эвакуируем пассажира и уничтожаем корабль. Если можете, подберите пассажира. Нас взорвали бандиты. Повторяю на тот случай…».

От города не осталось ничего, только светящийся остов, постепенно испаряющийся и переходящий в темноту. Бледный свет поискового луча вражеской пушки продолжал рыскать по городу. По–прежнему невозможно было понять, кто напал на город. Видеокамеры, расположенные на ракетах, автоматически компенсировали чрезмерную яркость, так что все объекты на экране светились приглушенным светом.

Ужасающей силы пожар стихал; изображение звезд понемногу становилось ярче. Вспыхнула и погасла последняя искра. Тень снова накрыла звездную стену. Хэзлтон судорожно втянул в себя воздух.

— На них напал _д_р_у_г_о_й_ город! Значит, некоторые из них все–таки стали бандитами! А мы–то думали, что первыми прорвались сюда!

— Марк, — слабым голосом позвала Ди. — Марк, что такое бандит?

— Разбойники, — ответил Хэзлтон, не сводя глаз с экрана. — Города, которые бросили тень на всех Бродяг. Большинство городов–Бродяг — это истинные скитальцы. Они ищут работу и сами зарабатывают себе на жизнь. Бандиты живут за счет грабежей и убийств.

В голосе его звучала горечь. Амальфи и сам чувствовал себя отвратительно. С тем, что один город решился уничтожить другой, трудно было смириться. Но еще печальнее было сознавать, что все эти события произошли в глубокой древности. Ультраволновая связь проходила на скорости, превосходящей скорость света всего на двадцать пять процентов; в отличие от передатчиков Дирака, ультрафон ни в коем случае нельзя было назвать средством мгновенной связи. Таинственный город уничтожил своего противника много лет назад, и сейчас, наверняка, стал недосягаем. Даже опознать его было невозможно: приказ, посланный на ведущую телеуправляемую ракету, придет туда через несколько лет.

— Некоторые экспедиции занялись пиратством, — сказал Амальфи. — Да, это так. Мне кажется, что в последнее время число их даже увеличивается. Почему, я не знаю, но это очевидно. Мы постоянно теряем из виду честные, добропорядочные города. Они не отвечают на вызов во время сеансов связи, не прибывают на встречи. Может быть, теперь причина ясна.

— Я это тоже заметил, — сказал Хэзлтон. — Но мне кажется, что столь многочисленные потери одним пиратством объяснить нельзя. Из того, что мы видели, можно предположить, что здесь находится орбитальный форт Веги. Они перехватывают всех, кого страсть к приключениям побуждает покидать обычные торговые трассы.

— Я не знала, что у Веги есть летающие города, — проронила Ди.

— А у нее их и нет, — с отсутствующим видом произнес Амальфи. Он собирался было рассказать ей о легендарном форте, но, немного подумав, решил не делать этого. — Когда–то Вега господствовала во всей галактике. Еще до того, как земляне вышли в космос. На пике своего могущества она владела большим числом планет, чем сейчас есть у землян. Но ее вытеснили уже очень давно… Меня волнует этот город–пират, Марк. Специалистам на Земле давно следовало бы изобрести компактный коммуникатор Дирака, чтобы его можно было установить на телеуправляемых ракетах. Это лучшее, что они могли бы сделать для нас.

Хэзлтон без труда ухватил, куда клонит Амальфи:

— Может быть, нам еще не поздно заняться ими?

— Ни в коем случае. Мы не должны отклоняться от маршрута.

— Я передам предупреждение по каналам связи, — предложил Хэзлтон. — Вполне возможно, что полицейские смогут прочесать нужный район Провала до того, как эти босяки уйдут отсюда.

— Так мы поставим ловушку самим себе. Кроме того, бандиты не собираются покидать Провал, в этом я уверен. Они наверняка захотят сперва поймать вылетевший из города корабль.

— Почему вы так думаете?

— Вы слышали, что они передавали о бестопливном двигателе?

— Конечно, — нерешительно подтвердил Хэзлтон, — но человек, владеющий секретом двигателя, сейчас наверняка уже мертв, даже если он сумел спастись во время гибели города.

— В этом у нас нет никакой уверенности. Бандиты захотят сами во всем убедиться. Если они сумеют завладеть двигателем, нам придется дорого заплатить за это. Если такое произойдет, бандиты больше не будут редкостью. Мы не можем этого допустить. Тогда пиратство распространится по всей галактике.

— Почему? — вставила Ди.

— Ты совсем не знаешь истории, Ди. Думаю, что у вас на Утопии пиратов не было, зато на Земле их было полным–полно. Но когда тысячелетия назад на смену космопарусникам пришли корабли с двигательными установками, бандиты постепенно исчезли. Новые корабли были гораздо быстрее парусников, но им трудно было сделаться пиратами, поскольку они вынуждены были регулярно заходить в порты, чтобы пополнить запасы топлива и продовольствия. Еду они еще как–то могли добыть на необитаемых островах, но за топливом им приходилось спускаться в обжитые места. Города–Бродяги сейчас находятся точно в таком же положении. Они по сути полностью зависят от пополнения запасов топлива. Но если бандиты присвоят секрет бестопливного двигателя, у них не будет нужды заходить в цивилизованные порты. Мы должны отобрать у них этот двигатель.

Хэзлтон встал, нервно сцепив руки.

— Это совершенно верно. Именно поэтому бандиты разобьются в лепешку, чтобы поймать эту шлюпку. Ты прав, Амальфи. На Провале есть только одно место, куда может отправиться беглец. Это — странствующая звезда. Так что бандиты наверняка там или находятся на пути туда.

Хэзлтон еще раз внимательно посмотрел на экран, заполненный свечением неизвестных звезд.

— Это все меняет. Послать мне предупреждение или нет?

— Посылай. Закон требует этого. Но мне кажется, разобраться с пиратами нам надо самим. Мы часто сталкивались с незнакомыми культурами и прекрасно понимаем образ мыслей Бродяг. А ведь эти бандиты — все–таки Бродяги. Полиция, если доберется сюда вовремя, только все запутает.

— Проверь курс. Мы будем двигаться, как намечено.

— Обязательно.

Управляющий не торопился уходить.

— Босс, — сказал он, наконец, — бандиты здорово вооружены. Они могут спокойно разделаться с нами.

— Марк, если бы я не знал, что ты попросту лентяй, я бы назвал тебя желторотым птенцом, — прохрипел Амальфи. Он вдруг замолчал и обвел Хэзлтона взглядом, остановившись на его насмешливом лошадином лице. — Или ты что–то задумал?

Хэзлтон улыбнулся, как мальчишка, которого застали, когда он тайком лопал варенье.

— Да, у меня есть кое–что на уме. Я не люблю пиратов, особенно убийц. Не хочешь ли провернуть небольшую операцию?

— Ага! — воскликнул Амальфи, начиная успокаиваться. — Так–то лучше. Что ж, послушаем.

— Я думаю сделать ставку на женщин. Они — лучшая приманка для пиратов.

— Это точно, — согласился Амальфи. — Но каких женщин ты хочешь использовать? Наших? Ну уж нет.

— Нет, нет, — успокоил его Хэзлтон. — Вы же сами говорили, что около этой звезды должна быть какая–нибудь населенная планета. Понимаете, о чем я говорю?

— Думаю, что да, — подтвердил Амальфи. — Возможно, я даже вижу дальше, чем ты.

Странствующая звезда мчалась по долине Провала, придерживаясь курса, по которому ей предстояло еще по меньшей мере десять тысяч земных лет добираться до задней стены. Вместе с ней летели шесть планет, одна из которых отдаленно напоминала Землю. Задолго до того, как эта планета вырисовалась в виде отчетливого диска на экране, можно было наблюдать исходящее от нее характерное хлорофилловое свечение. Телеуправляемые ракеты были отозваны и начали одна за другой возвращаться сразу же, как рой пятиметровых футбольных мячей, окружая тот новый мир, к которому приближался город.

Картина везде была одинаковой: первобытные тропики, охваченные агонией того геологического периода, который можно было сравнить с Каменноугольным периодом на Земле. Было ясно, что единственная пригодная для человека планета может стать только мимолетной остановкой на пути города; никакой работы здесь получить не удастся.

Ракеты начали передавать какие–то слабые радиосигналы.

Язык этих сообщений был им незнаком. Амальфи предложил разобраться с языком Отцам Города. Однако, выводя город на орбиту, он продолжал слушать вырывавшееся из динамиков странное бормотание. Течение речи было похоже на ритуальный обряд.

Вскоре пришел ответ от Отцов Города:

«ЭТОТ ЯЗЫК ПРЕДСТАВЛЯЕТ СОБОЙ ОДИН ИЗ ДИАЛЕКТОВ, НА КОТОРОМ ГОВОРЯТ ГУМАНОИДЫ ГРУППЫ G, ОДНАКО СИТУАЦИЯ ЯВНО НЕОДНОЗНАЧНАЯ. ИЗ ОБЩИХ СООБРАЖЕНИЙ МЫ МОЖЕМ ЗАКЛЮЧИТЬ, ЧТО РАСА, КОТОРАЯ ГОВОРИТ НА НЕМ, МЕСТНАЯ. ЭТО ДОВОЛЬНО РЕДКИЙ СЛУЧАЙ, НО НЕЛЬЗЯ СКАЗАТЬ, ЧТО ЭТО СОВЕРШЕННО НЕВЕРОЯТНО. В ЯЗЫКЕ ВСТРЕЧАЮТСЯ ПРИЗНАКИ, СВИДЕТЕЛЬСТВУЮЩИЕ, ЧТО НЕКОТОРЫЕ ЕГО ОБОРОТЫ ВОЗНИКЛИ В РЕЗУЛЬТАТЕ ДЕГРАДАЦИИ АНГЛИЙСКОГО. ОДНАКО, СТОЛЬ ЖЕ ОЧЕВИДНЫ УКАЗАНИЯ НА ТО, ЧТО В ЯЗЫКЕ СМЕШАЛИСЬ ДИАЛЕКТЫ, СВОЙСТВЕННЫЕ ПЕРВОБЫТНЫМ ПЛЕМЕНАМ. ЭТОТ ФАКТ НЕ СОГЛАСУЕТСЯ С НАЛИЧИЕМ РАДИО, А ТАКЖЕ С ОДНООБРАЗИЕМ, ХАРАКТЕРНЫМ ДЛЯ ГРУППЫ G. УЧИТЫВАЯ ВЫШЕИЗЛОЖЕННЫЕ ОБСТОЯТЕЛЬСТВА, МЫ ВЫНУЖДЕНЫ СО ВСЕЙ ОПРЕДЕЛЕННОСТЬЮ ЗАЯВИТЬ О ЗАПРЕТЕ НА КАКИЕ–ЛИБО КОЗНИ СО СТОРОНЫ МИСТЕРА ХЭЗЛТОНА НА ВСЕ ВРЕМЯ ПРЕБЫВАНИЯ НА ЭТОЙ ПЛАНЕТЕ».

— Советов–то я у них не просил, — обронил Амальфи. — И вообще, зачем нам в такой ситуации уроки этимологии? Марк, я все же советую тебе быть осторожнее…

— «Помни о планете Тор Пять», — произнес Хэзлтон, очень похоже подражая покровительственному тону мэра. — Все в порядке. Ну что, мы спускаемся?

Вместо ответа Амальфи повернул рычаг управления, и город начал опускаться на планету. На поверхности не было видно ни одного участка, пригодного для посадки, и мэр уже смирился с тем, что удобную площадку найти вряд ли удастся. Он осторожно опускал город, руководствуясь, главным образом, голосами, которые все громче и громче звучали в его наушниках.

С высоты четырех тысяч метров он вдруг разглядел какие–то светлые проблески среди темно–зеленых волн раскидистых деревьев. Камеры, медленно перемещаясь, поймали в поле зрения блестящий объект: на экране появилась крыша с расположенными на ней башенками. Затем показалась еще одна, еще и еще — уже отчетливо была видна целая дюжина зданий. Это был город. Не город–Бродяга, а настоящий, выросший на этой планете. Подобравшись ближе, камеры передали более крупное изображение: город был обнесен стеной, расположенной внутри границы лишенного всякой растительности кольца. Зелень между башнями, судя по всему, являлась просто маскировкой.

Когда город–Бродяга достиг высоты трех тысяч метров, со стороны планеты, словно перепуганные птицы, взлетела стая маленьких кораблей, ощерившихся огненными перьями.

— Артиллеристы! — заорал Хэзлтон в микрофон. — Отправьте им несколько посылок.

Амальфи отрицательно покачал головой, опуская город все ниже к поверхности. Птицы с огненными хвостами крутились вокруг, сплетая причудливый орнамент из струек дыма. Глядя на них, Амальфи вспомнил когда–то давно увиденную им незабываемую картину: брачный танец пчел, сопровождаемый мерным ровным жужжанием. Земных птиц и пчел Амальфи не приходилось видеть, наверно, уже добрую тысячу лет. Тем не менее, в сопровождающем их ощерившимся копьями кортеже он интуитивно почувствовал какое–то сходство с ритуальными церемониями из жизни этих милых существ. Он аккуратно вел город–Бродягу к его новой стоянке неподалеку от затерявшегося в джунглях поселения аборигенов, ненадолго зависнув над верхушками гигантских растений. Затем, вместо того, чтобы, словно косой, выкосить мезотронными ружьями посадочную площадку, Амальфи произвел поляризацию экрана спиндиззи.

Основание города–Бродяги и верхушки городских зданий погрузились в темноту. Что произошло с гигантскими папоротниками и хвощами, разглядеть было невозможно. Очевидно, все они за какую–то долю секунды превратились в единый спрессованный пласт. Те, что находились чуть подальше, за чертой опустившегося города, не устояв перед разыгравшейся бурей, сбросили листья и разваливались на части. Еще дальше находившийся внутри огромного круга и залитый солнцем лес наклонился в противоположную от города сторону, сотрясаясь под ударами грома.

К несчастью, спиндиззи на Двадцать третьей улице взорвался, не выдержав огромного напряжения последней минуты посадки, и последние сто пятьдесят метров город находился практически в состоянии свободного падения. Удар о поверхность планеты оказался значительно сильнее, чем мог предполагать Амальфи. Хэзлтон, вцепившись в подлокотники кресла, дожидался, пока башня перестанет раскачиваться, а когда все успокоилось, принялся вытирать платком кровоточащий нос.

— Довольно драматичное приземление, — пошутил он. — Пожалуй, стоит починить спиндиззи, так — на всякий случай. Босс, еще немного — и этот двигатель совсем сдохнет.

Амальфи решительным жестом выключил устройство управления.

— Если эти бандиты здесь появятся, — сказал он, — мне кажется, им будет не так просто доказать свое могущество. Ладно, Марк, принимайся за дело.

Мэр протиснул свое грузное, напоминающее бочонок, тело в кабину лифта и, преодолевая фрикционное поле, заскользил вниз, на улицу. Такой способ передвижения он находил гораздо более быстрым и удобным, чем автоматические эскалаторы или скольжение по стенам зданий, когда в качестве тормозного башмака приходится использовать собственный лоб. Спустившись на улицу, он отметил про себя, что башня управления буквально сияет, освещенная яркими и горячими лучами солнца.

— Городской Центр, — подумал Амальфи, — наверняка выглядит сейчас точно так же, и девиз города отчетливо виден во всей красе медной инкрустации. Ему оставалось только надеяться, что никто из местных жителей не сможет прочитать этот девиз. Это могло бы принизить грандиозный эффект, которого они добились столь впечатляющим приземлением. Неожиданно Амальфи уловил, что непонятная речь, которая звучала в его наушниках во время посадки, накатывается со всех сторон. Спокойные будничные лица жителей города–Бродяги, обращенные в конец Авеню, постепенно приобретали выражение удивления, смешанного с веселостью и безотчетной печалью. Амальфи повернулся. По направлению к нему двигалась невероятная процессия: группа детей, одетых в невероятные полосатые — красные с белым — одежды. Амальфи вспомнил, что однажды ему приходилось видеть древние мумии, облаченные в нечто подобное. Полосатая ткань покрывала плечи и грудь детей и ниспадала ниже пояса. Ноги были облачены в куски многоцветной материи, что–то вроде шелка, которая трепетала при каждом движении. Сделав очередной шаг, дети склонялись в низком поклоне, вытягивая в сторону руки и принимаясь махать ими, словно порхающие бабочки. При этом они безостановочно крутили головой, будто перекидывая ее с одного плеча на другое, и двигали ногами, переступая с носка на пятку и раскачиваясь. В такт движениям детей мерно постукивали собранные из сухих стручков браслеты; они опоясывали детские запястья и голые лодыжки. Шествие сопровождалось мелодичным, словно бег ручейка, пением. Первым чувством, которое охватило Амальфи при виде этой странной процессии, было удивление: почему Отцы Города так озадачены происхождением языка этой планеты. Вне всякого сомнения — это человеческие дети. Ничто в них не производило впечатления чего–то чужеродного. Вслед за детьми двигалась толпа высоких черноволосых мужчин, которые вели себя менее подвижно. Через продолжительные, точно выверенные интервалы они принимались хором скандировать какое–то слово, которое громко перекатывалось под мерным постукиванием, сопровождавшим танец детей. Мужчины тоже во всем походили на людей: их неподвижные, вытянутые вперед и повернутые ладонями вверх, руки имели по пять пальцев с совершенно нормальными ногтями. Бороды мужчин ничем не отличались от тех, что носят обыкновенные люди; рубаха у каждого в одном и том же месте на груди имела широкую прорезь, сквозь которую, словно символическая рана, виднелась нанесенная красным мелком полоса. Сквозь прорезь были видны также и ключицы, и ребра, которые тоже были точно такими, какими им и положено быть.

Замыкали шествие женщины, выглядевшие не совсем обычно. Сгрудившись в огромной повозке, которую тащили ящеры, обнаженные и понурые, они ехали молча, обозревая окрестности воспаленными от гноя глазами и не обращая ни малейшего внимания на город и его жителей. Вид их свидетельствовал о том, что в своем развитии они очень недалеко ушли от приматов. Время от времени то одна, то другая принимались чесаться, острыми когтями непроизвольно царапая собственное тело.

Дети плотным кольцом окружили Амальфи, очевидно, посчитав его предводителем пришельцев. Это вполне можно было принять за доказательство человеческого мышления. Амальфи стоял неподвижно, а дети кружком уселись вокруг него, продолжая петь и трясти кистями рук. Мужчины тоже образовали круг, держась все время лицом к Амальфи и вытянув вперед руки. Вслед за ними последней подоспела испускавшая зловоние повозка, которую пропустили внутрь двойного кольца прямо к ногам Амальфи. Двое мужчин–погонщиков отпрягли послушных ящеров и отпустили их на волю.

Пение вдруг прекратилось. Самый высокий и представительный из мужчин вышел вперед и склонился перед Амальфи, постучав руками–крыльями по асфальту Авеню. Прежде, чем Амальфи успел понять, что этот мужчина намеревается сделать, тот вытянулся, положил ему в руку какой–то тяжелый предмет и отступил, громко прокричав то слово, которое мужчины скандировали по пути в город. Мужчины и дети ответили ему слившимся воедино громким ужасным криком, а затем наступила тишина.

Амальфи стоял рядом с повозкой, окруженный плотным двойным кольцом. Он перевел взгляд на оказавшийся в его руке предмет.

Это был витиеватой формы сваренный из металла ключ.

4. ОН.

Мирамон нервно заерзал в кресле; огромное, черное, похожее на пилу перо, закрепленное в собранных в пучок волосах, закачалось. То, что он в конце концов все же опустился в кресло, показывало его доверие к Амальфи: сначала Мирамон упрямо отказывался от этого, сидя на корточках — эта поза была обычной для жителей планеты. Кресла в их представлении являлись незавидной прерогативой богов.

— Сам я в богов не верю, — объяснял он Амальфи, потрясая своим пером. — Любому человеку, сведущему в технике, ясно, что ваш город — это просто продукт общества, которое в техническом отношении превосходит наше. И сами вы — такие же люди, как мы. На нашей планете религия всегда была решающей силой. В таких условиях крайне недальновидно действовать против общественного мнения.

Амальфи кивнул.

— Судя по тому, что вы мне рассказали, в это нетрудно поверить. Ситуация на планете действительно уникальна, насколько я могу понять. Что произошло после падения вашей цивилизации?

— Мы не знаем, — Мирамон пожал плечами. — Это случилось более восьми тысяч лет назад. Сохранились только отрывочные легенды. В то время на планете была высокоразвитая культура; на этом сходятся все священники и ученые. Климат тогда был совсем другим. Каждый год на несколько месяцев приходили такие холода, что я не понимаю, каким образом люди могли выжить. Кроме того, звезд было гораздо больше. Древние наскальные рисунки свидетельствуют о наличии более тысячи звезд, хотя некоторые сведения в этих памятниках истории противоречивы.

— Естественно, — сказал Амальфи. — Вы же не знаете, что ваше солнце движется с необычайно большой относительной скоростью?

— Движется? — рассмеялся Мирамон. — Некоторые из наиболее мистически настроенных ученых тоже придерживаются этого мнения. Они утверждают, что раз перемещаются планеты, то и солнце не может оставаться неподвижным. Мне кажется, что это довольно натянутая аналогия: ведь во всех других отношениях поведение планет и солнц отличается друг от друга. Кроме того, если мы перемещаемся, то почему же до сих пор не вышли из этой пустоты?

— Вы просто недооцениваете размеры Провала. На таком расстоянии параллакс обнаружить невозможно, хотя через несколько тысяч лет вы начнете верить в его наличие. Когда планета находилась среди других звезд, ваше предки легко могли заметить это движение, поскольку менялось положение всех ближайших солнц.

Всем видом Мирамон выражал недоверие.

— Я, конечно, отдаю должное вашим знаниям, но мне представляется, будет лучше, если останется, как есть. Легенды сообщают о том, что боги бросили нас в эту беззвездную пустыню в наказание за какой–то грех, совершенный нашим народом. Они же изменили климат, обрушив на нас вечную жару. Поэтому наши священники и утверждают, что мы пребываем в аду, чтобы снова оказаться среди прохладных звезд, нам необходимо искупить грехи. У нас отсутствуют небеса в том смысле, который вы вкладываете в это понятие. Мы умираем в проклятии, «спасение» мы должны завоевывать здесь, копаясь в грязи, еще при жизни. В наших условиях подобная доктрина очень привлекательна.

Амальфи задумался. Ему было совершенно ясно, что произошло, но он не решился объяснить Мирамону суть событий, догадываясь, что вряд ли ему удастся поколебать в аборигене чувство здравого смысла. Ось планеты имела заметный уклон, а масса ее явно распределялась неравномерно. Это означало, что, подобно Земле, движение планеты подчинялось циклу Дрэйсона: периодически полюса и прилегающие к ним районы подвергались раскачиванию, после чего продолжали свое вращение уже под другим углом. Результатом этого могло стать катастрофическое изменение климата. На Земле подобное явление наблюдается один раз в двадцать пять тысяч лет. Когда это случилось впервые, появилось множество невероятно глупых легенд и суеверий, пожалуй, еще более нелепых, чем те, что культивируют сейчас ониане.

Планете Он не повезло: полный цикл Дрэйсона произошел почти одновременно с тем, как она начала путешествие по долине Провала. Это совпадение привело к краху высокоразвитой цивилизации, культура которой входила в стадию своего расцвета. Без какого–либо переходного периода эта цивилизация откатилась к эпохе взаимного истребления.

Теперь планета Он являла собой странное смешение различных эпох. С политической точки зрения регресс едва ли не докатился до варварства — грядущий крах остановили высокие собрания и митинги жителей, столь многочисленные накануне катастрофы. Развитие города возобновилось, и теперь планета пребывала на стадии войн между городами–государствами. В технологическом и научном отношении цивилизация была отброшена на целых восемь столетий, сейчас она медленно обрастала новыми открытиями, пожиная редкие плоды развития технической мысли.

Благодаря такому несоответствию города–государства вынуждены были воевать друг с другом не ракетами и химическими бомбами, а холодным оружием. Полеты были еще недостижимыми грезами, и даже в мечтах они связывались людьми скорее с птичьими крыльями, чем с реактивными двигателями.

— А что бы произошло, если бы я открыл ту клетку на повозке? — неожиданно спросил Амальфи.

На лице Мирамона появилось какое–то виноватое выражение.

— Наверно, вас убили бы — по крайней мере, они попытались бы сделать это, — ответил он неохотно. — И тогда Дьявол опять завладел бы нами. Священники говорят, что грехи великой Эпохи связаны с женщинами. Кстати, города–бандиты отбросили этот первобытный предрассудок. По этой причине у нас так много дезертиров. Их влечет в эти города. Вы не можете себе представить, что это за жизнь, когда с женщинами разрешается встречаться только один раз в год — исключительно, чтобы выполнить свою обязанность по продолжению рода. Это просто сумасшествие!

В голосе Мирамона отчетливо звучала горечь.

— Поэтому так трудно объяснить людям, сколь самоубийственно поведение городов–бандитов. В нашем обществе все ужасно устали от борьбы с джунглями, не могут больше переносить необходимости возрождать Великую Эру на пустом месте из обыкновенной грязи и того, что вынуждены подчиняться общественному укладу, который полностью игнорирует наличие джунглей. Но больше всего люди устали от служения в Храме Будущего. В городах–бандитах живут обыкновенные чистые женщины, которые никого не царапают.

— А что, города–бандиты не борются с джунглями? — спросил Амальфи.

— Нет, они даже охотятся за теми, кто это делает. Жители совершенно забросили религию: первая забота восставших городов — это уничтожение священников. К сожалению, институт священников — основа нашей цивилизации. Мы должны также терпеть наших женщин. Священники утверждают, что нельзя трогать ни одного из устоев, иначе под сомнение будет поставлено и все остальное. Только священники поддерживают веру в то, что лучше быть людьми, чем копающимися в грязи варварами. Поэтому мы, технические специалисты, очень строго соблюдаем все ритуалы, хотя некоторые из них, несомненно, совершенно бессмысленны, и считаем, что пока не может быть и речи о том, чтобы отбросить веру в богов.

— Это вполне разумно, — признал Амальфи. Мирамон, судя по всему, обладал необычайной проницательностью. Если он действительно представляет господствующий среди ониан образ мышления, в этом диком затерянном мире еще многое можно было бы сделать.

— Меня поразило то, что вы восприняли этот ключ как символ доверия, — произнес Мирамон. — Это был совершенно правильный ход, но как вы догадались?

— Это было нетрудно, — улыбнулся Амальфи. — Я знаю, как ведет себя человек, задумавший какой–то подвох. Ваш священник изо всех сил старался создать впечатление, что он собирается преподнести мне подарок, но сам–то не мог дождаться того момента, когда его миссия закончится. Это было очевидно. Кстати, некоторые из этих женщин сейчас выглядят вполне прилично после того, как Ди искупала их в ванне, и над ними поработала Медицинская служба. Не пугайтесь, священникам мы ничего не скажем — мне кажется, что с этого момента мы — приемные отцы планеты Он.

— Здесь все считают, что вы — эмиссары из Великой Эры, — охотно согласился Мирамон. — Но вы пока не сообщили нам, кто вы такие на с_а_м_о_м_ деле.

— Это так, — не возразил Амальфи. — Вы используете мигрирующих рабочих? Об этом у вас много говорят, но я никак не могу понять…

— Конечно, конечно. Это певцы, солдаты, сборщики фруктов. Они переходят из города в город, предлагая свои услуги за плату.

И вдруг, гораздо быстрее, чем Амальфи мог предположить, Мирамон понял, куда нацелен его вопрос.

— Вы хотите… сказать… что ваши ресурсы предназначены _н_а п_р_о_д_а_ж_у_? _М_ы_ можем их купить?

— Совершенно верно.

— Но чем мы с вами расплатимся? — воскликнул Мирамон. — Всего, что мы называем богатством, всего, что у нас есть, не хватит, чтобы купить у вас кусок приличной материи!

Амальфи задумался. Больше всего его волновало, насколько хорошо Мирамон осознавал действительную ситуацию. Ему казалось, что до сих пор он серьезно недооценивал этого онианца. Амальфи решил попробовать применить сразу максимальную дозу горького лекарства в надежде, что удастся избежать летального исхода.

— Дело обстоит следующим образом, — начал Амальфи. — В той культуре, к которой мы принадлежим, в качестве денег используется металл. На вашей планете огромные запасы этого металла, но его очень трудно обогащать. Уверен, что вам не удастся справиться с этой задачей. Одна из наших просьб — чтобы вы разрешили нам добывать этот металл.

Недоумение Мирамона нашло довольно комичное выражение: выпучив глаза, он молча уставился на Амальфи.

— Вы просите нашего разрешения? — переспросил он. — Послушайте, мэр Амальфи, неужели ваши этические законы такие же глупые, как и наши? Почему вы не можете добывать нужный вам металл без какого–либо разрешения?

— Этого нам не позволят сделать ведомства Земли, стоящие на страже закона. Добыча ископаемых на вашей планете могла бы сделать нас богатыми, невероятно богатыми. Наши данные свидетельствуют о том, что на планете Он имеются огромные запасы не только германия. В ваших джунглях встречаются очень ценные вещества, из которых получают антинекротики.

— Что вы хотите сказать, сэр?

— Простите. Я имею в виду, что при правильном использовании эти лекарства могут на неограниченное время отодвинуть смерть.

Мирамон с достоинством поднялся.

— Вы смеетесь надо мной, — сказал он. — Я приду в другой раз, и тогда мы продолжим этот разговор.

— Пожалуйста, садитесь, — извинился Амальфи. — Я забыл, что не везде старение считается нормальным явлением. Но с позиций науки этот процесс представляет собой просто снижение способности тела к самовоспроизведению, чего, если знать как, вполне можно избежать. Мы научились предотвращать старение уже очень давно, еще до того, как начались космические полеты. Однако, постоянно сказывается нехватка компонентов, необходимых для получения антинекротиков. И чем заметнее становилось распространение человека по галактике, тем ощутимее проявлялась эта нехватка. Лишь две тысячных доли процента населения в настоящее время охвачены лечением. В основном лекарство поступает к тем, кто более всего нуждается в продлении жизни, то есть к тем, чья жизнь связана с длительными путешествиями в космосе. В результате создалось такое положение, что ампула любого, даже наименее эффективного антинекротика — а космонавты иногда продают их — стоит столько, сколько за нее запрашивает продавец. Ни один из антинекротиков еще не удалось получить синтетическим путем. Так что, если бы мы могли собрать здесь урожай…

— Достаточно, — прервал его Мирамон. — Мне больше не требуется ничего знать. — Он инстинктивно уселся на корточки, очевидно, отвергнув кресло как препятствие на пути рационального мышления.

— Все, что вы сказали, заставляет меня усомниться в вашей принадлежности к Великой Эре. Это трудно понять с точки зрения здравого смысла. Почему ваша культура препятствует тому, чтобы вы стали богатыми?

— Она не препятствует в том случае, если богатство накоплено честным путем. Мы должны будем доказать, что сами его заработали. Иначе нас будут подозревать в том, что мы торговали таблетками на черном рынке в ущерб простым людям собственного города. Нам нужно письменное соглашение с вами. Разрешение.

— Ясно, — ответил Мирамон. — Уверен, вы его получите, но никаких гарантий я лично дать не могу. Хотя предполагаю, что священники потребуют от вас взамен.

— И что же? Это я хочу знать. Расскажите, пожалуйста.

— Прежде всего, вас попросят раскрыть секрет этого лекарства против смерти. Они сами захотят воспользоваться им, причем в тайне от всех остальных. Возможно, это мудро. Иначе, наверняка, начались бы волнения. Но так или иначе, я уверен, что они потребуют от вас это лекарство.

— Они его получат, но я думаю, мы позаботимся, чтобы секрет лекарства распространился в обществе. Отцы Города знают, как проводить терапию, а запасы исходных растений у вас столь огромны, что я не вижу никаких причин, препятствующих самому широкому использованию антинекротика.

Амальфи не сказал об этом, но у него было еще одно соображение: если планета Он все–таки достигнет противоположной стороны Провала, имея значительные запасы антинекротика, чтобы распространить лекарство среди населения галактики, вполне могут возникнуть серьезные экономические неурядицы.

— Что еще? — продолжал он.

— Они попросят вас убрать джунгли.

Амальфи в удивлении подался назад, потирая лысину. Убрать джунгли?! Ну что ж, нет ничего проще, чем превратить их в пустыню; можно даже дать онианам действенное средство, чтобы препятствовать появлению новых зарослей, но все равно, рано или поздно джунгли опять появятся на том же месте. Используемая для уничтожения джунглей техника в условиях постоянной влажности выйдет из строя, ониане не будут заботиться о ней должным образом, не смогут ремонтировать. Разве мог бы самый сообразительный грек починить разобранную рентгеновскую трубку, даже зная, в какой последовательности это следует делать? Подобной технологии не существует. Нет, джунгли обязательно вернутся. Когда полицейские, преследуя бандитов после передачи городом предупреждения, в конце концов доберутся до планеты Он, чтобы проверить, выполнил ли город–Бродяга свой контракт, они найдут планету в том же виде. «Да, — подумал Амальфи, — прощай богатство. При таком климате от джунглей избавиться не удастся. Джунгли будут господствовать на этой планете до тех пор, пока не произойдет следующая катастрофа в соответствии с циклом Дрэйсона. И поделать тут ничего нельзя».

— Простите, — сказал Амальфи, протягивая руку к шлему, обеспечивающему связь. — Дайте мне Отцов Города, — произнес он в микрофон.

— ГОВОРИТЕ.

— Можете предложить какой–нибудь способ уничтожить джунгли?

Наступило короткое молчание.

МОЖНО ПРИМЕНИТЬ ОПЫЛИВАНИЕ ФТОРСИЛИКАТОМ НАТРИЯ. ВО ВЛАЖНОМ КЛИМАТЕ ЭТО ПРИВЕДЕТ К НЕИЗБЕЖНОМУ ОПАДЕНИЮ ЛИСТВЫ. САМЫЕ ПРОЧНЫЕ РАСТЕНИЯ ЛУЧШЕ ОПЫЛИТЬ СРЕДСТВОМ 2,4–Д. ДЖУНГЛИ, НЕСОМНЕННО, ПОТОМ ОПЯТЬ ВЕРНУТСЯ.

— Вот и я так думаю. Неужели никак нельзя этому воспрепятствовать?

НИКАК — ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ПЛАНЕТА ПОДЧИНЯЕТСЯ ЦИКЛУ ДРЭЙСОНА.

— Что?

НЕТ, ДО ТЕХ ПОР, ПОКА ПЛАНЕТА ПОДЧИНЯЕТСЯ ЦИКЛУ ДРЭЙСОНА. ПРАВДА, ЕЕ ОСИ МОЖНО ПРИДАТЬ ПРАВИЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ. ТЕОРЕТИЧЕСКИ ЭТО ДОВОЛЬНО ПРОСТО, ХОТЯ НА ПРАКТИКЕ НЕ БЫЛО ПРЕДПРИНЯТО НИ ОДНОЙ ПОПЫТКИ. ВТОРОЙ СОВЕТ ВОСЕМЬЮДЕСЯТЬЮ ТРЕМЯ ГОЛОСАМИ ОТКЛОНИЛ БИЛЛЬ О ВЫПРАВЛЕНИИ ЗЕМНОЙ ОСИ, ЧТО МОЖНО ПРИПИСАТЬ ВЛИЯТЕЛЬНОЙ ОППОЗИЦИИ СО СТОРОНЫ КОНСЕРВАТИВНОГО ЛОББИ.

— Город может провести подобную операцию?

НЕТ. СЛИШКОМ ВЕЛИКА БЫЛА ЦЕНА. МЭР АМАЛЬФИ, ВЫ ЧТО, СОБИРАЕТЕСЬ ВЛИЯТЬ НА ЖИЗНЬ ПЛАНЕТЫ? МЫ ЭТО ЗАПРЕЩАЕМ! ВСЕ ГОВОРИТ О ТОМ…

Амальфи снял с головы шлем и швырнул его через комнату. Мирамон беспокойно вскочил.

— Хэзлтон!

Управляющий городом влетел в дверь с такой скоростью, словно его поставили на роликовые коньки и изо всех сил толкнули в спину.

— Я здесь, босс. В чем дело?

— Спустись вниз и отключи Отцов Города. Быстрее! Пока они что–нибудь не предприняли! Быстрее!..

Хэзлтон уже помчался. Шлем, валявшийся в противоположном углу, потрескивал всеми своими микрофонами. Отцы Города как всегда ровными, полными тревоги голосами продолжали выдавать информацию.

Внезапно все смолкло.

Хэзлтон отключил Отцов Города. Амальфи готовился привести в движение этот странный мир.

Тот факт, что консультации Отцов Города были недоступны — впервые со времени событий на Эпохе пять веков назад, когда весь город остался без энергии, — серьезно усложнил задачу Амальфи и его помощников.

Выправить положение планеты было делом не таким уж трудным. Спиндиззи города вполне справились бы с этим. Однако, побочные эффекты, которые могли возникнуть в результате такого «лечения», предсказать было довольно трудно.

Проблема лежала в области сейсмологии. Быстро вращающиеся планеты обычно очень плохо поддаются изменению их положения в пространстве. Если преодолеть эту энергию сопротивления, она обязательно проявится в какой–нибудь другой форме. Наиболее вероятный исход — многочисленные землетрясения. Весьма трудно было предугадать, какие проблемы возникнут из–за гравитации. Вращение планеты Он, как это обычно и бывает, сопровождалось возникновением сильного магнитного поля. Амальфи мог только догадываться о том, каким образом это поле, если его потревожить, поведет себя в деформированной пространственной решетке, и что произойдет с планетой Он, когда поле будет поляризовано спиндиззи. Пока длится задуманный им «переезд», планета фактически лишится собственного магнитного поля. Поскольку компьютерные вычисления входили в компетенцию Отцов Города, в распоряжении Амальфи не осталось никакого способа определить, где может проявить себя эта энергия, в какой форме и с какой интенсивностью она возникнет вновь.

С этим вопросом он обратился к Хэзлтону.

— Если бы мы имели дело с рядовой проблемой, я бы сказал, что энергия проявится в виде скорости. В этом случае нам просто пришлось бы отправиться на незапланированный пикник. Но наш случай далеко не такой простой. Здесь речь идет о массе целой планеты. Этим все сказано. Что ты думаешь, Марк?

— Не знаю, что и сказать, — озадачился Хэзлтон. — Математические уравнения дают только общие решения, к тому же они носят чисто количественный характер. Это классическая задача на расчет поля. Когда мы перемещаем город, мы меняем магнитный момент составляющих его электронов. Но город можно отнести к классу объектов с относительно небольшой массой, которые не вращаются вокруг какой–либо оси. У таких объектов величина магнитного момента сравнительно невелика.

— Это меня и волнует. Вряд ли я разбираюсь в вероятности и тензорах лучше старого бедняги Эйнштейна. Насколько мне известно, никто всерьез и не пытался исследовать пробел, который существует между разработанной теорией воздействия спиндиззи на электрон и тем, что происходит в поле спиндиззи с телом, обладающим классической массой.

— И все же мы могли бы управлять скоростью или даже просто игнорировать ее. Предположим, что вместо этого энергия будет выделяться в тепловом виде. Тогда от планеты Он не останется ничего, кроме облака газа.

— Да что ты говоришь! Гироскопическое сопротивление может проявляться в виде тепловой энергии — это точно. Но магнитно–гравитационное поле — никогда. Мне кажется, самое вероятное превращение — в скорость, как это и бывает при обычном полете. Посмотрим, что можно получить из стандартного уравнения перехода.

Хэзлтон склонился над логарифмической линейкой. Большие тяжелые капли пота проступили у него на лбу и ниже, над усами. Амальфи вполне мог понять столь страстное желание ониан избавиться от вечно сырых джунглей. С тех пор, как город опустился на эту планету, одежда на нем постоянно была пропитана потом.

— Ну вот, — сказал, наконец, управляющий, — если я нигде не ошибся, вся планета полетит отсюда со скоростью, примерно в два раза превосходящей скорость света. Это не так уж плохо для нас. Наша крейсерская скорость гораздо выше. Мы успеем обернуться и вернем планету на ее орбиту.

— Думаешь, сможем? Ты забыл, что мы не в состоянии управлять ею! Вектор возникает автоматически, как только заработают спиндиззи. Кто определит заранее, куда он будет направлен? А вдруг планету бросит на солнце в первую же секунду? Как предсказать направление?

— Оно, несомненно, будет совпадать с осью вращения, — объяснил Хэзлтон. — А перекос? А крутящий момент?

— Никаких проблем. Хотя подожди… Все время забываю, что мы имеем дело с планетой, а не с электронами. Хэзлтон опять принялся гонять движок линейки. — Ничего не получается. Слишком много неизвестных. Без Отцов Города мы вовремя не справимся. Крутящий момент может существенно влиять на конечную скорость. Но это не будет иметь значения, если нам удастся найти способ управлять полетом. Когда эта планета потеряет массу, возникнут колебания других планет. Это не зависит от того, движется Он или нет. К счастью, на других планетах нет жизни.

