Графиня Дракула. Невероятная история Элизабет Батори.

Памяти моей бессмертной возлюбленной посвящается.

Выражаю благодарность Карлосу за помощь и поддержку.

Глава 1. Элизабет: «Мои судьи не зря боятся меня…».

Вся жизнь моя как сумрак беспроглядный,

Кругом враги толпятся стаей жадной.

И смотрят на меня, смеясь злорадно.

И друг уже не друг, и все неладно.

Ты обо мне не пекся — все согласны:

Само рождение мое бесчастно;

Меня терзают бедствия всечасно,

И все надежды без Тебя напрасны.

Балинт Балашши, «Псалом 150».

30 декабря 1610 года графиня Элизабет Батори была арестована и помещена под домашний арест в собственном замке, в Чахтице. Вместе с ней были арестованы несколько слуг. Графиню обвиняли в более чем шести сотнях убийств…

Луч солнца, который проходит сквозь узкое окно — это все, что связывает меня теперь с миром. Сияние на рассвете пронизывает мою темницу, в нем я вижу отблески былого счастья. Сегодня свет был ярче, чем обычно — настала долгожданная весна. Если привстать на цыпочки около окна, можно разглядеть за вечно стелющимся вокруг туманом смутные образы далекой жизни, которая еще совсем недавно была и моей жизнью. В предрассветные часы я слышу пение соловья на одном из склонов скалы, где стоит мой замок, а вечерами из селения доносятся звуки струн и голоса, поющие песни. Чему они радуются? Уж не тому ли, что меня теперь держат в этой комнатушке, в моем собственном доме?

В тот день, когда они пришли для того, чтобы арестовать меня, — мои зятья во главе с палатином Венгрии Дьердем Турзо, — все было как обычно. После смерти моего милого мужа Ференца мне пришлось самой взяться за управление хозяйством и людьми. Но все это не мешало мне, как и прежде, следить за собой. Утро началось рано, как всегда зажглись свечи в тяжелых узорчатых канделябрах и я села к своему зеркалу. Последние годы оно не уставало радовать меня. Разожгли потухший ночью камин — зимние ночи вытягивают все тепло из дома. Кто в ответе за камин?.. Илона сказала, что кухарка, которая сегодня должна следить за огнем, уснула в своей кухне. Этого нельзя так оставить, иначе уже завтра эти бездельники заморозят весь дом.

*****

Девушки долго держали мои волосы напротив ярких свечей. Чем светлее будут мои волосы, которые зимой не ласкает солнце — тем лучше. Светлые волосы подходят к цвету моих глаз и подчеркивают белизну лица. Однажды, после нескольких недель мытья в турецком снадобье и яркого солнца, волосы почти совсем побелели. Я не могла налюбоваться на себя, сидя перед зеркалом. А теперь — зима, и мне приходится сидеть часами перед свечами. Девушки знают свое дело. Они помнят, что стало с одной из их предшественниц, у которой дрогнула рука, и пламя свечи дотянулось до кончиков моих волос.

Потом, когда волосы вобрали в себя достаточно света, я взяла один из сосудов с мазью, которую мне приходится теперь делать самой. С тех пор, как Анна, моя милая ведьма Анна, которую я однажды спасла от костра, умерла, я никому не могу доверить это. Они, как всегда, все испортят, а здесь не может быть ошибок. От этого снадобья моя кожа сияет. Конечно, эта мазь лишь помогает мне сохранять красоту, настоящую красоту несет мне жизненная сила молодых девушек. Но не для того ли они созданы, чтобы нести красоту и жизненную силу всем, кто этого достоин — таким, как я?..

Сегодня я снова жду священника. Как мне надоели эти визиты! Родня вот уже больше года не появляется у меня, они, должно быть, верят всем этим нелепым обвинениям. Я не понимаю, как они могут этому верить. Не только дочери и сын забыли обо мне, но и Он давно не заходил ко мне. Я знаю, что стены и страж у дверей Ему не могут помешать навещать меня. Неужели Он отвернулся от меня? Не каждый может видеть Его и слышать Его слова. Не каждый имеет чувства и душу, достойные Его.