— Хорошо, Марк. Постарайся придумать систему управления. А я посмотрю геологические…

Внезапно дверь распахнулась. Амальфи, не поворачиваясь, взглянул через плечо. Вошел сержант Андерсон. Обычно сержант, постоянно контролирующий дальние подступы к городу, спокойно относился к различным удивительным явлениям, если они не угрожали его жителям.

— В чем дело? — спросил встревоженный Амальфи.

— Господин мэр, мы перехватили сообщение от неизвестной экспедиции. Они утверждают, что являются беженцами из какого–то города–Бродяги, который разрушен напавшими на него бандитами. Их корабль свалился на планету к северу от нас и попал в плен к одному из местных городов–бандитов. Сначала они сопротивлялись и звали на помощь, но потом связь прервалась. Я считаю, вам следует знать об этом.

Амальфи мгновенно вскочил.

— Вы засекли, откуда поступил сигнал?

— Да, сэр.

— Предоставьте информацию. Марк, пошли. Это та шлюпка из города с бестопливным двигателем. Нам нужны эти ребята.

Амальфи и Хэзлтон схватили такси и добрались до границы города. Оттуда они пешком отправились в город ониан через вылизанную сверхзвуковыми установками полосу чистого торфа, окружавшую городские стены. Поверхность торфа оказалась упругой, словно резина. Вероятно, грязь удерживалась простейшего вида фрикционным полем. Вдруг ноги начали проваливаться в медленно поддающуюся жижу — наверно, поле отключили. Амальфи ускорил шаг.

Когда они прошли через городские ворота, охранники подали им какой–то странный зловонный аппарат, двигатель которого, очевидно, работал на сжигании углеводородов. Бродяги уселись в него и с ревом понеслись по улицам города планеты Он к резиденции Мирамона. Амальфи нервно поеживался, вцепившись руками в защитный ремень. Ему довольно редко приходилось путешествовать по поверхности, и мелькание в окне раздражало.

— Как бы на этой птице нам не разбиться в лепешку. Он что, с ума сошел? — прокричал Хэзлтон. — Лихой водитель! Скорость, наверно, километров четыреста в час.

— Рад, что ты чувствуешь себя так же, как и я. — Амальфи немного расслабился. — Готов поспорить, мы вряд ли едем быстрее двухсот. Просто создается впечатление…

Водитель, который на самом деле, видя столь странное состояние представителей Великой Эры, не решался разогнать аппарат даже до пятидесяти километров, повернул за угол и остановился прямо у дверей Мирамона. Амальфи вышел, ощущая необычную дрожь в коленях. Раскрасневшийся Хэзлтон выскочил вслед за ним.

— Надо мне, наконец, что–нибудь придумать, чтобы наши такси могли перемещаться вне города, — пробормотал он. — Каждый раз, когда мы приземляемся на новой планете, приходится ездить черт знает на чем: то нас сажают в запряженные быками повозки, то мы катаемся на кенгуру, на воздушных шарах, на паровых вертолетах или еще на чем–нибудь таком, что туземцы считают самым удобным средством передвижения. Мой желудок больше не способен этого вынести.

Амальфи улыбнулся и поднял руку, приветствуя Мирамона, который вышел им навстречу, с трудом сдерживая смех.

— Что привело вас ко мне? — спросил онианец. — Входите. Кресел у меня нет, но…

— У нас очень мало времени, — оборвал Амальфи. — Слушайте внимательно. Дело довольно сложное, но я вынужден говорить кратко. Вы уже знаете, что наш город — не единственный в своем роде. Оказывается, не мы первые Бродяги, которые пришли в долину Провала. До нас две экспедиции достигли этих мест. Одна из них — такие города мы называем бандитами — напала на другой город и разрушила его. Мы тогда находились еще очень далеко и не смогли помешать этому. Вы меня понимаете?

— Думаю, что да, — ответил Мирамон. — Эти бандиты, очевидно, что–то вроде наших городов–разбойников.

— Именно так. И насколько нам известно, бандиты все еще находятся где–то здесь, в Провале. В городе, который разрушили бандиты, была одна вещь, которая нас очень интересует. Мы должны завладеть ею до того, как это сделают бандиты. Нам сообщили, что из умирающего города вылетели какие–то шлюпки, и что одна из них только что приземлилась на вашей планете. Она попала в лапы одного из ваших городов–бандитов. Мы должны освободить этих людей. Судя по всему, спастись из всего города удалось только им, и нам необходимо опросить их. Важно узнать, что им известно об интересующем нас объекте — бестопливном двигателе, — а также, знают ли они, где сейчас находятся бандиты.

— Понимаю, — задумчиво произнес Мирамон. — Вы думаете, что бандиты преследуют их и скоро появятся на планете Он?

— Мы думаем — да. Они очень сильны. У них есть все то оружие, которым располагаем мы, и еще много другого. Прежде всего, необходимо освободить беглецов и разработать план, каким образом защитить себя и ваш народ от бандитов, когда они прибудут сюда. Самое главное — воспрепятствовать тому, чтобы секрет бестопливного двигателя стал известен бандитам!

— Что я могу сделать? — храбро спросил Мирамон.

— Можете определить местоположение города–бандита, захватившего беглецов? Наши данные не очень надежны. Если вы поможете нам узнать, где находятся бандиты, мы освободим пленников.

Мирамон отправился в дом — как и все жилые помещения в городе, он скорее напоминал общежитие, в котором одновременно жили двадцать пять мужчин одной профессии, — и вскоре вернулся с картой. Картография на планете Он, очевидно, отличалась большим своеобразием, однако Хэзлтону вскоре удалось разобраться в странных символических изображениях.

— Вот там находится ваш город, а здесь — наш, — он дважды ткнул в карту. — Правильно? А этот очищенный апельсин — координатная сетка. Я всегда считал, что такое изображение гораздо нагляднее плоских проекций, которые составляют наши географы, босс.

— Так проще показать топологическую связь между объектами, — нетерпеливо согласился Амальфи. — При этом таблицы символов не мешают изучать рельеф. Хэзлтон, покажи Мирамону, откуда пришли перехваченные сигналы.

— Вот оттуда, из этого места — вот, как крыло бабочки.

Мирамон нахмурился.

— Там есть только один город — Фабр–Суит. Это ужасное место, и очень неудобное в военном отношении. Но если вы настроены решительно, мы поможем вам. Знаете, что получится в результате?

— Надеюсь, мы освободим наших друзей. А что еще?

— Города–бандиты выступят против уничтожения джунглей. Джунгли — это их жизнь.

— Тогда почему они терпели нас до сих пор? — спросил Хэзлтон. — Они что, боятся нас?

— Нет, они ничего не боятся — мы думаем, бандиты принимают наркотики, которые лишают их чувства страха, — но они не знают, каким образом можно напасть на вас, избежав значительных потерь. А причина, по которой они готовятся к битве с вами, до сих пор не была такой безусловной, чтобы они пошли на риск. Но как только вы нападете на один из городов, такая причина для них станет неизбежной. Ненависть среди бандитов распространяется мгновенно.

— Не сомневаюсь, что мы управимся с ними, — холодно заметил Амальфи.

— Я уверен, что вам это по силам, — согласился Мирамон, — но должен предупредить вас, что Фабр–Суит — главарь бандитов. Если этот город вступит с вами в сражение, к нему сразу же присоединятся остальные.

— Попробуем, — Амальфи пожал плечами. — Другого выхода у нас нет: нам нужны эти люди. Может быть, удастся подавить сопротивление еще до того, как оно наберет силу. Мы поднимем наш город в воздух и отправимся навестить, если они не захотят отдать нам Бродяг.

— Босс…

— Да?

— А как вы собираетесь взлетать?

Амальфи почувствовал, как покраснели его уши, и выругался.

— Я забыл о спиндиззи на Двадцать третьей улице. Мирамон, нам понадобятся ваши ракеты. Хэзлтон, как будем действовать? Мы же не сможем разместить в онианских ракетах наши мощные установки. Двигатель туда еще поместится, но фрикционная установка или мезотронная пушка морского калибра — уже нет. От огнестрельного оружия толку мало. Не обработать ли Фабр–Суит газом?

— В онианских ракетах мы не сможем перевезти необходимое количество газа, так же как и достаточную команду, чтобы взять город бандитов штурмом.

— Простите меня, — вмешался Мирамон, — но я не уверен, что священники позволят использовать наши ракеты против Фабр–Суита. Лучше всего сейчас же отправиться в Храм и попросить у них разрешения.

— Ну что ж, пусть будет так! — воскликнул Амальфи. — Главное, быстрее. Бельсен и бибоп! — Это было самое старое ругательство из его репертуара.

Разговаривать друг с другом внутри маленькой ракеты было совершенно невозможно даже с помощью электронных средств. Вся машина гремела, словно гигантский тамтам и ужасно вибрировала. Амальфи угрюмо следил за тем, как Хэзлтон соединяет механизм в носовой части с двигательной установкой, проявляя чудеса ловкости, поскольку ракета, постоянно попадая в вихревые воздушные потоки, дергалась и металась, как сумасшедшая. Сам двигатель был предельно прост в управлении и состоял из небольшой, размером с кирпич, стеклянной емкости, заполненной чистой белой пеной: тяжелая вода, содержащая раствор гексафлорида урана–235, на поверхности которого плавали пузыри кадмиевого пара. Обширная сеть периферийных капилляров играла роль теплообменника.

Амальфи без труда удалось уговорить священников предоставить в его распоряжение ракетное подразделение. Они с большой радостью встретили предложение посланцев Великой Эры преподать отступникам из города–бандита предметный урок. Вообще у Амальфи зародилось подозрение, что хотя в непроницаемом лице Мирамона мало что можно было прочесть, их ответ был известен ему заранее, а необходимость получить разрешение он выдумал исключительно из желания еще раз усадить пришельцев–Бродяг в вонючую таратайку и понаблюдать за их лицами по дороге к Храму. Так или иначе, неудобства от этой поездки показались Амальфи куда большими, чем во время первого переезда.

Пилот нажал ногами на педали, палуба стала подниматься. Металлические руки обняли голову Амальфи, прижав к лицу дыхательную маску. Сквозь наполненный влажным туманом воздух он вглядывался в джунгли, под невероятным углом уходящие вдаль. Над деревьями промелькнул и исчез длинный и тонкий объект. Амальфи услышал пронзительный нечеловеческий визг, перекрывший даже шумное солирование ракеты.

Ракета металась из стороны в сторону. Извиваясь и бешено вибрируя, она неслась над деревьями. Никогда в жизни Амальфи не чувствовал себя таким беспомощным, пение ракеты действовало ему на нервы. Появились новые, непонятного происхождения звуки. А может — это он сам просто брюзга. Где–то рядом произошел взрыв. Амальфи отчетливо слышал этот характерный звук. Взрывы в городе были делом привычным — этого требовала работа по добыче ископаемых. Но следующий протяжный, повторяющийся звук оказался совершенно необычным. Он напоминал дребезжание бешено вибрирующего сверла: с совершенно невероятным жизнерадостным воплем в воздухе пронесся какой–то невидимый объект.

Амальфи с удивлением заметил, что корпус ракеты вокруг него испещрен мелкими отверстиями. Врывающийся сквозь них воздух свистел, словно флейта. С ужасом он наконец осознал, что причудливые звуки — и дребезжание, и скрип, и странные выкрики — все это исходило от снарядов, которые изрешетили ракету, угрожая ему смертью.

Кто–то тряс его за плечо. Амальфи опустился на колени, протирая глаза, словно скованные холодом.

— Амальфи! Амальфи! — голос, звучавший у самого уха, казалось, зародился где–то в парсеке от него. — Да соберись ты, быстро! Они сейчас собьют нас!..

Рядом прогремел еще один взрыв, отбросивший Амальфи на палубу. Демонстрируя невероятное упорство, он вскарабкался по стене и пробрался к смотровому окну. Через разбитое стекло он разглядывал мчащийся ему навстречу город. Внезапно Амальфи ощутил приближение тошноты: онианский город–бандит исчез, отгороженный от него паутиной слез. Немного оправившись, мэр снова уставился вниз. Город проплывал мимо еще раз; Амальфи пытался определить, какое из зданий защищено лучше других, а затем, решившись, указал на выбранный им объект.

Ракета, сбросив хвостовое оперение на ближайшие облака, носом вперед устремилась вниз. Амальфи повис, уцепившись за край выбитого окна. Из порезанных пальцев брызнула кровь; подхваченная потоками воздуха, она, словно туман, окутала его лицо.

— Давай!

Никто не слышал, только Хэзлтон заметил его жест. Волна чистейшего света прорвалась в накренившуюся лицом вниз кабину через экран, отгораживающий ее от двигателя. Фиолетово–белый свет этого беззвучного взрыва едва не ослепил Амальфи, несмотря на то, что он спрятал глаза, опустив голову. Он почувствовал световой удар, обрушившийся на плечи и грудь. Да, на этой планете он теперь точно не заболеет: каждая молекула гистамина в его крови в это мгновение прошла интенсивную детоксикацию.

Ракета, рыская, металась из стороны в сторону, пока, наконец, пилот не подчинил ее себе. Шум орудий затих, его словно отрезало в момент вспышки.

Онианский город–бандит ослеп.

Шум двигателей также стих, и Амальфи, возможно, впервые в жизни, ощутил, сколь болезненной и пустой может быть тишина. Ракета, сильно накренившись, скользила вниз; воздух вокруг нее угрюмо стонал.

Прямо впереди резко нырнула вниз еще одна ракета, управлял которой Кэррел. Установленные на ней портативные мезотронные пушки открыли беспощадный огонь, выкосив в джунглях узкий проход, — города–бандиты не имели вокруг себя свободной от растительности полосы.

Не успела ракета остановиться, как Амальфи и наспех собранный небольшой отряд его города–Бродяги и ониан выскочил из нее и, увязая в грязи, направился к вражескому городу, из которого доносились слившиеся воедино бесчисленные человеческие крики. Жители Фабр–Суита, обезумевшие от страха, что все они каким–то ужасным, непонятным образом в один момент ослепли навсегда, вопили, охваченные неудержимым гневом и печалью. Амальфи не сомневался, что некоторые из них действительно больше никогда не увидят солнечного света. Те, кто имел несчастье смотреть в небо в тот миг, когда вся мощь ракетного двигателя выделилась в форме видимого света, вряд ли когда–нибудь снова прозреют.

Настежь распахнутые городские ворота толстым слоем покрывала многолетняя ржавчина, опутанная буйной зеленой порослью. Ониане прокладывали себе путь, ловко орудуя острыми длинными ножами.

Внутри города двигаться было так же трудно. Всем своим видом Фабр–Суит наглядно демонстрировал губительное воздействие безразличия и отчаяния, охватившее его жителей. Большинство зданий утопали в буйной растительности, дикие виноградники буквально опутали их со всех сторон. Многие строения были похожи на руины. Твердые, как железо, беспорядочные побеги растений пробивались между камнями, забирались в окна, под карнизы и водосточные и печные трубы. Ядовито–зеленые сочные листья жадно облепили практически все доступные поверхности, а в затененных местах торчали кроваво–красные гигантские поганки, от которых исходил тяжелый трупный запах, наполнявший воздух сладким болезненным дурманом. Даже из составлявших мостовую блоков вырывались побеги не знающей препятствий растительности, что, впрочем, было неудивительно, поскольку большинство дорожных блоков — особенно более поздней кладки — вырезали из зеленых деревьев.

Крики горожан постепенно перешли в мерное хныканье; Амальфи старался не обращать на них внимания: не очень–то приятно видеть человека, уверенного в том, что он только что навсегда лишился зрения, даже если этот человек ошибается. И все же было невозможно не заметить разительное сочетание измазанных грязью роскошных одежд со сверкающей наготой. В городе, казалось, встретились два совершенно разных периода, словно сборище хрунтанских вельмож было странным образом смешано со знатными дикарями. Вероятно, люди, полностью сдавшиеся на милость джунглям, все же сумели сохранить верность непременному умыванию. Если это так, то скоро, подобно многим животным, они пристрастятся и к валянию в лужах, и постепенно утратят свой величественный облик.

— Амальфи, вон они…

Плохо скрываемая симпатия, которую мэр испытывал к слепцам, совершенно испарилась, как только он увидел, что стало с пленными Бродягами. Судя по всему, сначала их подвергли методичному избиению, после чего пленных истязали с невероятной жестокостью, свидетельствовавшей о полнейшей дикости и вырождении бандитов. Одного из несчастных безжалостно задушили, видимо, в самом начале допроса на виду у его товарищей. Другого — «обрубок» без рук и ног — наверно, еще можно было спасти: речь его звучала довольно разумно. Однако, бедняга так настойчиво умолял о смерти, что Амальфи в приступе неожиданной сентиментальности пристрелил его. Трое остальных сохранили способность говорить и передвигаться, но двое из них лишились рассудка, каждый по–своему. Кататоника унесли на носилках, а маньяка, связанного, с кляпом во рту, осторожно увели прочь.

— Как вы нашли нас? — спросил у Амальфи тот мужчина, который, единственный из всех своих товарищей, сохранил рассудок. Говорил он по–русски. Этот давно умерший язык когда–то господствовал на Земле. Пленник походил скорее на скелет, чем на живого человека, однако, несмотря на это, он словно излучал какую–то удивительную силу. Потеряв в ходе чудовищного допроса язык, он пытался изъясняться искусственным способом, что получалось у него совсем неплохо.

— Как только дикари услышали звук ваших ракет, они пришли, чтобы убить нас, — так можно было понять и звуки, и жестикуляцию измученного пленника. — Затем произошла какая–то вспышка, и они все начали вопить. Приятно было это слышать, клянусь вам.

— Не сомневаюсь, — подтвердил Амальфи. — Вы говорите на интерлинге? Русский я почти уже забыл. То, что вы называете «чем–то вроде вспышки», на самом деле представляло собой фотонный взрыв. Это единственный способ, который мы смогли придумать, чтобы отбить вас живыми. Сначала мы намеревались применить газ, но потом решили, что если у них имеются защитные маски, они все равно убьют вас.

— Масок я не видел, но не сомневаюсь, что они у них есть. В этой части планеты много перемещающихся облаков, содержащих вулканические газы. Наверняка они используют какой–нибудь абсорбент. Древесный уголь здесь широко распространен. Мы, к счастью, находились в подземелье, иначе тоже ослепли бы. Вы, наверно, инженеры?

— Что–то вроде, — согласился Амальфи. — Если говорить точно, мы — шахтеры и геологи–нефтяники, но с тех пор, как мы находимся в полете, как и многие Бродяги, освоили и другие профессии. На Земле мы были портовым городом и занимались чем придется, но, когда ты летаешь, непременно приходится сосредоточиться на чем–то одном. Это наша ракета — забирайтесь. Она, конечно, ужасна, но все–таки летает. А кто вы?

— Агрономы. Наш мэр думал, что на периферии галактики для нас будет много работы. Мы хотели обучить заброшенные колонии, как обрабатывать отравленную почву и получать урожаи, не имея подходящей техники. Кроме того, мы еще занимались вэксманами.

— А это что такое? — спросил Амальфи, поправляя пристяжные ремни.

— Это антибиотики, которые получают из почвы. Именно их и хотели заполучить бандиты. Они добились своего, грязные свиньи. Они не утруждают себя тем, чтобы содержать свой город в чистоте. Им легче дождаться, пока начнется эпидемия, а потом ограбить какую–нибудь честную экспедицию, отобрав у нее все лекарства. Конечно, им нужен был и германий. Когда до них дошло, что его у нас нет, они просто взорвали наш город. Мы давно уже не интересовались германием, поскольку, оказавшись вдали от торговых путей, перешли на бартерную экономику.

— А что с вашим пассажиром? — с показным безразличием спросил Амальфи.

— Вы имеете в виду доктора Битла? На самом деле его зовут не так, но у него такое сложное имя, что я не мог выговорить его даже тогда, когда еще не потерял свой язык. Не думаю, что он жив. Мы даже в городе были вынуждены держать его в специальном контейнере, и мне кажется, он не мог выжить, выбравшись из города на шлюпке. Кстати, он был мирдианцем. Это очень шустрый и смышленый народ. Взять хотя бы его бестопливный двигатель…

Снаружи прогремел взрыв, и Амальфи вздрогнул от неожиданности.

— Нам пора взлетать. Туземцы понемногу вновь обретают возможность видеть. Поговорим потом. Как дела, Хэзлтон? Есть ли какие–нибудь повреждения?

— Ничего серьезного, босс? Вы зарепились?

— Да, взлетай.

Прозвучал еще один залп. Ракета, откашлявшись, взревела и приподнялась, опираясь на хвост. Амальфи глубоко вздохнул — от резкого ускорения у него слегка перехватило дыхание — и повернулся к рассудительному собеседнику. Обтянутый ремнями, он сидел совершенно спокойно. Пуля с медным покрытием, пробив рядом с недавним пленником корпус ракеты, аккуратно срезала ему верхнюю половину черепа.

Получить какую–либо информацию от двух сумасшедших было весьма непростым и утомительным делом. Маньяк, после того как ему вернули способность мыслить более или менее здраво, оказался не в состоянии сообщить что–нибудь существенное.

Он сказал, что шлюпка прилетела на планету Он не потому, что они услышали предупреждение, которое Хэзлтон передал по коммуникатору Дирака. Насколько он мог судить, ни на шлюпке, ни в самом сожженном городе–Бродяге никогда не было установок Дирака. Как и предсказывал Амальфи, шлюпка пришла на Он потому, что это было единственное пригодное для посадки место во всей долине Провала. Но, чтобы попасть на эту планету, беженцам пришлось прибегнуть к процедуре «глубокого засыпания» и до предела сократить свой рацион.

— Вы больше не встречались с бандитами?

— Нет, сэр. Если они слышали переданное вами предупреждение, то, вероятно, полагали, что полиция напала на их след, и предпочли поскорее убраться отсюда. А может быть, у них создалось впечатление, что на этой планете имеется мощная военная база или распространена передовая культура, намного обогнавшая их в развитии.

— Это все ваши догадки, — грубовато отреагировал Амальфи. — А что произошло с доктором Битлом?

— С этим мирдианцем в контейнере? Думаю, он взлетел на воздух вместе с городом.

— А не могли его посадить в какую–нибудь другую шлюпку?

— Мне это кажется маловероятным. Но я все–таки только пилот. Может быть, по какой–то причине его вывезли в шлюпке мэра?

— Вам что–нибудь известно об изобретенном им бестопливном двигателе?

— Впервые об этом слышу.

Амальфи остался недоволен; он подозревал, что в памяти этого человека все–таки есть какая–то интересующая его информация, но добыть ее никак не удавалось, и Амальфи был вынужден смириться с этим фактом. Оставалась нерешенной еще одна задача — до сих пор было неясно, каким вооружением обладают бандиты. Экс–маньяк, судя по всему, ничего об этом не знал, однако, городской нейрофизиолог сообщил, что через месяц–другой появится возможность получить сведения от больного–кататоника, которого до сих пор не удалось привести в чувство. Амальфи понимал, что эта отдаленная перспектива — лучшее, на что оставалось надеяться. Однако, День Движения планеты Он все приближался, и мэр не мог себе позволить уделять внимание каким–то другим делам. Он уже принял решение о том, что самый простой способ предотвратить нежелательные вулканические явления, неизбежные при нарушении установившегося геофизического баланса, заключался в укреплении коры планеты. На поверхности планеты Он выбрали двести точек, в которых специальные бригады бурили глубокие наклонные скважины, продвигаясь все ближе и ближе к ядру. До сих пор бурение проходило довольно успешно, и с вулканами удалось справиться; лишь один из них вырвался на поверхность. Во всех других случаях лаву удалось отвести в огромные подземные карманы, откуда она растекалась по многочисленным пересекающимся каналам и не выходила наружу. После затвердения расплавленных скальных пород забитые каналы снова рассверливали с помощью мезотронных пушек направленного действия, чтобы обеспечить наименьший выход лавы на поверхность.

Шахты доводили до уровня залегания спрессованной огромным давлением жидкой породы, но не внедряли в этот слой. План Амальфи состоял в том, чтобы завершить сверление одновременно во всех точках. По его мнению, в момент вскрытия скважин придут в движение сразу все вулканические области, изрешеченные пересекающимися каналами, и по направлению к коре из недр планеты гигантские силы выдавят железные заглушки, соединенные через боковые каналы надежными связками. Планета Он при этом оденется в жесткий корсет, гибкость которого окажется ничтожно малой благодаря наличию в породе значительного количества стали; сталь всегда присутствует даже в граните, если возраст его измеряется несколькими геологическими эпохами.

Более серьезной представлялась Амальфи проблема отвода тепла. Мэр не был уверен, что и в этой области ему удалось найти верное решение. Неизбежное возникновение огромного структурного сопротивления не оставляло сомнений в появлении очень высоких температур. Кроме того, непременно должны сформироваться поверхности сдвига, которые способны мгновенно срезать поперечные стяжки, связывающие каркас. Метод, предложенный Амальфи, мог привести к самым неожиданным последствиям.

В целом, однако, реализовать его план было не так уж сложно: надо было только выполнить довольно большой объем трудоемкой, хотя и не очень квалифицированной работы. Кроме того, нельзя сбрасывать со счетов возможное сопротивление со стороны городов–бандитов.

Но Амальфи никак не ожидал потерять в первый же месяц рейда на Фабр–Суит почти двадцать процентов своих людей. Весть о том, что последний из развернутых горожанами рабочих лагерей уничтожен, первым принес Мирамон. Амальфи восседал на смотровой площадке, устроенной на вершине высокого дерева, откуда можно было обозреть весь вражеский город, и наблюдал за перелетами мух–драконов, размышляя над проблемой передачи тепла в скальных породах.

— Вы уверены в том, что они были надежно защищены? — спросил Мирамон. — Некоторые из наших насекомых…

Амальфи восхищался красотой огромных насекомых и самих джунглей. Необходимость уничтожить их иногда по–настоящему расстраивала его.

— Да, защита у них была, — коротко ответил он. — Местность, где мы разбиваем лагеря, подвергается обработке дикумарином и содержащими фтор жидкостями. Кроме того, разве среди ваших насекомых есть пользующиеся взрывчаткой?

— Взрывчаткой?! Там что, применяли динамит? Я не обнаружил никаких доказательств…

— Нет, динамита не было. Это меня и волнует. Очень мне не нравятся подрубленные деревья, о которых вы рассказываете. Это больше похоже не на динамит, а на ТДХ. Мы сами пользуемся этим средством, когда требуется произвести режущий взрыв — оно имеет характерное свойство: взрыв распространяется в одной плоскости.

— Но это невозможно, — усмехнулся Мирамон. — Взрыв всегда идет во всех направлениях, где на его пути нет непреодолимых препятствий.

— Если в качестве взрывчатки используется пайпразогексанитрат, то это не так. Это вещество содержит поляризованные атомы углерода, которые перемещаются только под прямым углом к радиусу гравитационного поля. Вот об этом–то я и говорю. Вы просто не знаете, что такое ТДХ, ваши познания исчерпываются динамитом.

Амальфи нахмурился.

— Некоторые наши потери, несомненно, связаны с рейдами бандитов. В тех случаях нападающие применяли ракеты и обычные бомбы. Там наверняка действовали ваши друзья из Фабр–Суита и их союзники. Но вот в тех лагерях, где не осталось никаких следов взрывов…

Амальфи умолк. Об убитых газом не стоило и вспоминать. Думать о них было очень больно. Несомненно, на этой планете кто–то располагал газом, который обладал одновременно кожно–нарывным воздействием, вызывал рвоту и непреодолимый кашель. Люди, не выдерживая, срывали маски, которые были предназначены, в основном, для защиты от вулканических газов; их рвало; начиная конвульсивно чихать, они втягивали газ в легкие, органы дыхания и снаружи и изнутри покрывались водянистыми пузырями. Совершенно очевидно что это был газ с мультибензольными кольцами — Хаукесит. Подобное средство являлось весьма популярным во время войн между соперничающими «звездными империями», когда по непонятной причине его называли «_п_о_л_и_б_а_т_р_у_м_ф_л_у_о_р_и_н_о_м_». Каким образом этот газ появился на планете Он?

Ответ на этот вопрос мог быть только один. Странно, но поняв, в чем дело, Амальфи вздохнул свободнее — словно камень свалился с его плеч. Со всех сторон джунгли волновались и покачивались, жужжащие тучи мелкой мошкары радугой опоясывали наполненные росой раковины гигантских листьев. Джунгли, обычно спокойные и тихонько нашептывающие свою бесконечную песню, никогда не казались Амальфи настоящим врагом, и сейчас он чувствовал, что интуиция не подвела его. Враг, наконец, заявил о себе. Заявил скрытно, по–воровски, но скрытность его казалась детской наивностью по сравнению с хитростью умудренных опытом веков джунглей.

— Мирамон, — спокойно сказал Амальфи, — мы попали в весьма затруднительное положение. Преступный город, о котором я тебе рассказывал, опередил нас. Бандиты находятся здесь. Видимо, они опустились еще до того, как мы прилетели сюда, и успели надежно спрятаться. Скорее всего, они сели ночью в какой–то из запретных областей. Мне совершенно ясно, что бандиты нашли общий язык с Фабр–Суитом и вступили с бандитами в союз.

Мимо, широко разбросав двухметровые крылья, пролетел гигантский мотылек, на теле которого между блестящих крыльев, впившись присоской чуть выше нервного центра, висела серо–коричневая куколка. Амальфи находился в том расположении духа, когда человек обычно склонен рассматривать все происходящее в духе иносказательных аналогий. Куколка–паразит напомнила ему, как сильно он недооценил врага. Бандиты, несомненно, знали секрет этой новой культуры и, умело пользуясь им, манипулировали своими союзниками. Практичные Бродяги никогда бы не решились попытаться подавить незнакомую цивилизацию при помощи лобовой атаки. Они всегда стремились по возможности ненавязчиво и незаметно направлять ее развитие, искусно изменять ход истории, не причиняя ей очевидного вреда и не добавляя ненужных трудностей. Для этого, правда, Бродягам в критические моменты приходилось в какой–то мере уподобляться тиранам…

Амальфи щелкнул расположенным на поясе переключателем ультрафона.

— Хэзлтон?

— Да, босс, — голос управляющего звучал на фоне невнятного бормотания бурильных установок. — Что случилось?

— Пока еще ничего. У вас есть какие–нибудь неприятности с бандитами?

— Нет. Думаю, что и не будет. У нас тут полно артиллерии.

— Если бы так, — сказал Амальфи. — Бандиты уже здесь, Марк. Они договорились с бандитами.

Наступило короткое молчание, были слышны только приглушенные крики людей из группы Хэзлтона. Управляющий заговорил снова, отчетливо чеканя каждое слово.

— Ты хочешь сказать, что, когда мы передавали свое сообщение по Дираку, бандиты уже находились на планете Он? Не уверен, босс, что наши потери нельзя объяснить как–нибудь проще. Твоей теории… не хватает… элегантности.

Амальфи напряженно усмехнулся.

— Эвристический критицизм, — попытался пошутить он. — Не будь самым плохим учеником в классе, Марк, — обдумай–ка все еще раз. До сих пор они соображали куда лучше нас. У нас еще осталась возможность применить твой старый план в отношении женщин, но, чтобы он сработал, сначала надо каким–то образом выманить бандитов из укрытия.

— Но как?

— Здесь всем известно, что как только мы выполним задуманное, на планете произойдут огромные изменения, однако мы — единственные, кто точно знает, что именно случится. Бандиты наверняка постараются помешать нам независимо от того, удалось ли им заполучить доктора Битла или нет. Надо заставить их поторопиться. Я решил перенести День Движения на тысячу часов вперед.

— Что?! Прости, босс, но это совершенно невозможно.

Амальфи охватил довольно редкий для него приступ гнева.

— Может быть, и так, — прорычал он. — Тем не менее, прошу тебя распространить эту информацию. Пусть ониане тоже услышат. И еще, Марк. И чтобы доказать, что я не шучу, я снова включаю Отцов Города через 1100 часов. Если к этому времени ты окажешься не готов к взлету, я думаю, они зададут тебе жару.

Амальфи с недовольным видом еще раз щелкнул переключателем, прервав связь. Он бы предпочел, чтобы их разговор закончился чем–то по настоящему окончательным — например, грохотом цимбал. Резко повернувшись, он обрушился на Мирамона.

— А вы над чем хихикаете?

Онианин, покраснев, проговорил:

— Прошу прощения. Я хотел понять смысл ваших инструкций помощнику. Надеюсь быть вам полезным. Однако, вы изъясняетесь столь непонятными терминами, что ваша беседа напомнила мне теологический диспут. А я никогда не спорю на политические или религиозные темы. — Мирамон повернулся на каблуках и пошел прочь, пробираясь среди деревьев.

Амальфи, постепенно остывая, смотрел ему вслед. Этого делать не следовало. Да, наверно, он стареет. Во время всего разговора с Хэзлтоном его не покидало чувство, что гнев берет верх над его разумом, и у него не хватает сил справиться с эмоциями. Если дело и дальше пойдет так же, Отцы Города скоро низложат его и назначат мэром какого–нибудь более надежного и более молодого человека. Конечно, они выберут не Хэзлтона: им нужен человек, не склонный к поэтическим ассоциациям и руководствующийся только практическими соображениями. Тогда Амальфи уже не сможет даже в шутку никому угрожать расправой со стороны Отцов Города.

Амальфи направился к раскинувшемуся на поверхности планеты городу, купавшемуся в лучах яркого солнца. Возраст Амальфи уже приближался к девятистам годам, плюс — минус пятьдесят лет. Физически мэр был силен как бык, мозг работал быстро и эффективно, организм исправно поддерживал гормональный баланс. Ни одно из двадцати восьми чувств Амальфи не притупилось, его психическая устойчивость и способность разбираться в окружающем мире не вызывали никаких сомнений. Мыслил он трезво и разумно, как и положено человеку, большую часть жизни посвятившему странствиям среди звезд. Антинекротики позволят ему сохранять отличную форму неограниченно долго. Это они могут. А вот что действительно неподвластно никаким лекарствам, так это способность человека сдерживать свои эмоции. Эту проблему еще никому не удалось решить.

Чем старше становится человек, тем скорее он отыскивает выход из сложных ситуаций — сказывается накопленный жизненный опыт. При этом все менее и менее склонен он терпеть несообразительность своих коллег. Если человек мыслит разумно, то и ответы, которые он находит, решая свои проблемы, тоже разумны. Если его мышление нелогично — принимаемые решения не отличаются здравомыслием. Но суть не в этом. Самым главным обстоятельством человеку преклонного возраста начинает казаться быстрота, с которой решение может быть найдено. В конце концов и трезвомыслящий человек, и идиот в одинаковой степени становятся диктаторами, все меньше и меньше способными объяснить, почему одно решение они предпочли другому.

Все это было довольно забавно: до того, как человечеству удалось отодвинуть смерть практически на неограниченное время, считалось, что память может превратить долголетие в данайский дар, потому что даже человеческий мозг не в силах запомнить практически бесконечное количество накопленных фактов. Однако, теперь никто особенно не утруждал себя тем, чтобы хранить в памяти отдельные факты и события. Для этого существовали Отцы Города и специальные машины. Именно они запоминали и классифицировали все накопленные данные. Сами же люди могли оставлять в своей памяти только более крупные элементы — целые процессы, — отбрасывая в ходе эволюции устарелые и заменяя их новыми, когда они возникали в результате каких–либо открытий. Если же людям были необходимы факты, они обращались к помощи машин.

В некоторых случаях из памяти людей, чтобы освободить ее для других знаний, стирали даже процессы, если они на определенной стадии развития оказывались столь простыми, что появлялась возможность заменить их надежными машинами. Такая практика именовалась правилом скользящих знаний. Амальфи вдруг подумал о том, что в городе вряд ли остался хоть один человек, способный произвести в уме или на бумаге простейшие математические действия или определить уровень кислотности какого–то раствора. Мысль эта никогда не приходила ему в голову, и сейчас своей новизной и неожиданностью даже напугала. Наверно, точно так же древний астрофизик задумывался о том, есть ли среди его коллег хоть один человек, умеющий пользоваться счетами.

Нет, память сама по себе тоже не представляла серьезной проблемы. Но проявлять терпение и выдержку было очень сложно даже по прошествии тысячи лет.

В поле зрения Амальфи появилась нижняя часть переходного отсека, покрытая комьями налипшей на нее коричневой глины. Он перевел взгляд наверх. Корпус люка, встроенный прямо в огромный гранитный диск, являвшийся фундаментом, на котором покоился город, представлял собой укрепленный выход шахты метро, линия которого проходила через Манхэттэн много веков назад, очевидно то эта была линия Астория. Сегодня люк использовался очень редко, поскольку располагался довольно далеко от двух центров управления городом — здания Эмпайр Стейт Билдинг и Городского Центра. До того места, где Амальфи собирался взойти на борт города–корабля, если двигаться по периметру, отсюда было далеко. Чувствуя себя первопроходцем, Амальфи вошел в переходный отсек. Перед ним открылся длинный коридор, в стенах которого дребезжало бесконечное эхо каких–то душераздирающих криков. Впечатление было такое, словно кто–то пытался освежевать живого динозавра или целое их стадо. К этому невероятному шуму примешивались еще звуки, похожие на шипение бьющей под давлением воды, да еще кто–то истерически хохотал. Амальфи взлетел по ступеням лестницы, шум становился все громче. Выбив своим бычьим плечом дверь, Амальфи бросился туда, откуда доносился рев скотобойни. Никогда еще ему не приходилось видеть в городе ничего подобного. Он оказался внутри большой, заполненной паром комнаты, стены которой покрывали уложенные ровными рядами керамические плитки, покрытые застарелой слизью и грязью. Меньшие по размеру шестиугольные белые плитки бежали по полу бесконечно повторяющейся мозаикой, напомнившей Амальфи графическое изображение структурной формулы газа Хаукесита. По комнате беспорядочно метались обнаженные женщины, которые с криком молотили кулаками по стенам и катались по мозаичному полу. Тонкая струя воды то и дело попадала на тело одной из них, отзываясь новыми сумасшедшими воплями. С потолка острыми иглами тумана стреляли расположенные рядами форсунки. Амальфи покрылся промок. Смех, который он расслышал еще в коридоре, зазвучал громче. Мэр, быстро наклонившись, скинул покрытые грязью башмаки и, цепляясь пальцами ног за скользкие плитки, направился в ту сторону, откуда доносился смех. Тяжелый столб воды метнулся к нему, а затем снова отклонился в сторону.

— Джон! Ты хочешь принять ванну? Присоединяйся к нам! Это была Ди Хэзлтон, обнаженная, как и все ее жертвы. Она весело манипулировала огромным шлангом и выглядела очень привлекательно. Амальфи решительно отбросил легковесные мысли…

— Разве не забавно? Мы только что приняли новую группу. Марк подсоединил старый пожарный шланг, и я помогаю им принять первый в жизни душ.

Да, эта женщина была совершенно не похожа на прежнюю Ди. Амальфи позволил себе замечание насчет того, с какой неохотой женщины расстаются со своими привычками. Ди шутливо направила шланг в его сторону.

— Перестань! — зарычал Амальфи, пытаясь вырвать шланг из ее рук.

Удержать его оказалось не так–то просто.

— Что это за помещение? Не помню, чтобы в этом месте на плане города были показаны какие–либо камеры для пыток.

— Марк говорит, что тут была общественная баня. В городе их не так много: одна в районе Барух Хаус, другая — на Сорок первой улице, рядом с портовым терминалом, и еще несколько. Марк думает, что их закрыли после того, как город впервые поднялся в воздух. Я решила воспользоваться этой комнатой, чтобы помыть женщин перед тем, как их отправят к медикам.

— И вы расходуете городскую воду?! — сама мысль о подобной расточительности способна была вывести Амальфи из себя.

— Нет, нет, Джон. Я понимаю, что делаю. Воду мы качаем прямо из реки к западу отсюда.

— Подумать только: брать воду для купания! — воскликнул Амальфи. — Немудрено, что древним людям иногда не хватало питьевой воды. Я полагаю, что этот водовод очень старый.

Он обвел взглядом онианских женщин, которые после того, как убрали воду, сгрудились в самом теплом месте гулкой комнаты. Ни одна из них не отличалась свойственной Ди нежной округлостью форм, и все же многие из них привлекали взгляд. У Хэзлтона было необычайное чутье: этим существам удастся придать вполне прельстительный женственный вид. До сих пор было открыто всего одиннадцать человеческих цивилизаций, и только две — Лиране и Мирдиане — оказались населены существами, обладающими сколь–нибудь заметным разумом (если, конечно, не считать жителей Веги; земляне относили их к людям, но другие цивилизации придерживались иного мнения. Вега занимала особое, промежуточное положение). Но сразу же, без длительных уговоров убедить онианцев предоставить своих женщин под опеку Бродяг — это, действительно, была большая удача. Ведь Хэзлтон предложил использовать женщин в качестве приманки для бандитов за много лет до того, как Бродяги узнали, что на планете Он есть хоть какие–то люди.

В этом–то и состоял талант Хэзлтона. Это было не просто ясновидение, а способность разрабатывать действенные планы на основе данных, которых с позиций логики было явно недостаточно. Сколько раз город, подчиняясь планам своего управляющего, летел практически наугад, рассчитывая, казалось, только на чудо. И неизменно план Хэзлтона невероятным образом срабатывал, что и спасало его от расправы со стороны слепо следующих законам логики Отцов Города.

— Ди, пройди со мной в Астрономический отдел, — позвал Амальфи. — Я хочу тебе кое что показать. Только, ради бога, одень на себя что–нибудь, а то люди подумают, что я собираюсь основать династию.

— Хорошо, — неохотно согласилась девушка. Она до сих пор не смирилась с необычными и странными для нее правилами Бродяг и иногда появлялась обнаженной в таких ситуациях, которые по морали горожан, совершенно для этого не подходили. Амальфи считал, что привычка ходить раздетой выработалась у нее как протест против утопического воспитания, в соответствии с которым нагота вредно влияет на искренность помыслов человека. Пока Ди одевала шорты, онианские женщины продолжали стонать, пряча глаза. В онианском обществе женщин не считали людьми, они скорее служили напоминанием о проклятии, символом, который, благодаря даже малейшему налету тайны, казался чудовищным вдвойне. Подобное отношение укоренило в них обыкновение постоянно скрываться от мужских глаз, тем более, что за недостаточное усердие в этом отношении их частенько наказывали.

«История, — думал Амальфи, — была бы куда более убедительным учителем, если бы она не повторяла все снова с поразительной точностью». Он шел по коридору, разыскивая вход в лифт и испытывая некоторую неловкость: Ди, весело шлепая босыми ногами, семенила за ним.

Добравшись до Астрономического отдела, они застали там Джейка за его обычным занятием: тоскливо уставившись в телескоп, наведенный в один из отдаленных уголков галактики, городской астроном рассчитывал в уме параметры эллиптической орбиты неизвестного объекта.

— Привет, — мрачно произнес он, неохотно переводя взгляд на Амальфи и Ди. — Амальфи, мне нужна помощь. Разве может человек работать без машин? Если бы вы включили Отцов Города…

— Скоро включу. Джейк, когда ты в последний раз смотрел назад — туда, откуда мы пришли?

— С тех пор, как мы вошли в Провал — ни разу. Не было необходимости. Да и что такое Провал? Царапинка на блюдце. Чтобы подобраться к решению действительно серьезных проблем, надо работать в более крупном масштабе.

— Это я знаю, и все–таки давай посмотрим. У меня возникло подозрение, что мы здесь, в Провале, не так одиноки, как думали вначале.

Джейк, подчиняясь просьбе мэра, перешел к панели управления и нажал несколько кнопок. Телескоп начал перемещаться.

— А что вы ожидаете увидеть? — спросил он. — Туман из железных иголок или заблудившийся мезон? А может, эскадру полицейских крейсеров?

— Вот–вот, — ответил Амальфи, показывая на экран, — не будете же вы утверждать, что это винные бутылки? По экрану яркой вереницей неслись полицейские корабли, испещряя пространство следами инверсии лжефотонов. Корабли были уже настолько близко от звезды Он, что испускаемый ею свет, мерцая, отражался от них.

— Нет, это не бутылки, — без особого интереса согласился Джейк. — Ну что, Амальфи, теперь я могу вернуть телескоп на место? Амальфи в ответ только усмехнулся. Он снова почувствовал себя молодым.

Хэзлтон вымазался в грязи по пояс. Длинные ошметки глины тащились за ним — Хэзлтон взбирался вверх по узкой шахте, направляясь к посту управления. Амальфи, склонив голову над шахтой, смотрел вниз на приближающегося коллегу, с удивлением отметив про себя, как побелело его лицо, обращенное вверх.

— Так что там с полицией? — бросил управляющий, еще не выбравшись из шахты. — Мне не удалось самому прослушать ваше сообщение. На нас напали — это был ад кромешный… Пришлось отбиваться изо всех сил. Я едва смог пробраться сюда.

Хэзлтон впрыгнул внутрь отсека, башмаки его оставляли на полу грязные глинистые следы.

— Я немного наблюдал за вашим сражением, — сказал Амальфи. — Похоже, что сплетни о Дне Движения долетели до бандитов.

— Это точно, — подтвердил Хэзлтон. — Так что с полицией?

— Полицейские уже рядом. Они приближаются к нам из северо–западного квадрата, уже сбросили мощность двигателей и послезавтра сядут здесь.

— Уверен, они охотятся не за нами, — сказал Хэзлтон. — Но мне непонятно, что заставило их преследовать бандитов на таком огромном расстоянии. Ведь им наверняка пришлось погрузиться в глубокий сон, чтобы добраться сюда. К тому же в нашей депеше о бандитах мы ничего не говорили о бестопливном двигателе…

— А мы и не должны были говорить о нем. Не сомневаюсь, что они ищут бандитов. Когда–нибудь я расскажу тебе притчу о больной пчеле — сейчас не время для этого. События развиваются слишком быстро. Надо быть наготове, что бы ни произошло. Расскажи о сражении.

— Было очень тяжело. На нас напали сразу пять городов–бандитов, включая, конечно, и Фабр–Суит. Два из них вооружены тяжелыми ракетами, принадлежащими примерно к той же эпохе, к которой относится Империя Хрунты в период ее расцвета… Я вижу, все это вам уже известно. Для них война с нами — священная. Мы суем нос в жизнь джунглей и ставим под сомнение их идею спасения через страдание или что–то в этом роде — у меня не было времени, чтобы обсудить с ними этот вопрос.

— Да… Такая мотивировка может оказаться убедительной и для цивилизованных городов. Не думаю, что жители Фабр–Суита действительно верят в джихад — с религией ведь они давно расстались. Это отменная пропаганда.

— В этом вы правы. На нашей стороне сражается всего несколько цивилизованных городов, в основном те, что поддерживали нас с самого начала. А все остальные сидят и ждут, пока мы не перегрызем друг другу горло. Наша слабость — в медлительности.

— Неприятелю тоже будет не хватать мобильности до тех пор, пока бандиты не выступят открыто, — задумчиво произнес Амальфи. — Ты не заметил никаких признаков того, что бандиты уже вступили в бой?

— Пока нет. Но долго они дожидаться не будут, а мы даже понятия не имеем, где они находятся.

— Уверен, что сегодня или завтра они будут вынуждены раскрыться. Сейчас самое время собрать всех женщин, уже прошедших процедуры у Ди, и приготовить их к выдвижению на позиции. Насколько я могу судить, твой план вполне может сработать. Как только я обнаружу бандитов, я сообщу координаты ближайшего к ним города–бандита, и вы сможете выйти на них оттуда.

Глаза Хэзлтона, поблекшие было от усталости, радостно заблестели.

— А как насчет Дня Движения? Думаю, вы понимаете, что если работа не будет доведена до конца, никакая из ваших закупорок против давления текучей среды не выдержит.

— Понимаю, — согласился Амальфи. — На это я и рассчитываю. Мы начнем точно в назначенный час. Если наши закупорки станут деформироваться, я плакать не буду. По правде говоря, я не знаю, как еще мы можем отвести тепло, которое будет выделяться.

На экране радара внезапно появился какой–то объект, и они оба повернулись, чтобы разглядеть его. Изображение напоминало фонтан, образованный бьющими во все стороны маленькими зелеными точками.

Хэзлтон бросился к прибору и быстро повернул переключатель масштаба — на экране появилась другая координатная сетка.

— Где же они?! — воскликнул Амальфи. — Ведь они должны быть здесь.

— Вон та точка в самом центре Юго–Западного континента, в виноградных джунглях, где гнездятся мелкие змеи — они скрываются в норы из–под самых ваших ног. Считается, что в этом месте находится озеро, заполненное кипящей грязью.

— Не исключено, что бандиты спрятались как раз под этим озером, окружив себя светозащитным экраном.

— Судя по всему, мы их вычислили. Но что это за фонтан на экране? Они чем–то стреляют вверх?

— Боюсь, это орбитальные мины, — сказал Амальфи.

— Мины? Веселенькое дело! — воскликнул Хэзлтон. — Бандиты, конечно, оставили проходы для отступления, но мы вряд ли сможем найти их. Похоже, они раскрыли над нами плутониевый зонт.

— Ничего, выберемся, а вот полицейские вряд ли сумеют сюда опуститься. Марк, по–моему, пора высаживать твоих женщин, только сначала надо их во что–нибудь облачить. Пожалуй, одетые они произведут на наших друзей большее впечатление…

— Держу пари, бандиты забегают, как наскипидаренные, — улыбаясь, пошутил управляющий. Он снова полез в шахту и вскоре исчез из виду.

Амальфи вышел на наблюдательную площадку, расположенную на верху башни управления. Отсюда был виден весь город, включая большую часть периметра его огромного основания. Башня — иногда по старой памяти ее называли почти забытым именем Эмпайр Стейт Билдинг — была самым высоким строением в городе.

В северо–западной части планеты, залитой ярким светом тропического заката, гремело сражение. Амальфи удалось разглядеть крошечные падающие фигурки — битва была в разгаре. Город взял на вооружение прием, используемый местными жителями. Они собирали грязь вокруг городов и хранили ее в переработанном и спрессованном виде; однако, в случае нападения на них быстро обращали грязь в ее первоначальное состояние, создавая вокруг себя болото. Жители джунглей перемещались на широких металлических лыжах, которые сами ониане вряд ли смогли бы изготовить. На них они свободно, не проваливаясь, скользили по грязи. Газовые снаряды, взрываясь, оставляли в небе огненные полукруглые следы, несущие смерть. Амальфи прекрасно понимал, что скоро появится и сам газ. В этом можно не сомневаться, ведь сражением руководили бандиты.

Ответный огонь со стороны города был почти невидим. Строители города не очень–то задумывались о необходимости ведения военных действий, и стволы его мощных пушек, предназначенных, в основном, для расчистки зоны посадки и, соответственно, направленные вниз, увязали в грязи. К счастью, мощнейшую пушку Бете в условиях соседства огромной планетарной массы использовать было невозможно. Иначе городу пришлось бы туго, ведь бандиты, в отличие от него, обладали этим грозным оружием.

Амальфи вдыхал запахи разворачивающегося сражения. На экране рядом с ним еще нельзя было разглядеть отчетливой картины битвы, но изображение, казалось, вот–вот прояснится. На специальном возвышении около кресла мэра находились три кнопки, которые, по его распоряжению, были выведены сюда еще четыре столетия назад и дублировали аналогичный набор, расположенный на балконе Городского Центра. С помощью этих кнопок мэр мог в критический момент решительно изменить ход событий. У него никогда не возникало сомнений в достаточности этих средств управления.

Со всех сторон со свистом проносились ракеты, обрушивая на город шквал бомб. Взрывы окутали дымом все вокруг, обломки металла то и дело с резким свистом проносились в воздухе. Амальфи даже не смотрел вверх. Причин для беспокойства не было: ведь самое слабое поле спиндиззи без труда отразит подобные угрозы. Через поляризованное гравитационное поле могли проникнуть только медленно движущиеся объекты, например, люди, перемещающиеся с естественной скоростью. Осторожно прикасаясь к заветным кнопкам, Амальфи всматривался вдаль.

Неожиданно, словно задутая свеча, исчезло солнце. Амальфи, который до путешествия на планету Он ни разу не видел тропического заката, почувствовал какую–то смутную тревогу, хотя внезапно опустившаяся темнота и казалась ему вполне естественной. Сражение продолжалось, летящие диски от взрывов ТДХ на темном фоне выглядели еще более отчетливо.

Спустя некоторое время завязался воздушный бой, о ходе которого можно было узнать только по отдельным видимым следам, оставляемым кораблями и ракетами. Судя по всему, воздушный флот Мирамона вступил в схватку с силами Фабр–Суита. Джунгли, словно насмехаясь, злобной стеной ограждали город.

Амальфи стоял, не сводя пристального взгляда с экрана — казалось, ничего другого сейчас для него просто не существовало. Никогда прежде ему не приходилось следить за подобным стремительным калейдоскопом событий, развивающихся в непосредственной близи от города. Мэру с трудом удавалось восстановить истинную картину происходящего. Голубые траектории снарядов, то и дело возникающие на экране в виде светящихся эллиптических отрезков, словно привычные изображения планет, приковывали к себе все его внимание. Прошел еще час.

Когда сражение в воздухе было на пике напряженности, Амальфи почувствовал, как кто–то тронул его за локоть.

— Босс…

Слово это дошло до Амальфи как будто с самого дна Провала. На краю экрана только что возник вздымающийся фонтан мин, которые без перерыва разбрасывали бандиты. Это означало, что О'Брайен, который контролировал действия ракет, с помощью роботов сумел сфокусировать камеры на бандитах. Мэр перевел взгляд на вершину минного фонтана, мысленно пытаясь предугадать направление его распространения. Приподнявшись на экране, фонтан где–то в слое атмосферы расплылся, образовав несколько орбитальных оболочек, полностью окруживших планету Он. Важно было знать, как высоко распространится эта орбита.

Но совершенная усталость голоса затронула в нем что–то глубинное.

— Да, Марк, — ответил Амальфи.

— Все кончено. Мы потеряли в сражении почти весь отряд, но все–таки успели высадить женщин на вырубку в джунглях как раз в том месте, где их могут заметить наблюдатели бандитов… Если бы вы видели, какое буйство это вызвало. — На какое–то мгновение в голосе управляющего промелькнуло оживление. — Жаль, что вас там не было.

— Я следил за всем на экране. Это почти то же самое. Прекрасная работа, Марк… Тебе, наверно, лучше отдохнуть.

— Сейчас? Но, босс… На экране проскочила какая–то линия, отчетливо напоминающая своей формой параболу; город почти мгновенно превратился в хаотичную груду белоснежных объектов, словно залитых чернилами. Свет звездного свода мгновенно погас. На экране беспорядочно прыгали мутно–желтые бесформенные пятна, как будто какой–то шутник расплескал по нему краску. Именно этого и ждал Амальфи.

— Газовая атака, Марк. — Амальфи слышал собственный голос словно со стороны. — Это, несомненно, Хаукесит. Это верная медленная и мучительная смерть. Всем одеть бариевые костюмы.

— Да, хорошо. Босс, ты все это время находился здесь? Так вы скоро сами доведете себя до смерти. Отдых вам нужен куда больше, чем мне.

Времени для ответа у Амальфи уже не оставалось. Съемочная ракета О'Брайена зависла над тем районом, где люди Хэзлтона высадили женщин. Там, действительно, творилось нечто невероятное. Амальфи щелкнул выключателем и вывел на экран изображение, поступающее с другой ракеты, которая на высоте одной мили крутилась над городом, сканируя всю зону сражения. С этой точки можно было разглядеть передвигающиеся в джунглях отряды солдат. Некоторые из них, уже успев приблизиться к границам города Амальфи, теперь поворачивали назад. Кроме того, новые и новые группы солдат выходили из онианских городов, до этого момента не принимавших участия в сражении, в коварном ожидании его результатов. Очевидно, они, наконец, решили нарушить нейтралитет — вот только чью сторону они примут?

Амальфи снова переключил экран. Появился крупный план образованного кипящей грязью знакомого озера у основания минного фонтана. Там тоже происходило нечто необычное: горячая жижа медленно поднималась вверх, удаляясь в стороны от центра озера. Чистая область в центре, будто образованная неведомым вихрем, становилась все шире и шире.

Город–бандит осторожно поднимался на поверхность. Прошло полчаса, прежде чем его окраины коснулись берегов озера. Черные полоски потянулись в затемненную пустоту джунглей: бандиты решились бросить в сражение собственные силы. Цель их не вызывала никаких сомнений: солдаты направлялись в ту сторону, где Хэзлтон высадил женщин.

Город–бандит остановился в ожидании. Несмотря на силовое поле, обусловленное огромной массой планеты Он, Амальфи ощущал знакомую легкую тошноту, вызываемую полем спиндиззи, работающего на средней мощности и куполом вздымающего бурлящую грязь.

Приближался рассвет. Суета вокруг города, в котором находились женщины — приманка Хэзлтона — понемногу стихала, но потом, когда один из отрядов бандитов добрался до него — вспыхнула с новой силой. Бандиты вступили в бой со своими союзниками.

Внезапно онианский город, находившийся в центре этой свалки, исчез из вида. От него осталась всего лишь огромная грибоподобная колонна радиоактивного газа, вызвавшего на экране беспорядочную сетку помех. Бандиты разбомбили город. Их солдаты медленно отступали к грязевому озеру. Они завладели женщинами и, двигаясь к укрытиям, вели арьергардные бои. Такая новость — Амальфи в этом не сомневался — распространится очень быстро.

Город Амальфи окутала густая пелена смертоносного оранжевого тумана. Пузырящийся газ, не имея возможности преодолеть наведенное спиндиззи экранирующее поле, медленно просачивался сквозь него — молекула за молекулой. Внезапно мэр подумал о том, что он забыл о газовой опасности, которая угрожает лично ему. Он попытался сдвинуться с места, но обнаружил, что не может пошевелиться. Что это?..

Бариевая паста. Очевидно, Хэзлтон, зная, что Амальфи не сможет покинуть пост, даже не пытался облачить его в защитный костюм — просто вымазал всего его пастой. Свободными остались только глаза, перед которыми красовалась прозрачная пластина, и ноздри: ощущение тяжести дыхания свидетельствовало о том, что управляющий не забыл и о дыхательном фильтре Кольмана.

Газ продолжал прибывать. Тягостное напряжение в городе бандитов и вокруг него усиливалось. Скоро оно станет невыносимым. Вверху, рядом с мечущимися по орбите минами, с великой осторожностью приближались первые полицейские корабли. Война в джунглях, распавшись на отдельные мелкие схватки, сделалась абсолютно бессмысленной. Похищение женщин бандитами вызвало среди враждующих ониан полнейшее смятение. Бандиты и цивилизованные города все свои силы бросили на уничтожение Фабр–Суита и его союзников. Было совершенно ясно, что продержаться долго Фабр–Суит не сможет. Но бандитам вполне хватит и небольшой задержки — они успеют убраться восвояси. Совсем скоро они улетят, забрав с собой ничего не понимающих, но радующихся своему освобождению онианских женщин, прихватив сырье для антинекротиков, запасы германия и все, что удалось раздобыть на этой планете. У бандитов будет достаточный срок, чтобы снова затеряться в глубине Провала еще до того, как полиция Земли блокирует планету Он.

Неожиданно гравитационное поле вокруг города бандитов, болезненно извиваясь, завихрилось — Амальфи каким–то внутренним чутьем безошибочно чувствовал это — и начало подниматься, отрываясь от кипящего грязевого озера. Бандиты улетали. Еще мгновение — и они проскользнут через минный зонт по только им одним известному проходу. Амальфи решительно нажал кнопку — единственную, которая на этот раз была к чему–то подсоединена.

День Движения наступил.

С поверхности планеты Он взметнулись шесть ослепительно белых колонн диаметром никак не менее сорока миль. Мягкая почва пришла в движение. Разрушенный Фабр–Суит прямо сидел на боку одной из них. Мгновение — и город–бандит превратился в разлетевшиеся хлопья пепла, порхающие на вершине добела раскаленного причудливого поршня.

Колонны с ревом поднимались все выше — пятьдесят, сто, двести миль — и, конечно, лопались, начиная с верхнего конца, словно кукурузные хлопья. Онианское небо заполнилось несущимися в разные стороны раскаленными стальными метеорами. Разбросанные в ближнем космосе мины, отрезанные невероятной силы полем спиндиззи от того мира, в котором они, словно спутники, совсем недавно свободно плыли, удалились в глубь долины Провала.

Метеоры постепенно догорали; появилось солнце.

Мир планеты Он двинулся под действием спиндиззи, магнитное поле которого перешло в момент движения. Планета превратилась в самый гигантский «город–Бродягу», когда–либо существовавший в пределах вселенной.

Времени на то, чтобы осознать происходящее и испугаться, не оставалось. Прежде, чем человеческий мозг смог бы воспринять этот невероятный факт, солнце яркой вспышкой промелькнуло мимо и превратилось в едва различимую точку и исчезло. Дальняя стена Провала пришла в движение, разделяясь на отдельные светящиеся точки.

Планета Он стремительно пересекала долину Провала. Амальфи, охваченный ужасом, попытался определить скорость, с которой город мчался, увлекаемый планетой, но тут же отбросил эту бесполезную затею. Планета Он находилась в движении — это все, что он мог четко осознать. Но скорость движения воспринять было невозможно. Лишь одно соображение не вызывало у мэра никаких сомнений: скорость этого импровизированного «города» находилась в соответствии с его невероятной массой, и он летел, проглатывая световые года словно надоедливых комаров. Сама мысль о том, чтобы попытаться каким–то образом управлять полетом, казалась просто смешной.

Звезды мелькали по сторонам мчащейся планеты, как светлячки. Приближалась противоположная сторона Провала. Планета постепенно отклонялась от гигантского облака, внутри которого она совершала невероятный перелет. Звезды остались далеко позади.

В поле зрения появилась поверхность блюдца, — в таком виде представлялась простирающаяся впереди галактика.

— Босс! Так мы выскочим за пределы галактики! Посмотри…

— Я знаю. Если уж мы поднялись над Провалом достаточно высоко, чтобы увидеть старое солнце планеты Он, я хотел бы взглянуть на него. Можешь настроить экран. Потом будет поздно.

Хэзлтон принялся за дело, которое отняло у него всего полчаса. Но и за это время звезды успели отстать от планеты Он настолько, что стал отчетливо виден серый шрам покинутой долины Провала — длинная тень тверди, усыпанная блестками. Онианское солнце маленькой точкой десятой величины продолжало светиться в ее глубине.

— Думаю, все получилось не так уж плохо. Но повернуть планету назад нам уже не удастся, а до следующей галактики придется добираться не менее тысячи лет. Не пора ли нам расстаться с планетой Он, босс? Боюсь, иначе мы утонем в этих глубинах.

— Пожалуй. Мы взлетаем немедленно. Включить двигатели.

— А наш контракт…

— Выполнен. Даю слово, что с ним все в порядке. Запустить спиндиззи!

Город пружиной взмыл ввысь. Планета Он не уменьшилась в небе над городом — она просто мгновенно исчезла из поля зрения, провалившись в межгалактическую яму. Если Мирамон еще жив, ему предстоит стать родоначальником совершенно новой нации — нации пионеров.

Амальфи снова повернулся к пульту управления. Бариевая оболочка раскололась и, свисая кусками, сползала с него. Мэр опять мог радоваться полной свободе. Воздух в городе все еще отдавал газом Хаукесита, однако, очистительные установки уже довели его концентрацию до безопасного уровня. Мэр принялся отводить город в сторону от того вектора, вдоль которого двигалась планета.

Хэзлтон беспокойно заерзал, сидя в кресле.

— Тебя мучают угрызения совести, Марк?

— Да, наверно, — уточнил Хэзлтон. — А разве в нашем контракте с Мирамоном есть какая–нибудь зацепка, позволяющая нам сбежать подобным образом? Я читал контракт очень внимательно, но ничего такого не заметил.

— Никаких зацепок нет, — с отсутствующим видом произнес Амальфи, перемещая рукоятку управления на пару миллиметров. — Ониане от этого никак не пострадают. Экран спиндиззи защитит их от потери тепла и атмосферы, а благодаря множеству вулканов у них будет даже жарче, чем им хотелось бы. К тому же, их технологических знаний достаточно для того, чтобы произвести необходимое количество электроэнергии. Так что в темноте они тоже не окажутся. Однако, у них все же не хватит возможностей, чтобы обеспечить освещение, необходимое для сохранения джунглей. Джунгли неизбежно погибнут. К тому времени, когда Мирамон со своими друзьями доберутся до подходящей звезды в галактике Андромеды, они уже изучат спиндиззи настолько, что смогут вывести себя на нужную орбиту. Кроме того, я не исключаю, что онианам придется по нраву кочевой образ жизни, и Он станет планетой–Бродягой. В любом случае — мы чисты. Мы обещали уничтожить джунгли на планете и слово свое сдержали. Тут не может быть никаких сомнений.

— Но нам ничего не заплатили, — заметил управляющий. — А чтобы вернуться в свою галактику, нам потребуется израсходовать уйму горючего. Бандиты ушли далеко, и полиция вряд ли сумеет достать их. К тому же бандиты могут подобраться к нам с тыла, а у них полно германия, антинекротиков и всего, о чем только можно подумать. Они захватили женщин. И не забывай, бандиты завладели секретом бестопливного двигателя.

— Не думаю, что это так, — вставил Амальфи. — Уверен, что они взорвались в тот самый момент, когда мы сдвинули Он.

— Хорошо, хорошо, — успокоился Хэзлтон. — Ты видишь гораздо больше меня, поэтому я полагаюсь на тебя. Но все–таки, может быть, ты объяснишь…

— Все просто. Бандиты захватили доктора Битла. В этом не было никаких сомнений, как–никак, именно с этой целью они и пришли на Он. Им был нужен бестопливный двигатель, и они знали, что доктор Битл владеет его секретом. Бандиты ведь, как и мы, слышали призыв о помощи, переданный агрономами. Итак, как только доктор Битл прибыл, они схватили его. Помнишь, какой шум подняли их союзники по поводу второго корабля агрономов? Не сомневаюсь, все это для того, чтобы отвлечь наше внимание. Их уловка сработала, и бандиты вытащили из ученого секрет заветного двигателя.

— Ну и?..

— Дело в том, — продолжал Амальфи, — что бандиты забыли простую истину: в любом городе–Бродяге всегда имеются люди, подобные доктору Битлу. Они одержимы великими идеями, которые разработаны и проверены лишь частично. Чтобы окончательно отшлифовать эти идеи, всегда не хватает каких–то технологических знаний, получить которые можно только взаимодействуя с другими культурами. Если у человека есть полностью проработанная идея, он вряд ли отправится в путешествие неизвестно куда. Пассажирами городов–Бродяг становятся только те, кто рассчитывает разбогатеть на какой–нибудь планете, где местное население обладает меньшими знаниями, чем они сами.

Хэзлтон задумчиво почесывал голову.

— Это правда. Такая же ситуация была у нас с машиной–невидимкой с Лирана. Она так и не заработала, пока не попала в руки доктора Шлосса.

— Именно так. Но у бандитов уже не оставалось времени. Они не могли вечно таскать бестопливный двигатель с собой в надежде встретиться с культурой, способной довести разработку до конца. Им было лень ждать. Бандиты попытались воспользоваться двигателем, но сами в этот момент находились внутри сильнейшего поля, наведенного спиндиззи. И что же произошло? Двигатель взорвался. Я предвидел такой поворот. Если бы нам не удалось за какую–то долю секунды оторваться от бандитов на несколько парсеков, двигатель доктора Битла взорвал бы и планету Он. Видишь, Марк, до чего может довести лень.

— А кто говорит, что лень может принести пользу? — заметил Хэзлтон.

Управляющий принялся размышлять о том, в каком месте лучше всего снова войти в покинутую городом галактику. Он решил выбрать район, отстоящий далеко от Провала. Хэзлтону пришлось напрячь все свое воображение, чтобы представить, как выглядит этот район с невидимой стороны, но он был вполне уверен в том, что там есть люди.

— Посмотрите, — сказал Хэзлтон, — мы войдем в том месте, где остановились последние волны Аколита. Помнишь ночь Хаджи?

Помнить это Амальфи не мог: тогда его еще не было на свете. Но он знал ту историю, о которой упоминал управляющий.

— Хорошо, — согласился Амальфи. — Думаю, нам пора привести, наконец, в порядок спиндиззи на Двадцать третьей улице. Мне надоело, что спиндиззи все время барахлит в самый неподходящий момент. Ты понял?

Хэзлтон почтительно кивнул. Напряжение спало. В дверях появилась Ди. Она еще не успела снять с себя противогазовый костюм и только откинула прикрывающую глаза защитную пластину.

— Все закончилось? — спросила девушка.

— Наше пребывание на планете Он завершено. Но мы продолжаем полет, если ты об этом. Полицейские никогда не успокаиваются, Ди. Рано или поздно, ты это усвоишь.

— И куда мы направляемся теперь?

Голос ее звучал точно так же, как когда–то давно — Амальфи не мог точно припомнить, когда именно это было — она вдруг спросила у Хэзлтона: «Что такое вольт, Джон?». На какое–то мгновение Амальфи ощутил в себе желание отослать из комнаты Хэзлтона под каким–нибудь предлогом, чтобы вернуться к тем временам, когда Ди, еще наивная и неопытная, постоянно досаждала ему самыми невероятными вопросами, а он всегда откладывал ответы на потом.

Да и на этот вопрос можно ли вразумительно ответить? Куда отправляются Бродяги? Они просто летят — вот и все. Если и существовала конечная цель, никто не мог знать, в чем она состоит.

Мэр героически подавил в себе прилив чувств и только пожал плечами.

— Между прочим, — спросил он, — какой сегодня день?

Хэзлтон взглянул на часы.

— Тысяча сто двадцать пятый день с начала операции, — ответил он.

Глядя куда–то в сторону, Амальфи наклонился и взял в руки шлем, сброшенный еще во время пребывания на планете Он. Собравшись с мыслями, он протянул руку к выключателю — настало время поговорить с Отцами Города.

Наушники тут же наполнились резкими криками.

— Спокойно, все в порядке, — проговорил мэр. — В чем дело?

МЭР АМАЛЬФИ, ВЫ ПЫТАЛИСЬ ВОЗДЕЙСТВОВАТЬ НА ЭТУ ПЛАНЕТУ?

— Нет, мы дали ей возможность двигаться в соответствии с собственными законами.

Наступило короткое молчание. Отцы Города приступили к обычным вычислениям. «Хорошо, что я решил выключить машину, ведь уже несколько веков она работала без отдыха, — подумал Амальфи. — Может быть, теперь мозги у нее немного проветрятся».

ОЧЕНЬ ХОРОШО. ТЕПЕРЬ МЫ ДОЛЖНЫ ОПРЕДЕЛИТЬ, В КАКОМ МЕСТЕ НАМ СЛЕДУЕТ ПОКИНУТЬ ПРОВАЛ. ПОДОЖДИТЕ НАШИХ УКАЗАНИЙ.

Хэзлтон и Амальфи улыбнулись друг другу. Амальфи продолжал:

— Мы входим в район последних звезд Аколита, и нам понадобится настолько снизить ускорение, что это может оказаться опасным. Нам крайне необходимо починить спиндиззи на Двадцать третьей улице. Охарактеризуйте ситуацию в указанном районе, пожалуйста…

ВЫ ОШИБАЕТЕСЬ. УПОМЯНУТОЕ ВАМИ СОЗВЕЗДИЕ НЕ МОЖЕТ НАХОДИТЬСЯ ПО СОСЕДСТВУ С ПРОВАЛОМ. КРОМЕ ТОГО, ДАВНО ИЗВЕСТНО, ЧТО ТАМОШНЕЕ НАСЕЛЕНИЕ ПОДВЕРЖЕНО МАССОВОЙ КСЕНОФОБИИ, И ДЕЛА С НИМ ЛУЧШЕ НЕ ИМЕТЬ. ЖДИТЕ. МЫ УКАЖЕМ ВАМ МЕСТО НА ЗАДНЕЙ СТЕНЕ ДОЛИНЫ ПРОВАЛА.

Амальфи бережно снял наушники.

— Стена Провала… — пробормотал он, отодвинув микрофон ото рта. — Это было так давно и так далеко.

5. МЕРФИ.

Рев выходящего из строя спиндиззи — самый нервирующий шум в галактике. Диапазон высоких частот неразличим для человеческого слуха, но ощущение такое, словно болят одновременно много зубов. Вторая составляющая звука — более низкая его частота — похожа на скрежет разрываемого металла. Далее — плавный переход в следующую весьма сложную компоненту. Ее звук напоминает падение камней, шифера и стекла, водопадом обрушивающихся вниз на твердую поверхность. Это — средний регистр. В этом месте спектра частот издаваемого спиндиззи шума имеется какой–то болезненный надрыв. Остальные звуки более низкой частоты напоминают рыдание динозавра и постепенно, так же, как и звуки высокой частоты, уходят в неразличимый для уха диапазон. Заканчивается этот спектр частотами, вызывающими неудержимый понос и почти непреодолимое желание прикусить себе большие пальцы рук.

Этот шум, конечно же, доносился с Двадцать третьей улицы от неисправного спиндиззи и распространялся по всему городу. Только благодаря плотной изоляции корпуса отживающего свой век спиндиззи еще как–то удавалось выносить эту невероятную какофонию. О том, чтобы проникнуть внутрь звукоизолирующего кожуха не могло быть и речи; Амальфи и не помышлял об этом. Он обследовал ревущую машину с помощью приборов, предусмотрительно отключив аудиоканал. Часть звукового спектра, просачивающаяся сквозь стены города, сама по себе была ужасна, несмотря на то, насколько высоко располагался пульт управления.

Рука Хэзлтона промелькнула над левым плечом мэра, указав длинным пальцем на регистрирующую термопару.

— Установка начинает дымиться. Будь я проклят, если понимаю, как она протянула так долго. Когда мы взяли этот спиндиззи на борт, его модель уже устарела на двести лет, а то, что я проделал, ремонтируя его на планете Он, — всего лишь аварийные меры.

— Что мы можем сделать? — спросил Амальфи. Он даже не удосужился поднять глаза: настроение управляющего он всегда чувствовал безошибочно. Они так долго прожили бок о бок, что мэр давно уже пришел к выводу: точно так же, как привычка является второй натурой человека, сама эта натура — чаще совершенно непредсказуемая, а не исполненная смысла — является устойчивой привычкой. Рука управляющего, покоящаяся на правом плече Амальфи, сказала ему все о настроении Хэзлтона.

— Выключить эту установку мы не можем.

— Но тогда она взорвется. Кожух уже раскалился.

— Раскалился и вовсю вопит… Дай–ка мне минуту подумать.

Хэзлтон подождал. Через мгновение Амальфи сказал:

— Мы продолжим раскручивать ее. Если Отцы Города справлялись со спиндиззи до сих пор, может быть, они найдут выход из положения. Будем надеяться, что он обеспечит нам достаточную крейсерскую скорость. Жаль, мы не в состоянии произвести там еще один аварийный ремонт — слишком велик уровень радиации. Если мы попросим, Отцы Города отключат установку, но тогда людям придется входить в ее чрево, чтобы выполнить ремонтные работы. К тому же потребуется заново проводить настройку и пробный пуск. И проделывать это — уже поздно.

— Придется ждать не менее года, прежде чем человек получит возможность войти внутрь кожуха, — обреченно согласился Хэзлтон. — Хорошо. Какая сейчас у нас скорость?

— Ничтожна в сопоставлении с масштабами всей галактики. Однако, если ограничиться только созвездием Служителей, картина несколько меняется. Если мы сейчас прекратим снижать ускорение, нам понадобится в восемь раз больше времени по сравнению с полетом города на максимальной скорости. Не сомневаюсь, Марк, нас ждет тяжелое испытание.

— Извините меня, — прозвучал голос Ди. Она остановилась у входа в шахту лифта. — Что–то не так? Если вы заняты…

— Не более, чем обычно, — ответил Хэзлтон. — Как всегда, заботимся о нашем шкодливом ребенке.

— Вы говорите о спиндиззи на Двадцать третьей улице. Это видно по изгибу ваших спин. Почему вы не заменили его?

Амальфи и управляющий усмехнулись, глядя друг на друга, однако, лицо мэра тут же стало серьезным.

— А действительно, почему нет? — внезапно отреагировал он.

— О господи, босс, ты представляешь, сколько это может стоить? Отцы Города за такое предложение обвинят тебя в преступных действиях. — Хэзлтон надел шлем. — Проверка городской казны, — скомандовал он в микрофон. — До сегодняшнего дня им никогда еще не приходилось самим управлять спиндиззи на максимальной мощности. Мне кажется, что, немного помучившись, они сами предложат заменить установку, даже если нам придется целый год голодать. Кроме того, у нас должны быть деньги. Пока мы находились на планете Он, было добыто довольно много германия. Не наступило ли, действительно, время сменить этот спиндиззи.

Ди легкой походкой прошла вперед, свет поблескивал в ее глазах.

— Это правда, Джон? — спросила она. — Я думала, что мы потеряли очень много на Онианском контракте.

— Мы не богаты, но могли бы быть, не упусти возможности собрать сырье для антинекротиков в довольно значительных масштабах.

— Но когда?.. Нам же пришлось удирать, — сказала Ди.

— Да. Но, если судить по германию, наши дела не так уж плохи. Настолько неплохи, что мы в состоянии купить новый спиндиззи. Я прав, Марк?

Хэзлтон немного помолчал, прислушиваясь, не сообщат ли что–нибудь Отцы Города. Затем он снял наушники.

— Похоже, что так, — согласился он. — Во всяком случае, мы без труда сможем оплатить ремонт спиндиззи или даже приобрести другую восстановленную машину более поздней модели. Все зависит от того, есть ли в созвездии Служителей сервисная планета и сколько придется платить за пользование ангаром.

— Наверняка, тарифы там не так уж высоки, и мы сможем заплатить, — произнес Амальфи в задумчивости, выпятив нижнюю губу. — Район Служителей — тихая заводь. Насколько я помню, впервые он был заселен беженцами, спасавшимися от анти–земного погрома в системе Малар в результате падения Веги. В библиотеке любой планеты можно найти сведения об этом событии. Ты сам напомнил мне об этом, Марк: это Ночь Хаджи. Значит, Служители не так уж далеки от торговых путей, и там, должно быть, довольно оживленно.

Амальфи нахмурился.

— Я вспоминаю, что когда–то созвездие Служителей было важным источником топлива в этой части галактики. Можешь не сомневаться, Марк, там есть, по крайней мере, одна сервисная планета. Не исключено, что найдется даже работа для города.

— Звучит привлекательно, — произнес Хэзлтон. — Даже слишком заманчиво. Так или иначе, босс, нам придется садиться в скоплении Служителей. Машина на Двадцать третьей улице не позволит нам набрать достаточную скорость для продолжения полета. Когда я проверял наши денежные запасы, Отцы Города сообщили мне об этом.

Голос Хэзлтона казался усталым. Амальфи взглянул на него.

— Согласись, Марк, тебя ведь волнует не это. С подобными проблемами мы сталкиваемся постоянно и справиться с ними не так уж сложно. Тебя беспокоит что–то другое. Может быть, полицейские?

— Ты прав, они, — угрюмо ответил Хэзлтон. — Я понимаю, что поблизости не может быть полицейских, которые знают нас. Ты имеешь представление о том, какова общая сумма наших неоплаченных штрафов? Мне кажется, если полиция, действительно, ищет нас, то где бы мы ни находились, мы не можем чувствовать себя в безопасности. Расстояния для них не существует. Боюсь, они не забыли про нас.

— Почему, Марк? — спросила Ди. — Мы же не совершили никаких серьезных проступков.

— Можно набрать и по мелочам, — ответил Хэзлтон. — Мы очень давно не видели своей штрафной карточки. Если нас, в конце концов, поймают, нам придется заплатить сполна. Произойди это сейчас — и мы окажемся банкротами.

— Ерунда, — успокоила его Ди. Как и всех прошедших натурализацию относительно недавно, вера в могущество приютившего ее города–государства была у Ди совершенно безграничной. — Мы найдем работу и восполним свои запасы. Какое–то время будет трудно, но мы все преодолеем. Нашим людям доставалось и раньше, но они прошли все испытания.

— Люди — да, но город — нет, — вставил Амальфи. — В этом Марк прав. В соответствии с законом город, ставший банкротом, подлежит уничтожению. Это, кстати, довольно гуманный закон. Он не позволяет мэрам и управляющим вовлекать в поисках работы обанкротившиеся города в длительные полеты, в ходе которых добрая половина находящихся на борту жителей может умереть из–за упрямства власть предержащих.

— Это точно, — заметил Хэзлтон.

— И все же я думаю, бояться нечего, — спокойно продолжал Амальфи. — Ты верно говоришь, Марк, но с выводами твоими я не согласен. Полиция никак не может добраться сюда из того района, где находилась планета Он. Мы и сами не знали, что окажемся в созвездии Служителей. Сомневаюсь, что они вообще могли определить, куда подевалась планета, а уж наш курс после того, как мы от нее отделились, и вовсе проследить было невозможно. Разве не так?

— Конечно. Но…

— Если полиция Земли из–за мелких нарушений начнет приводить в готовность своих коллег по всей галактике, — настаивал Амальфи, — то местная полиция вообще не сможет выполнять своих прямых обязанностей. Полиция Земли только и занималась бы регистрацией, проверкой и систематизацией сигналов, постоянно приходящих отовсюду — от миллиона населенных планет. А преступники повсюду наслаждались бы свободой, внося свою лепту в криминальную статистику. Так что, Марк, можешь мне поверить: полиция здесь о нас ничего не слышала. Ситуация совершенно нормальная. У полиции Служителей нет никаких оснований воспринимать нас иначе, как обычных законопослушных Бродяг. В конце концов, мы таковыми и являемся.

— Хорошо, — сказал Хэзлтон, тяжело вздохнув. Но Амальфи уже не услышал ни этого слова, ни вздоха. В это мгновение главный экран, на котором прежде красовалось скопление холмистых, словно гранулированных, звезд Служителей, ослепительно вспыхнул. Пронзительный свист полицейской сирены сотряс стены поста управления.