*****

Однажды Он, как всегда неожиданно, и как всегда, ночью, пришел ко мне. Я внезапно проснулась, Илона дремала на своей лавке у двери. Я почувствовала Его присутствие сердцем и открыла глаза. Свет луны проходил сквозь разноцветное стекло на окне, он призрачно терялся в глубине комнаты, лишь подчеркивая тьму, которая до рассвета поселилась в каждом углу. Я почувствовала, что Он снова здесь. Он стоял во весь свой огромный рост, я могла разглядеть Его, хотя был он в самом темном углу моей спальни. Он был черней, чем самая глубокая тьма, и эта тьма, сгущаясь, показывала мне, где Его искать в этот раз. Когда я вполне осознала Его присутствие, я смогла различить на фоне глубокой тьмы Его глаза. Они вбирали в себя весь тот разноцветный лунный свет, который скользил по комнате, и, окрашивая его в изумрудный цвет, выпускали наружу.

Илона, кормилица моих детей и моя верная служанка, проснулась. В этот раз, еще не заговаривая с Ним, но чувствуя, что сегодня он может явить себя, я подозвала ее, сказав прихватить свечу, которая горела за дверью. Пора бы уже и ей, моей Илоне, узнать Его. Она ведь моя правая рука, она предана мне как никто другой. Пора бы и ей узнать Его. Я не собираюсь открывать ей всего, но кое-что она может узнать. Илона подошла ко мне, дрожащее пламя свечи окружало ее как нимб. Я думаю, она святая, моя Илона. Ни разу она меня не разгневала. Это настоящее чудо.

Я показала ей прямо на Него и сказала: «Вот Он, я давно хотела, чтобы и ты увидел Его». Она смотрела прямо на Него и ничего не говорила. «Поприветствуй же нашего гостя, разве ты забыла все хорошие манеры, которым я тебя учила?» — сказала я ей. Она еще немного постояла, должно быть, просыпаясь. Я начала терять терпение и машинально потянулась к плетке с острыми ветками терновника, вплетенными в ее хвост. Эта плетка всегда рядом с кроватью, она часто помогает мне.

Кому, как не Илоне, знать, что эта плетка делает со слугами, которые слишком тупы, чтобы с первого слова понять меня. До сих пор еще Илона не ощущала ее ударов. Неужели она изменила своей вечной понятливости и в этот раз мне придется с помощью плетки объяснить Илоне мою волю? Но Илона, заметив мое неуловимое движение, наконец, очнулась. Она развернулась и поклонилась Ему, прошептав слова приветствия.

Но почему поклон был направлен не к нему, а совсем в другую сторону? Она что, совсем растеряла мозги, эта несносная Илона?.. «Ты видишь Его, дура?» — спросила я у нее. «Да, госпожа, да, вижу!» — пролепетала она. «Этот кот…». Я не дала ей договорить: «Ну раз видишь, ступай прочь, не до тебя сейчас». Она вылетела из комнаты как молния и прикрыла дверь. Тогда улыбка скользнула по Его каменному лицу и Он, как всегда, заговорил со мной.

*****

Да, сегодня должен прийти этот священник. Он снова будет говорить о покаянии. Как он смеет?! Не на мои ли деньги живет вся эта лживая братия, которая только и думает, как бы набить карман, да поговорить о спасении души. Как может говорить о спасении души похотливый обжора, который не пропустит ни одной грязной юбки? Он возомнил себя божьим посланником на моей земле, забыв о том, под сенью чьей воли он все это время жил. Он забыл об этом и теперь меня же призывает к раскаянию. И в чем же он предлагает мне раскаяться?

В том, что я поступала с нерадивыми девками так, как должна поступать любая добропорядочная хозяйка, которая хочет, чтобы ее дом не развалился от бесполезного безделья челяди?.. Они, эти священники, каждый на свой лад, повторяют слова, которыми Турзо в тот день, когда он ворвался в мою кухню, пытался воззвать ко мне. Какие же они глупцы!