Полицейские, важно расхаживали по всему городу. Они по–хозяйски расположились в кабинете Амальфи, в Городском Центре, всем видом показывая непоколебимую уверенность в своем неоспоримом превосходстве. Как будто вся галактика была их личной собственностью. Форма местной полиции полностью отличалась от той, что была в ходу на Земле, и напоминала обычные космические скафандры. Местные полицейские носили черные костюмы, отделанные серебряной тесьмой и перепоясанные широкими ремнями модели Сэма Брауна. Ноги их были обуты в высокие, до блеска начищенные башмаки. Упитанные головорезы, облаченные в плотно пригнанные костюмы, живо напомнили Амальфи события, предшествовавшие Ночи Хаджи — весьма знаменательному событию в истории космических полетов.

Полицейские были вооружены тяжелыми и громоздкими мезонными пистолетами. Это оружие, довольно неудобное в обращении, при стрельбе надо было держать обеими руками. Амальфи был весьма удивлен тем, что эта современная модель добралась в такую даль: звезды Служителей вполне можно было назвать краем вселенной. Пистолеты устарели едва ли не больше, чем на столетие.

Оружие полицейских поведало Амальфи о многом; очевидно, что созвездие Служителей относительно недавно имело контакты с одним из кочующих городов — они, словно пчелы, опыляющие цветы, постоянно сновали по всей галактике. Становилось ясно, что подобные контакты вряд ли были редкостью, как можно было бы предполагать.

На разработку технологии, которая позволила бы организовать столь массовое производство мезонных пистолетов, чтобы можно было вооружить ими обычных полицейских, в свое время потребовались многие годы. Немало времени, вероятно, ушло и на то, чтобы освоить эту технологию в условиях скопления Служителей. Мезонные пистолеты у местных полицейских бесспорно свидетельствовали о частых контактах с Бродягами, что в, свою очередь, указывало, как и рассчитывал Амальфи, на существование здесь планеты–ангара, пригодной для длительной стоянки города и ремонта вышедшего из строя спиндиззи.

Мезонные пистолеты сказали Амальфи и кое–что иное, что ему совсем не нравилось. Мезонный пистолет был плохим оружием противодействия живой силе противника.

Он гораздо больше подходил для разрушения преград.

Полицейские продолжали с самодовольным видом, топая, расхаживать по кабинету Амальфи, однако, пол был устлан толстым ковром, и они выглядели довольно комично. Мэр никогда не работал в своем старомодном роскошном кабинете, большую часть которого занимал огромный красного дерева стол и другие антикварные вещи. Он пользовался кабинетом только в особых случаях, когда требовалось соблюдать официальный протокол. Почти все время Амальфи проводил в башне управления, вход в которую был закрыт для лиц, не являющихся гражданами города.

— Вы кто такой? — рявкнул полицейский лейтенант в сторону Хэзлтона. Управляющий не ответил, указав движением головы на сидящего в кресле Амальфи, и не отрывая взгляда от большого экрана.

— Вы — мэр этого города? — требовательно произнес лейтенант.

— Именно, — ответил Амальфи, вынимая сигару изо рта и пристально глядя на полицейского. После короткого раздумья он заключил, что лейтенант ему определенно не нравится: слишком тучным он казался. Если человек начинает толстеть, словно бочка, он должен делать это с достоинством. По крайней мере, сам Амальфи успешно справлялся с этой задачей. Рыхлые люди всегда вызывали у Амальфи раздражение.

— Отвечай на вопрос, толстяк, — наседал на него полицейский. — Чем вы занимаетесь?

— Нефтяной геологией.

— Ты лжешь. Ты имеешь дело не с каким–нибудь там четвероразрядным тупицей, Бродяга. Это же звезды скопления Служителей.

Хэзлтон с подчеркнутым удивлением взглянул на лейтенанта, после чего вновь обратился к экрану, на котором теперь не было никаких звезд.

Этот наигрыш остался совершенно незамеченным полицейским.

— Города–Бродяги не занимаются нефтегеологией, — сказал он. — Если бы вы не знали, каким способом добывать нефть и делать из нее продукты питания, то давно умерли бы с голоду. Отвечайте прямо, не то я сочту вас праздношатающимися и не на шутку рассержусь.

— Наше основное занятие — нефтяная геология, — спокойно повторил Амальфи. — Естественно, что с тех пор, как мы поднялись в воздух, наши специалисты разработали несколько необычных технологий, но все они базируются на геологии нефти. Мы ведем нефтеразведку на тех планетах, которые в этом нуждаются. — Несколько секунд мэр пристально изучал свою сигару, после чего снова вставил ее в рот. — Хочу заметить, лейтенант, что вы зря пытаетесь обвинить нас в бродяжничестве. Вы не хуже нас знаете, что законы, ограничивающие перемещение Бродяг, однозначно запрещены первой статьей Конституции.

— Конституции? — рассмеялся полицейский. — Если вы имеете в виду Конституцию Земли, то мы давно забыли, что это такое. Здесь звезды скопления Служителей, вы что, не понимаете? Следующий вопрос: у вас есть какие–нибудь деньги?

— Денег у нас достаточно.

— А сколько это — достаточно?

— Если вы хотите знать, есть ли у нас свободный капитал, Отцы Города дадут вам совершенно определенный ответ при условии, что вы обеспечите их необходимыми для вычислений данными о вашей денежной системе. Полагаю, что ответ, скорее всего, будет положительным. Кроме того, хочу напомнить: мы не обязаны отчитываться перед вами о своей прибыли.

— Послушайте–ка, — сказал лейтенант, — только не надо играть со мной в космического адвоката. У меня нет желания болтаться тут у вас. Я лишь удостоверюсь в том, что у вас есть деньги, если, конечно, ваши доходы носят законный характер.

— Мы хорошо подзаработали на планете Он, довольно далеко отсюда. Ониане наняли нас, чтобы мы очистили их планету от джунглей, которые им сильно досаждали. Мы решили эту проблему, придав нужное положение планетарной оси.

— Что? — спросил полицейский. — Придали нужное положение оси? Это, наверно, было не очень просто.

— Это точно, — с гордостью подтвердил Амальфи. — Нам пришлось устранить перекос целой планеты.

— Ну–ну. Отцы Города могут показать мне ваш контракт? Что ж, хорошо. А куда вы сейчас направляетесь?

— В ангар. У нас неисправен спиндиззи. После этого мы опять улетим. Вы, кажется, уже давно прошли ту стадию, когда нефть имеет хоть какое–нибудь значение.

— Да, у нас тут все модернизировано, не то что у многих далеких провинциалов, о которых вам, наверняка, приходилось слышать. Созвездие Служителей — совсем другое дело.

Лейтенант, видимо, решил, что слегка уклонился от подобающего ему стиля поведения. Голос его опять стал резким и бесцеремонным.

— Ну что ж, может быть, у вас все в порядке. Пожалуй, я пропущу вас. Только проваливайте быстрее; куда вы там собираетесь? И не вздумайте останавливаться, поняли? Если будете вести себя хорошо, может быть, я смогу вам чем–то помочь.

— Прекрасно, лейтенант, — сказал Амальфи. — Постараемся не досаждать вам, но если вдруг нам понадобится ваша помощь, к кому нам обращаться?

— Лейтенант Лернер, Сорок пятый отряд по охране границы.

— Хорошо. Да, минутку — пока вы не ушли. Я собираю разноцветные планки от медалей; знаете, у каждого есть свое хобби. У вас, я вижу, совершенно необычная награда, вон та, на фиолетовой подвеске. Говорю это как специалист. Не согласитесь ли продать ее? О самой медали я не говорю. Подвеску–то вам, наверняка, заменят.

— Даже не знаю, — засомневался лейтенант Лернер. — Это против инструкций.

— Понимаю и готов возместить штраф, который на вас могут наложить. Марк, попроси, чтобы принесли чек на пятьсот Бро–долларов. Лейтенант, я не сомневаюсь, что медаль, ради которой вы рисковали своей жизнью, не имеет цены. Пятьсот — это сумма, которую Отцы Города выделили мне в этом месяце на личные расходы. Сделайте одолжение — примите их.

— Ну что ж, пожалуй, — согласился лейтенант. Он снял полоску бледной фиолетовой ткани, приколотую к его нагрудному карману, и неуклюжим, с претензией на элегантность жестом положил ее на стол. Хэзлтон молча протянул ему чек, который полицейский, как бы невзначай, положил в карман.

— Итак, Бродяги, держитесь своего курса. Пошли, ребята. Мы возвращаемся в шлюпку.

Трое головорезов чинно направились к лифту и тут же исчезли из виду, проскользнув во фрикционное поле с плохо спрятанным испугом на физиономиях. Амальфи ухмыльнулся. Очевидно, принципы молекулярной валентности и фрикционных полей были для них делом совершенно незнакомым.

Хэзлтон подошел к шахте и уставился вниз. Затем он спросил:

— Послушай, босс. Эта подвеска — совершенно обычная. Три столетия назад полиция Земли раздавала такие медали десятками тысяч. Ими награждали даже новобранцев, которые отличились только тем, что сумели вовремя вскочить с постели, заслышав сигнал тревоги. С каких это пор такая ерунда стоит пять тысяч долларов?

— Вот с этих самых пор, — отшутился Амальфи. — Лейтенант явно хотел, чтобы ему дали взятку, а когда даешь взятку, всегда удобно сделать вид, что ты что–то покупаешь. Пришлось дать такую большую цену. Ему ведь придется поделиться со своими парнями. Если бы мы не подмазали его, уверен, лейтенант потребовал бы показать журнал нарушений.

— Я так и понял, наш журнал тоже не слишком чист. Об этом я уже говорил. Однако, Амальфи, мне кажется, ты зря потратил деньги. Если бы он действительно хотел посмотреть журнал, то сразу бы сделал это. Журнал его совсем не интересовал.

— Возможно, — согласился Амальфи. Он задумчиво затянулся сигарой. — Чего же надо было лейтенанту, Марк?

— Не понимаю, зачем им держать дозорных в такой дали, за несколько парсеков от скопления Служителей. Этого растяпу не интересовало, нарушаем мы закон или нет. Он даже не пытался проверить, не бандиты ли мы. Подумай, он вообще не спросил, кто _м_ы_ такие.

— Значит, Служители еще не имели удовольствия встретиться с бандитами.

— Наверняка, — согласился Хэзлтон. — Вообще, слишком уж легко удалось всучить ему взятку. Если патруль ищет что–нибудь конкретное, его не так просто умаслить. Это относится даже к полностью коррумпированным обществам. Не могу понять.

— Мне кажется, — сказал Амальфи, устанавливая переключатель в положение «выключено», — от Отцов Города сейчас никакого проку не будет. Я дал им возможность прослушать всю нашу беседу, но ничего путного они сказать не могут. Болтают что–то о нашем транжирстве да сокрушаются по поводу моего бессмысленного хобби. Как будто оно у меня есть! Они совершенно не способны правильно оценить интонацию, с которой произносятся слова. Будь я проклят, Марк! Мы упустили что–то важное и очевидное. Какой–то решающий момент. И вот мы летим к скоплению Служителей, не имея ни малейшего представления о том, что нас ждет!

— Босс, — обратился к нему Хэзлтон. Голос управляющего неожиданно прозвучал настолько холодно, что Амальфи поспешно повернулся на кресле в его сторону. Хэзлтон по–прежнему пристально всматривался в большой экран. Звезды скопления Служителей проступали на нем мутным пятном: до звезд было еще далеко, и они еще не выделились в отдельные точки.

— Что случилось, Марк?

— Посмотри туда. Видишь темную область на самом краю скопления?

— Да, там довольно обширное пространство без звезд. — Амальфи пристальнее всмотрелся в то место на экране, куда указывал Хэзлтон.

— Явно имеется спектроскопическая пара, причем красный карлик находится довольно далеко от всех других объектов…

— Ты близок к истине. Посмотри внимательно на этого красного карлика.

Амальфи заметил, наконец, небольшое зеленое затемнение. Экран был настроен таким образом, что города–Бродяги отображались на нем зеленым цветом, но ни один город не мог иметь подобных гигантских размеров. Зеленое пятно покрывало такую область, которая вполне могла затемнить обычную планетарную систему вроде Солнечной.

Амальфи поймал себя на том, что его крупные передние зубы непроизвольно перекусили сигару надвое, и вытащил «бывшую» сигару изо рта.

— Города… — пробормотал он и сплюнул. Он почувствовал вдруг резкую горечь во рту и тут же сообразил, что сигара тут ни при чем. — Это не город. Там их _с_о_т_н_и_!

— Да, — подтвердил Хэзлтон. — Это ответ на твой вопрос, босс. По крайней мере, часть ответа. Там просто джунгли.

— Джунгли Бродяг.

Амальфи резко изменил курс, намереваясь обойти скопление городов–Бродяг на почтительном расстоянии. Затем, сбросив скорость, он распорядился, чтобы О'Брайен послал телеуправляемые ракеты. Сделать этого раньше он не мог, поскольку, обладая лишь немного более высокой, чем сам город, скоростью, ракеты не смогли бы принести заметной пользы. Теперь же они передавали совершенно фантастическую и ошеломляющую картину.

Пустынная зона, в которой обосновались странствующие города, находилась довольно далеко от края скопления Служителей, со стороны, обращенной к остальной части галактики. Хэзлтон обратил внимание мэра на то, что ближе всего к этой области находился огромный тройной сгусток, состоящий из двух звезд типа G и одного красного карлика, размеры которого почти вдвое превосходили солнце созвездия Альфа Центавра. Тройка эта имела одну отличительную особенность: две G–звезды располагались неподалеку друг от друга, образуя спектроскопическую пару. Соседство звезд было столь тесным, что даже с такого малого расстояния, на котором находился сейчас от них город Амальфи, воспринять их порознь можно было только с помощью очень мощной телеустановки Дирака — Динвидди. В то же время красный карлик отстоял от этой пары довольно далеко, углубившись в область межзвездной пустоты. Расстояние между ним и двумя другими звездами в этой тройке составляло никак не менее четырех световых лет.

Вокруг карлика, объятого слабым, холодным огнем, сосредоточилось более трех сотен городов–Бродяг. На экране они казались бесконечным, безграничным облаком зеленых точек, словно фантастическая астероидная река. Города метались по своим орбитам вокруг красного карлика, постоянно проходя мимо друг друга. Их концентрация достигала особенно большой величины вблизи центрального солнца, излучение которого было столь велико, что оно почти поглощалось кодированным светом Динвидди. Но на орбитах в три миллиарда миль появлялись и более поздние пришельцы — защитным экраном спиндиззи взаимно предпочтительно было бы не попадать в близкий контакт между собой.

— Довольно пугающая картина, — вымолвила Ди, не отрывая взгляда от экрана. — Я знала о существовании других городов–Бродяг, особенно после нашего столкновения с бандитами. Но чтобы так много! Мне казалось, что и во всей галактике не наберется трех сотен.

— Явное преуменьшение, — назидательно произнес Хэзлтон. — Последняя перепись выявила около восемнадцати тысяч городов. Так ведь, босс?

— Да, — подтвердил Амальфи. Как и девушка, он не мог оторвать глаз от экрана. — Но я понимаю, о чем хочет сказать Ди. Меня это тоже очень пугает, Марк. Видимо, в этой части галактики произошло нечто такое, что привело к полному краху экономики. Какая еще сила могла вызвать к жизни подобные джунгли. Очевидно, власти скопления Служителей с помощью какой–то хитрости привели сюда Бродяг, чтобы создать небывалую конкуренцию и на выгодных для себя условиях выбрать несколько городов, которые им необходимы.

— Другими словами, они хотели заполучить дешевых рабочих, — сказал Хэзлтон.

— Но зачем?

— Можно только гадать. Предполагаю, они хотят провести в своем созвездии что–то вроде индустриализации и перейти на полное самообеспечение, чтобы не зависеть от депрессии. Бог знает, что тут происходило. С уверенностью можно сказать лишь одно: как только мы оживим сломанный спиндиззи, надо сразу же убираться отсюда. Никакой работы здесь не будет.

— Не думаю, что могу с тобой согласиться, — вставил Хэзлтон, удобнее располагаясь в кресле. Ловкость, с которой он это проделал, была поистине невероятной. Создавалось впечатление, что суставы его свободно вращаются в любом направлении. — Если бы здесь проводили индустриализацию, это означало бы, что и депрессия происходит здесь, а не где–то в другом месте. Может быть, они угодили в кризис перепроизводства и остались без средств. Это вполне вероятно, особенно в том случае, если система распределения у Служитилей столь же несправедлива, как в других провинциальных районах. Если тут в ходу совершенно обесценившийся доллар, то мы можем чувствовать себя в безопасности.

Амальфи задумался. Слова Хэзлтона показались ему вполне логичными.

— Надо подождать. Посмотрим, как будут развиваться события, — сказал он. — Допускаю, что ты прав. Но все–таки одно созвездие, даже переживающее стадию бурного расцвета, не в состоянии обеспечить всем необходимым три сотни городов. Технология неизбежно пришла бы в полный упадок. А разве может привлечь Бродяг район, где не хватает денег? Из таких мест, наоборот, уходят.

— Не обязательно. А что, если кругом перепроизводство? Вспомни, что происходило на Земле во время Эры Националистов. Художники и другие люди с незначительными доходами уходили из государства гамильтонианцев — забыл, как оно называлось, — и селились в маленьких странах с гораздо более слабой валютой.

— Тогда была совсем другая ситуация. Господствовала смешанная денежная система…

— Мальчики, позвольте вмешаться в вашу биржевую дискуссию, — насмешливо произнесла Ди. — Что–то я тут не все понимаю. А что, если экономика потерпела крах на всех звездах, до которых отсюда можно добраться? Каким образом — не знаю. Вам виднее. У нас на Утопии экономика развивалась циклически, она словно застыла, многократно проходя одни и те же стадии. Думаю, вы меня простите, но я не понимаю, о чем идет речь. Но в любом случае — падают тут деньги в цене или поднимаются — ничто не мешает нам улететь отсюда, как только мы починим спиндиззи.

Амальфи потряс головой.

— Это–то меня и пугает, — сказал он. — Здесь, в джунглях, собралось огромное количество Бродяг. Что, у всех одновременно сломались двигатели? Этого же не может быть. Если существует какое–то место, где дела обстоят лучше, почему они не отправятся туда? Почему они торчат здесь в такой тесноте? Ведь скопление Служителей, если приглядеться, — всего лишь забытое богом созвездие. Как будто во всей вселенной нельзя найти лучшего места. Как–никак, Бродяги никогда не стремились вести сидячий образ жизни, да и особой общительностью они не отличаются.

Хэзлтон, слегка прикрыв глаза, принялся барабанить пальцами по подлокотникам кресла.

— Деньги — источник энергии, — объявил он. — Правда, не могу сказать, что из–за этого я люблю их сильнее. Чем дольше я думаю о той ситуации, в которой мы оказались, тем больше мне кажется, что выбраться отсюда нам будет не так уж просто. Не стоило нам улетать с планеты Он.

— Может, и так. Амальфи снова обратился к пульту управления. Хэзлтон всегда обладал большой проницательностью. Однако, это его свойство имело одно весьма неприятное, на взгляд мэра, следствие. Иногда управляющий был склонен тратить слишком много времени, рассуждая о ситуации, обстоятельства которой, несомненно, прояснятся сами собой.

Город приближался к долгожданному ангару, к планете со странным названием Мерфи. Маневрирование среди сбившихся в кучу звезд было делом довольно тонким, и мэр собственноручно повел город к цели. Отцы Города, конечно же, справились бы с этой задачей и провели бы город между накладывающимися друг на друга гравитационными полями. В итоге они посадили бы его на поверхность Мерфи, но на это потребовался бы добрый месяц.

Хэзлтон мог выполнить эту непростую работу гораздо быстрее, но вездесущие Отцы Города наверняка не сводили бы с него своих электронных глаз и, не прекращая своих вечных вычислений, пристально следили бы за всеми его действиями. Малейшая ошибка — и они отобрали бы управление. В подобных ситуациях Амальфи всегда оказывался незаменимым. Отцы Города были плохо приспособлены к выполнению столь тонких задач.

Амальфи обычно полагался на свою необычайную интуицию, которая позволяла ему безошибочно ориентироваться в пространстве, точно оценивая взаимное влияние огромных планетарных масс. Именно эти качества и сделали Амальфи пилотом–виртуозом. К тому же власть Отцов Города на Амальфи не распространялась. В их распоряжении была всего одна крайняя мера — лишить его должности, но на это они могли пойти только в самых чрезвычайных обстоятельствах.

Изображение планеты Мерфи на экране росло, как на дрожжах, и инженеры начали стекаться к пульту управления. Они приводили в действия свои панели, пользуясь собственными ключами, пролежавшими без дела более трех столетий с того времени, как на борт в последний раз взяли новый спиндиззи. Подготовка спиндиззи к установке была делом непростым. Замена хотя бы одного спиндиззи в городе требовала повторной настройки всех других. Работа еще более осложнялась тем, что сломавшийся спиндиззи находился в зоне повышенной радиации. Местные инженеры — работники ангара на планете Мерфи — наверняка владели необходимыми специальными средствами. Процедура удаления ядовитых газов, например, давно уже стала стандартной и всегда выполнялась до начала ремонта. Но никто лучше самих горожан не знал особенности конкретной двигательной установки. Да и каждый город по–своему уникален.

Глядя на экран, Амальфи постепенно приходил к выводу, что Мерфи представляет собой обычную, ничем не выдающуюся планету. Размерами она совсем немного превосходила Марс, но, находясь гораздо ближе к своему солнцу, очевидно, обладала более пригодными для жизни условиями. Поверхность планеты казалась совершенно пустынной. После того, как город подошел к Мерфи еще ближе, Амальфи разглядел длинный, протянувшийся миль на двадцать, ангар. Однако, многочисленные, расположенные на равных расстояниях друг от друга, кратеры, несомненно, представлявшие собой творение человеческих рук, были совершенно пусты.

— Плохо дело, — пробормотал Хэзлтон. Представшая их глазам картина, действительно, не обещала ничего хорошего. Город скользнул за горизонт. Хэзлтон тяжело дышал сквозь плотно сжатые зубы. До Амальфи донесся негромкий шум, послышались чьи–то шаги — несколько инженеров, всматриваясь в экран, тихонько подошли ближе, остановившись у него за спиной.

— Занять посты! — прорычал мэр. Инженеры, словно подхваченные ветром листья, разлетелись по своим местам.

На поверхности внешне праздной планеты виднелся какой–то город, показавшийся Амальфи на редкость большим. Город возвышался над Мерфи словно неведомый пришелец, однако, в отсутствие экранирующего поля спиндиззи он казался беззащитным, обнаженным гигантом, беспомощно раскинувшим обессиленные конечности. Причины, по которым стоящий в ангаре город снял защитное поле, были совершенно ясны, и все–таки вид его произвел на Амальфи тяжелое впечатление. Не часто приходилось мэру наблюдать столь тяжелое зрелище: огромный город, словно разделанная туша в корыте, неподвижно распластался перед его взором. По периметру города наблюдалась непонятная активность. Амальфи не мог отделаться от впечатления, будто мириады бактерий копошатся там, взяв пленника в плотное кольцо.

— По–моему, Ди не так уж далека от истины, — сказал Хэзлтон. — У них было достаточно средств, чтобы встать на ремонт, так что деньги в районе скопления Служителей еще что–то стоят. Город пошел на ремонт, значит, сохранил еще какие–то надежды. Наверно, есть такое место, куда горожане мечтают направиться. Не сомневаюсь, что мы сможем получить от них полезную информацию. Этот город не позволил скоплению Служителей обобрать себя. Думаю, что единственным разумным объяснением существования тех джунглей, которые мы наблюдали, является необычная хитрость, позволяющая местным жителям обманывать пришельцев. Мне кажется, прежде, чем садиться, нам лучше установить связь с этим городом. Есть шанс узнать, что нас там ждет.

— Ни в коем случае, — отрезал Амальфи. — Займи свое место, Марк.

— Почему? Вреда–то от этого не будет.

На сей раз Амальфи не ответил. Необычайно острое предвидение, столь характерное для мэра, уже подсказало ему нечто такое, что мгновенно превратило все аргументы Хэзлтона в полнейшую бессмыслицу. Если бы управляющий продолжал следить за своим экраном, он и сам бы понял, в чем дело.

Внезапно пульт управления ожил: направленные сигналы интенсивно прощупывали город. Автоматические радиомаяки на башне управления, расположенной на поверхности планеты Мерфи, приглашали город в док. Амальфи, подчиняясь, повернул рукоятку управления, ожидая появления мерцающего оранжевого сигнала, подтверждающего приглашение Бродягам опуститься на планету. Амальфи принялся выводить город на посадку. Внизу под ним лежала бесцветная равнина, ничего хорошего не предвещающая.

Сигнал все не появлялся. Очевидно, дела на Мерфи шли так плохо, что весь персонал ангара покинул его, отправившись на поиски более выгодной работы. Если это действительно так, то за непредвиденной посадкой города наблюдать будет только автоматика.

С большой неохотой Амальфи снова подключил Отцов Города. Посадка не предвещала никаких политических осложнений, а значит, не было видимых причин занимать людей этой рутинной процедурой. Отцы Города в состоянии сами справиться с этой задачей.

— Это наша первая посадка после планеты Он, — сказал Хэзлтон. Он немного повеселел. — Приятно будет снова размять ноги.

— Никаких разминок и прочей гимнастики, — ответил Амальфи. — Сначала надо собрать необходимую информацию. Я пока не слышал на этой планете ни единого шороха. Не исключено, что они могут ограничить наши действия — мы же ничего не знаем о местных таможенных правилах.

— Но тогда с башни нам сообщили бы требования…

— Вряд ли башня уполномочена передавать подобного рода сообщения всем пришельцам. Кроме того, так можно отпугнуть и тех, кто пришел сюда на законных основаниях. Я никак не могу исключить возможность того, что мы каким–то образом вступили в противоречие с местными законами. Так что надо держать ухо востро.

Амальфи взял в руки микрофон.

— Вызываю дежурного сержанта… Андерсона. Говорит мэр. Отбери десяток молодцов из абордажного отряда и направляйся с ними к наблюдательному пункту у Собора; встречайте управляющего городом и меня. Спрячь людей у выходов так, чтобы их не заметили местные жители. Вполне возможно, что за нами наблюдают; нельзя отказать им в праве на это.

— Мы выходим? — спросил Хэзлтон.

— Да. И помни, Марк: _э_т_о _з_в_е_з_д_н_о_е _с_к_о_п_л_е_н_и_е в_п_о_л_н_е _м_о_ж_е_т _о_к_а_з_а_т_ь_с_я _н_а_ш_е_й _п_о_с_л_е_д_н_е_й о_с_т_а_н_о_в_к_о_й _в_о_о_б_щ_е_. _Т_ы _э_т_о _з_а_п_о_м_н_и_ш_ь?

— Что же тут непонятного, — управляющий холодным взглядом уставился на Амальфи. — Между прочим, несколько дней назад я говорил тебе именно об этом. У меня есть свои соображения, каким образом нам избежать подобной участи. Правда, они, возможно, не всегда совпадают с твоими. Четыре дня назад ты обвинял меня в излишнем пораженчестве. А теперь ты сам вынужден сделать такой же вывод — обстоятельства заставили. Я хорошо тебя знаю, и не сомневаюсь, что ты не поспешишь сообщить мне, что именно побудило тебя сделать подобное заявление. Однако, я чувствую, что скоро ты заведешь речь о необходимости помнить случай с планетой Тор V. Нельзя сразу идти двумя дорогами, Амальфи. Какое–то мгновение двое мужчин, словно ученики, ждущие подсказки, пристально смотрели друг другу в глаза.

— Ну и сцена, — прозвучал голос Ди. — Не собираетесь ли вы пожениться?

С высоты смотровой площадки ремонтного дока, в котором, в конце концов, расположился город, мир Мерфи предстал перед Амальфи как дикая механическая пустыня.

Он напоминал огромное кладбище, усеянное кранами, подъемниками, узкоколейками с причудливыми ответвлениями, моторами, кабелями, строительными лесами, поддонами, вездеходами, конвейерами, трубопроводами, телеракетами, спиндиззи и полусотней других механизмов, явно относившихся к различным эпохам развития человечества.

Эта разнообразная техника была покрыта толстым слоем ржавчины и валялась в полном беспорядке. Некоторые машины были давно сломаны, однако другие, судя по всему, находились в полном порядке. В целом, док производил впечатление заброшенности. Скорее всего, его давно не использовали и не предполагали использовать в будущем.

У самой линии горизонта стоял еще один город, высокий и стройный, — тот, который Амальфи видел еще с воздуха. Вокруг него деловито крутились небольшие машины. Далеко внизу, под смотровой площадкой, на хаотической поверхности Мерфи, в высокой тени, отбрасываемой городом Амальфи, виднелась фигура человека; он энергично пританцовывал и жестикулировал.

Амальфи направился вниз по узкой винтовой лестнице; Хэзлтон и сержант Андерсон последовали за ним, с трудом сохраняя равновесие в разреженной атмосфере Мерфи. Амальфи, напрягая мускулы, осторожно переходил с одной ступени на другую. На собственном опыте он не раз имел возможность убедиться в том, что падать в подобных условиях, когда гравитация невелика и летишь вроде бы еле–еле, ничуть не приятнее, чем при нормальном тяготении. Пританцовывающая кукла оказалась невесомым, курчавым мужчиной, одетым в чистый, помятый комбинезон. Наверно, ему приходилось спать в нем. По крайней мере, было совершенно непохоже, что в этой одежде когда–либо работали. Пухлое лицо незнакомца покрывали грязные жирные поры. Он свирепо уставился глазами, похожими на горлышко пивной бутылки, на Амальфи.

— Что за черт? — прохрипел незнакомец. — Как вы тут оказались?

— Приплыли, как же еще? Можем мы рассчитывать на ремонт?

— Вопросы здесь задаю только я, бездельник. Скажи своему сержанту, чтобы он держал руки подальше от своего пистолета. Я начинаю нервничать, а когда я нервничаю, может произойти все, что угодно. Вы пришли на ремонт?

— А зачем же?

— Мы заняты, — сказал механик. — Здесь не подают. Отправляйтесь назад, в свои джунгли.

— Вы заняты так же, как молекулы при нулевой температуре! — заорал Амальфи, наклоняясь вперед. Блестящий, словно отполированный, картошкой, нос механика подался немного назад.

— Мы нуждаемся в ремонте и добьемся своего. У нас достаточно денег, чтобы расплатиться. Нас направил сюда лейтенант Лернер из местной полиции. Если этих двух причин тебе мало, мой сержант может опробовать на тебе свой пистолет. Парень он шустрый, так что, думаю, он пальнет раньше, чем ты успеешь куда–нибудь спрятаться.

— Кому ты угрожаешь, черт тебя подери! Ты что, не знаешь, что вы находитесь в созвездии Служителей? Мы и не таких разделывали… нет, нет, сержант, не надо слишком спешить. У меня такой опыт общения с Бродягами, что, кажется, скоро они из ушей у меня полезут. Может быть, вы и правы. Вы что–то говорили о деньгах, или я ослышался?

— Вы поняли нас совершенно правильно, — сказал Амальфи, с трудом сохраняя спокойствие.

— Ваши Отцы Города могут поручиться, что вы платежеспособны?

— Конечно. Хэзлтон… о, черт! Андерсон, что случилось с нашим управляющим?

— Он полез наверх по боковому мостику. Даже не сказал, что ему там нужно, — ответил сержант.

«Ну что ж, — подумал Амальфи, скривив лицо, — иногда излишняя осторожность только вредит.» Если бы Амальфи, спускаясь по мостику, не был сосредоточен только на том, чтобы не оступиться и не загреметь, то наверняка заметил бы, что Хэзлтон кошачьей походкой свернул в сторону.

— Он вернется, — сказал Амальфи. — Послушай, друг, нам нужен ремонт. Один из наших неисправных спиндиззи в перегретом кожухе. Не могли бы вы заменить его на последнюю модель из тех, что у вас имеются?

Механик погрузился в раздумье. Слова Амальфи явно убедили его; даже выражение уродливого лица стало более дружеским.

— У меня на складе есть один спиндиззи типа 6–Р–6. Думаю, он вам подойдет, если, конечно, у вас имеется для него охлаждаемый многослойный фундамент, — медленно произнес механик. — Если нет — могу предложить восстановленный экземпляр модели В–С–7–7–4. Гудит ровно, как новый — не отличишь. Мне, правда, никогда еще не приходилось извлекать раскаленный спиндиззи. Честно говоря, я даже не знал, что они могут так нагреваться. Кто–нибудь из вашего города может помочь мне провести дезактивацию?

— Да, у нас все готово. Взгляни–ка на цвета наших денег и принимайся за дело.

— Мне понадобится некоторое время, чтобы собрать бригаду, — сказал механик. — Обеспечьте, чтобы ваши люди не болтались, где попало. Полицейские этого не любят.

— Сделаю, что смогу.

Механик убежал, лавируя среди беспорядочно сваленных ржавых машин. Амальфи наблюдал за ним, впервые радуясь тому, как быстро и легко можно заставить прирожденного механика, для которого само дело интереснее всего на свете, забыть, на кого он работает и чему послужат его руки. Прежде всего вы говорите о деньгах — в ангарах платят обычно немного; затем надо привлечь какой–нибудь интересной технической проблемой — и он ваш. Амальфи всегда испытывал удовольствие, если в лагере врага ему удавалось встретить подобного прагматика.

— Босс…

Амальфи резко повернулся.

— Где тебя черти носят? Разве ты не слышал, что я говорил: вполне вероятно, что эта планета запретна для пришельцев? Вечно тебя нет, когда ты нужен!

— Знаю, знаю, — спокойно ответил Хэзлтон. — Я рискую, только когда все заранее просчитал. Кстати, это очень продуктивный подход. Боюсь, босс, ты сам о нем забыл и расплачиваешься за это. Я был в том, другом, городе и обнаружил нечто такое, о чем нам не мешало бы знать. Оказывается, все доки здесь в полном запустении. Работают вроде бы только два — здешний и другой, в котором находится тот город. Остальные на сотни миль лежат в развалинах. Там нет ничего — только песок, ржавчина и искореженный бетон.

— А что другой город? — спокойно спросил Амальфи. — Над ним изрядно поработали, в этом сомнения нет. Он полностью запущен и опустошен. Добрая половина его едва держится на подпорках, на улицах полно развалившихся зданий. По–моему, город практически неуправляем. Там работает бригада, которая пытается навести порядок, однако, не похоже, что они торопятся вернуть в город его жителей. По всему, их задача состоит лишь в том, чтобы он мог удрать, исчезнуть. Ясно, что эти люди не жители города. Куда они все подевались — страшно подумать.

— Ты и так уже переутомился, думая, — иронично заметил Амальфи. — Население города, судя по всему, в долговой тюрьме. Работники ангара приводят город в порядок, чтобы он выполнил для них какую–то грязную работу. Потом он будет им не нужен, так что особенно напрягаться нет смысла. Речь идет о чем–то таком, за что свободный город никогда не взялся бы ни за какие деньги.

— А что это может быть?

— Посадка на какой–нибудь газовый гигант, — сказал Амальфи. — Они хотят поработать на планете типа Юпитера, с ледяным ядром и разреженной атмосферой из аммиака и метана. Никаким другим способом они туда попасть не смогут. Могу предположить, что они надеются разжиться там источником отравляющего газа.

— Только не думай, что ты один такой проницательный, — выдавил Хэзлтон, сжав губы. — Я еще понимаю, когда ты, Амальфи, отчитываешь меня за нарушение дисциплины. Но я все–таки не маленький мальчик, чтобы выслушивать постоянные вымыслы о твоей исключительности и всеведении.

— Речь не идет о моем всеведении, — мягко заметил Амальфи, — Я наблюдал за этим городом, когда мы опускались. И следил за приборами. А ты — нет. Приборы–то и доложили мне, что в городе не происходит практически ничего из того, чем обычно живет нормальный кочевой город. Кстати, я заметил, что городские спиндиззи настроены таким образом, что наводимое ими поле сожжет его дотла не позже, чем через год. Понятно, для чего нужно такое поле, и на сопротивление каким условиям оно рассчитано. Поле спиндиззи способно разрушить любое скольжение молекул, движущихся со значительной скоростью. На осмотическое движение газа заметного влияния оно оказать не может. Если настроить поле таким образом, чтобы исключить даже минимальное перемещение молекул в условиях огромного давления в миллион атмосфер, сам спиндиззи неизбежно вскоре развалится. Подобные условия возникают только в одном случае — в ситуации, в которой даже не мгновение не захочет оказаться ни один Бродяга. Это посадка на поверхность газового гиганта. Город готовили именно к такой участи, поэтому трудиться над ним особого смысла не было. К тому же, он стал государственной собственностью, а о ней обычно не слишком–то заботятся.

— Очень жаль, — сказал Хэзлтон, — что ты не сообщил об этом раньше. Тогда мне не пришлось бы совершать никаких вылазок. Есть, правда, еще одно немаловажное обстоятельство, о котором я пока не успел упомянуть. Известно ли тебе, что это за город?

— Нет.

— Хорошо, что ты это признаешь. А я знаю. Об этом городе мы с тобой слышали еще три столетия назад, когда он еще только строился. Это Универсальный Город, так его тогда называли. Он и сейчас мог бы принести огромную пользу, несмотря на весь этот хлам и полнейший упадок. Но Служители гноят его здесь, лишив возможности действовать по–настоящему. Они приготовили этому городу весьма незавидную участь. Стоит попробовать вырвать его из лап Служителей. Помнится, я изучал план этого города еще в то время, когда он был впервые опубликован. Хэзлтон умолк.

Амальфи перевел взгляд в ту сторону, куда смотрел управляющий. Механик — рабочий ангара, с которым он недавно так мило побеседовал, с угрожающим видом бежал к ним, сжимая в руке мезонный пистолет.

— Ты меня убедил, — быстро произнес Амальфи. — Можешь еще раз пробраться туда, только незаметно?

— Смотри–ка, кажется, у нас небольшие неприятности, — взмахом руки он указал на приближающегося механика. — Могу, конечно. Там…

— Пока достаточно. Надо соединить Отцов Города. Настрой их на одну волну и установи в обеих машинах Стандартную ситуацию H. Проследи, чтобы эта процедура запускалась от ключа нашего спиндиззи. Используй самую простую схему «да — нет» и все. Никакой защиты.

— Ситуацию H, босс? Это же…

— Я знаю, что это такое. Боюсь, что другого выхода у нас нет. Ни на черта не годный спиндиззи не позволит нам отчалить, если мы не соединим знания Отцов Города — их и наших. Иначе нам просто не хватит сил. Действуй, пока не поздно.

Механик был уже рядом с ними. Он передвигался огромными скачками, издавая при каждом приземлении злобный крик. Казалось, что звук выскакивает из него именно при ударе о землю. В разреженной атмосфере Мерфи вопли разносились словно резкие звуки, извлекаемые из игрушечного свистка.

Хэзлтон еще на мгновение задержался, а потом, сорвавшись с места, стремглав помчался по боковой лестнице. Механик, вжав голову и откинувшись назад, выстрелил. Мезонный пистолет выскочил у него из руки и стремительно полетел в противоположном выстрелу направлении. Видать, стрелять ему до того не приходилось.

— Мэр Амальфи, позвольте, я…

— Нет, нет, сержант. Успокой его и все. Эй, ты! Иди сюда. Только тихо и без глупостей. Руки за голову. Вот так… А теперь скажи–ка: чего это тебе вздумалось стрелять в моего управляющего?

Хмурое, одутловатое лицо механика посерело от злобы.

— Удрать вам не удастся, — невнятно проговорил он. — Сюда направляется добрая дюжина полицейских нарядов. Они вам зададут жару. Приятно будет посмотреть.

— А за что? — заинтересованно спросил Амальфи. — Ты же первый в нас выстрелил. А мы, вроде, ничего плохого не сделали.

— Ничего, если не считать фальшивого чека! Знаешь ли ты, братишка, что здесь это преступление пострашнее, чем убийство? Я решил проверить, кто вы такие и поинтересовался у Лернера. Так он готов разорвать вас на части. Советую вам молиться за то, чтобы другие полицейские поймали вас раньше, чем он!

— Фальшивый чек? — переспросил Амальфи. — Да вы шутите. Наши деньги намного надежнее всех тех, что у вас здесь в ходу. Подумайте, это же германий, чистый германий.

— Германий? — недоверчиво переспросил докер.

— Именно это я и сказал. Не мешало бы тебе мыть уши немного почаще.

Брови механика поднимались все выше и выше, а уголки губ начали подрагивать. По щекам его покатились две большие маслянистые слезы. Руки он по–прежнему держал за головой и всем своим видом напоминал человека, который вот–вот свалится в припадке.

Внезапно лицо механика преобразилось.

— Германий! — простонал он. — Ха, ха, ха! _Г_е_р_м_а_н_и_й_! Из какой дыры вас задуло вентилятором, Бродяги? Германий — ха, ха, ха! — Он издал негромкий вздох и поднес руки к глазам, вытирая их. — У вас что, нет золота, серебра или платины? Или хотя бы олова или железа? Хоть чего–нибудь стоящего? Убирайтесь, болваны, иначе вам конец. Поверьте мне как другу, убирайтесь подобру–поздорову. Я даю вам хороший совет.

Когда он, наконец, немного успокоился, Амальфи сказал:

— А чем тебе не нравится германий?

— Да ничем, — невозмутимо ответил механик, глядя на Амальфи поверх своего невероятного носа с сочувствием и мстительностью одновременно. — Хороший, полезный металл. Просто к деньгам он не имеет теперь никакого отношения. Неужели до вас это еще не дошло? Сейчас германий — ерунда. Нет, конечно, что–то он стоит, но именно столько, сколько в действительности стоит. Его можно купить, но кто же станет покупать на него другие вещи. В качестве денег он здесь не имеет никакого хождения. Да и в других местах, насколько мне известно, тоже, вся галактика обанкротилась. Полностью.

— Это и к вам относится.

Он снова протер глаза. Зазвучала сирена, негромко, но настойчиво. Хэзлтон был настороже и вовремя заметил приближение полиции.

Повернув ключ, запускающий спиндиззи, Амальфи поймал себя на мысли, что он не в силах понять, что произошло после этого. Надежды на то, что осознать промелькнувшие словно в калейдоскопе события удастся в будущем, также вряд ли были обоснованны. Обращаться с вопросами к Отцам Города не имело смысла: они ничего не прояснят, поскольку — и это совершенно очевидно — сами ничего не поняли. Стандартная ситуация H как резервная и для них была совершенно беспрецедентной. Любой город–Бродяга рано или поздно мог попасть в такое положение, при котором для предотвращения полного уничтожения оставался единственный и очевидный выход: м_г_н_о_в_е_н_н_о _у_б_р_а_т_ь_с_я _в_о_с_в_о_я_с_и_. Отцы Города, соединив свои знания с опытом их коллег из Универсального Города, незамедлительно и решительно использовали последний шанс.

Город, словно пуля, выстреленная в космос, выскочил из дока и покинул Мерфи. Перемещение в пространстве на огромное расстояние практически не заняло времени и не сопровождалось сколь–нибудь заметным выделением энергии. Только что Город находился на Мерфи — Амальфи повернул ключ, и планета исчезла. Джейк, не в силах сориентироваться, неустанно вопрошал, где теперь оказался город. Амальфи ничего другого не оставалось, как попросить его заняться выяснением этого.

Полицейские, в боевом настроении прибыв на Мерфи, не успели произвести ни единого выстрела. Вскоре Джейк справился со своей задачей и определил местонахождение покинутой городом планеты. О'Брайен сразу же отправил туда телеракеты: необходимо было установить наблюдение за полицейскими кораблями, которые неустанно сновали вокруг Мерфи в поисках исчезнувшего города.

Спустя час Универсальный Город тихо, без какой–либо видимой подготовки, вихрем взмыл с поверхности пленившей его планеты. К тому времени, когда работники ангара оправились от неожиданности и подняли тревогу, полицейские уже рассыпались во всех направлениях, не оставляя попыток обнаружить город Амальфи, потеря которого явилась для них полнейшей неожиданностью. Когда им удалось перегруппироваться и переключиться на поиск Универсального Города, тот уже полностью прекратил деятельность и обнаружить его было невозможно.

Теперь он плыл по орбите, на полмиллиона миль отстоящей от той, по которой двигался город Амальфи. Все экраны Универсального Города отключились. Если в момент взлета в нем находились механики, то теперь они наверняка уже были мертвы, поскольку атмосфера в городе полностью отсутствовала.

Отцы Города находились в полном искреннем неведении, как все это произошло, и видимо, уже не узнают истины. Стандартная ситуация H приводилась в действие опломбированной самоуничтожающейся схемой. В давние времена ее спроектировали именно таким образом, что должно было помешать некомпетентным или ленивым администраторам прибегать к помощи этой крайней меры по каждому пустяковому поводу. Воспользоваться этой спасительной соломинкой больше уже не удастся.

Амальфи прекрасно понимал, что был вынужден прибегнуть к использованию ситуации H, думая не только о собственном, но и о том, другом, городе. Сами они, возможно, смогли бы спастись более безобидным способом; в каком–то смысле положение его города и не было столь критическим. Если подходить с самыми строгими мерками, можно сказать, что мэр безрассудно лишил город надежды спастись в действительно безвыходной ситуации.

Но Амальфи чувствовал уверенность в том, что ни его городу, ни Универсальному Городу ситуация H больше не понадобится. Два города, связанные только невидимой нитью ультрафонового луча, свободно плыли в беззвездном районе на расстоянии трех световых лет от джунглей и в восьми парсеках от покинутой ими планеты Мерфи. Амальфи, в одиночестве стоя на башне, не мог рассмотреть угрюмые строения мертвого города, однако, мысленно представлял их, словно ожидая, что они попросят вернуть их к жизни.

Вряд ли сейчас он смог бы ответить на вопрос о том, обоснованно или нет не в столь уж безысходной ситуации предпринял он чрезвычайные меры, которые привели к гибели Универсального Города. Перед лицом общегалактической катастрофы подобный вопрос казался мелким и незначительным. Он отбросил сомнения и принялся обдумывать странное происшествие с германиевым чеком на Мерфи. Германий никогда не выступал как эквивалент драгоценного металла. Он обладал свойствами, которые сделали его незаменимым во многих технологиях: решетка из этого металла освобождала электрон после приложений к ней сравнительно небольшого количества энергии, p–n переход действовал как кристаллический детектор. Этот металл применялся в огромном количестве в различных электронных устройствах. Но вместе с тем он был редким.

Конечно, не таким редким, как серебро, платина или иридий. Подобно этим металлам, которые когда–то также выполняли функцию универсальных денежных средств, германий обладал искусственно установленной ценностью. По сути дела, она определялась общепризнанным экономическим соглашением, возникшим на базе вымыслов, причуд ювелиров и своенравия государственных монополий. Рано или поздно какая–нибудь планета или группа планет, поднявшись на более высокую ступень развития, откажется от использования германия как стандартного мерила богатства. Не исключено, что кому–нибудь удастся синтезировать этот металл искусственным путем. В любом случае эта перспектива пока казалась очень неопределенной.

Гораздо большее значение имело то, что случилось сейчас. По действующим ценам стоимость металлического германия, находящегося на борту города, составляла всего восьмую часть от прежней его продажной цены. Еще хуже было то, что большая часть богатств города была представлена не металлом, а в виде бумажных долларов, выпущенных на Земле и в некоторых других административных центрах и обеспеченных хранящимся там германием, принадлежавшим городу. Но здесь эти деньги не имели никакой реальной ценности.

Судя по всему, устанавливался новый универсальный стандарт: на первое место выходили лекарственные средства. Если бы городу удалось добыть на планете Он достаточное количество антинекротиков, он стал бы сейчас мультимиллиардером. Вместо этого он фактически находился на грани банкротства.

Амальфи не переставал удивляться, с какой быстротой лекарство утверждалось в качестве новой универсальной единицы в платежах. Бродягам, отрезанным от основных событий, определяющих ход истории, подобные метаморфозы часто представлялись делом рук неизвестного одиночки–гения. Трудно было воспринимать такие превращения как логичный исход конкретных исторических событий, ведь очень часто наиболее существенные обстоятельства оставались для них попросту неизвестными. Однако, после того, как новое положение уже утвердилось, всегда можно найти ему разумное обоснование. Ценность лекарства определяется довольно точно, исходя из его лечебного эффекта и доступности. Те лекарства, которые несложно синтезировать в больших количествах недорогим способом будут стоить несколько пенни или пятицентовиков. Те, которые искусственным путем получить невозможно, которые редки при относительно активном спросе на них, особенно, если этот спрос не полностью удовлетворен, естественно, будут дорогими.

Кроме того, даже самые ценные лекарства можно получать в более или менее концентрированном виде, что значительно повышает гибкость при выплате задолженностей. Лекарства в такой же степени, как и металлы, трудно фальсифицировать: относительно несложная лабораторная проверка сразу же вскроет подделку. И еще одно весьма немаловажное обстоятельство: лекарства довольно быстро устаревают, новые и совершенные приходят на смену старым. В результате валюта довольно быстро обновляется по форме, что не позволяет создавать большие, омертвленные запасы денежных средств.

Да, лекарства со всех точек зрения представляют собой удобный и надежный стандарт. И бумажные деньги по–прежнему останутся в ходу, поскольку реальные валютные операции будет неудобно выполнять, пользуясь кубическими сантиметрами химических соединений, точно так же, как никому в голову не могло придти притащить с собой тонну германия, чтобы расплатиться с кредитором.

Однако, если оценивать запасы лекарственных средств, город Амальфи мог считаться настоящим бедняком. К тому же новых бумажных денег, вошедших в обращение после введения стандарта на лекарства, у него не было вовсе. Можно, конечно, было продать весь наличный германий и тем самым хоть немного продержаться. Не исключено, что удастся реализовать и старые бумажные деньги, относящиеся к периоду германиевого стандарта, под гарантии Земли. Однако, потери на этой операции неизбежно окажутся очень значительными. Если даже и удастся уговорить представителей скопления Служителей взять на себя хлопоты, связанные с использованием принадлежащего городу металла, вряд ли это принесет больше одной пятой его реальной рыночной стоимости.

О продаже лекарств, которыми в настоящий момент располагал город, не могло быть и речи, поскольку их запаса едва могло хватить на обеспечение самих горожан. Амальфи содрогнулся от одной мысли о том, какую брешь в бюджете горожан могут пробить расходы на медицину в условиях новой экономики. Широкое внедрение антинекротиков как основы денежной системы поставит перед каждым ужасную дилемму: использовать ли кредитные карточки немедленно и закупить на них хоть что–то из повседневно необходимого или по–прежнему жить в нищете, имея возможность без конца продлевать подобное существование?

Амальфи беспощадно гнал через узкие отсеки своего черепа одно заключение за другим, словно жрец, проворно погоняющий бичом мычащие жертвы. Город был беден. В созвездии Служителей невозможно было найти никакого дела, на котором можно было бы сносно заработать, а без нового спиндиззи нечего было и мечтать о каком–нибудь другом месте.

Оставался только один выход: отправиться в джунгли. Больше идти было некуда.

Никогда еще Амальфи не приходилось производить посадку в подобных условиях. От одной мысли об этом у него вспотели ладони. Мэр неловко вытер их о себя. Рядом со словом джунгли в его представлении всегда стояло слово н_и_к_о_г_д_а_. Городу следует полагаться только на себя, Город всегда должен выходить невредимым из любого кризиса, брать на себя не больше, чем он может сделать. Эти призывы оказывались не более, чем затертыми клише, а «_н_и_к_о_г_д_а_» превращалось в однозначно определенный момент времени, совершенно ясно и четко выражаемый другим понятием — «_с_е_й_ч_а_с_».

Амальфи подхватил телефон, свисающий с ограждения на мостике башни.

— Хэзлтон?

— Да, босс. Каково твое решение?

— Пока никакого решения нет, — ответил Амальфи. — А что если нам обшарить соседний город еще раз? Может быть, удастся раздобыть там корабль, тогда мы сможем убраться отсюда. Отправь туда людей в полном снаряжении, надо это проверить.

Некоторое время Хэзлтон молчал, и Амальфи вдруг понял, что вопрос этот он задал машинально, чтобы хоть немного очистить свою совесть, и что приговор им уже вынесен. В памяти его всплыла и, как саламандра, заметалась в мозгу строчка, принадлежащая перу Теодора Ретке — одного из земных поэтов: А край — он никогда пожрать не сможет центр…

— Хорошо, — прозвучал голос Хэзлтона. Прошло еще полчаса, показавшиеся ему вечностью, прежде чем управляющий заговорил снова: — Босс, боюсь, что дела в этом городе еще хуже, чем мы предполагали. Спиндиззи у него исправные, но совершенно расстроены. И вообще, создается впечатление, что в городе царит полнейший беспорядок; похоже, механики из ангара потрудились там от души. Киль, например, сломан. Наверное, посадкой управлял не городской персонал, а сами служители.

Вряд ли там удастся отыскать хоть один жизненно важный объект, который находился бы в работоспособном состоянии. Амальфи, конечно, предвидел, что результат обследования, проведенного Хэзлтоном, окажется именно таким. Однако, признаваться в этом, особенно, учитывая настроение Хэзлтона, он совершенно не собирался. Амальфи чувствовал, как в управляющем зреет протест, и ему оставалось только надеяться, что тот пока сам еще этого не сознает. Возможно, Хэзлтон, несмотря на всю сдержанность мэра, все–таки почувствовал тот эмоциональный груз, который опустился на плечи переживающего свою вину Амальфи, а может быть, Хэзлтон и сам ощущал свою причастность к происшедшему… В любом случае, Амальфи позволил склонить себя к похищению Универсального Города под давлением управляющего; хотя и предвидя последствия, он хотел сохранить согласие в окружении. Амальфи не стал пускаться ни в какие выяснения, а просто сказал:

— Что порекомендуешь, Марк?

— Надоело мне все это, босс. Я жалею, что добивался захвата города. Чего мы добились этим? Да ничего, если не считать того, что наши Отцы Города теперь обладают всеми знаниями, которыми располагали их коллеги из Универсального Города. А спиндиззи у нас как не было, так и нет. Вне дока нам его установить не удастся.

— Ладно, — успокоил его Амальфи. — Установи его экраны на уровень сорока четырех процентов и сразу же возвращайся. Универсальный Город должен закрепиться на своей орбите. Будь внимателен: настройку следует выполнить очень точно. С расстроенными спиндиззи лучше обращаться осторожно. Если ты выставишь уровень с ошибкой, это может иметь последствия на огромной территории. Любой, кто окажется к спиндиззи ближе двух парсеков, сразу же почувствует на себе действие искаженного поля. Оно и нам может помешать, когда мы будем потом взлетать.

— Все понял.

Оставались еще полицейские, которых никогда нельзя сбрасывать со счетов. Теперь они наверняка ополчатся на город Амальфи, вменяя ему в вину не только выдачу фальшивого чека, но также хищение государственной собственности и смерть работников ангара — подданных скопления Служителей, находившихся на борту Универсального Города в тот момент, когда он сорвался с поверхности Мерфи.

Только в джунглях можно было спастись, да и то — лишь на время. На какое–то время город мог затеряться там среди трех сотен себе подобных, многие из которых имели такое вооружение, о котором Амальфи мог лишь мечтать.

Амальфи подумал о том, что в таком тесном скоплении городов, которое образовалось сейчас в этих невероятных джунглях, он может столкнуться с кем угодно, даже с фантастическим орбитальным фортом Веги. Он до сих пор был единственным объектом, кочующим во вселенной, к возникновению которого люди не имели никакого отношения, и давно уже стал легендой — каждый уважающий себя путешественник мечтал принять участие в экспедиции на этот форт. Амальфи не менее других Бродяг был заинтригован красочными легендами по поводу форта; он прекрасно знал хотя и скудные факты, касающиеся его происхождения: форт долгое время вращался вокруг Веги, пока в один прекрасный момент не врезался в нее, после чего столь же неожиданно отбыл в неизвестном направлении, мгновенно проложив себе путь сквозь скопление полицейских крейсеров. Население Веги осталось в полном неведении о дальнейшей судьбе своего странного спутника. Не имея в своем распоряжении никаких средств, кроме достаточно тихоходных боевых кораблей, они даже не приступали к поискам исчезнувшего форта. С тех пор об орбитальном форте ничего не было слышно, но, несмотря на это, легенда о нем обрастала все новыми красочными подробностями.

Самих жителей Веги можно было назвать как угодно, но только не привлекательными людьми. Едва ли кому–нибудь удалось бы доходчиво объяснить, почему история с орбитальным фортом этой весьма неприглядной планеты так полюбилась Бродягам. Может быть, сыграло роль то, что все Бродяги дружно не любили полицейских и постоянно всячески демонстрировали свою антипатию ко всему, что связано с Землей. Однако, и это вряд ли можно считать исчерпывающей разгадкой странной популярности легенды. То и дело возникали самые невероятные рассказы о неограниченных возможностях странствующего орбитального форта и о его сказочной неуязвимости. Не было такого уголка галактики, где вездесущий странник не успел бы отличиться, он был Беовульфом городов–Бродяг, их Сидом, Сигурдом, их Гевьон, Роландом, Прометеем, Кухулином, Лемминкайненом… [Беовульф (древне–англ. «пчелиный волк», т.е. медведь) — мифический герой, главный персонаж одноименного англосаксонского эпического произведения. Сид — рыцарь Родриго Диас де Бивар (1040–99), прозванный Сидом (от араб. сеид — господин). Сигурд (нем. Зигфрид) — герой германо–скандинавской мифологии и эпоса. Роланд — франкский маркграф, герой сказания франц. эпоса раннего средневековья «Песнь о Роланде». Гевьон — в скандинавской мифологии одна из богинь, жена Скьельда — сына Одина. Кухулин (ирл. «пес Куланна») — в ирландской мифоэпической традиции герой многочисленных саг. Лемминкайнен — герой финской и карельской мифологии и эпоса. ].

Амальфи почувствовал пробежавший по спине холодок. Мысль, только что пришедшая ему на ум, была столь пугающей и отталкивающей, что он инстинктивно отбросил ее. Минул не один век, как этот легендарный форт был уничтожен. Но если форт все–таки еще существовал… Из этого непосредственно следовало несколько чрезвычайно важных выводов, проясняющих для мэра последовательность необходимых действий…

Да, это вполне возможно. Определенно. Игра стоит свеч…

Е_с_л_и _и_з _э_т_о_г_о _ч_т_о_-_т_о _в_ы_й_д_е_т_.

Амальфи размышлял несколько кратких мгновений и отбросил соблазнительную идею найти Веганский форт. Может быть, позже, но сейчас важнее другое: до тех пор, пока Служители используют джунгли как бездонную бочку с рабочей силой, полицейские созвездия никогда не решатся изменить реальное положение вещей, чтобы броситься на поиски одного «криминального» города. В понимании служителей все Бродяги — преступники по определению.

«Что, кстати, недалеко от истины, — подумал Амальфи, — особенно, если взять его собственный город. В свете последних событий он был уже не просто Бродягой — его вполне следовало причислить к бандитам».

— Босс? Я возвращаюсь. Что ты там хитришь? Надо побыстрее убираться, не то…

Амальфи пристально смотрел на красного карлика, зависшего над его балконом.

— Никаких хитростей, — сказал он. — Мы проиграли, Марк. Делать нечего, отправляемся в джунгли.

6. ДЖУНГЛИ.

Города дрейфовали по своим застывшим орбитам вокруг маленького красного солнца. Время от времени некоторые из них возникали на экране в свете своих ходовых огней, однако, большинство не могли позволить себе и такой роскоши. Нехватка энергии не позволяла им держать огни включенными. Освещение в условиях необычайной плотности расположения орбит было крайне важным, и все–таки экономия энергии, необходимой для поддержания экранов, наводимых спиндиззи, имела безусловный приоритет.

Только один город был освещен по–настоящему — не ходовыми огнями, которые как раз были отключены, а обычным уличным освещением. Город обладал достаточными запасами энергии и желал, чтобы все знали об этом. Он словно демонстративно подчеркивал, что предпочитает расточительно расходовать свою энергию, а не соблюдать такие никому не нужные формальности, как включение лишь ходовых огней.

Амальфи рассматривал изображение ярко освещенного города на своем экране. Картинка не отличалась особой четкостью, поскольку город находился близко к красному карлику, в той зоне, где естественное, ничем не ограниченное гравитационное поле существенно преобразило структуру космического пространства. Насыщение этой области более слабыми экранирующими полями, окружающими другие города, еще заметнее затрудняло восприятие. Сквозь компанию других городов город Амальфи никак не мог пробраться к местному солнцу ближе восемнадцати астрономических единиц — расстояние примерно равное тому, на которое Уран отстоит от Солнца в солнечной системе. Поэтому красный карлик представлялся обычной звездой десятой звездной величины. Звезда спектрального типа G0 на расстоянии четырех световых лет, казалось, располагается значительно ближе.

Конечно, все триста с лишним городов–Бродяг не могли одновременно занять выгодную для себя позицию вблизи красного карлика, чтобы получить возможность аккумулировать излучаемую им энергию. Кому–то неизбежно приходилось держаться вдали. Не менее очевидным казалось и то, что ближе всех к живительному звездному огню смогли пробраться как раз те, кто и без того обладал более высокими запасами энергии. Те же города, которые больше других нуждались в получении тепла, замерзшие и изверившиеся, дрожали в темноте.

Удивительным казалось _т_о_, что ярко освещенный город решился выставить напоказ свое пренебрежение к местным законам, да и вообще к здравому смыслу как раз в тот момент, когда к центру джунглей под эскортом полиции направлялась эскадра кораблей Служителей.

Амальфи еще раз обвел взглядом расположенные в ряд экраны. Во второй раз в течение последнего года мэр находился на посту управления Городского Центра, которым он почти никогда не пользовался. Помещение это в древности служило для официальных приемов и еще двенадцать веков назад, сразу после того, как город покинул Землю, было оборудовано системой смотровых экранов. Возможностями поста пользовались только в тех случаях, когда город подходил к какой–нибудь высокоразвитой звездной системе. Именно в таких случаях могла возникнуть необходимость проведения сложных переговоров с различными представителями местных властей: с дипломатами, экономистами и юристами. Этих переговоров — долгих и обстоятельных — никогда не удавалось избежать. Без них Бродяги не могли надеяться, что им удастся вступить в контакт с местными властями. Едва ли Амальфи мог предполагать, что в джунглях ему придется прибегнуть к помощи поста в Городском Центре.

«Много еще такого, — мрачно думал про себя Амальфи, — чего я не знаю о жизни в этих джунглях».

Один из экранов вдруг осветился. На нем во весь рост возникла женская фигура в старомодных одеждах из обветшалого от времени материала. Женщина — очевидно, торговый агент Служителей — сурово смотрела с экрана: хотя по комплекции вовсе не выглядела также сурово.

— Слушайте, — прозвучал ее холодный голос, — имеется разнарядка, связанная с реализаций проекта на планете Херн Шесть. Мы можем направить туда шесть городов. Оплата — после выполнения задания.

— Внимание, Бродяги.

Осветился третий экран. Еще до того, как изображение, затуманенное локально искаженной пространственной решеткой, стало стабильным, Амальфи узнал появившееся на нем характерное очертание. Никакие помехи не могли обмануть его, когда речь шла о полиции. Мэр даже не очень сильно удивился, когда на экране сфокусировалось лицо лейтенанта Лернера — человека, в руках которого взятка, полученная им от города, превратилась в не имеющий никакой ценности германий.

— Если начнутся любые беспорядки, никто не будет нанят, — сказал Лернер. — Вы поняли — никто. Вам необходимо должным образом представить свои предложения этой леди. Она решит, принять или отклонить ваши заявки. Те из вас, кого распределят на работу за пределы джунглей, сохранят здесь свой счет, если решат воспользоваться приглашением. Никакой охраны в пути не будет. Если кто–то проявит неуважение… — лейтенант Лернер провел указательным пальцем по горлу — этот жест был хорошо известен во все времена.

Амальфи, еле сдерживая гнев, резким движением выключил звук. Лернер и женщина–торговый агент продолжали что–то говорить. Но в этот момент пробудился к жизни еще один экран, и Амальфи необходимо было услышать слова, которые поступят от него. Содержание речей лейтенанта и агента предсказать заранее было не так уж трудно. И на самом деле — Отцы Города еще на подходе к джунглям выдали мэру свой прогноз, и Амальфи вполуха слушал двух первых ораторов, чтобы убедиться, что их слова не расходятся с предсказаниями. Но вот что скажет представитель ярко освещенного города, соседа красного карлика — босс джунглей, короля Бродяг…

Даже Амальфи, не говоря уж об Отцах Города, едва ли мог предсказать это. Лейтенант Лернер и женщина, по–прежнему беззвучно шевелили губами на экране; на последнем, четвертом, экране уже двигалась тень следующего оратора. Медлительный, грубый, но убедительный голос полностью заполнил помещение поста управления.

— Никаких предложений на сумму менее шестидесяти не принимать, — произнес голос. — Города класса А будут запрашивать за работу на планете Херн Шесть по сто двадцать четыре единицы. Города класса В не должны сбивать цену, пока эта проклятая торговка не отберет из класса А всех, кто ей нужен. Если она наберет всех шестерых из этого класса, значит, все — дело сделано. Класс С вообще не участвует в торгах по Херну Шесть. Все, кто позволит себе нарушить субординацию, будут наказаны или сейчас… — Образ на экране приобрел ясные очертания, вызвав у Амальфи неудержимый смех, — … или после того, как уйдет полиция. Пока все.

Образ — лысый мужчина в древнем металлическом шлеме — исчез с экрана. Еще некоторое время он стоял перед глазами Амальфи. Король Бродяг оказался мужчиной, словно выплавленным из лавы. Возможно, когда–то он и был рожден известным образом, но сейчас скорее напоминал странное геологическое явление, некую колонну из черного камня, поднявшуюся из трещины в земной коре и принявшую обличье человеческой фигуры.

Его бесформенное лицо искажала непреодолимая боль, которую обычно вызывала непобежденная до сих пор болезнь, хотя теперь от нее не умирали.

Рак.

В голове Амальфи прозвучал голос, производимый миниатюрным вибратором, вмонтированным в отросток кости за правым ухом мэра.

— Именно это и предсказывали Отцы Города, — прокомментировал Хэзлтон со своего поста наверху, в башне управления. — Но вряд ли это существо столь наивно, как могло показаться. Он принадлежит другой эпохе и летает, наверно, еще с тех времен, когда не было известно, каким образом поляризовать поле спиндиззи для защиты от космической радиации. Ему никак не менее двух тысяч лет.

— За такой срок можно набраться мудрости, — согласился Амальфи. Под высоким военным воротником у него на горле находился крохотный микрофон. Если можно судить по экранам, то он стоял неподвижно, в молчании и полном одиночестве; и хотя он являлся экспертом в разговоре без шевеления губами, сейчас даже не пытался этого сделать, поскольку плохие условия местной трансляции делали практически невозможным то, что его бормотание будет услышано.

— Не очень–то похоже, что он говорил все это серьезно. Однако, для нас все же будет лучше, если мы какое–то время посидим тихо.

Амальфи бросил взгляд на запасной боевой экран — объемную карту, на которой двигались разноцветные точки, изображающие города, ближнее солнце и корабли Служителей не в соответствующем масштабе, но по их относительным положениям. Экран был замаскирован под обычный письменный стол и просматривался только с задней стороны, поэтому никто, кроме Амальфи, ее не видел. Силы Служителей представляли один торговый и четыре полицейских корабля, один из которых — головной крейсер — вероятно, находился под командованием Лернера.

Силы эти вряд ли можно было назвать значительными, но ведь и ситуация едва ли требовала присутствия в этом районе целого отряда полицейских. Если бы Бродяги смогли хоть немного согласовать свои действия, им не составило бы особого труда изгнать Лернера из джунглей с незначительными потерями. С другой стороны, Лернер мог запросить подкрепление, и тогда Бродяги едва ли протянули бы долго. Внезапно целая цепочка из двадцати трех «персональных» экранов, расположенных высоко на изогнутой дальней стене, ярко засветились. Двадцать три лица смотрели сверху на Амальфи. Это были мэры всех, за исключением одного, городов класса А, находящихся в джунглях. Двадцать четвертым теперь стал город Амальфи. Амальфи снова включил главный звуковой канал.

— Готовы ли мы приступить к делу? — спросила женщина–представитель Служителей. — Я вижу изображение двадцати четырех городов, значит, собрались все претенденты. Да, в наше время Бродяги проявляют мало рвения к работе — двадцать четыре города из трех сотен изъявили желание заняться столь простой работой! Что уж тут удивляться. Именно такое отношение и сделало вас Бродягами. Вы везде сторонились честной работы.

— Работать мы не отказываемся, — прозвучал голос Короля Бродяг. Однако, его экран по–прежнему оставался серо–зеленым. — Список у вас есть. Делайте свой выбор.

Голос женщины вполне соответствовал ее внешности.

— Дерзости я не потерплю, — резко заявила она. — Будете грубить — приглашу добровольцев из класса В. Между прочим, я при этом даже смогу сэкономить.

Ответа не последовало. Женщина нахмурилась и уставилась на список, который она держала в руках. Через некоторое время она выкрикнула три номера, а затем с большой неохотой и четвертый. Четыре экрана над головой Амальфи погасли, а на карте в столе четыре пятнышка задвигались, удаляясь от красного карлика.

— Для обслуживания планеты Херн Шесть больше не требуется. Осталось только подобрать кандидатов для работы при повышенном давлении, — медленно произнесла женщина. — В моем списке отмечены восемь городов, являющихся специалистами в этой области. Эй вы там, кто вы такой?

— Брэдли–Вермонт, — ответило одно из лиц над головой Амальфи.

— Сколько вы хотите за работу при повышенном давлении?

— Сто двадцать четыре, — угрюмо ответил мэр Брэдли–Вермонта.

— Ого! Однако, высоко ж вы себя цените, не так ли? Не хотите ли поплавать тут еще? Глядишь, скоро совсем сгниете. А может, успеете понять, что такое спрос и предложение, и как они связаны. А вы — здесь указано, что вы — Дрезден–Саксония. Какова ваша цена? Помните, мне нужен только один город.

Мэр Дрезден–Саксонии — мужчина с выпирающими скулами и черными блестящими глазами — производил впечатление сильно ослабевшего человека. Однако, несмотря на явное недоедание, он был вполне доволен собой. Он даже улыбался; впалые глаза мэра сияли, отчего казались еще больше, чем были.

— Мы просим сто двадцать четыре, — произнес он с каким–то злонамеренным безразличием.

Глаза женщины сузились от удивления:

— Вы хотите сто двадцать четыре? Какое совпадение! И вы тоже?

— То же самое, — сказал третий мэр, преодолевая внутреннее сопротивление. Женщина резко повернулась и указала прямо на Амальфи. Используя технику старинных городов, подобных тому, которым управлял Король Бродяг, едва ли можно было точно определить, на кого указывала торговый агент. Но новые города, составляющие в этой группе большинство, наверняка обладали компенсирующими трехмерными камерами.

— Что у вас за город?

— На этот вопрос мы отвечать не будем, — сказал Амальфи. — Кроме того, мы не являемся специалистами по работам при высоком давлении.

— Это мне известно. У меня тут все подробно сказано. Из всех городов–Бродяг, которые мне приходилось видеть, ваш самый большой. Я не говорю о вашем брюхе. Мне кажется, вы достаточно современны, чтобы взяться за это дело. Соглашайтесь на сотню — и работа ваша. Но не больше.

— Нас это не интересует.

— Вы не только толстый, но еще и глупый. Вы только что прибыли в эту чертову дыру, а у нас предусмотрены штрафы…

— Вы же знаете, кто мы такие. Зачем же спрашивать?

— Не ваше дело. Чтобы узнать джунгли, надо здесь пожить. В вашем положении было бы довольно разумно согласиться на эту работу и выбраться отсюда, пока еще возможно. Если закончите работу раньше установленного времени, получите сто двенадцать.

— Вы отказали нам в иммунитете, — сказал Амальфи, — так что можете не утруждать себя выгодными предложениями. К тому же я уже сказал: работа с высоким давлением не интересует нас ни за какие деньги.

Женщина рассмеялась.

— Ко всему, вы еще и лжец. Вы не хуже меня знаете, что во время выполнения работы никто не может арестовать Бродягу. Когда сделаете дело, сможете убраться отсюда. Ну ладно, даю вам сто двадцать. Это мое последнее слово. Всего на четыре единицы меньше того, что требуют эксперты по подобным работам. По–моему, справедливо, не так ли?

— Может быть, и справедливо, — ответил Амальфи. — Но мы не выполняем таких работ. Кстати, мы уже получили первые репортажи с Херна Шесть. Как только лейтенант Лернер объявил, что работа будет выполняться именно там, мы сразу же направили туда телеуправляемые ракеты. Полученные репортажи нам очень не понравились. Мы не хотим там оказаться. Мы не согласимся на эту работу ни за сто двадцать, ни за сто двадцать четыре, да и вообще не возьмемся за нее ни на каких условиях. Поняли?

— Очень хорошо, — злобно произнесла женщина. — Думаю, вы еще обо мне услышите, Бродяга.

Король джунглей недружелюбно смотрел на Амальфи. Если мэр правильно понял, то Король считал, что он несколько излишне подчеркивает солидарность Бродяг. Возможно, ему также казалось, что столь откровенное выражение независимости подрывает его безраздельную власть в джунглях. Амальфи был абсолютно уверен в том, что правильно угадал мысли Короля.

Теперь, все что оставалось, так это приступить к найму городов класса В; однако и это потребовало довольно длительного времени. Женщина, как оказалось, являлась не просто торговым агентом, но и довольно важной предпринимательницей. Ей были необходимы двадцать городов — по одному на каждый кусочек грязной работы: разработка в непосредственной близости от красного карлика залежи кариотита с низким процентным содержанием минерала. Двадцать городов–шахтеров довольно быстро превратят небольшую планету в кучу хлама. Цель представителя Служителей состояла в том, чтобы выполнить работу, заплатив жалкие гроши.

Но пока она еще продолжала собираться с мыслями, готовясь предложить свои условия Бродягам, неожиданно раздался чей–то слабый голос. Лица говорившего видно не было.

— М_ы _б_е_р_е_м_с_я _з_а _э_т_у _р_а_б_о_т_у_. _В_о_з_ь_м_и_т_е н_а_с_.

Со всех экранов послышалось невнятное бормотание, по лицам мэров пробежало недовольство. Амальфи взглянул на объемную карту, но ничего особенного там не увидел: слишком слабым был сигнал. С уверенностью можно было сказать только одно — голос принадлежал одному из мэров городов, расположенных на периферии, вдали от центра джунглей, которые гораздо больше других нуждались в пополнении запасов энергии.

На какое–то мгновение показалось, что торговый агент Служителей почувствовала некоторое замешательство. Даже в джунглях, — подумал Амальфи, — все–таки должны соблюдаться некоторые, пускай и грубые, правила. Совершенно очевидно, что женщина понимала: принятие пожелавшего до переговоров с другими может быть воспринято весьма отрицательно.

— Вам лучше держаться подальше, — прозвучал голос Короля джунглей. Голос его — медлительный и тяжелый, — казалось, повис в воздухе. — Предоставьте леди возможность выбирать самой. Класс С, между прочим, ей вообще не нужен.

— М_ы _б_е_р_е_м_с_я _з_а _р_а_б_о_т_у_. _М_ы _о_ч_е_н_ь _д_а_в_н_о н_а_ч_а_л_и _д_о_б_ы_в_а_т_ь _и_с_к_о_п_а_е_м_ы_е_ и _у_м_е_е_м о_б_о_г_а_щ_а_т_ь_ р_у_д_у_ с _п_о_м_о_щ_ь_ю _г_а_з_о_в_о_й д_и_ф_ф_у_з_и_и_, _м_а_с_с_-_с_п_е_к_т_р_о_г_р_а_ф_и_и_ и м_а_с_с_х_р_о_м_а_т_о_г_р_а_ф_и_и_. _В_о_о_б_щ_е_ _у_м_е_е_м _д_е_л_а_т_ь_ _в_с_е и _с_п_р_а_в_и_м_с_я_ с _р_а_б_о_т_о_й_. _О_н_а _д_о_л_ж_н_а_ б_ы_т_ь н_а_ш_е_й_.

— То же касается и остальных, — холодно ответил Король, на которого слова мэра добровольцев явно не произвели ни малейшего впечатления. — Ждите своей очереди.

— М_ы _у_м_и_р_а_е_м _т_у_т_! _Г_о_л_о_д_, _х_о_л_о_д_, _ж_а_ж_д_а_, б_о_л_е_з_н_и_!

— Все в таком положении. Неужели вы думаете, что другим здесь нравится? Дожидайтесь своей очереди!

— Прекрасно, — неожиданно вступила женщина. — Мне надоело постоянно слушать указания, в ком я нуждаюсь, а в ком — нет. Пора кончать. Сообщите свои координаты, кто бы вы ни были, и…

— Вот–вот, сообщите координаты, и не успеете вы еще замолчать, как мы отправим туда торпеду Дирака! — прогремел Король. — Аколит, сколько заплатите за взрывные работы? Никому не разрешено работать меньше, чем за шестьдесят единиц. Ясно?

— М_ы _б_е_р_е_м_с_я _з_а _п_я_т_ь_д_е_с_я_т _п_я_т_ь_.

Женщина улыбнулась кривой неприятной улыбкой.

— Очевидно, кто–то из этой чумной зоны счастлив использовать свой шанс и честно поработать? Кто следующий?

— О черт, вам нет необходимости принимать из класса С, — прохрипел один из отвергнутых мэров. — Мы тоже согласны на пятьдесят пять. Чего нам терять?

— Т_о_г_д_а _м_ы _с_о_г_л_а_с_н_ы _н_а _п_я_т_ь_д_е_с_я_т_, — немедленно прошептал аутсайдер.

— Типун тебе на язык! Ты еще пожалеешь, что раскрыл рот, проклятый Кокуильхэтвиль–Конго. Ведь это ты, я не ошибся? Ты еще пожалеешь, что вообще осмелился что–то промолоть своим языком.

На экране в столе зеленые точки пришли в движение. Некоторые из крупных городов покидали свои орбиты. Торговый агент была встревожена таким развитием событий.

— Хэзлтон! — скороговоркой пробормотал Амальфи. — Что–то мне это все не нравится. Приготовься. Как только я скажу, мы отправляемся на одну из свободных орбит около красного карлика.

— Скорости не хватит…

— Если бы мы могли набрать скорость, нас бы здесь сейчас не было. К тому же лучше проделать это медленно, чтобы никто, глядя на свои карты, не смог заметить, что мы движемся против общего потока. Это возможно? Если сделать это, не привлекая внимания, нельзя, лучше сразу же отказаться от этой попытки.

— Хорошо.

— Клянусь ночной сорочкой Хаджи, вы получите хороший урок! — воскликнула женщина из скопления Служителей. — На сегодня все. Никакой работы не будет. Я вернусь через неделю. Может быть, к тому времени вы поумнеете. Лейтенант, давайте убираться отсюда ко всем чертям!

Однако, это оказалось довольно трудной задачей. Между кораблями Служителей и открытым космосом образовалось нечто вроде фронтальной волны, наведенной тяжелыми городами. Волна эта быстро распространялась от центра к темной периферии, в которой дрожали от холода города–слабаки. Холодная оболочка, образованная тесным строем городов класса С, пришла в паническое движение, а еще дальше блестящие зеленые искорки озлобленных городов, от которых только что ускользнула такая близкая уже работа, словно в гневе, в мириадах брызг врезались в основное облако.

В помещении Городского Центра воцарился настоящий бедлам. Мэры, перебивая друг друга, кричали, пытаясь объяснить, что не виноваты в создавшейся в космосе суматохе. Доносились голоса представителей городов, все еще не потерявших надежду добиться долгожданной работы. Во всеобщей сумятице они продолжали выкрикивать свои предложения. Громогласный бычий рев Короля Бродяг перекрыл невероятный шум.

— Очистить небо! — закричал Лернер. — Всем убраться отсюда!..

Словно в ответ на его слова экран в столе Амальфи затрещал, покрывшись сапфировыми, толщиной с волос, полосками. Гром мезотронных винтовок заполонил наушники, изрисовав отчаявшиеся, кричащие лица на экранах. Лейтенант Лернер посуровел как человек, испытывающий неудержимый страх, поняв внезапно, что ситуация, в которой он оказался, вышла из–под контроля и сделалась окончательно опасной. Амальфи успел заметить, как полицейский к чему–то протянул руку.

— Все, Хэзлтон. _С_п_и_н_!

Сломанный спиндиззи жалобно выл, и город, словно преодолевая боль, набирал скорость. Локоть Лернера на экране дернулся; от полицейского корабля протянулся бледный направленный луч бластера Бете. Через несколько секунд что–то — Амальфи не успел разглядеть, что это было, — взорвалось, оставив после себя лишь огромное газовое облако. Исчезнувший город находился так далеко от центра скопления, что Амальфи сначала подумал, будто до смерти перепуганный Лернер стрелял наугад, просто чтобы устрашить Бродяг. По лицу Лернера он понял, что тот действительно не знает, кого поразил его шальной выстрел. Лейтенант был обескуражен не меньше Амальфи и сожалел о смерти неизвестного.

Глубина этой реакции заново удивила Амальфи. Быть может для него еще не все потеряно.

Какой–то полный идиот открыл сейчас огонь по полицейским, однако ни один из выстрелов не достиг цели. Мезотронные ружья, состоявшие на вооружении городов–Бродяг, никогда не были особенно грозным оружием. Амальфи ужаснулся при мысли о том, что Лернер, не выдержав подобного выпада, еще раз приведет в действие бластер, однако, полицейский сумел взять себя в руки и мыслил трезво и рассудительно. С командного крейсера более не последовало ни единого выстрела. Возможно, лейтенант почувствовал, что еще один неосторожный выстрел — и стычка может превратиться в массовое восстание, а тогда придется призывать на помощь весь космический флот Служителей.