Священник будет заклинать меня покаяться в колдовстве. Это совсем глупо. Разве моя красота, которой я сияла в те времена — это не знак Божий, знак того, что мне не в чем каяться? Моя земля издревле славилась женщинами, которые знают, как продлить красоту, как удлинить жизнь и счастье. Они, как и все на моей земле, принадлежат мне — и эти женщины, и эти знания. И те книги, которые иногда привозили мне гости — разве это не моя собственность? Священники говорят, что это — черная магия, которая противна Господу. Но как Господу может быть противна природа? Как ему может быть противна красота, молодость и долгая жизнь вернейшей его слуги?

Священник, если он узнает всю правду, если он сможет увидеть дальше собственного носа, думаю, тут же сойдет с ума. Ему и многим другим никогда не понять моих истинных целей. Вернее — всего одной цели, которая вела и вдохновляла меня все это время.

*****

Они говорят, что меня заточили сюда, потому что я грешна. Нет, меня заточили сюда, потому что все вокруг — безумцы. Они, должно быть, послушались наветов рыжего, ненавистного мне воспитателя моего сына, который уже давно мечтает, о том, чтобы досадить мне. Этот черный человек просто корчился от моего сияния. Да, конечно, сына воспитывать у него получалось неплохо, но никто не давал ему права лезть в мои дела и чернить меня, приписывая несуществующие преступления. Это он, я знаю, подговорил священников, это он написал новому королю, это он сбил с толку Турзо…

Как мог Турзо поверить? Соратник моего Ференца, который прошел с ним огонь и воду? Разве не Турзо спас однажды его, вернул мне моего любимого мужа, когда я уже ни на что не надеялась? После смерти Ференца Турзо первым предложил мне руку и сердце. Но я не так глупа, чтобы связывать себя очередными узами брака. Я разделила с ним постель, но не величие моего рода и не мои богатства. Ему было и этого довольно, но, может быть, ему нужно было что-то еще? Может быть вся его приветливость — это лишь желание завладеть моими землями? И если это так — я не удивляюсь тому, что Турзо поверил этому рыжему пройдохе.

Они обвинили меня в преступлениях, во всех смертных грехах. Хорошо, обвиняйте, но не смейте ко мне прикасаться, не смейте забирать моих слуг. Мою милую Илону, моего смешного горбуна Яноша, мою верную Дорко! Они забрали и Катерину, и лишь ее оставили в живых. Других обвинили в делах, противных Церкви. За то, что сделали их руки, им, по одному, раскаленными клещами, вырвали пальцы. Эти палачи знают, как рвать пальцы, чтобы жертва не истекла до срока кровью, чтобы кровоточащие раны на теле, которые могут принести быстрое избавление от страданий, сразу же превратились в безобразные ожоги.

А после они сожгли их, еще под живыми разложив костры. Они поливали их водой, чтобы продлить страдания, а моему забавнику отрубили голову. Они посчитали, что он достоин легкой смерти. Он не был так близок мне, чтобы обрекать его на долгие мучения — так они решили. Что же тогда они думают обо мне? Какой смерти они хотят для меня?

Их бы самих на костер! Не успели они ворваться в мой мирный дом, забрать моих верных людей, и уже готова плаха, уже готовы обвинения. Как можно за несколько дней набрать столько несуществующих доказательств, чтобы обречь на мучения моих лучших слуг? И я не понимаю, что я должна была совершить для того, чтобы судьи получили право заточить меня в моем же собственном доме. Нет таких дел, нет такой вины, в которой я могла бы быть повинной. Они не понимают, с кем имеют дело.