Служители никак не могли быть заинтересован в подобном развитии событий, поскольку произошло бы резкое сокращение квалифицированной рабочей силы.

Городские спиндиззи смолкли. Красный свет пробивался из зала сквозь дым и падал на каменную лестницу, ведущую к башне.

— Мы остановились около небольшой звезды, босс. Отсюда до орбиты, по которой вращается город Короля джунглей, не более полумиллиона километров.

— Прекрасная работа, Марк. Закажи, пожалуйста, шлюпку. Мы нанесем им визит.

— Хорошо. Нам потребуется какое–то специальное оборудование?

— Оборудование? — медленно переспросил Амальфи. — Нет. Лучше пригласи сержанта Андерсона. И, Марк…

— Да?

— Позови и Ди тоже.

Правительственный центр в родном городе Короля Бродяг производил весьма внушительное впечатление: древний, величественный, отделанный мрамором. Со всех сторон центр окружен такими же красивыми зданиями пониже. Одно из сооружений привлекло внимание Амальфи, он никак не мог догадаться, для чего предназначен этот тяжелый, укрепленный на кронштейне мост. Мост пересекал необычайно широкую улицу, разделявшую город надвое. Никакого транспорта на улице не было, так же как и на мостике. Виднелись только немногочисленные пешеходы. В конце концов, он пришел к выводу, что мост оставили только из уважения к истории. Никаких других причин для его существования, по–видимому, не было, поскольку в городе Короля, как и в других городах–Бродягах, перемещались, в основном, по воздуху. Как и городской центр, мост отличался необычной красотой, наверно, еще и поэтому горожане решили сохранить его.

Такси, слегка покачиваясь, приземлилась.

— Ну вот, джентльмены, мы и приехали, — сообщила Жестянка Кэдди. — Добро пожаловать в Буда–Пешт.

Амальфи последовал за Ди и Хэзлтоном к центральной городской площади. Многочисленные небольшие такси точками проносились по красному небу, направляясь к дворцу и приземляясь неподалеку от него.

— Похоже, здесь намечается какое–то совещание, — определил Хэзлтон. — Прибывают не только административные работники этого города, но и гости из других городов. Видите, как их приветствуют.

— Я тоже так думаю, — согласился Амальфи. — Судя по всему, мы прибыли как раз вовремя. Мне кажется, что Короля ждут неприятности; его подчиненные настроены весьма решительно. Перестрелка с Лернером и потеря работы серьезно подорвали его авторитет. Если так, у нас появляются новые возможности. Может быть, найдем выход.

— Кстати, — сказал Хэзлтон, — а вообще где вход в этот саркофаг? Там, что ли?

Они поспешили во дворец, пробираясь между колонн примыкающего к нему портика. Внутри, в фойе, множество людей спешили к широкой, старинной лестнице. Другие, собравшись в группы, о чем–то понуро переговаривались. Холл украшали прекрасные подсвечники; света они давали немного, затеняя свечи, словно распустивший хвост павлин.

Кто–то схватил Амальфи за рукав, и мэр оглянулся. Рядом с ним стоял щуплый мужчина с изнуренным, славянского типа лицом и черными глазами, живо сияющими плохо скрываемым озорством.

— Когда я вижу все это, начинаю скучать по дому, — сказал мужчина, — хотя у нас и нет такого великолепия. Вы, кажется, тот мэр, который отверг все предложения вашему безымянному городу. Я прав или нет?

— Именно так, — ответил Амальфи, с трудом разглядев фигуру мужчины в этом церемониальном сумраке. — А вы — мэр Дрезден–Саксонии, Франц Шпект. Что мы можем для вас сделать?

— Ничего, благодарю вас. Я просто хотел представиться. Хорошо бы вам знать там кого–нибудь лично. — Мужчина кивком головы указал на лестницу. — Я восхищен вашим поведением. Между прочим, почему ваш город не имеет имени?

— Почему же — имеет, — сказал Амальфи. — Иногда, правда, нам приходится пользоваться своим именем, как оружием, или, по крайней мере, как средством воздействия на противников. Мы держим его в секрете в расчете как раз на случай подобных ситуаций.

— Как оружие! Надо об этом подумать. Надеюсь, мы еще увидимся. Собеседник Амальфи быстро удалился, смешавшись с тенями, плавающими в тускло освещенном зале. Хэзлтон с плохо скрытым удивлением взглянул на Амальфи.

— Чего он хотел, босс? У него на нас какие–то планы?

— Таково же и мое предположение. Он сказал, что друзья нам тут могут пригодиться. Пойдем наверх.

В огромном помещении, которое представляло собой тронный зал одной из древних империй — гораздо более древней, чем любой из городов–Бродяг, и возникшей, видимо, еще до начала космической эры, — уже началось совещание. Король джунглей, невероятно высокий, всем своим видом напоминающий суровый утес, стоял на возвышении, светясь, словно антрацит, тусклым черным светом. Всем своим видом являя древность, все же античность его скорее являлась родственной камню, без определенных очертаний, ничего существенного, как античность без истории на богатом фоне его собственного города. Он мог быть кем угодно, но только не мэром Буда–Пешта. Амальфи зародилось сильное подозрение в журнале города имеются свежие кровоподтеки.

Тем не менее, Королю без видимых усилий удавалось сохранять контроль над мятежными Бродягами. Его громовой голос гремел над их головами, словно камнепад, гипнотизируя и подавляя волю. Несмелые протестующие выкрики по сравнению с этим голосом выглядели безобидно и жалко, как блеянье ягнят, протестующих против неминуемого обвала.

— Вы — сумасшедшие! — гремел Король. — Вас чуть–чуть потрепали, а теперь хотите все на кого–нибудь свалить! Ну что ж, я подскажу вам подходящую кандидатуру! Я знаю, что вам надо делать. И, клянусь, вы это с_д_е_л_а_е_т_е_, все ваше стадо!

Амальфи, вовсю работая своими бычьими плечами, продрался сквозь плотные ряды возбужденных мэров и управляющих. Хэзлтон и Ди, держась за руки, пробирались вслед за ним. Бродяги, которых Амальфи вынужден был расталкивать плечами, недовольно ворчали. Однако, поглощенные гневной, разоблачительной речью Короля и своим собственным свирепым негодованием на него за хитрость и изворотливость, за то, что он, словно баранов, водит их за нос, они не обращали на Амальфи особого внимания, пропуская его вперед.

— Какого черта мы болтаемся здесь, терпя унижения со стороны этих провинциалов–Служителей? — во все горло орал Король. — Вы уже досыта наелись всем этим. Да и я тоже. С самого начала мне это не нравилось, но я терпел! Когда я пришел сюда, вы довели цену до позорного уровня. Я заставил вас прекратить торги, и тогда, по крайней мере, город, получивший работу, мог хоть немного заработать. Именно я научил вас организованности, показал вам, как нужно отстаивать свои права. Я научил вас держать заработки на приличном уровне. И я скажу вам, что следует делать теперь, когда наша оборона провалилась.

Амальфи, пробравшись, наконец, к помосту, схватил Ди за руку и притянул ее к себе. Они стояли теперь в среднем ряду толпы, почти рядом с Королем, который, заметив их передвижение, принялся разглядывать смельчаков. Амальфи почувствовал, как рука Ди судорожно напряглась, он пожал ее, пытаясь успокоить девушку.

— Хорошо! — воскликнул Амальфи. — Говори, что нам делать, или заткнись. Хватит болтовни.

Король, пристально глядевший на них, сделал какое–то неловкое, непроизвольное движение, как будто собирался отступить.

— Черт побери, а вы кто такие? — закричал он.

— Я — мэр того города, который сегодня был единственным, кто пытался сохранить уровень оплаты, — ответил Амальфи. Он как будто и не кричал, и все же голос его звучал под сводами зала ничуть не тише, чем рев Короля. По толпе пробежал ропот, и Амальфи увидел, как присутствующие поворачиваются в его сторону.

— Мы здесь самый большой и самый современный город. Сегодня мы впервые познакомились с теми методами, с помощью которых вы держите уровень цен. Мы считаем их дурно пахнущими. В аду бы мы видели этих Служителей, прежде, чем согласились работать на них за _л_ю_б_у_ю_ предложенную ими цену, не говоря уже за те уровни оплаты, что установлены вам.

Кто–то рядом повернулся и искоса взглянул на Амальфи.

— Очевидно, вы, парни, можете питаться пространством, — сухо произнес Бродяга.

— Питаемся мы нормальной едой. Но не желаем жрать помои, — прорычал Амальфи. — Ты, там, на платформе. Давайте–ка выкладывай свой великий план, как нам выбраться из этой переделки. Наверняка, он столь же хорош, как и твоя система удержания уровня заработка.

Король принялся беспокойно притопывать ногами по помосту. Амальфи замолчал. Предводитель Бродяг, подбоченясь и широко расставив ноги, покачивался из стороны в сторону. Его блестящий лысый череп, наклоненный вперед, тускло сверкал на фоне выцветших занавесей.

— Я скажу вам, — заорал он. — Клянусь, я скажу вам. Посмотрим, что вы запоете после этого. Если захотите, можете остаться, здесь будут прекрасные условия для того, чтобы поднять цену. Но если у вас есть хоть немного мужества, советую вам отправиться с нами.

— И куда же? — холодно спросил Амальфи.

— Мы собираемся совершить марш на Землю.

Последовало краткое, оцепенелое молчание, вскоре перешедшее в невероятный, все нарастающий шум.

Амальфи усмехнулся. Реакция слушателей не показалась ему особенно дружелюбной.

— Подождите! — заревел Король. — Подождите, будь вы прокляты! Я спрашиваю вас: какой нам смысл продолжать борьбу со Служителями? Это же просто мусор. Они не хуже нас понимают, что если о них узнают на Земле, им несдобровать. Им придется отвечать за все. И за свою тактику работорговли, и за поведение их собственной милиции, и за то, что они позволяют себе стрелять в Бродяг.

— Тогда почему бы нам не вызвать полицию Земли? — выкрикнул кто–то.

— Потому что они не пойдут сюда. Они просто не могут. По всей галактике полно Бродяг, находящихся в зависимом положении от звездных скоплений и местных систем, вроде нас. Депрессия охватила всех, и на Земле просто недостаточно полицейских. Не могут же они быть везде одновременно.

— Но нам незачем это терпеть. Мы можем отправиться на Землю и потребовать, чтобы они защищали наши права. Мы же граждане Земли, — продолжал Король, покосившись на Амальфи. — Если, конечно, тут нет Веганцев. Скажи–ка, приятель, ты случайно, не с Веги? Его щербатое лицо, обращенное к Амальфи, отвратительно ухмылялось. По залу пронеслось нервное хихиканье.

— Мы можем отправиться на Землю и потребовать, чтобы правительство вступилось за нас. Иначе для чего оно вообще существует? Кто добывает те деньги, благодаря которым политики вот уже много веков толстеют, не зная особых забот? Кем бы они вообще управляли, если бы не было Бродяг? С кого собирали бы налоги, кого наказывали бы? Ответьте мне, или я запихаю ваш орбитальный форт вам в глотку!

Смех Короля звучал все громче, постепенно приобретая некоторую доброжелательность. Однако, Амальфи не обманывался на этот счет: к подобным насмешкам он привык и в своем окружении. Поведение его оппонента вполне могло означать, что он просто исчерпал запас своих аргументов и не знал, что еще сказать.

Амальфи холодно произнес:

— Большинству из нас в разное время предъявлялись обвинения, причем носили они далеко не локальный характер. Это нарушение тех или иных законов, установленных землянами. Многие города полиция разыскивает уже не один десяток лет. Вы что, хотите преподнести их земной полиции на блюдечке?

Король, казалось, не слышал его. Собравшиеся снова принялись хохотать, и Король отблагодарил их широкой улыбкой, с восхищением глядя на Ди.

— Мы пошлем вызов всем Бродягам по коммуникатору Дирака, — сказал он. — «Мы все возвращаемся на Землю» — скажем мы. «Мы направляемся домой, чтобы получить полагающееся нам вознаграждение. Мы долго и тяжело трудились на благо Земли, облазив всю галактику. И что же? Нам отплатили, превратив наши деньги в бессмысленную бумагу. Мы отправляемся домой. Посмотрим, как земляне держат свое слово…» Мы назначим дату.«… и каждый Бродяга, в ком еще осталось хоть немного храбрости звездолетчиков, последует за нами». Как, звучит, а?

Ди сдавила руку Амальфи с такой невероятной силой, которую мэр и предполагать не мог в этой хрупкой девушке. Мэр молчал, не ответив на тираду Короля и глядя на него с металлическим холодом в глазах.

Откуда–то из глубины огромного тронного зала раздался уже знакомый голос:

— Мэр безымянного города поставил очень важный вопрос. С точки зрения Земли мы — скопище потенциальных преступников. В лучшем случае, они сочтут нас недовольными судьбой безработными, присутствие которых в таком большом количестве около родной планеты крайне нежелательно.

Хэзлтон тоже пробрался в первый ряд, остановившись около Ди и воинственно глядя снизу вверх на Короля. Тот, однако, словно не замечал управляющего, смотрел поверх его головы.

— У кого–нибудь есть еще предложения? — сухо произнес он. — Тут у нас находятся представители старой доброй Веги. У них полно всяких идей. Послушаем. Уверен, они предложат нам нечто грандиозное. Клянусь, этот Веганец — просто гений.

— Забирайтесь туда, босс, — прошипел Хэзлтон. — Вы сможете убедить их!

Амальфи выпустил руку Ди — ему стоило большого труда сделать это достаточно нежно — и неуклюже, хотя и без видимых усилий, взобрался на помост. Повернувшись лицом к толпе, он приготовился говорить.

— Эй, мистер! — прокричал кто–то. — Да вы вовсе и не веганец!

Толпа напряженно рассмеялась.

— Никогда это не утверждал, — возразил Амальфи. На лице Хэзлтона появилось выражение безысходности. — Вы что, стадо детишек? Что вы уши развесили? Никто вас не спасет. И уж тем более, если вы всей толпой отправитесь на Землю. Легкого выхода у нас нет. Я знаю только _о_д_и_н_ и могу рассказать вам о нем, если, конечно, у вас смелости хватит.

— Говори!

— Рассказывай!

— Кончай тянуть!

— Прекрасно, — сказал Амальфи, направляясь к массивному трону Габсбургов и усаживаясь в него. Король, застигнутый врасплох, не двигался с места. Амальфи, несмотря на свои внушительные размеры, не мог сравниться с Королем, однако, устроившись на троне, он сразу будто приобрел необъяснимое величие. Король джунглей казался теперь не только мелким, но и совершенно неуместным в этой обстановке. Амальфи начал говорить. Голос его звучал с трона также твердо и убежденно, как и прежде.

— Джентльмены, — сказал он, — наш германий теперь ничего не стоит. Точно такое же положение и с бумажными деньгами. Даже работа, которую мы умеем делать, теперь не стоит той оплаты, которую нам предлагают за нее. Это наша проблема, и очень сомнительно, чтобы на Земле с этим могли что–нибудь поделать. Там свои сложности, на Земле тоже кризис.

— Смотрите–ка, он — профессор, — ехидно заметил Король, скривив рот.

— Заткнись, ты сам пригласил меня говорить. Так что, пока не закончу, я отсюда не слезу. Мы можем продавать только один товар. Это — наша рабочая сила. Однако, ручной труд, тяжелая работа стоят очень мало. С этим могут справиться и машины. Но умственную работу способен проделать только тот, у кого есть настоящие мозги. Искусство и чистая наука находятся за пределами возможностей машин.

— Мы, конечно, не можем продавать произведения искусства. Мы не способны создавать их, поскольку не являемся художниками. Этим занимаются совершенно иной сегмент галактического общества. Но вот умственная деятельность в области чистой науки — это другое дело. Но работа мозгами в области фундаментальных наук — это нечто, что мы сможем продать, как мы всегда могли продать результаты работы мозгов в области прикладных дисциплин. Если мы правильно разыграем эту карту, мы сможем продавать свою продукцию везде, причем за ту цену, которую запросим сами, вне зависимости от денежной системы. Научные открытия — универсальный товар, и в перспективе мы, Бродяги — единственные, кто сможет производить и продавать его.

— Имея возможность предлагать этот товар, мы легко справимся со Служителями и с любой другой звездной системой. Любая депрессия будет нам нипочем, мы сами будем устанавливать цену и диктовать свои условия.

— Докажи! — прокричал кто–то.

— Это очень просто. У нас тут около трехсот городов. Давайте объединимся. У каждого есть какие–то уникальные знания. Впервые в истории такое количество Отцов Города собрались в одном месте. Это же относится и к организациям, занимающимся научными исследованиями в самых разных областях. Если мы обменяемся между собой имеющейся информацией, призовем все наши интеллектуальные ресурсы, то, по крайней мере, на тысячу лет вырвемся вперед в своем технологическом развитии по сравнению с остальной галактикой. Какого–нибудь эксперта можно купить очень дешево, почти задарма, но ни один эксперт — _н_и _о_д_и_н_ г_о_р_о_д _и_л_и _д_а_ж_е п_л_а_н_е_т_а_ — не смогут сравниться с тем, что у нас будет.

— Человеческие знания, джентльмены, — это совершенно бесценная монета, универсальная монета. Подумайте только, в нашей галактике около восьмидесяти пяти миллионов развивающихся миров, которые с удовольствием заплатят за _с_о_в_р_е_м_е_н_н_ы_е_ знания. А мы, как никто другой, объединившись, сможем их предоставить. Даже Земля останется на целое столетие позади. Земляне — и те будут гоняться за нами, предлагая самую высокую цену.

— У меня вопрос! — послышался выкрик из задних рядов.

— А, это вы, Дрезден–Саксония, я не ошибся? — сказал Амальфи. — Слушаю вас, мэр Шпект.

— Вы уверены, что объединение технологий и есть решение нашей проблемы? Вы же сами сказали, что прямолинейные, однозначные подходы — это прерогатива машин. Старинные теоремы Геделя–Черча утверждают, что никакое множество машин не может достичь значительного превосходства над человеческим мышлением. Создатель машины прежде, чем сконструировать ее, сам должен добиться выполнения той функции, для которой она предназначена.

— Это что, семинар? — требовательно спросил Король.

— Давайте–ка…

— Давайте–ка сначала выслушаем! — прокричал кто–то.

— После сегодняшних беспорядков…

— Пусть продолжают. Они дело говорят!

Амальфи подождал еще несколько секунд и сказал:

— Да, мэр Шпект. Продолжайте.

— Я уже почти все сказал. Машины не могут сделать то, о чем вы говорите. Не зря же именно мэр контролирует работу Отцов Города, а не наоборот.

— Совершенно верно, — согласился Амальфи. — Я не утверждаю, что подсоединение всех Отцов Города друг к другу автоматически решит все наши проблемы. Во–первых, само подсоединение мы должны произвести очень осторожно. Это сложная технологическая задача. Если мы ошибемся и соединим их неправильно, то вместо накопления знаний может произойти их исчезновение. Этот пример как раз подтверждает правоту ваших слов: машины не могут решить эту задачу, поскольку они не описываются количественными отношениями.

— Именно это я и имел в виду, когда говорил о сложности нашей задачи. Кроме того, если нам все–таки удастся объединить знания всех машин, мы еще должны правильно их интерпретировать. Без этого воспользоваться ими нам не удастся.

— Но на это потребуется много времени. Очень много. Нашим инженерам придется постоянно контролировать процесс извлечения знаний. Они должны будут наблюдать за Отцами Города, иначе мы не будем иметь уверенности в том, что машины смогут воспринять передаваемую информацию. Насколько нам известно, память их ничем не ограничена, но это только предположение. На практике его еще никто не проверял. Инженерам предстоит оценить полученные результаты, сверить свои оценки с машинными, чтобы устранить вероятные логические ошибки. Возможны даже такие противоречия, которые не будут разрешены в рамках машинной логики. Потребуется обстоятельное сопоставление всех выводов и допустимых следствий, а их будут тысячи…

— На это уйдет более двух лет, возможно, даже лет пять. И то мы получим только предварительные результаты. Отцы Города выполнят свою часть работы за каких–нибудь несколько часов, остальное время уйдет на аналитические процессы, которые без человеческого разума просто не выполнить. Но когда все будет закончено, хозяевами галактики будем мы.

— Замечательный ответ, — сказал Шпект. Говорил он довольно тихо, и все–таки каждое его слово со свистом пролетало во влажном от пота воздухе, словно крохотный снаряд. — Джентльмены, я думаю, что мэр безымянного города прав.

— Черта с два! — завопил Король, выдвигаясь на помосте на передний план и разрывая на пути влажный воздух. — Кому понравится сидеть сложа руки целых пять лет, изображая из себя ученого, пока Служители заставляют нас копаться в помойках?

— А кому понравится быть разорванным на куски? — резко возразил кто–то. — Кому охота воевать с Землей? По крайней мере, не мне. Я буду держаться от земных полицейских как можно дальше. По–моему, Бродяги еще не потеряли способность мыслить здраво.

— Полицейские! — завопил Король. — Они храбрые, только когда нападают на города поодиночке. А что будет, если _т_ы_с_я_ч_и_ городов пойдут к Земле? Кому они предъявят свои обвинения? Если бы вы оказались на их месте, стали бы вы выискивать в такой толпе отдельных субъектов, чтобы объявить им о нарушении закона или о том, что они не соблюдают условия какого–то ерундового контракта? Неужели подобная глупость и есть тот здравый смысл Бродяг? Если это так, то я это покупаю.

Вы ведете себя как наивные цыплята — вот в чем ваша беда. Вас сегодня отшлепали, а вы и испугались. Что, больно? Неженки вы чертовы. Неужели не ясно, что законы существуют именно для того, чтобы защищать в а с, а не отщепенцев вроде Служителей. Но позвать полицию сюда мы не имеем возможности: для этого полицейских слишком мало. К тому же здесь они как раз и разобрались бы с нами поодиночке, припомнив каждому все его грехи. А мирный марш на Землю — это совсем другое дело. Мы все вместе потребуем, чтобы нам вернули то, что принадлежит нам по праву. В этом случае они не смогут добраться до каждого из нас в отдельности. Но вам страшно! Бедняжки. Вы предпочитаете торчать в джунглях и умирать по одному!

— Нет, только не это!

— И не мы!

— Когда выступаем?

— То–то же, — удовлетворенно прорычал Король.

— Буда–Пешт, вы хотите решить все нахрапом. Вопрос еще не закрыт, — сказал Шпект.

— Хорошо, — согласился с ним Король. — Я хочу, чтобы все было по правилам. Давайте голосовать.

— Голосовать мы еще не готовы. Вопрос пока открыт.

— Ну? — промычал Король. — Вы, там, на помосте. Хотите еще что–нибудь сказать? Вы тоже боитесь голосования, как Шпект?

Амальфи, сохраняя достоинство, выдержал паузу.

— Я все сказал и готов принять исход голосования, — сказал он. — Мне, правда, кажется, что лично для нас поход на Землю будет совершенно невозможен: наш спиндиззи не выдержит. Так что, если большинство выберет марш, мы в нем участия не примем. В общем, я все сказал. Считаю, что лететь к Земле — это самоубийство.

— Один момент, — не успокаивался Шпект. — Прежде, чем приступить к голосованию, я все же хотел бы знать, от кого поступили предложения. Буда–Пешт мы хорошо знаем. А кто вы?

На какое–то мгновение в тронном зале воцарилась мертвая тишина.

Все присутствующие прекрасно понимали, какое огромное значение имеет этот вопрос. Престиж любого города среди Бродяг держался на двух обстоятельствах. Решающее влияние на исход голосования могли оказать опыт города, решившего взять на себя судьбу других, и его громкие достижения. Город Амальфи в обоих отношениях стоял очень высоко. Стоило мэру объявить имя своего города, и шансы его на победу в голосовании были бы, по меньшей мере, не хуже, чем у соперника. Даже будучи безымянным, город Амальфи заслужил в глазах Бродяг неоспоримый авторитет.

Хэзлтон, очевидно, думал как раз об этом, подавая Амальфи энергичные сигналы обеими руками. _С_к_а_ж_и_т_е _и_м_, _б_о_с_с_. _Э_т_о _т_о_, ч_т_о _н_у_ж_н_о_. _С_к_а_ж_и_т_е_!

Амальфи ощутил оглушающее сердцебиение.

— Мое имя — Джон Амальфи, уважаемый мэр Шпект, — выдавил он.

По залу проплыл уважительный гул.

— Ответ дан, — поспешил встрять Король, продемонстрировав свои кривые зубы. — Счастлив видеть вас у себя на борту, мистер Амальфи. Теперь, если вы уберетесь, наконец, с этой платформы, мы сможем приступить к голосованию. Но не спешите покидать город, мистер Амальфи. Я хотел бы побеседовать с вами с глазу на глаз. Поняли?

— Хорошо, — согласился Амальфи. Он проворно спрыгнул на пол и вернулся назад, к Ди и Хэзлтону, по–прежнему стоявшим рука в руке.

— Босс, почему ты не сказал им? — прошептал Хэзлтон с недовольным выражением на лице. — Ты что, _х_о_т_е_л_ намеренно провалить все дело? У тебя было две прекрасных возможности, и ты их обе упустил!

— Конечно, упустил. Для этого я сюда и пришел. Мне нужно было подогреть их. Вам с Ди лучше поскорее уйти, иначе придется отдать ее Королю взамен на разрешение покинуть город и вернуться домой.

— Ты и это предусмотрел, Джон? — удивленно спросила Ди. Она как будто не предъявляла ему обвинения, а просто констатировала факт.

— Боюсь, что да, — не возражал Амальфи. — Прошу прощения, Ди. Если бы удалось обойтись без этого, я не пошел бы на такой шаг. Я был уверен, что смогу обхитрить Короля, если, конечно, это может тебя утешить. А сейчас уходите, не то будет поздно. Марк, постарайся побольше шуметь при вашем уходе.

— А что будет с тобой? — спросила Ди.

— Я приду позже. Быстрее!

Хэзлтон еще какое–то мгновение смотрел на Амальфи, а затем принялся пробираться через толпу; напуганная Ди неохотно последовала за ним. Его метод шумного поведения оказался весьма характерным для него: он шел столь молчаливо, что любой, взглянувший на него, мог понять, что этот человек удирает; даже его шаги не были слышны. В бурлящем от возбуждения зале его бесшумность оказалось столь же подозрительной, как сирена в церкви.

Амальфи постоял на месте еще некоторое время, давая Королю понять, что основной его заложник все еще находится в его руках и не собирается нарушать данное ему обещание. Затем, когда на мгновение внимание Короля переключилось на что–то иное, он слился с залом, слегка сгибая колени, что спрятать рост и свою приметную лысую голову, производя лишь нормальный уровень шума при своем движении — короче, эффективно став невидимым.

К этому моменту процедура голосования шла полным ходом, и пройдет еще по крайней мере пять минут, прежде чем Король решится прервать ее, распорядившись, чтобы закрыли входные двери. После намеренно тревожного исчезновения Хэзлтона и Ди, срочное приказание в самый разгар голосования сделал бы болезненно очевидными истинные намерения Короля.

Когда бы у Короля хватило сообразительности прихватить с собой карманный передатчик, исход событий мог бы стать другим. То, что Король не сделал этого, еще больше укрепило убеждение Амальфи, что мэр Буда–Пешта заступил на этот пост не очень давно, и что получил он его не по обычаю.

Но Ди и Хэзлтон выберутся отсюда вполне нормально. Как и сам Амальфи. Что казалось этого ограниченного вопроса, Амальфи постоянно опережал Короля по крайней мере, шагов на шесть.

А пока он направился к группе людей, примерно откуда, как он прикинул, доносился голос мэра Дрезден–Саксонии. Он обнаружил изможденного, птицеподобного славянина без особого труда.

— Вижу, что вы всегда держите кобуру со своим победоносным оружием застегнутой, — тихим голосом произнес Шпект.

— Простите, что разочаровал вас. Вы превосходно все разыграли. Не знаю, утешит ли это вас, но все–таки хочу сказать, что ваш вопрос оказался именно _т_е_м_, что нужно. Я благодарю вас и, в свою очередь, я перед вами в долгу; как хорошо вы умеете отгадывать загадки?

— Загадки?

— Raetseln, — перевел Амальфи.

— А — головоломки. Нет, не очень, но все же могу попробовать.

— Какой из городов имеет двойное имя?

Совершенно очевидно, Шпект не нуждался в опыте отгадывания головоломок, чтобы найти ответ на такой простой вопрос. Он от удивления даже раскрыл рот.

— Вы — Н… — начал было он.

Амальфи быстро поднял руку, изобразив знакомый всем Бродягам знак: «Информация _т_о_л_ь_к_о_ для вас». Шпект умолк и кивнул головой. Амальфи с улыбкой на устах спокойно проследовал к выходу из дворца.

Его ждала трудная работа. Развитие событий предугадать было нетрудно: собравшиеся, наверняка, проголосуют за поход к Земле. Оставалось только одно: превратить исход Бродяг из джунглей в паническое бегство.

Добравшись до родного города, Амальфи почувствовал смертельную усталость. Он отпустил такси, которое, по распоряжению Хэзлтона, выслал за ним дежурный сержант, и направился в свою комнату, заказав себе ужин.

Последний ход, как он был вынужден заключить, оказался ошибкой. Запасы города за последнее время заметно истощились, и несмотря на то, что Отцы Города отлично знали вкусы мэра — предложенный ему ужин показался Амальфи скудным и совсем неаппетитным. Принесли даже дымящееся ригелианское вино, которое он всегда считал варварским напитком. Видно, других приличных напитков, кроме воды, уже не осталось.

Амальфи почувствовал, как все глубже погружается в столь редкую для него депрессию. Сказывались усталость и одиночество. К тому же быстрое перемещение из зала для аудиенций Габсбургов в его пустую новую комнату в Эмпайр Стейт Билдинг — ранее это была комната, где размещалось оборудование эскалаторов до того, как город перешел на использование фрикционных полей — неприятный осадок от так и не состоявшегося ужина вряд ли могли повысить настроение мэра. И будущее городов–Бродяг, каким оно ему представлялось, не могло как–то поднять его дух.

Именно в этот момент дверь в комнату Амальфи приоткрылась. Хэзлтон, даже не спросив разрешения, молча вошел внутрь, на ходу закрепив связку ключей у себя на ремне. Мгновение мужчины с каменным видом смотрели друг на друга.

Затем Амальфи указал на пустое кресло.

— Извини, босс, — сказал Хэзлтон, не двигаясь с места. — Ты знаешь, что этим ключом я пользуюсь только в особых случаях. Сейчас у нас создается чрезвычайная ситуация. Положение очень тяжелое, и мне кажется, что твое поведение граничит с сумасшествием. Ради выживания города я хочу, чтобы ты посвятил меня в свои планы.

— Садись, — сказал Амальфи. — Хочешь ригелианского вина?

Хэзлтон скривился и сел в предложенное мэром кресло.

— Я доверяю тебе, Марк. Как и всегда. Я обычно посвящаю тебя в свои планы за исключением, конечно, тех случаев, когда опасаюсь, что твое нетерпение может испортить дело. Думаю, ты согласишься, что иногда твое горячее участие не способствовало успеху. И не надо опять приводить твой любимый пример с Тором Пять; в том случае я был на твоей стороне, однако, Отцы Города воспротивились твоему хитрому плану.

— Согласен.

— Ну, хорошо, — сказал Амальфи. — Тогда говори, что ты хочешь сейчас узнать.

— В общем, я понимаю, что ты должен делать, — Хэзлтон сразу перешел к делу. — Ты использовал Ди как прикрытие для того, чтобы проникнуть на собрание мэров, а потом — и чтобы выбраться оттуда. Это был довольно хитрый трюк. Если учесть, какую политическую угрозу мы представляем для Короля, твое решение, возможно, было единственно верным. Не буду скрывать, меня это сильно возмущает лично и надеюсь, мне еще представится случай отплатить тебе. Но согласен — это было необходимо.

— Прекрасно, — устало заметил Амальфи. — Это не имеет большого значения, Марк.

— Конечно, если исключить личные моменты. Главное в том, что ты упустил тот главный шанс, ради которого все это было задумано. План с объединением знаний показался мне весьма остроумным, и у тебя было два верных шанса, чтобы протащить его. Во–первых, Король попытался выдать нас за представителей Веги. Никто из них никогда не видел того форта, и ты вполне мог поддержать эту версию и сойти за веганца — твоя внешность вполне позволяет разыграть эту карту. Конечно, ни Ди, ни я не выглядим столь импозантно, но нас можно было выдать за перебежчиков. Но ты не воспользовался этой возможностью. Потом мэр Дрезден–Саксонии предоставил тебе прекрасный шанс привлечь всех на нашу сторону. Достаточно было только раскрыть название города. Тогда голосование, несомненно, сложилось бы в нашу пользу. Это был редкий случай для свержения Короля, но ты упустил и его.

Хэзлтон вытащил из кармана логарифмическую линейку и принялся задумчиво перемещать движок из стороны в сторону. Эту привычку Амальфи уже давно подметил у управляющего, обычно Хэзлтон делал это, только когда собирался проводить какие–то расчеты. Сейчас же, судя по всему, он просто нервничал.

— Марк, но я не хочу быть Королем джунглей, — медленно произнес Амальфи. — Я предпочитаю, чтобы этот ответственный пост остался за его нынешним обладателем. Полиция Земли поставит ему в вину все преступления, которые уже совершены или еще будут совершены в джунглях. Да и сами Бродяги взвалят на него ответственность за все неудачи, которые случились у них в джунглях. Мне такая работа ни к чему. Я просто хотел создать у Короля впечатление, что собираюсь занять его пост… Кстати, ты не пытался связаться с тем городом, который утверждал, что у них есть хроматографы?

— Пытался, — ответил Хэзлтон, — они не отвечают.

— Хорошо. Перейдем теперь к моему плану объединения знаний Отцов Городов. Он не мог сработать, Марк. Во–первых, никто не может заставить Бродяг работать над его выполнением достаточно долго, чтобы получить хоть какие–то результаты. Бродяги — не философы, да и научные их способности весьма ограничены. Они — инженеры и купцы, но они не считают себя искателями приключений. Это — _п_р_а_к_т_и_ч_н_ы_е_ люди — вот слово, используемое ими. Ты не раз это слышал.

— Даже привык к нему, — резко заметил Хэзлтон.

— Вот и я тоже. Стоит задуматься над этими словами. Кроме всего прочего, это означает: если ты вовлекаешь Бродяг в какой–нибудь продолжительный проект, связанный с аналитической работой, они тут же начинают сопротивляться. Они воспринимают только практические соображения и отвергают доводы чистой науки, которые кажутся им совершенно бесполезными. К тому же они органически неспособны подолгу сидеть на месте. Если убедить их в том, что это необходимо, они могут попытаться, но рано или поздно произойдет взрыв.

— Но это не единственное соображение. Ты представляешь себе, Марк, к чему мог привести эксперимент с объединением знаний? Поверь мне, я не пытаюсь поставить тебя в неловкое положение, задавая неразрешимый вопрос. Думаю, что там, в зале, никто не смог бы на него ответить. Иначе они высмеяли бы меня и с позором стащили с помоста. В этом еще одно проявление характера Бродяг: они слишком нетерпеливы, чтобы выстроить такую длинную цепочку рассуждений, которая, в данном случае, необходима, чтобы добраться до конечного вывода.

— Но ты сам — Бродяга, — резонно заметил Хэзлтон. — Это же не помешало тебе сделать правильный вывод. Ты же сказал им, сколько времени может занять выполнение твоего плана.

— Да, я — Бродяга. И я сказал им, что даже предварительная работа потребует от двух до пяти лет. Как Бродяга, я большой специалист говорить полуправду, когда это требуется. На самом деле, только для организации этого эксперимента потребуется больше времени! А сама работа, Марк, заняла бы _с_т_о_л_е_т_и_я_.

— Предварительные работы?

— Нет такой вещи, как предварительные работы в нашей вселенной разногласий, — Амальфи протянул руку к бокалу пенящегося вина, но тут же передумал. — Собравшиеся в джунглях города представляют научные знания, накопленные самыми развитыми культурами, с которыми им приходилось сталкиваться. А мы имеем около пяти тысяч планет, и это — минимальная оценка. Уверен, что нам удалось бы извлечь все эти знания. Отцы Города справились бы с их классификацией за какой–нибудь час, _н_о _с_н_а_ч_а_л_а м_ы _б_ы _п_о_т_р_а_т_и_л_и _о_т _д_в_у_х _д_о _п_я_т_и _л_е_т_, ч_т_о_б_ы _п_о_д_г_о_т_о_в_и_т_ь _и_х_ к _э_т_о_м_у_. А затем надо будет интегрировать всю эту информацию, Марк. Без этого никак не обойтись. Иначе как мы смогли бы использовать полученные результаты и выставить их на продажу? Как тебе понравилась бы такая работа, Марк?

— Не очень, — не задумываясь, ответил Хэзлтон. — Но, Амальфи, тогда зачем ты затеял все это? Не могу допустить, что ты отправился на собрание, чтобы просто приятно провести время. В это я никогда не поверю. Значит, это был ловкий маневр, направленный на то, чтобы подтолкнуть города к походу на Землю. Ты поставил их перед неприемлемой для Бродяг альтернативой, отклонив которую, они, сами того не понимая, подтвердили правоту Короля.

— Абсолютно верно.

— Но если так, — выпалил Хэзлтон, бросив на мэра быстрый взгляд, — я должен сказать, что это — просто идиотизм, несмотря на все твое актерское мастерство. Думаю, на сей раз ты обманул самого себя.

— Может быть. Во всяком случае, если выбор состоял в том, отправиться на Землю или остаться в джунглях, не сомневаюсь, они не тронулись бы с места. Разве мы могли это допустить?

— Мы–то уж точно никак не можем себе позволить оставаться здесь.

— Вот именно. Точно так же, как и одним нам отсюда не выйти. Единственный способ освободиться — это выйти в середине массовой процессии. В этом и состояла моя главная цель. Неужели ты думаешь, что у меня есть какие–то другие планы?

— Не знаю, — ответил Хэзлтон. — Но мне кажется, что у тебя на уме есть что–то еще.

— И ты сожалеешь, что не знал об этом заранее? Я знаю, что ты имеешь в виду. Да и ты сам знаешь.

— Ди?

— Конечно, — подтвердил Амальфи. — Ты так и не задал себе этот единственно правильный вопрос, зачем я взял с собой Ди. Если бы ты смог посмотреть на все это со стороны, то, наверное, понял бы даже, для чего мне нужен был марш к Земле.

— Я подумаю, — понуро произнес Хэзлтон. — Хотя предпочел бы, чтобы ты сам мне об этом сказал. С каждым годом, босс, мы все больше и больше отдаляемся друг от друга. Когда–то мы с тобой думали почти одинаково, и именно в те времена у тебя появилась привычка не посвящать меня в подробности. Думаю, что тем самым ты хотел поучить меня мыслить самостоятельно. Чем больше волнений и сомнений возникало у меня по поводу того, как мы должны действовать в той или иной ситуации, тем серьезней я вынужден был размышлять над ней. Я постоянно должен был ставить себя на твое место, и тем самым все больше и больше учился думать, подражая тебе. Чтобы стать хорошим управляющим, я должен был думать, как ты. Ты хотел иметь уверенность в том, что все решения, принимаемые мною во время твоего отсутствия, ничем не будут отличаться от тех, которые принял бы ты.

— Я понял это совершенно четко после нашей заварушки с Герцогством Горт. Тогда мы в первый раз были отделены друг от друга достаточно долго; за это время успела возникнуть действительно серьезная ситуация. Пока я не вернулся в город с Утопии, у меня не было ни малейшего понятия о том, что там происходило. И когда я вернулся, то сразу же понял, насколько мне повезло, что на этот раз я думал иначе, чем ты. Первый же случай, когда я позволил себе недооценить твой план и тем самым поставил под сомнение твой метод воспитания самостоятельного мышления, сразу же сделал меня в твоих глазах человеком обреченным. Ты списал меня со счета и начал готовить на мое место Кэррела.

— Потрясающая проницательность, — заметил Амальфи. — Если ты хочешь обвинить меня в том, что я применяю жестокие методы, ты должен сказать…

— … что дурака по–другому не научишь, — вставил Хэзлтон. — Нет. Дурака вообще ничему научить невозможно. Но я и не отрицаю, что моя школа — вещь тяжелая. Продолжай.

— Да я уже почти все сказал. История с Гортом и Утопией научила меня одному: иногда думать так же, как ты, смертельно опасно. Я сумел выбраться с Утопии именно потому, что думал _п_о_-_с_в_о_е_м_у_. И еще раз я убедился в этом на планете Он: если бы и в той ситуации я не сумел разработать собственный план, мы и сегодня еще торчали бы на этой планете.

— Марк, я понял, что ты хочешь сказать. Не могу не согласиться с тем, что мы часто полагались на разработанные тобой планы и, кстати, именно потому, что они отличались оригинальностью, которая свойственна твоему образу мыслей. Ну и что из этого?