Судьи ничего не понимают в своем деле! Да еще и Турзо собрал их в своем свадебном замке. Нашел место для суда! Знаю я, как они там судили. Знаю я, сколько там продажных девок, готовых за рваную тряпку сделать все, что им ни прикажут. Знаю, какие там конюшни, сколько зверья в тех лесах. И кухня этого замка, уж не последняя в королевстве. Не удивлюсь, если окажется, что он устроил там рыцарский турнир, собрал десяток этих проржавевших тупиц на лошадях и заставил потешить господ судей.

И ведь меня никто туда не приглашал. «Матушка, это ради твоего же блага», — только это и обронил мой зять, который был среди тех, кто ворвался в тот проклятый день в мой дом. Лукавый! Не он ли, вместе с моей дочерью, после моей смерти, получит такие богатства и земли, столько крестьян, сколько не снилось и королю! Да будь я на том суде, я показала бы им, кто настоящий грешник. Я бы судила их, а не они меня!

Они ничего не понимают, иначе они осудили бы Катерину, которую давно пора отправить в выгребную яму, а лучших моих людей не тронули бы. Я слышала, Катерину скоро отпустят из тюрьмы. Да ее надо бы прямиком к палачу. Не знаю, как я терпела ее выходки. Если я говорю «не кормить» значит не кормить. Если говорю «сегодня» значит сегодня. А она вечно делала все не так. Не пойму, почему я терпела ее…

*****

Вот, снова заиграла музыка. Как же давно я не слышала музыки! То ли дело в былые времена. Жаль, умер тот странствующий лютнист, который иногда заглядывал в мой замок. Да что там, мы встречались с ним несколько раз, он скитался по стране, а я, то тут, то там, давала ему приют. Я рада была бы поселить его рядом с собой, но его мятежная душа жаждала свободы, и я не смела стать на пути таинственной силы искусства.

Я часами могла слушать его музыку. Она ближе мне, чем музыка чужих стран. В волшебных звуках его лютни я видела то блистательные победы моего гордого народа, то бескрайние равнины, то бурные реки и величественные скалы моей земли. Любое время года прекрасно в моей Венгрии. Будь то величественная осень, рассказывающая сказки перед долгой зимой и укрывающая земли золотыми коврами. Будь то суровая зима — время, когда особенно легко дышится, когда особенно отрадно знать, что настанет весна. И весна, каждый год — молодая, дарящая жизнь… И жаркое, сияющее, беспощадное лето, которое не так жестоко к тем, кто встречает его в горах.

Его песни уносили меня в дикие леса, где я, растворяясь в их звуках, будто сама делалась духом этих лесов. Иногда собиралась целая группа музыкантов, я специально держала у себя нескольких, ожидая его прихода. Тогда они играли столь прекрасные вещи, в сравнении с которыми блекнет музыка приемов Венского двора… А ведь я блистала при дворе, Рудольф рад был видеть меня, когда бы я ни появилась, а новый король помышляет лишь о том, чтобы меня уничтожить. Но я еще покажу им. И завещание я перепишу, нечего моим зятьям надеяться на богатства, пока я здесь — пусть потешатся, а когда меня оправдают, когда эти дураки поймут, что я всегда была права, тогда посмотрим, кто здесь главный.

*****

Турзо приказал разбить все зеркала в замке. Как он мог?! Как же давно я не видела себя. Мне страшно подумать о том, как долго жизненная сила молодых не касалась меня. Я хочу зеркало, но лишь неверная рябь воды иногда дает мне взглянуть на себя. Я редко смотрю на себя, даже в эти лживые зеркала водной глади. Знаю — настанет день, когда самое лучшее зеркало смутится от собственной простоты, когда сможет увидеть в себе мою настоящую красоту.

Анна Дарвулия, моя ведьма, покинула меня, но еще до своей смерти она передала мне ключи, которые позволят мне радовать мир моей красотой всегда. И Он, когда являлся мне, подтвердил это. Он дал мне нечто очень важное, и нужно теперь лишь немного для того, чтобы мне удалось выполнить все должным образом. Пока я здесь, нечего об этом и думать. Хотя, может быть, мне удастся подкупить стражей. Они смертельно боятся даже заходить ко мне, лишь изредка открывая засовы. Звякают своими кольчугами, да шепчутся за дверью. Их не подкупить и золотом, которого у меня довольно. Но я знаю, кто падок до денег. Я знаю, кто, собирая пожертвования для своей церкви, думает, в первую очередь, о себе.