— А вот что. Ты хочешь вытравить из меня всю эту оригинальность. Если верить тебе, ты ценил ее. Она приносила пользу городу, и ты даже защищал меня от нападок консервативных Отцов Города. Но сейчас ты изменился. Думаю, что и я стал другим.

В последнее время я чувствую, что меня все больше и больше тянет к простым человеческим ценностям, я начинаю мыслить, как простой человек. Я больше не ощущаю себя тем прежним Хэзлтоном, который поклонялся своему господину и во всем был готов потворствовать ему. Я вижу, что и ты, мэр, сильно изменился, правда, в другую сторону. Когда ты смотришь на людей — ты видишь машины. Пройдет еще немного времени, и тебя невозможно будет отличить от Отцов Города.

Амальфи задумался над словами управляющего. Он чувствовал себя старым и усталым. Время для очередного укола против старения еще не подошло, оставалось еще более десяти лет. Однако, мысль о том, что из–за скудости городских средств запасов лекарственных средств он может и не дождаться этого момента, давила на него тяжестью всех прожитых столетий.

— Может быть, ты хочешь сказать, что я возомнил себя богом, — заметил мэр. — Помнится, как–то раз на Мерфи ты уже обвинял меня в этом грехе. Ты никогда не пытался представить, Марк, какой груз несет на себе человек, в течение нескольких веков занимающий место мэра города–Бродяги? Думаю, что задумывался. Да и твоя собственная ответственность ненамного меньше моей. Позволь мне спросить тебя вот о чем: разве не очевидно, что перемены начались в тебе с того момента, когда Ди впервые взошла на борт города?

— Конечно же это очевидно, — согласился Хэзлтон, бросив на Амальфи быстрый взгляд. — Это началось с той истории с Утопией и Гортом. Ди появилась в то время, как ты помнишь, она — с Утопии. Ты хочешь сказать, что во всем следует винить _е_е_?

— А разве не столь же очевидно и то, — продолжил Амальфи с усталой неумолимостью в голосе, — что изменения во мне начались с того же самого времени? О боги звезд, Марк, _н_е_у_ж_е_л_и_ т_ы_ н_е _п_о_н_и_м_а_е_ш_ь_, ч_т_о_ я _т_о_ж_е _л_ю_б_л_ю _Д_и_.

Хэзлтон с побелевшим лицом застыл на месте, тупо уставившись вдруг ослепшими глазами на остатки жалкого ужина Амальфи. Прошло довольно много времени, прежде чем он немного опомнился и положил на стол логарифмическую линейку, проделав это столь бережно, словно она была хрустальная.

— Я знаю, — вымолвил он наконец. — Я это знал, просто не хотел себе в этом признаться.

Амальфи беспомощно развел руками в стороны. Этим жестом он не пользовался по крайней мере уже полстолетия. Управляющий, казалось, ничего не заметил.

— Но если все обстоит именно так, — снова заговорил Хэзлтон, на этот раз голос его звучал гораздо тверже, — то я…

Он остановился.

— Не стоит спешить, Марк. На самом деле это не так уж многое меняет. Время покажет…

— Амальфи — я _х_о_ч_у _п_о_к_и_н_у_т_ь _г_о_р_о_д_.

Хэзлтон произнес эти слова четко, с равными промежутками между ними, и каждое из них прозвучало для Амальфи словно удар молотка о гонг, удары точно подогнанные по времени, чтобы совпасть с периодом колебаний самого гонга, пока наконец, он не развалится на части. Что угодно ожидал услышать Амальфи, только не эти четыре слова. Он мгновенно почувствовал, что понятия не имеет о том, каким беспомощным он стал.

«_Я _х_о_ч_у _п_о_к_и_н_у_т_ь _г_о_р_о_д_». Слова эти составляли традиционную формулу, с помощью которой Бродяга отрекался от звезд. Человек, произнесший эти слова, навеки отсекал себя от всех городов–Бродяг и от протянувшихся во все стороны межзвездных путей, по которым Бродяги перемещались, путешествуя во времени и пространстве. Бродяга, произнесший эти слова, обрекал себя на необходимость жить на какой–то одной планете.

Фраза эта являлась окончательной. Она была навсегда вписана в законы Бродяг. Никто не мог взять назад эти магические четыре слова; отказаться от них не было никакой возможности.

— Ну что ж, — сказал Амальфи, — ты сделал выбор. Естественно, я не буду говорить тебе, что ты поспешил: все равно уже поздно.

— Благодарю.

— Где ты хочешь сойти? На ближайшей планете или в следующем порту, где остановится город?

Эта альтернатива также предусматривалась традицией, однако Хэзлтон, казалось, не испытывал удовольствия ни от одного из предложенных вариантов. Губы его побелели, руки дрожали.

— Это зависит от того, — сказал он, — куда ты планируешь отправляться. Ты мне еще не сказал об этом.

Явно расстроенный вид Хэзлтона удручающе действовал на Амальфи, хотя он и старался не показывать этого. Технически для бывшего управляющего еще оставалась возможность отозвать свое решение, и Амальфи вполне мог сделать ему подобное предложение. Насколько мог судить Амальфи, слова Хэзлтона никто не слышал, и вряд ли они были записаны. Существовала, правда, некоторая вероятность того, что запись была сделана тритчером — блоком Отцов Города, ответственным за обслуживание горожан. Но даже в таком случае запись будет обнаружена еще не скоро, поскольку Отцы Города просматривали банк памяти тритчера не чаще одного раза в пять лет. Обычно это устройство не фиксировало никакой интересной информации кроме гастрономических пристрастий Бродяг, изменявшихся весьма медленно и, по большей части, незначительно. Нет, Отцам Города не следует знать об отставке Хэзлтона, по крайней мере, пока.

Однако, возможность подобного предложения даже не пришла Амальфи в голову — образ мыслей Бродяг давно уже проник в его подсознание. Если бы кто–то намекнул ему, Амальфи, сделать подобное предложение Хэзлтону, мэр, наверняка, заявил бы, что, сказав эти заветные слова, Хэзлтон очутился в полном его подчинении, так же, например, как полицейский, охраняющий периметр города. Амальфи привел бы множество причин, по которым от Хэзлтона требовалось полнейшее и беспрекословное подчинение. Он, конечно, сказал бы, что произнесенные управляющим слова вернуть невозможно, даже несмотря на то, что знают о них только двое — он и Хэзлтон. Если бы советчик не успокоился и продолжал бы нажимать на него, Амальфи, без сомнения, добавил бы, что никогда не может забыть о том, что слышал, как, впрочем, и сам Хэзлтон. Он пояснил бы, что каждый раз, когда он принимал решение, идущее вразрез с планами управляющего, тот таил на него обиду, вынашивая мысль о своей отставке. Зная Амальфи, можно без особого риска высказать предположение, что он не преминул бы заметить, что отношения между ним и управляющим и без того складывались сложно, а теперь и вовсе угрожали принять характер патологии. В действительности ни о чем подобном Амальфи и не думал. Хэзлтон сказал: «Я хочу уйти из города». Амальфи был Бродягой, а для Бродяги эта фраза звучала как окончательный приговор.

— Нет, — тут же ответил мэр. — Ты хотел уйти, и этим все сказано. Ты больше не имеешь права получать информацию о политике города и его планах. Только то, что доходит до тебя в виде директив. Сейчас, Марк, ты можешь воспользоваться своим умением думать, как я. Не зря же я учил тебя. Полагаю, у тебя не возникнет трудностей, если ты постараешься теперь думать, как думают Отцы Города. С этого момента другого источника информации у тебя не будет.

— Все понял, — сухо произнес Хэзлтон. Он несколько мгновений стоял, не произнося ни слова. Амальфи ждал.

— Ну что ж, тогда в следующем порту назначения, — сказал экс–управляющий.

— Хорошо. До этого времени ты получаешь статус управляющего, покидающего свою должность. Приступай к подготовке Кэррела: он будет твоим преемником. Сразу же начинай передавать Отцам Города информацию о нем. Я не хочу, чтобы они опять устроили бучу во время выборов вроде той, что имела место, когда выбирали тебя.

Лицо Хэзлтона приобретало все более застывшее выражение.

— Хорошо, — сказал он. — Во–вторых, направь город по направлению к периферии, чтобы перехватить город, с которым ты не смог связаться. Нужно выйти на такую орбиту, которая придала бы нам логарифмическое ускорение, причем основная мощность должна концентрироваться на дальнем конце. Подготовь две группы: одну для быстрого осмотра спиндиззи, вторую — для работы с масс–хроматографом. Бог его знает, чем может оказаться эта штука. Людей необходимо снабдить инструментом, им возможно, придется демонтировать оборудование.

— Хорошо.

— Кроме того, надо привести в готовность отряд сержанта Андерсона. Может оказаться, что тот город не так мертв, как это представляется.

— Хорошо, — еще раз сказал Хэзлтон.

— Это все, — заключил Амальфи.

Хэзлтон резко кивнул и, казалось, собирался повернуться, чтобы уйти, но потом вдруг передумал и, к удивлению Амальфи, обрушил на него стремительную тираду.

— Босс, прежде, чем я уйду, ты должен мне сказать, — Хэзлтон судорожно сжал кулаки, — ты задумал все это специально, чтобы спровоцировать меня на заявление об уходе? Неужели ты не мог выгнать меня или заставить уйти, не раскрывая своих планов? Будь я проклят, если поверю в твою любовь к Ди… Ты же знаешь, что, уходя, я заберу ее с собой. Я не верю в твои рассказы про Великое Самоотречение. Это все — мура, чистые выдумки, особенно, когда исходят от тебя. Ты любишь Ди не больше, чем я тебя…

Хэзлтон побелел настолько, что Амальфи подумал, как бы экс–управляющий не упал в обморок.

— Счет один–ноль в твою пользу, Марк, — сказал Амальфи. — Совершенно очевидно, что я не единственный, кто разыгрывает Великое Самоотречение.

— О боги звезд, Амальфи!

— Их не существует, — сказал Амальфи. — Марк, я больше ничего не могу сделать. Я собирался расстаться с тобой не один раз, но сейчас все — ты сам сделал выбор. Отправляйся и выполняй задание.

— Хорошо, — подчинился Хэзлтон. Он повернулся и зашагал прочь. Двери едва успела раскрыться перед ним.

Амальфи, словно спящий ребенок, глубоко вздохнул и переключил тритчер с положения _з_а_п_и_с_ь_ на _с_т_е_р_е_т_ь_.

— Это все, сэр? — механическим голосом спросила машина.

— Ты что, собираешься отравить меня второй раз за вечер? — прорычал Амальфи. — Подключи линию ультрафона.

— Связь, — выкрикнула машина.

— Это мэр, — сказал Амальфи, придвинув микрофон. — Вызовите лейтенанта Лернера из сорок пятого отряда охраны границы Служителей. Обязательно добейтесь связи. Это была его последняя должность, однако, есть сведения, что с тех пор он получил повышение. Когда доберетесь до него, скажите, что говорите от моего имени. Сообщите ему, что города в джунглях планируют какие–то вооруженные действия, и что он может помешать этому, если сейчас же отправится туда. Поняли?

— Да, сэр, — дежурный связист повторил полученное распоряжение.

— Мы сделаем все, о чем просите вы, мэр Амальфи.

— А кто еще мог вас просить? Позаботьтесь о том, чтобы Лернер вас не смог запеленговать. Если сможете, пошлите сообщение частотно–модулированным методом.

— Не можем, босс. Мистер Хэзлтон только что распорядился перевозить наше оборудование. Но тут недалеко есть мощная ультрафоновая станция Служителей. Мы можем синхронизироваться от нее и попросить, чтобы полицейские настроили детекторы в нужном направлении. Что скажете?

— Что ж, так даже лучше, — похвалил Амальфи. — Приступайте.

— Еще один вопрос, босс. Наконец закончили работы по беспилотному кораблю, который вы заказывали еще в прошлом году. Конструкторы сообщили, что на борту имеется коммуникатор Дирака, который уже подготовлен к работе. Я осмотрел корабль — он выглядит отлично. Правда, огромен, и его довольно легко обнаружить.

— Прекрасно, но все это может подождать. Передайте сообщение.

— Да, сэр.

Голос дежурного стих. Внезапно сопло мусоросжигательной печи словно сделало глубокий вдох, и тарелки, поднявшись со стола, торжественной процессией устремились в затягивающий зев. Бокал с вином, напоминая миниатюрную комету, взлетел, оставляя за собой прозрачный дымчатый след. В последнюю минуту Амальфи очнулся от благостной задумчивости и, судорожно замахав руками, попытался ухватить проносящийся мимо маленький предмет. Однако, было уже поздно. Печь проглотила и его, с удовлетворением шумно захлопнув дверцу.

Хэзлтон оставил на столе свою линейку.

Одетые в скафандры люди с настороженными лицами пробирались по темным, мертвым улицам города на периферии. Шедший впереди сержант Андерсон осветил карманным фонариком какой–то дверной проем и тут же снова выключил свет.

Огней в городе не было, на зов никто не откликался. Никаких признаков энергии, кроме слабого поля спиндиззи, десантникам заметить не удалось. Экран спиндиззи был настолько слабым, что давление воздуха не подымалось выше четырех фунтов на квадратный дюйм, так что без скафандров было никак не обойтись.

В наушниках шлема Амальфи зазвучал голос О'Брайена:

— События в джунглях, мистер мэр, подходят ко второй стадии. По наблюдениям отсюда кажется, что Лернер обрушил на них всю мощь своего флота, он отважился увести из скопления Служителей почти все полицейские корабли. Среди них адмиральский флагман, но он только облекает в приказы предложения Лернера. Никаких собственных идей у него, кажется, нет.

— Трогательная картина, — ответил Амальфи, беспомощно озираясь в темноте.

— Согласен, сэр. Удивляет, что их отряд слишком велик для такого дела. Он настолько большой, что в джунглях его заметили еще издалека. Мы хотели, как вы просили, предупредить Короля, но в этом не было необходимости. Города сейчас перестраиваются в боевой порядок. Прекрасное зрелище. По–моему, такое происходит впервые за всю историю?

— Насколько мне известно, это так. Как вам кажется, у них что–нибудь получится?

— Нет, сэр, — не раздумывая, ответил пилот телеуправляемой ракеты. — За что бы ни брался их Король, у него всегда все идет кувырком. К тому же, города слишком неуклюжи, даже когда ими управляет мастер, а его–то мастером никак не назовешь. Что говорить, скоро все сами увидим.

— Хорошо, через час приготовьте для меня еще один отчет.

Амальфи поднял руку, и отряд остановился. Впереди стояла сплошная черная стена, только окна тускло отражали падающий на них звездный свет. Высоко вверху одно из окон мягко светилось своим собственным светом.

Десантники быстро рассредоточились на противоположной стороне улицы. Амальфи осторожно пробирался вдоль стены, направляясь к тому месту, куда полз сержант.

— Что думаете, Андерсон?

— Мне это не нравится, мистер мэр. Очень похоже на ловушку. Конечно, может быть, когда все умирали, лишь у последнего не хватило духу выключить свет. Только очень подозрительно, что во всем городе горит только одно окно.

— Понимаю, что ты имеешь в виду. Дюлани, возьми пятерых людей и отправляйтесь вдоль улицы, туда, где колонна. Дойдите до угла вон того здания и включите пробник. Только не давайте больше пары микровольт, а то вас обожжет.

— Да, сэр. Отряд Дюлани, бесшумно двигаясь среди теней, проскользнул в указанном направлении.

— Это не единственная причина, по которой я решил остановиться, мистер мэр, — сказал Андерсон. — За углом стоит космотакси. Внутри — мертвый пассажир. Я хотел, чтобы вы взглянули на него.

Амальфи принял из рук сержанта предложенный ему фонарь, укрыл его полой своего костюма, так что пробивался только тусклый лучик, и поднес фонарь к окну такси. Вглядевшись, мэр похолодел от ужаса.

Там, где слабый луч фонарика касался скрюченного трупа — тот искрился.

— Связь!

— Да, сэр!

— Подготовить отсек для обеззараживания. Никто не должен взойти на борт города, пока хорошенько не прокипятимся. Понятно?

Последовало непродолжительное молчание. Затем снова прозвучал голос дежурного связиста:

— Мистер Амальфи, управляющий уже распорядился об этом.

Амальфи изобразил на лице кривую гримасу.

— Извините меня, сэр, — спросил Андерсон, — но как мистер Хэзлтон мог догадаться?

— Ну, об этом не трудно было догадаться. Вы же видите, сержант, что здесь происходит. Город, в котором мы находимся, ужасно обнищал, а при новой денежной системе это означает, что горожане испытывали острую нехватку лекарств. Мистер Хэзлтон сумел предугадать последствия такого положения. Теперь и я вижу, что это чума.

— Сучьи дети, — с горечью выругался сержант, мысленно применяя эпитет ко всем существам во вселенной, естественно, исключая Бродяг.

И в тот же момент ослепительный красный свет упал на его лицо и грудь; красные световые дорожки побежали по всей улице. Прогремел мгновенный плоский взрыв. В разреженном воздухе не последовало взрывной волны.

— ТДХ! — непроизвольно воскликнул Андерсон.

— Дюлани? Дюлани! Проклятье, я же просил его действовать поосторожнее. Есть тут кто–нибудь в живых, отзовитесь!

Несмотря на звон в ушах, Амальфи расслышал чей–то смех, столь же неприятный, как и сам взрыв. Иного ответа на его призыв не последовало.

— Андерсон, окружите это место. Связь вы слышите? Направить сюда остальных десантников и половину полицейской охраны.

Отвратительный смех звучал все громче.

— Кто бы ты ни был, весельчак, — злорадно добавил Амальфи, — когда я доберусь до тебя, ты запоешь по–другому. Я никому не позволю использовать против моих людей эту гадость ТДХ. Даже разбираться не буду, кто ты: Бродяга или из полиции. Понял? Никому не позволю!

Смех стих. Затем скрипучий голос произнес:

— Ах вы, проклятые вшивые стервятники.

— Стервятники?! — выпалил Амальфи. — Если бы ты сразу отозвался, все было бы в порядке, ты что, не соображаешь ничего? Ты что хочешь с_д_о_х_н_у_т_ь_ от этого зловония?

— Стервятники, — повторил тот же голос с оттенком безнадежного идиотизма. — Пожиратели падали. Боги всех звезд еще сделают суп из ваших костей. Снова зазвучал скрипучий смех.

Амальфи ощутил, как по телу его пробежал холодок. Он включил переговорное устройство.

— Андерсон, держи людей на расстоянии. Скоро подойдет подкрепление. Думаю, что здесь все заминировано. Этот приятель наверняка подготовил для нас еще какие–нибудь сюрпризы.

— Может, кинуть в окно газовую гранату?

— Уверен, что они тоже в скафандрах. Окружите здание и сидите тихо.

— Есть.

Амальфи, обливаясь потом, уселся на корточки позади космотакси. В аккумуляторах еще оставалось достаточно энергии, чтобы соорудить вокруг здания решетку Бете, однако, мэр думал сейчас о другом. Высадка десанта и захват города–Бродяги представлялись ему самой сложной операцией из всех, которыми ему доводилось руководить. Каждое решение давалось ему с большим трудом, а обвинение, брошенное этим сумасшедшим горожанином, казалось, угодило в самую уязвимую точку.

Прошло довольно много времени, прежде чем наушники ультрафона донесли до Амальфи новую информацию.

— Говорит пост управления телеуправляемыми ракетами. Мистер мэр, джунгли отбили первый натиск сил Лернера. Не думал, что им это удастся. Они в самом начале нанесли весьма удачный удар и подорвали сразу два тяжелых крейсера. Служители сильно перепугались. Адмирал на своей лодке вообще удрал с поля боя, предоставив Лернеру возможность отдуваться самому.

— Потери есть?

— Четыре города уничтожены полностью. У нас недостаточно ракет, чтобы точно определить потери, но Лернер окружил своими силами что–то около тридцати городов, когда его первый крейсер получил свое.

— Надеюсь, вы не послали туда этот большой корабль. Я имею в виду только что построенный, — с тревогой спросил Амальфи.

— Нет, сэр. Связисты передали, чтобы он оставался на якоре. Я думаю, что скоро подойдет вторая волна Служителей. Я вызову вас, как только…

Голос пилота телеуправляемой ракеты заглох. Свет звезд исчез. Раздался крик одного из техников группы Андерсона. Амальфи, сосредоточившись, посмотрел вверх. Свет в окне погас.

— Что случилось, мистер мэр? — спокойным голосом спросил Андерсон.

— Это локальный экран спиндиззи. Судя по всему, он работает на половину мощности. Они, наверно, совсем убрали главный экран. Всем в укрытие! Может появиться пламя.

Снова зазвучал смех.

— Стервятники, — произнес тот же голос. — Маленькие паршивые стервятники в большой клетке.

Амальфи снова врезался в свободный частотный диапазон.

— Вы же развалите собственный город, — твердо ответил Амальфи. — У вас нет никаких шансов, и вам это известно. Как только вы разорвете этот район на части, мощность упадет, и экран ослабеет.

Улица завибрировала мелкой дрожью. Как долго сможет несущая конструкция мертвого города сопротивляться, удерживая прилегающую к спиндиззи область, в любой момент готовую устремиться в космос? Хэзлтон, увидев, что происходит, тут же распорядился доставить специальные устройства–зажимы. Трудно было сказать, подоспеет ли помощь, или городской район оторвется раньше. Амальфи вряд ли мог что–нибудь сделать в подобной ситуации. Контакт с родным городом был полностью потерян.

— Это не ваш город, — на этот раз голос звучал с ложной убедительностью. — Вы ограбили нас. Но мы вам не позволим…

— Откуда нам было знать, что вы еще живы, — раздраженный Амальфи предпринял еще одну попытку наладить диалог.

— Вы не отвечали на призывы. Разве это наша вина? Мы думали, что вашему городу требуется срочная помощь…

Слова его потонули во внезапном реве нового голоса, показавшегося Амальфи удивительно знакомым. Наушники в шлеме разрывались от непомерного шума: «ПОЛИЦИЯ ЗЕМЛИ. АВАРИЙНАЯ СИТУАЦИЯ АА. ГОВОРИТ СГУСТОК ХIII СОЗВЕЗДИЯ СЛУЖИТЕЛЕЙ. ВНИМАНИЕ, КОМАНДА БЕТА. СИСТЕМА АТАКОВАНА АРМИЕЙ ГОРОДОВ–БРОДЯГ. НЕОБХОДИМА ПОМОЩЬ. ЛЕЙТЕНАНТ ЛЕРНЕР, СОРОК ПЯТЫЙ ОТРЯД ОХРАНЫ ГРАНИЦЫ, КОМАНДУЮЩИЙ СИЛАМИ ОБОРОНЫ СОЗВЕЗДИЯ. ОТВЕТЬТЕ».

Амальфи тихонько присвистнул. Где–то внутри экрана спиндиззи, видимо, находился транслятор Дирака, иначе Амальфи вряд ли услышал бы призыв Лернера. Пламенную речь лейтенанта наверняка слышали во многих местах галактики. Аппараты Дирака были слишком громоздки для обычных телеуправляемых ракет и запускались в космос отдельно в специальных «одеждах». Они мгновенно распространяли сигнал на любое расстояние. Сигнал мог принять в галактике всякий, имевший аппарат Дирака. Именно это их свойство и нанесло в свое время сокрушительный удар по сверхсложной теории относительности — основе западной науки — тысячелетия назад.

«Но если здесь есть аппарат, то им…

— ЛЕРНЕР. ВАШЕ СООБЩЕНИЕ ПРИНЯТО. ДЕРЖИТЕСЬ. ЭСКАДРА ПРИДАННАЯ ВАШЕМУ СОЗВЕЗДИЮ — В ПУТИ. ПОДРАЗДЕЛЕНИЕ БЕТА, КОМАНДОВАНИЕ ЗЕМЛИ.

… Амальфи мог воспользоваться. Он сделал переключение на груди своего скафандра и прокричал в микрофон:

— Хэзлтон! Как там твои зажимы? Едут?

— Едут, босс, — тут же прозвучал ответ. — Еще девяносто секунд…

— Это слишком долго. Сейчас все разорвется на части. Настрой наш экран на двадцать четыре процента…

Внезапно мэр обнаружил, что его микрофон не работает. Местные Бродяги, с опозданием поняв, что происходит, выключили аппарат Дирака. Слышал ли Хэзлтон последний приказ? Или…

Откуда–то из глубины под ногами Амальфи начал подниматься тревожный шум, напоминающий звук камнепада, смешанный с металлическим скрипом. Словно протяжный стон, поднимался он к поверхности. Зубы Амальфи болезненно заныли. Он улыбнулся.

Сообщение дошло до Хэзлтона. Или он просто догадался, о чем идет речь, уловив обрывки команды мэра. Рев местного спиндиззи и поля вокруг него начали захлебываться. Мощные спиндиззи города Амальфи подавляли его своей мощностью, и он все с большим трудом поддерживал кривизну пространственной решетки.

— Вам крышка, — спокойно объявил Амальфи невидимым защитникам мертвого города. — Сдавайтесь, мы ничего вам не сделаем. Я даже готов забыть об инциденте с ТДХ. Дюлани, конечно, был одним из лучших моих людей, но я признаю, что и у вас, возможно, имелись причины поступить именно таким образом. Пойдемте с нами, и у вас снова будет город, который вы сможете называть своим. Этот уже ни на что не годится, неужели не ясно?

Ответа не последовало. На низко нависшем, давящем черном небе возникли огромные узоры. Это появились долгожданные захваты — портативные генераторы, предназначенные для доведения поля спиндиззи до пиковой нагрузки. Единственный спиндиззи мертвого города взвыл от боли.

— Да говорите же! — снова закричал Амальфи. — Я стараюсь вести честную игру, но вы сами вынуждаете меня принимать крайние меры…

— Стервятники, — сквозь слезы проскрипел знакомый голос.

Светящееся окно озарилось ярким сиянием и, развалившись на куски, вылетело наружу. Из него вырвался длинный тонкий язык красного пламени. Экран спиндиззи исчез, издав напоследок ужасный булькающий звук. Прошло еще несколько минут, прежде чем Амальфи снова смог увидеть звезды.

Здание, в котором засели твердолобые горожане, раскололось пополам. Из образовавшегося после взрыва огромного шрама вырывалось раскаленное оранжевое пламя. Амальфи почувствовал приступ тошноты.

— Опять ТДХ, — прошептал он. — Бедные тупые идиоты… Решили упрямиться до конца.

— Мистер мэр?

— Слушаю.

— Говорит пост управления телеуправляемыми ракетами. То, что происходит в джунглях — настоящее паническое бегство. Города в панике бросились врассыпную от красного карлика. Они превратились в толпу. Ранеными городами совершенно никто не занимается. По–моему, их просто бросили на растерзание Лернеру.

Амальфи кивнул, словно и не сомневался в подобном исходе.

— Хорошо, О'Брайен. Пришло время запускать наш новый корабль. Я хочу, чтобы он смешался с убегающими городами и затерялся среди них. Ты лично поведешь его. Корабль легко обнаружить, его, возможно, будут атаковать. Будь готов к самым невероятным маневрам. Только это может тебя спасти.

— Постараюсь, сэр. Мистер Хэзлтон только что запустил его. Сейчас я как раз его разгоняю.

Но по какой–то причине настроение Амальфи от этого не улучшилось ни на йоту.

Бродяги принялись за работу, проворно демонтируя спиндиззи мертвого города и отправляя их на склад города Амальфи. Спиндиззи, с помощью которого горожане пытались организовать последнюю линию обороны, конечно, уже никуда не годился. Как и машина на Двадцать третьей улице, он настолько раскалился, что даже приблизиться к нему не было никакой возможности. Остальные были в полном порядке. Хэзлтон с удивлением наблюдал за прибытием разобранных машин на борт города, однако предпочитал не задавать никаких вопросов.

Кэррел пока еще не страдал подобными комплексами.

— Что мы будем делать с таким количеством двигателей? — вопрошал он.

Трое мужчин у выхода в крепостной стене по периметру города наблюдали за тем, как транспортировали по воздуху трофейные спиндиззи.

— Мы собираемся лететь на другую планету, — понуро ответил Хэзлтон.

— А как же, — подтвердил Амальфи. — Остается только молиться, чтобы мы не опоздали, Марк.

Хэзлтон промолчал.

— А куда мы торопимся? — не унимался Кэррел.

— А вот этого я не скажу, — отшутился Амальфи. — Поговорим, когда картинка появится на экране. Просто у меня предчувствие, что сейчас как раз самое подходящее время. Пока же вам придется поверить мне на слово: мы очень торопимся. Такой спешки у нас еще не было. Что там слышно по масс–хроматографу, Марк?

— Это обратный процесс — противоположный разработанному в Англии. Установка предназначена для проведения процесса зонной очистки германия, босс. Достаточно взять большой кусок металла — неважно какого, лишь бы он был чистым, — и нанести на его поверхность немного металла, который требуется извлечь. Затем надо создать электрическое поле дисковой формы, которое должно распространяться с «зараженного» конца. Примеси переносятся благодаря явлению сопротивления нагреванию и выделяются в различных точках на поверхности металла. Кстати, исходный кусок должен иметь цилиндрическую форму, что–то вроде колонны. Остается только отделить чистый осадок, для чего применяется специальная высокомощная пила.

— И она работает?

— Не–а, — сказал Хэзлтон. — А что тут нового? Мы это видели уже тысячу раз. В теории все хорошо. Но сладить с нею не могут даже парни, управляющие городом, которые бы должны знать установку досконально.

— Что–то вроде невидимой машины Лиранцев? Или бестопливного двигателя? — спросил мэр. — А жаль. Эта штука могла бы нам пригодиться. Установка большая?

— Просто огромная. Судите сами: она занимает двенадцать городских кварталов.

— Брось ее, — тотчас же решил Амальфи. — Не сомневаюсь, что тот город просто хотел пустить пыль в глаза, отчаявшись получить работу. Они пытались обмануть торгового агента Служителей. Если бы она заинтересовалась, они придумали бы какие–нибудь причины, по которым невозможно продемонстрировать установку в работе. Думаю, нам такая приманка абсолютно ни к чему.

— В данном случае знание принципа работы машины не менее ценно, чем она сама, — сказал Хэзлтон. — Их Отцы Города обладают всей информацией, которую мы смогли бы извлечь из самой машины.

— Кто–нибудь может объяснить мне, по какой причине города джунглей отправились в это путешествие? — вмешался в разговор Кэррел. — Я не ездил с вами в город Короля, но я считаю, что сама идея похода на Землю — чистое сумасшествие.

Амальфи промолчал. Хэзлтон, немного помедлив, произнес:

— Это и так, и нет. Джунгли не отважатся противостоять силам землян, а сейчас у них уже нет сомнений, что земляне направляются сюда. Города торопятся перебраться в какое–нибудь более спокойное место. Но в то же время они продолжают считать, что найдут у землян защиту от полиции Служителей и других подобных организаций. Им кажется, что надо просто изложить все обстоятельства властям в спокойной обстановке.

— Именно это мне и непонятно, — сказал Кэррел. — Зачем им понадобилось срываться с места всей толпой? Почему они просто не установили контакт с землянами по сети Дирака? Лернер же поступил так. К чему такое грандиозное шествие? Отсюда до Земли около шестидесяти трех тысяч световых лет, а у городов явно недостаточно порядка, чтобы преодолеть все трудности, которые могут встретиться на их пути.

— А когда они доберутся туда, — добавил Амальфи, — им все равно придется беседовать с землянами по коммуникатору Дирака. Этот марш — просто спектакль. Король надеется, что столь грандиозное шествие произведет неизгладимое впечатление на людей, с которыми он собирается говорить. Не забывай о том, что Земля сегодня — это спокойное, довольно идиллическое место. Когда израненные, истощенные города заполнят небо, может возникнуть необычайный переполох. Король полагается на то, что еще жива старая традиция. Не забывай, Кэррел, что последние несколько тысяч лет города–Бродяги всегда были главной объединяющей силой в нашей галактике.

— Это мне неизвестно, — с некоторым сомнением произнес Кэррел.

— Это действительно так. Знаешь ли ты, что такое пчела? Это маленькое насекомое, обитающее на Земле. Пчелы высасывают нектар из цветов. Пчелы собирают пыльцу и переносят ее с места на место, играя основную роль в перекрестном опылении растений. На большинстве заселенных планет имеются подобные насекомые. Пчела, естественно, не подозревает о том, что является основой экологии мира. Ее беспокоит только одно: собрать как можно больше меда. Однако, это неведение не делает ее менее значимой.

— Города очень долго жили подобно пчелам. Правительства просвещенных планет и власти Земли в особенности, прекрасно понимают это, хотя сами Бродяги — не осознают. Планеты не доверяют городам–Бродягам, но в то же время никогда не забывают, насколько они важны, и, по возможности, стараются оберегать Бродяг. По этой же причине жители планет столь сурово относятся к пиратам. Пираты в их глазах — это неизлечимо больные пчелы. Вирус, который они носят в себе, может завладеть другими, совершенно невинными городами, назначение которых в том, чтобы, перелетая от планеты к планете, собирать и сохранять секреты новой технологии и другую, не менее важную информацию. Города, как и планеты, вынуждены защищать себя от разного рода бандитов. Но не стоит забывать о том, что существует единая, цельная культура, а не только забота о безопасности отдельных ее носителей. И для развития этой культуры совершенно необходима возможность беспрепятственных перемещений Бродяг по всей галактике.

— Вы думаете, Король джунглей это понимает? — спросил Кэррел.

— Несомненно. Ему почти две тысячи лет. Как же он может этого не понимать? Он говорит другими словами, но именно эта мысль лежит в основе его желания двинуть Бродяг к Земле.

— Мне все это кажется очень рискованным, — подозрением протянул Кэррел. — Всех нас с самого рождения приучали не доверять землянам и, особенно, полицейским…

— Это все потому, что полиция не доверяет нам. Полицейским самим внушили, что они должны вести себя жестко по отношению к городам даже по самым пустяковым поводам. И возможностей у них сколько угодно: в бродячей жизни трудно постоянно соблюдать законы во всех мелочах. Вот поэтому и считается, что главная доблесть Бродяги — умение ускользнуть от полиции. Но несмотря на ненависть, которая существует между Бродягами и полицией, мы все же на одной стороне. И всегда дело обстояло именно так.

В нижней части города, как раз в поле зрения троих собеседников, медленно закрылись огромные двери главного склада.

— Это последний спиндиззи, — заметил Хэзлтон. — Думаю, сейчас мы возвращаемся туда, где оставили Универсальный Город, похищенный на Мерфи, чтобы прихватить и его машины.

— Ты прав, — подтвердил Амальфи. — А потом, Марк, мы отправляемся на Херн Шесть. Кэррел, приготовь для тамошнего гарнизона Служителей парочку небольших ядерных бомб. Не думаю, что он велик и вряд ли он сможет доставить нам много беспокойства; но нам некогда играть в ладушки.

— Мы отправляемся на планету Херн Шесть? — переспросил Кэррел.

— Другого выхода нет, — нетерпеливо повторил Амальфи. — Это единственный вариант. На сей раз мы сможем управлять полетом, а не будем, словно пиявка, болтаться на боку дурацкой планеты, которая прется, сама не зная куда. Что–то мне больше не хочется вылетать пробкой из галактики.

— Тогда нам лучше поручить первоклассной команде урегулировать навигационные проблемы с Отцами Города, — сказал Хэзлтон. — Поскольку мы не имели возможности советоваться с ними, будучи на планете Он, сейчас надо просмотреть всю накопленную ими информацию. Понимаю твое стремление осуществить тот проект с извлечением знаний из других городов. Жаль, что мы действительно это не проделали.

— Я уже давно забыл об этом, — сказал Амальфи. — И поверь, совершенно не жалею, что все обернулось именно так.

— Куда же мы направляемся? — еще раз спросил Кэррел.

Амальфи повернулся к выходному люку. Сколько раз он слышал этот вопрос раньше, особенно от Ди. Но сейчас ответ у него был.

— Домой, — медленно произнес Амальфи.

7. ХЕРН–6.

Посадка на Херн–6 — планету столь заброшенную и всю испещренную каменными грядами, из всех когда–либо виденных Амальфи — представляла собой весьма сложную задачу, требующую высочайшего мастерства управления спиндиззи. Необходимо абсолютно точно сориентировать двигатели по отношению к гравитационному полю планеты и настроить их синхронно. И кроме того, не хватало спиндиззи, чтобы соорудить из них гигантский движитель для всей планеты, которой было необходимо четко управлять, когда придет день вылета. Полет планеты Херн–6, когда закончились наконец, все работы, обещал быть головокружительным и плохо управляемым.

Но по крайней мере, он полетит хотя бы примерно в то направлении, куда его направит главный рычаг управления. Хотя бы и вот такая управляемость, подумал Амальфи — это, что было по–настоящему необходимо — или, как он наделся — будет необходимо.

Время от времени О'Брайен сообщал о прогрессе марша к Земле. За время путешествия толпа Бродяг несколько поредела: некоторые города предпочли остаться на встретившихся им по пути привлекательного вида планетах, где можно было найти работу. Однако основная группа по–прежнему упорно продвигалась к своей далекой родине. Посланный Амальфи огромный корабль, к удивлению мэра, пока не привлек особого внимания городов, хотя и выделялся среди них, словно луна на фоне ясного неба. Пилот О'Брайен неустанно маневрировал, стрелой проносясь мимо городов–Бродяг и описывая при этом причудливые траектории, подобные объемной синусоиде. Бродяги, наверняка, наблюдали на экранах своих радаров за столь странным объектом — спутать его с метеором было трудно. Но навести на него орудие они вряд ли смогли бы: ни один компьютер не способен мгновенно рассчитать параметры столь сложной, непредсказуемой траектории. О'Брайен выполнял управление полетом просто великолепно. Амальфи даже подумал о том, что, когда Хэзлтон покинет город, будет целесообразно вывести функцию пилотирования из числа закрепленных за управляющим. Кэррел не очень силен в этом искусстве, а О'Брайен как раз тот человек, который здесь будет на месте.

Еще в самом начале конверсии Херна–6 Отцы Города определили З–день — день подхода участников марша на расстояние возможного телескопического обозрения с Земли — как пятьдесят пять лет, четыре месяца и двадцать дней. Каждый приходящий в город от О'Брайена рапорт свидетельствовал о постоянном сокращении этого временного отрезка, сдвигаемого все ближе к близкому будущему. Самые неуклюжие постепенно отсеивались, в результате чего джунгли приобретали все большую компактность и мобильность. Получив очередную информацию от О'Брайена, Амальфи еще яростнее истреблял сигары и с новой силой погонял своих людей, заставляя их работать быстрее.

Но прошел целый год после того, как на Херне–6 началась установка спиндиззи, когда поступило, наконец, сообщение, которого мэр постоянно боялся, однако не сомневаясь, что раньше или позже оно должно прийти.

— Джунгли, мистер мэр, — сообщал О'Брайен, — лишились еще двух городов, оставшихся на зеленых планетах. Но это дело обычное. Интереснее другое: появился новый город.

— У вас новый город? — переспросил Амальфи. — Откуда он пришел?

— Не знаю. Курс, по которому я двигаюсь, не позволяет мне вести наблюдение в одном направлении дольше двадцати пяти секунд. Каждый раз, пересекая джунгли, я веду перепись, и вот в последний раз я обнаружил на экране этого новичка. Он ведет себя так, как будто всегда здесь находился. Но и это не все. Такого странного города я еще никогда не видел. В архивах тоже нет ничего подобного.

— Опиши его, — попросил Амальфи.

— Во–первых, он огромен. Теперь я могу некоторое время не волноваться, что кто–то обратит на меня пристальное внимание. Не сомневаюсь, что все детекторы в джунглях показывают только одно — этого синего кровожадного гиганта. Кроме того, город совершенно закрыт.

— Что ты имеешь в виду?

— Мистер мэр, со всех сторон город окружен гладким корпусом. Он непохож на другие города, представляющие собой платформу, на которой закреплены здания, окруженные экраном спиндиззи. Этот город напоминает, скорее, космический корабль, если, конечно, забыть о его размерах.

— Зафиксированы ли какие–нибудь контакты между этим объектом и джунглями?

— Вполне обычные. Город заявил, что желает присоединиться к маршу. Король дал согласие. Думаю, он очень обрадовался: это ведь первый отклик на его призыв ко всеобщей мобилизации Бродяг, а тут такая крупная рыбина. Город называет себя Линкольн–Невада.

— Может быть, — уныло сказал Амальфи. Он вытер пот с лица:

— Дай–ка мне взглянуть на него, О'Брайен.

Зажегся экран. Амальфи снова вытер лицо.

— Так–так. Отведи–ка свой корабль подальше от марша. С этого момента я хочу постоянно наблюдать за новым городом. Следите за тем, чтобы «Линкольн–Невада» находился между джунглями и вами. Стрелять он в вас не станет, поскольку не знает, что вы не принадлежите к джунглям.

Не дожидаясь ответа О'Брайена, Амальфи переключился на Отцов Города.

— Сколько еще времени займет эта работа? — быстро спросил он.

— ЕЩЕ ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ, МИСТЕР МЭР.

— Сократите по крайней мере до четырех. И сообщите мне параметры курса, пролегающего отсюда к Малому Магелланову Облаку, того, что пересекает орбиту движения Земли.

— МИСТЕР МЭР, МАЛОЕ МАГЕЛЛАНОВО ОБЛАКО НАХОДИТСЯ ОТ СКОПЛЕНИЯ СЛУЖИТЕЛЕЙ НА РАССТОЯНИИ ДВУХСОТ ВОСЬМИДЕСЯТИ ТЫСЯЧ СВЕТОВЫХ ЛЕТ!

— Благодарю вас, — с сардонической улыбкой ответил Амальфи. — Уверяю, у меня нет намерений отправиться туда. Я хочу только получить координаты.

— ХОРОШО. РАССЧИТАНЫ.

— Когда нужно стартовать, чтобы пересечь орбиту Земли в момент приближения к ней джунглей?

— В ИНТЕРВАЛЕ ОТ ПЯТИ СЕКУНД ДО ПЯТНАДЦАТИ ДНЕЙ ОТ СЕГО МОМЕНТА В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ТОЧКИ ПЕРЕСЕЧЕНИЯ: ОТ ЦЕНТРА ОБЛАСТИ ДО ЛЮБОГО КРАЯ.

— Плохо. Мы не можем отправиться так быстро. Дайте мне прямую траекторию.

— ЭТО ДУГА, НА ПРОТЯЖЕНИИ КОТОРОЙ ИМЕЕТСЯ ДЕВЯТЬСОТ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЕМЬ ПРЕПЯТСТВИЙ, ПРЯМОЕ СТОЛКНОВЕНИЕ С КОТОРЫМИ НЕИЗБЕЖНО, И БОЛЕЕ ЧЕТЫРЕХСОТ ОДИННАДЦАТИ ТЫСЯЧ ОБЪЕКТОВ, КОТОРЫЕ МОЖНО ЗАДЕТЬ, ЕСЛИ ИДТИ ПО ЭТОЙ ТРАЕКТОРИИ.

— Ориентируйтесь на нее.

Отцы Города смолкли. Амальфи подумал, неужто и машины могут удивляться. Он прекрасно знал, что Отцы Города никогда не выберут этот курс, поскольку тогда им пришлось бы нарушить основной принцип: П_р_е_ж_д_е _в_с_е_г_о _о_б_е_р_е_г_а_й _г_о_р_о_д_. Это вполне соответствовало планам мэра. Он продолжал руководить работами, не сводя глаз с экрана, на котором показывался темп строительства на Херне–6; Амальфи не сомневался, что теперь оно будет идти гораздо быстрее.

Однако, прошло еще четырнадцать недель, прежде, чем Амальфи опустил, опустил, наконец, руку на главный рычаг управления планетой Херн–6, и произнес:

— В_п_е_р_е_д_!

Удаление планеты Херн–6 от родного Скопления Служителей через центр галактики вошло в историю, особенно приборостроения. Планета Херн–6 была небольшой, значительно меньше Меркурия, однако, именно она обладала наибольшей массой среди всех тел, со сверхсветовой скоростью выброшенных за пределы населенной части галактики. Если, конечно, не считать планеты Он, которая покинула галактику на ее периферии и сейчас находилась на пути к скоплению Мессье–31 в галактике Андромеды. Никогда еще подобное тело не перемещалось при помощи спиндиззи или каких–либо других двигателей. Грандиозное путешествие оставило неизгладимый след не только в сознании наблюдавших за ним, но и в памяти всех приборов, зарегистрировавших это событие.

Теоретически, планета Херн–6 прошла по той же траектории, напоминающей длинную дугу, которую Отцы Города предложили Амальфи. Дуга эта пролегла от края Скопления Служителей через всю галактику к центру Малого Магелланова Облака. (К центру массы, конечно, поскольку оба облака, на самом деле являющиеся звездными скоплениями, выделились из галактики, как целое относительно недавно. Они постепенно обрели определенные «мертвые» центры орбит, характерные для «спиральных» галактик.) Это означало, что примерная орбита летящей планеты в точности соответствовала этой дуге.

Однако, на той огромной скорости, с которой двигалась планета Херн–6 (ее даже трудно выразить в терминах, многократных старой и весьма спорной величине С — скорости света), самое незначительное отклонение от орбиты вызывало гигантский уклон в сторону, несмотря на микросекундную реакции Отцов Города на соответствующую корректировку.

Как и все люди, много лет посвятившие скитаниям среди звезд, Амальфи давно привык к полетам на транссветовых скоростях, хотя в космосе, где недостаточно ориентиров, оценить скорость можно далеко не всегда. И, как всякий Бродяга, он путешествовал по планетам на наземных машинах, которые, казалось, неслись с опасной скоростью просто по потому, что вокруг имелось множество точек отсчета, относительно которых можно было судить о скорости. Но сейчас Амальфи впервые представлялась возможность реально ощутить скорость космического полета.

Планета Херн–6 неслась столь стремительно, что звезды казались совсем близкими друг к другу, словно столбики из–за внезапных изгибов дороги то и дело оказывались между колес. Не раз, стоя на балконе башни Городского Центра, Амальфи замирал от страха, наблюдая внезапное появление звезды, еще секунду назад невидимой, и словно рухнувшей ему на голову. Все небо заполнялось ярким звездным светом, а потом также неожиданно опускалась темнота.

Амальфи казалось, что он явственно должен расслышать свист, когда Херн–6 пролетала мимо очередной звезды. Лицо его горело от излучения, словно он искупался в нем. Даже поле работающего на полную мощность спиндиззи не в силах было сдержать излучение находящейся в перигее звезды.

Отцы Города без труда рассчитывали коррекцию орбиты, и единственная сложность состояла в том, что сама планета Херн–6 не являлась достаточно управляемым космическим кораблем и не могла мгновенно реагировать на изменение орбиты. Проходили долгие секунды, прежде чем команды Отцов Города преобразовывались в усилия механизмов, достаточные для того, чтобы скорректировать вектор, по которому мертвая планета неслась вперед, поглощая бесконечные парсеки космического пространства. Нечувствительность планеты к управляющим воздействиям объяснялась и еще одной причиной: вращение Херн–6 вокруг оси, преобразованное в движение по орбите, привело к раскачиванию планеты относительно основного курса.

Возможно, если бы Амальфи разместил спиндиззи по поверхности самой планеты, как он поступил с Универсальным Городом, а позже — с городом, зараженным чумой, Херн–6 оказалась бы более восприимчивой к движениям рукоятки управления. По крайней мере, раскачивание, несомненно, удалось бы компенсировать. Однако, Амальфи решил не трогать городские спиндиззи, заботясь, в первую очередь, о безопасности самого города. Лишь одна из машин принимала участие в полете Херна–6 — огромная установка, расположенная на Шестидесятой улице. Остальные машины, включая и почти охладившийся теперь спиндиззи с Двадцать третьей улицы, отдыхали.

«… в_ы_з_ы_в_а_е_м _с_в_о_б_о_д_н_у_ю _п_л_а_н_е_т_у, в_ы_з_ы_в_а_е_м с_в_о_б_о_д_н_у_ю _п_л_а_н_е_т_у, есть там кто–нибудь живой на этой штуке?.. ЭПСИЛОН КРУЦИС, ВЫ СМОГЛИ СВЯЗАТЬСЯ С ОБЪЕКТОМ, ТОЛЬКО ЧТО ПРОШЕДШИМ МИМО ВАС?.. ВЫЗЫВАЮ СВОБОДНУЮ ПЛАНЕТУ! ВЫ ИДЕТЕ НА СТОЛКНОВЕНИЕ С НАМИ, ЧЕРТ ВАС ПОДЕРИ!.. ВЫЗЫВАЮ ЭТА ПАЛИНУРИ, СВОБОДНАЯ ПЛАНЕТА ТОЛЬКО ЧТО ПРОЛЕТЕЛА МИМО, ОНА НАПРАВЛЯЕТСЯ К ВАМ. Она либо мертва, либо просто неуправляема… вызываем свободную планету… в_ы_з_ы_в_а_е_м _с_в_о_б_о_д_н_у_ю _п_л_а…».

У Амальфи не было времени ответить на эти отчаянные обращения, которые потоком изливались на город извне — слишком быстро проносились мимо обитаемые миры, откуда неслись эти бесконечные взволнованные запросы. На них можно было ответить, но ответ означал долгое пояснение, а Херн–6 слишком быстро выходил за пределы досягаемости ультрафонной связи вопрошающего, так едва ли хватило бы произнести пару предложений. На самые настойчивые расспросы можно было ответить по системе Дирака, однако, и тут имелись два существенных недостатка: во–первых, вопросов слышалось столько, что ответить даже на самые эмоциональные не представлялось возможным, и — во–вторых, что более существенно, ответ услышали бы на Земле и среди других важных слушателей.

Земляне в этом смысле мало волновали Амальфи: они и так уже знали о полете Херна–6 практически все. Если к связи Дирака можно отнести термин «забивать», то приемники Дирака на Земле просто оказались «забиты» вопросами, выбрасываемым в эфир потревоженными мирами, мимо которых проносилась планета.

Эти другие слушатели волновали Амальфи куда больше.

О'Брайен постоянно держал странный город, примкнувший к маршу, в поле зрения, и мэр имел возможность наблюдать необычный объект на экране своего радара. После присоединения к Бродягам город–пришелец еще не совершил ни единого сколько–нибудь заметного перемещения. Время от времени город переговаривался с Королем, реже — с другими городами. За время долгого, монотонного путешествия Бродягами овладела скука, поэтому они то и дело перебирались с места на место в поисках свежих впечатлений, однако, никто из них так и не решился подойти поближе к пришельцам. Те, в свою очередь, также не посылали к соседям ни одной шлюпки. Бродяги всегда имели склонность к уединению, и нежелание брататься с коллегами, если оно не сопровождалось откровенно недружелюбным поведением, не могло вызвать у них никаких подозрений. Короче говоря, город–пришелец весьма умело подражал обычной манере поведения Бродяг — всего–лишь еще одно Бирнамское дерево на пути в Дунсинэйм…

Амальфи не обнаруживал никаких свидетельств того, что кто–то в джунглях догадался, кем на самом деле являлись пришельцы.

Еще одна огромная звезда бело–голубой ракетой промелькнула над городом, тут же оставшись позади, в кромешной мгле. Амальфи обменялся быстрыми репликами с Отцами Города. Через несколько дней джунгли окажутся в зоне видимости с Земли. Переговоры, перехваченные городской установкой Дирака, все больше и больше сосредотачивались на приближении джунглей. Имя Херн–6 звучало в них все реже. Амальфи всецело доверял Отцам Города, однако, каждый раз, когда очередная звезда с чудовищной быстротой мелькала над его головой, он невольно задумывался о точности их расчетов. Сумеют ли они подойти в намеченное место до того, как земляне обнаружат джунгли воочию?

Но Отцы Города упрямо настаивали, что Херн–6 пересечет границы солнечной системы именно в расчетный момент. Амальфи знал, что в подобных расчетах они не ошибаются. Поколебавшись, мэр решил получить подтверждение правильности сделанных машинами расчетов в отделе Астрономии. Ему требовалась помощь.

— Джейк, это мэр. Тебе приходилось слышать что–нибудь о таком явлении как «трепидация»?

— Спроси что–нибудь потруднее, — ответил городской астроном с недоумением.

— Прекрасно. Можем ли мы ввести элемент трепидации в орбиту, по которой движемся?

— Вряд ли, — ответил астроном с раздраженной усмешкой. — Это состояние пространства вблизи солнц. В нашем случае явно недостаточно массы. Насколько я помню, нижний предел равен десять в тридцатой степени массы в килограммах. Можно спросить у Отцов Города. Они знают точно. Но за порядок цифры я ручаюсь.

— Проклятье! — не сдержался Амальфи. Повесив трубку, он попытался закурить сигару, на что у него ушло довольно много времени, поскольку это осложнялось видом проносящихся мимо звезд. Каждый раз, когда он собирался прикурить, кончик сигару дергался, как только миом проносилась звезда. Наконец ему удалось зажечь нервно прыгавший кончик сигары и следующим делом он вызвал Хэзлтона.

— Марк, помнится, однажды ты пытался объяснить мне, каким образом музыкант иногда исполняет пьесу: быстрее, чем нужно, в начальной части и в конце. Тогда середину он может играть немного медленнее. Я правильно сказал?

— Да, это tempo rubato [свободное по отношению к темпу исполнение; не строго в такт (итал.) ] — «украденное время».

— Я хочу произвести нечто подобное и с нами, пока мы будем пересекать солнечную систему. Общее расчетное время необходимо выдержать. Что ты думаешь об этом?

Последовало краткое молчание.

— У меня нет никаких мыслей, босс. Управление такими объектами, по существу, носит интуитивный характер. Мне кажется, будет больше шансов, чем у О'Брайена, если ты возьмешь управление на себя.

— Хорошо. Благодарю.

Еще один неразорвавшийся снаряд: на такой скорости не могло быть и речи о том, чтобы управлять полетом вручную. Даже такой мастер, как Амальфи, не обладал столь стремительной реакцией, которая требовалась, чтобы манипулировать движением планеты, полагаясь на собственные ощущения. Именно исходя из желания принять на несколько секунд управление на себя, Амальфи и интересовался возможностью замедления скорости планеты, хотя его и не покидали сомнения в том, сможет ли он мгновенно внести в траекторию движения необходимые изменения.

— Кэррел. Приходи сюда, хорошо?

Юноша появился тотчас же. Стоя на балконе, он разглядывал мелькающие звезды. Амальфи показалось, что на лице его отражается суеверный страх.

— Кэррел, ты раньше был переводчиком, правда? Тебе часто приходилось пользоваться печатающей с голоса машинкой?

— Да, сэр.

— Хорошо. Тогда ты, наверно, помнишь, как движется каретка этого устройства, возвращаясь для регистрации новой строки. В середине обратного движения она немного тормозится, чтобы не сломать стопор, ограничивающий ее ход. Меня интересует, какая конструкция применяется там.

— В небольших установках обратный ход управляется эксцентриком, — с готовностью ответил Кэррел. — В крупных приборах используется электронное управление на основе клистрона, правда, я не знаю, как он действует.

— Узнай об этом, — распорядился Амальфи. — А пока спасибо. Это именно то, что я хотел знать. Я хочу, чтобы приспособление, реализующее этот принцип, было встроено в схему управления полетом. Нам необходимо сбросить скорость при пересечении солнечной системы, выдержав без изменений момент вхождения в облако. Это возможно?

— По–моему, это довольно просто, — заверил Кэррел, отправляясь вниз. Секундой позже мимо пронесся сплющенный и покрытый пятнами красный гигант, казалось, промелькнувший всего–лишь в нескольких дюймах от города.

Зазвонил телефон.

— Мистер мэр, говорит О'Брайен. Города приближаются к Земле. Хотите посмотреть?

— Уже? — изумился Амальфи. Город все еще находился от места назначения на расстоянии мегапарсеков. Казалось невозможным развить огромную скорость, необходимую чтобы поспеть к облаку вовремя. При мысли об этом даже мелькание звезд, проносившихся мимо, словно огоньки по сторонам шоссе, показалось мэру неожиданно успокаивающим.

— Да, О'Брайен. Подключи большой шлем. Дай мне сигналы по всем линиям коммуникатора Дирака. Подготовься к переходу на запасной курс. Может быть, придется пойти на это. Мистер Кэррел уже связывался с тобой?

— Нет, сэр, — ответил пилот. — Но я наблюдал признаки активности со стороны Отцов Города. Я думал, что это результат приказов, отданных вами или управляющим. Мне кажется, мы можем лишиться помощи компьютеров.

— Ты прав. Ну ладно, О'Брайен, подключи меня. Амальфи надел большой шлем…

… и снова оказался в джунглях.

Основная группа городов, сильно замедляя скорость, подходила к «местному скоплению», образующему сферу радиусом примерно в пятьдесят световых лет с солнцем в центре. Это был центр населенной галактики, даже несмотря на исход, происшедший за последние столетия, а голоса, звенящие сейчас над головами Бродяг, словно долетали из глубин истории: Эридан–40, Процион, Крюгер–60, Сириус, 61–я Лебедя, Альтаир, RD–4–4048, Вольф–359, Альфа Центавра… Слышать изредка голос самой Земли не несло в себе никакой новизны, но эти вызова очень походили на приветствия древних греков и или Содружества Массачусетса.

Король джунглей к этому моменту весьма преуспел, выстраивая города–Бродяги в боевой строй — огромный конус, ось которого достигала в длину восемнадцати миллионов километров. На вершине конуса располагались самые маленькие города, наверняка обладавшие только защитным вооружением. Они образовывали параболоид, напоминающий голову гигантской кометы. Крупные города заполняли собой тело конуса. Здесь находился и город Короля, однако, пришелец, присоединившийся к джунглям по пути, держался далеко позади, у самого основания радиуса. Такое построение давало возможность засланному в джунгли кораблю Амальфи обозревать почти весь конус; задачей О'Брайена было наблюдать за гигантской сферой–пришельцем, не обращая внимания но то, какой сферой обозрения ему пришлось пожертвовать.

Большую часть основной стены конуса составляли средние по размеру города–труженики, которые едва ли были хорошо вооружены. Но почти все они располагали мощными спиндиззи, поле которых могло отразить практически любые атаки. Возможно, лишь самые мощные из боевых кораблей имели шансы пробиться сквозь него.

Амальфи оценил стратегическое мастерство Короля. Построение Бродяг внушало уверенность, а их предводитель весьма умело распорядился имеющимися в его распоряжении возможностями. Джунгли определенно казались способными постоять за себя. К тому же, при таком построении у них сохранялись значительные резервы усиления. В целом же их строй не создавал впечатления агрессивности, казалось, они спокойны и уверены в себе.

Амальфи поправил громоздкий шлем, напичканный датчиками, благодаря которым он смог оказаться в гуще событий, и положил руку на перила балкона рядом с рукояткой управления. В ушах его загремел голос:

— Центр Безопасности Земли вызывает города–Бродяги. Приказываем сбросить скорость и оставаться на месте, пока мы не проведем проверку ваших намерений.

— Еще чего?! — прозвучал ответ Короля.

— Кроме того, мы предупреждаем вас о том, что по действующим законам Совета Бродягам запрещено приближаться к Земле ближе, чем на десять световых лет. Бродягам также не разрешается собираться в группы более четырех единиц. Однако, при условии соблюдения вами указанной дистанции последнее требование на время расследования снимается.

— Мы не будем соблюдать дистанцию, — сказал Король. — Вам представится возможность хорошенько нас разглядеть. Мы не собираемся создавать еще одни джунгли. Не за этим мы пришли в такую даль.

— В таком случае, — невозмутимо продолжал дежурный Центра Безопасности с безразличием бюрократа, не знакомого с эмоциями и целиком полагающегося на инструкции и предписания, — закон предписывает необходимость разрушения городов–нарушителей. Никаких оснований для исключения я не вижу. Полное наказание будет применено в этом случае, как и во всех других.

— Мы не захватчики и ничем не угрожаем Земле, но пару суровых, но справедливых обвинений мы выдвигаем. Мы пришли потому, что отчаялись добиться справедливости по–другому. Нам нужно только одно — справедливость.

— Вас предупредили.

— Вас тоже. Вы не осмелитесь напасть на нас. Мы граждане Земли, а не какие–нибудь разбойники. Мы хотим справедливости, и пришли только за этим.

В приемнике Дирака, управляемом Отцами Города раздался внезапный к_л_и_к_ — он настроился на другую частоту. Новый голос произнес:

— Внимание полицейского отряда Тридцать два. Говорит Главный штаб. Вице–адмирал Макмиллан. Синяя тревога. Синяя тревога. Подтвердите прием.

Снова щелчок — на этот раз Дирак избрал частоту, на которой Король обычно связывался с джунглями.

— Держитесь, ребята, — прозвучал голос Короля. — Сохранять строй. Приготовьтесь разбить лагерь в пятнадцати градусах к северу от эклиптики, на орбите Сатурна. Точные координаты сообщу позже. Если мы с ними не договоримся, то пойдем к Марсу. Мы еще нагоним на них страху. Будем вести честную игру.

— Вы уверены, что и они будут вести себя честно? — нетерпеливо прокричал кто–то.

— Если хотите, можете возвращаться к Служителям. Жалеть не будем.

Щ_е_л_к_.

— Вызываю штаб. Группа Тридцать два подтверждает прием сигнала синей тревоги. Командор Эйзенштейн: группа Тридцать два приведена в состояние синей готовности.

Щ_е_л_к_.

— Эй вы, у основания конуса. Поосторожней, вы наступаете нам на пятки!

— Вас понял, Буда–Пешт.

— Внимательней. Масса должна распределяться равномерно…

Щ_е_л_к_.

— Внимание полицейского отряда Восемьдесят три. Говорит вице–адмирал Макмиллан из штаба. Синяя тревога. Синяя тревога. Подтвердите прием. Группа Тридцать два, красная тревога. Красная тревога. Подтвердите.

Щ_е_л_к_.

— Вызываем Землю. Станция Прозерпина Два. Вызываем штаб. У нас тут несколько городов. Какие будут инструкции?

(«Где эта чертова Прозерпина?» — спросил Амальфи Отцов Города.

«ПРОЗЕРПИНА — ГАЗОВЫЙ ГИГАНТ ДИАМЕТРОМ ОДИННАДЦАТЬ ТЫСЯЧ МИЛЬ. РАСПОЛОЖЕНА ЗА ОРБИТОЙ ПЛУТОНА НА РАССТОЯНИИ…».

«Понял. Заткнитесь.»).

— Безопасность Земли. Не суйте свой нос, Прозерпина Два. Штаб контролирует ситуацию. Ничего не предпринимайте.

Щ_е_л_к_.

— Привет, штаб. Группа Восемьдесят три подтверждает прием сигнала синей тревоги. Говорит лейтенант Фиорелли. Группа восемьдесят три — синяя тревога.

Щ_е_л_к_.

— Буда–Пешт, они окружают нас.

— Вижу. Формируйте лагерь, как я говорил. Они не осмелятся прикоснуться к нам, если мы не будем проявлять агрессивности. Не позволяйте им спровоцировать вас.

Щ_е_л_к_.

— Говорит станция Плутона. Мы видим передовые группы городов.

— Сидите тихо, Плутон.

— Они собираются разбить лагерь. Мы находимся напротив Прозерпины. Нептун и Уран в стороне от их курса…

— Сидите тихо.

Земное солнце на экране Амальфи постепенно становилось все крупнее, его размеры увеличивались с возрастанием скорости корабля–гиганта, двигающегося вместе с джунглями. Само земное солнце было по–прежнему невидимо из города. Шлем–приемник представлял солнце в виде огромной желтой искры, а не очерченного диска — угольная дуга, преломленная системой линз и направленная в бесконечность.

И все–таки несомненно, это было родное земное солнце. При виде его Амальфи почувствовал комок в горле. Херн–6 продолжал движение через центр галактики. Скопления звезд, столь характерные для других галактик, здесь были невидимы из–за облаков межзвездной пыли. Бешено летящая вперед планета только что оставила позади черную туманность, в которой самое мощное солнце казалось не более, чем призраком. Впереди маячило коромысло Млечного пути, предвещающее новые неожиданности.

Амальфи не переставал удивляться тому, что простая желтая искра, которая могла показаться совершенно неприметной, заставляла его щурить наполненные слезами глаза.

Джунгли к этому времени, медленно сбрасывая скорость, практически остановились. Прошло еще десять минут, и Амальфи заметил, что города замерли на фоне солнца. Корабль О'Брайена передавал теперь изображение Сатурна.

Ни один из земных астрономов–любителей еще не наблюдал столь отчетливо эту гигантскую, стянутую кольцом планету. Амальфи, казалось, был совершенно потрясен величием представшего его глазам зрелища, необычайно красивого и абсолютно невозможного. Газовый гигант, опоясанный жесткими, неподвижными кольцами! Какая сила заставила мэра покинуть родную солнечную систему с ее невыразимо прекрасной красотой?! А у газового гиганта имелась другая планета–спутник — более трех тысяч миль в поперечнике в добавление к привычной семье сателлитов величиной с планету Херн–6.

Щ_е_л_к_.

— Разбивайте лагерь, — звучал в наушниках голос Короля. — Мы пробудем здесь какое–то время. Да не напирайте вы там, сзади! Неужели не ясно: мы останавливаемся, неужели мне никак вам это не втемяшить?

— Мы сбрасываем скорость нормально, Буда–Пешт. Это новый город напирает. У них, кажется, какие–то неприятности.

Камера, установленная на корабле О'Брайена, позволяла поставить более точный диагноз. Огромный сферический объект отчетливо выделялся на общем фоне джунглей и, подрагивая, дрейфовал в стороне от края конусного строя, время от времени покрываясь дымкой под воздействием внезапной неконтролируемой поляризации.

— Вызовите его, может быть, нужна помощь. Остальные — занимайте свои орбиты.

— О'Брайен, время! — рявкнул Амальфи.

— Понял, сэр.

— Как я узнаю, что рукоятка управления опять слушается меня?

— С этим все в порядке, мистер мэр, — ответил пилот. — Отцы Города передадут управление, как только вы прикоснетесь к рукоятке. За пять секунд до того, как мы начнем резко тормозить, вы услышите звуковой сигнал. Затем, до момента полного торможения, гудок будет звучать каждые полсекунды. После последнего сигнала управление переходит к вам примерно на две с половиной секунды. Затем рукоятка перестанет слушаться вас, управление возвращается к Отцам Города.

Щ_е_л_к_.

— Адмирал Макмиллан, что собираетесь предпринять, если вообще собираетесь?

Новый голос, прозвучавший по Дираку сразу же не понравился Амальфи. Невыразительный и гнусавый, он начисто был лишен каких–либо эмоций, кроме, пожалуй, отчетливо выраженной самоуверенности. Амальфи подумал, что обладатель подобного голоса вряд ли будет откровенно смотреть в глаза собеседнику. Говоривший, по всей видимости, находился не на поверхности Земли. Наверняка, укрывшись в каком–нибудь надежном подземелье, он исподтишка наблюдал за разворачивающимися вокруг событиями.

— Пока будем стоять на месте, сэр, — прозвучал ответ из штаба полицейского командования. — Они остановились, и судя по всему, изъявляют желание прислушаться. Я приказал командору Эйзенштейну следить за тем, чтобы там не возникло никаких беспорядков.

— Адмирал, эти города нарушили закон. Они вошли в закрытую зону. К тому же, подобные скопления вообще запрещены. Вам это известно?

— Да, мистер президент, — с уважением подтвердили из штаба. — Может быть, распорядиться о выборочных арестах?..

— Неужели вы думаете, что мы сможем пересажать всех летающих Бродяг? Я хочу действий, адмирал. Надо преподать этим людям урок. Не можем же мы позволить, чтобы целые флотилии городов сваливались на Землю. Это дурной прецедент. Подрываются нормы морали в галактике. Если мы не возродим нравственные ценности первопроходцев, огонь охватит Землю, травой зарастут космические пути.

— Да, сэр, — отозвался штаб. — Хорошие слова, если вы позволите мне высказаться. Жду ваших приказов, господин президент.

— Вот я и приказываю: сделайте что–нибудь с этим безобразием. Этот лагерь — нарыв на нашем чистом небе. Вы лично отвечаете за все.

— Да, сэр, — голос адмирала звучал твердо. — Командор Эйзенштейн, приступайте к операции А. Группа Восемьдесят два, готовность номер один.

— Группа Восемьдесят два. Подтверждаем готовность номер один.

— Эйзенштейн вызывает штаб.

— Штаб слушает.

— Макмиллан. Я подаю в отставку. Инструкции президента не предусматривали проведения операции А. Я не собираюсь брать на себя ответственность за это.

— Выполняйте приказы, командор, — вежливо прозвучало из штаба. — Ваша отставка будет принята после того, как маневр осуществится.

Города в напряженном ожидании висели на своих орбитах. Несколько секунд все было спокойно.

Затем, похожие по форме на груши, боевые полицейские корабли, возникая словно ниоткуда, со всех сторон устремились к джунглям. Почти мгновенно четыре города испарились, превратившись в облака кипящего газа.

Телекамеры Дирака на корабле–гиганте поспешно настраивались на резко возросшую интенсивность свечения. Города по–прежнему висели на своих местах, словно пораженные, как и сам Амальфи, совершенно не ожидавший от Земли такой жестокости. Только идеальное сочетание собственной вины и свирепости могло породить подобное убийство. Очевидно, президент и адмирал Макмиллан и составили гремучую смесь…

Щ_е_л_к_.

— Принимайте бой, болваны! — вопил Король. — Огонь! Тупицы! Они же сотрут вас в порошок! Вступайте в бой!

Еще один город разделил судьбу предшественников. Полицейские стреляли из мощных бластеров Бете. Камеры, сосредоточенные на том, чтобы поймать в фокус возникающие на месте городов облака водорода и гелия, не успевали ухватить бледные смертоносные лучи. Было очень трудно эффективно выполнить приказ Короля.

Но город Буда–Пешт уже бросился дугой из вершины конуса к Земле. Он нанес смертельный удар по одному из полицейских кораблей. Перед глазами Амальфи застыл сгусток сверкающего плавящегося металла. Рассасываясь, он постепенно бледнел. Несколько городов последовали за Королем, затем еще большее число и наконец, целая волна…

Щ_е_л_к_.

— Макмиллан, остановите их! Я вас расстреляю! Они идут на нас…

Каждую секунду появлялись новые полицейские корабли. Скопление городов–Бродяг постепенно окружала плотная мгла — туманность, образованная мириадами газовых молекул, пылью, парами воды и металла. Лучи Бете продирались сквозь эту туманность. Но и солнце начало воздействовать на облако и вся его масса начала светиться, отбрасывая все усиливающийся по яркости занавес на картину поля сражения. Изображение, передаваемое камерами Дирака, теряло четкость. События, развернувшиеся перед глазами Амальфи, напомнили ему одно давнишнее происшествие с NCC 1435 в созвездии Тельца, и взрывающиеся города в данном случае служили заменой взрывавшимся новым звездам.

Однако, сейчас вспыхивало слишком много новых, гораздо больше, чем это могли бы быть одни–лишь города. Эти звезды вспыхивали за пределами лагеря. Полицейские корабли, к изумлению Амальфи, взрывались, едва появившись на горизонте. Города, сбившись в кучу, подобно рою пчел, отбивались от нападавших. Прекрасно понимая, сколь невелика боевая мощь городов, Амальфи никак не мог поверить в то, что именно они являются причиной исчезновения полицейских. Нет, тут было что–то другое. В ряды полиции затесался таинственный убийца…

— Группа Восемьдесят два. Операция А, второй вариант!

Наблюдательная станция полиции бесшумно взорвалась ярчайшей вспышкой.

Города побеждали. Один полицейский корабль без труда мог разделаться минимум с тремя городами, а к началу сражения на каждый город приходилось по пять кораблей полиции Земли. У Бродяг, казалось, не было ни малейших шансов.

И все же победа, без всякого сомнения, склонялась на сторону Бродяг. Города потоками устремились к Земле, кипя от гнева Полицейские корабли со своим смертоносным оружием, не переставая, взрывались на небе, словно искорки, разлетающиеся от костра.

Немного впереди обезумевших городов тяжело катилась к Земле огромная серебристая, судя по всему, неуправляемая сфера.

Теперь Амальфи видел и саму Землю — одну из маленьких голубовато–зеленых точек на экране. Точка эта, увеличиваясь в размерах, с невероятной скоростью превращалась в шар. Мэр не мог спокойно смотреть на это щемящее сердце зрелище. Глаза его наполнились сентиментальными слезами. Он попытался отвернуться, но глаза невольно возвращались к такому знакомому шарику. Амальфи рассмотрел ледяную шапку, покрывавшую полюс планеты…

Раздался гудок. От неожиданности он вздрогнул. Видимо, это был уже не первый сигнал, но предыдущие он не расслышал, поглощенный своими эмоциями. Через пару секунд город пересечет границы солнечной системы. Может быть, и раньше; мэр не знал, сколько гудков он пропустил, загипнотизированный чарами родной планеты. Интуиция подсказывала ему, что долгожданный момент наступил.

Щ_е_л_к_.

ЛЮДИ ЗЕМЛИ. МЫ, ГОРОД ПРОСТРАНСТВ, ВЫЗЫВАЕМ НА ВАС…

Амальфи резко повернул рычаг управления, описав им четко рассчитанную дугу. Отцы Города мгновенно перехватили управление, приняв его на себя. Земля и солнце исчезли из поля зрения. Планета Херн–6 начала быстро ускорять движение, удаляясь вглубь галактики, во имя которой погибли два города Бродяг.

— ВАШИ ЕСТЕСТВЕННЫЕ ХОЗЯЕВА ОДОБРЯЮТ, ЛЮДИ ЗВЕЗД, КТО ПОНИМАЕТ ВСЕЛЕННУЮ, ПОНИМАЕТ ДОЛГУЮ ЖИЗНЬ, ПОНИМАЕТ НАСЛЕДНИКОВ, ЛЮДИ ОТСТАЛОЙ ДЕКАДЕНТСКОЙ ЗЕМЛИ ТАКИМ ОБРАЗОМ, НОВЫЕ ПРАВИТЕЛИ КОТОРОЙ, ПРИБЛИЖАЮТСЯ. НАМИ ИНСТРУКТИРУЕМ ВАС СКОРО ПРИГОТОВИТСЯ…

Напыщенный голос внезапно замолк. Последние отблески голубой точки исчезли из виду. Земля — родина предков Амальфи — опять осталась далеко позади.

Планета Херн–6 дернулась и зазвенела. Амальфи с силой бросило на пол балкона. Тяжелый шлем давил на плечи, не давая возможности наблюдать за ходом продолжающегося сражения.

Однако, ему уже было все равно. Ударная волна, исчезновение загадочного голоса означали конец настоящей битвы в джунглях. Это означало конец любой реальной угрозы Земле. Конец сражения означал и окончание эпохи городов Бродяг. Не только тех, кто собрался в этих беспримерных джунглях, но и всех остальных, включая и собственный город Амальфи.

Ударная волна, докатившаяся до башни Городского Центра через скалы планеты Херн–6, свидетельствовала о том, что мэр четко использовал свой шанс. За те короткие мгновения, которые имел Амальфи, чтобы изменить курс планеты, он успел сделать свое дело. Должно быть, где–то на обращенном вперед полушарии планеты сейчас образовался огромный, раскаленный добела кратер. Этот кратер и остатки металлических солей, растворившихся и осевших на его расплавленной поверхности, — вот все, что осталось от старейшей из легенд Бродяг.

Орбитальный форт Веги.

Теперь никогда никто не узнает, сколь долго это средоточие, квинтэссенция военной мощи Веги скиталось по галактике в ожидании неповторимой возможности нанести удар. Вряд ли ответ на этот вопрос можно найти на планетах Веги, где загадочный форт в такой же степени, как и повсюду, представлялся не более, чем мифом.

Однако, форт все–таки был реальностью. Он использовал свой единственный шанс отомстить землянам за свою родную бело–голубую Вегу, уже не надеясь возродить ее былое величие и влияние, а просто, чтобы уколоть ненавистную ему планету, которая когда–то давно лишила его родину могущества. Едва ли форт рассчитывал подчинить себе землян. Но в сумятице марша Бродяг он просто увидел возможность мщения, правильно рассчитав, что власти Земли не сразу решатся атаковать города, и у него будет достаточно времени для долгожданного триумфа. Форт влился в поток Бродяг, словно вернувшись из долгой ссылки, отвергнутый сначала как город, потом как невероятная выдумка, чтобы нанести последний удар.

Башня слегка покачивалась под воздействием затухающих колебаний. Амальфи, держась руками за перила, поднялся на ноги.

— О'Брайен, отключайся. Планета пойдет своей дорогой. Город переходит на другую орбиту.

— Мы направляемся к Большому Магелланову Облаку?

— Правильно. Осмотри, нет ли каких–нибудь повреждений после землетрясения. Передай распоряжение Хэзлтону и Кэррелу.

— Да, сэр.

Веганская крепость была невероятно близка к победе, если бы не пилотируемый Амальфи спаситель Земли — Херн–6. Земляне никогда не узнают об этом; полет далекой планеты так и останется в их истории незначительным, ничем не примечательным эпизодом. Останки одного из главных участников событий продолжали кипеть в кратере на переднем полушарии планеты Херн–6. Амальфи позаботился о том, чтобы эта планета была потеряна для землян навеки…

И сама Земля тоже потеряна для бродячих городов, потеряна отныне и навсегда.

В старом кабинете мэра собрались все: Ди, Хэзлтон, Кэррел, доктор Шлосс, сержант Андерсон, Джейк, О'Брайен, техники. Горожане с волнением следили за собранием — трансляция шла по всем каналам на весь город. Даже Отцы Города отложили все свои дела. Подобного интереса не вызывало ни одно событие со времени последних выборов, тех выборов, по результатам которых Хэзлтон получил место управляющего. Немногие помнили те давние события, хотя Отцы Города сохранили все подробности в своей необъятной памяти и вполне могли воспользоваться ими в нынешних обстоятельствах. Полутона не были сильной стороной Отцов Города.

Амальфи начал говорить. Голос его звучал спокойно, по–деловому. Обращался он сразу ко всем, к городу в целом, но смотрел прямо на Хэзлтона.

— Прежде всего, — говорил мэр, — хочу довести до вашего сведения сложившуюся общую физическую и астрономическую ситуацию. После того, как некоторое время назад мы отделились от планеты Херн–6, эта планета продолжила путь в направлении Малого Магелланова Облака. Для тех из вас, кто родом из северных районов галактики, могу сообщить, что это — одна из двух небольших галактик–спутников, которые отдаляются от основной галактики вдоль южного рукава. Херн–6 находится на пути в тот район, и, если не произойдет ничего неожиданного, планета скоро пройдет через Облако и выйдет в межгалактическое пространство.

— Мы оставили на планете почти все оборудование, собранное в других городах во время пребывания в джунглях. Другого выхода у нас не было. В городе не было места для всех этих машин. Оставаться на Херн–6 мы тоже не могли. Земляне будут преследовать планету до тех пор, пока она не выйдет за пределы галактики. Если бы мы остались там, они не отвязались бы от нас.

— Почему, сэр? — несколько голосов прозвучали почти одновременно.

— Причин этому много. Прежде всего, полет планеты под нашим руководством через всю солнечную систему, а также по основным межзвездным маршрутами сквозь некоторое число звездных систем — серьезное нарушение земных законов. Кроме того, земляне обвинили бы нас в уничтожении города. Они и понятия не имеют о том, что это был за «город» в действительности. И очень важно, чтобы они никогда об этом не узнали; если же мы не сумеем сохранить секрета, мы будем вписаны в историю как убийцы. Ди сделала протестующий жест:

— Джон, почему мы не можем получить признание? Особенно сейчас, после того, как мы оказали землянам такую услугу.

— П_о_т_о_м_у _ч_т_о _э_т_а _и_с_т_о_р_и_я _е_щ_е _н_е з_а_к_о_н_ч_и_л_а_с_ь_. Для тебя, Ди, жители Веги — это просто один из древних народов, о которых ты впервые услышала три столетия назад. Находясь на Утопии, ты была отрезана от истории галактики. А правда заключается в том, что Вега правила галактикой еще задолго до землян, и они только что показали нам, как опасно по–прежнему с ним конфликтовать. Этот форт не мог существовать сам по себе, в вакууме. Время от времени ему, как и нам, необходимо было заходить в порт. Являясь военной машиной, он нуждался в более сложном обслуживании и ремонте, чем мог бы справиться сам.

Где–то в галактике находится колония Веги, по–прежнему таящая в себе опасность. Колония не подозревает о том, что произошло с главным ее оружием. Необходимо заставить колонии поверить, что форт по–прежнему скитается по галактике, что на сей раз попытка реванша оказалась неудачной, но он продолжает искать свой шанс. Если в колонии узнают, что форт уничтожен, они начнут строить новый.

— Новый форт наверняка добьется цели. Первый погиб, главным образом, из–за бродячей природы той культуры, которая развивалась в сознании землян. Он был побежден Бродягами, а мы просто оказались тем городом, которому было суждено решить его судьбу. Но это явилось вовсе не случайным, что именно мы оказались в позиции исполнения этой задачи.

— Но сейчас наступают такие времена, когда Бродяги не будут больше играть ключевой роли в нашей галактике, а сама она, включая и Землю, входит в глубокую депрессию. Если веганцы узнают, что форт пытался нанести удар по Земле, но в результате погиб сам, они в тот же день начнут строить новый. И тогда…

— Нет, Ди, боюсь, нам придется держать наш подвиг в секрете.

Девушка, не желая соглашаться, с надеждой посмотрела на Хэзлтона, но тот отрицательно покачал головой.

— Наше положение не так уж плохо, — продолжал Амальфи. — Мы по–прежнему поддерживаем огромную скорость, приданную нам спиндиззи планеты Херн–6, когда мы летели вместе с ней. Это, правда, не то, что было, когда мы путешествовали на планете Он, но все же маневрировать худо–бедно мы сможем. Мы сумеем войти в любой порт, попадающий внутрь