*****

Иди сюда, мой верный кот. Я так и не дала тебе имени. Ты удивил меня. Я думала, тебе по вкусу лишь кровь служанок, а ты ловишь здесь мышей. Если ты и вправду любишь этих мелких отвратительных тварей, я подарила бы тебе целый замок, полный ими. Если бы не ты, я скорее подожгла бы эту проклятую комнату, чем согласилась бы здесь жить. Мыши, повсюду мыши, и лишь ты избавляешь меня от них.

Судьи приказали извести всех котов в замке. Но тебя им не достать. Твои глаза, глубокие, как непостижимое море, горят в полумраке, и я знаю, мы с тобой еще поживем так, как подобает особам высокой крови. Я уверена, будь среди животных сословия, ты был бы не меньше, чем графом. А, может быть, ты — кошачий император?

*****

Слышу шаги по каменной лестнице. Он, как всегда шаркает и спотыкается, этот священник. Сейчас опять начнет… Он думает, я принимаю его из тайного желания раскаяться. А я терплю его общество лишь от невыносимой скуки. Этот мерзкий старик, знай он, сколько отвращения вызывает во мне, удавился бы в своей церкви. Когда он рядом, я прикрываю глаза и представляю на его месте совсем другого человека. Я не могу понять, кто он, но я знаю, что это — тот самый молодой и полный сил мужчина, которого мне так не хватает. Он иногда приходит ко мне в моих снах, и холодное утро, пронзенное предрассветным лучом из окна, после таких снов становится еще холоднее. Я не вынесла бы этого, не знай я, что мне уготована совсем другая судьба. Я точно знаю — я добьюсь своего, и ждать осталось недолго.

Шаги приближаются. Сейчас звякнет засов, и это отродье ввалится ко мне, начнет говорить о покаянии. Мне не в чем каяться. Не в чем. Покаялся бы лучше мой зять, который в тот день, когда они ворвались в мою кухню, перевернул ударом сапога жаровню с горячими углями, над которой извивалась, болтаясь на крюке, вбитом в потолок, нерадивая кухарка, не растопившая вовремя мой камин.

Глава 2. Марта: «Мать продала меня графине».

Шепот, робкое дыханье,

Трели соловья,

Серебро и колыханье.

Сонного ручья,

Свет ночной, ночные тени,

Тени без конца,

Ряд волшебных изменений.

Милого лица,

В дымных тучках пурпур розы,

Отблеск янтаря,

И лобзания, и слезы,

И заря, заря!..

А. А. Фет, Стихотворение Без Названия.

Графиня Элизабет Батори вынуждена была искать служанок среди крестьян в отдаленных местностях. Слухи, которые окружали графиню, заставляли местных крестьян бояться отдавать ей на службу своих дочерей.

Сегодня матушка приказала мне собираться. К ней приходил кто-то, она с ним долго просидела, а потом говорит мне: «Завтра, Марта, поедешь к графине Батори в услужение. Приданое себе заработаешь, да жениха найдешь. А будешь смирной — так и хороших манер нахватаешься». Я — сразу в слезы. Говорю ей: «Не нужен мне жених, мой Мориц — самый лучший, за него и пойду». А она в ответ: «Твой Мориц последнюю рубашку донашивает, не пара он тебе. Завтра в город пойдем, купим тебе новое платье, да и отправляйся. Тебя Янош, графини слуга, сопроводит до самого замка».

*****

Матушка моя, Пирошка Ковач, с тех пор, как батюшку моего, Микшо, турки в плен угнали, сама меня растила. Но хотя и одна она, да всего у нас вдоволь. После батюшки-то кузница осталась. А он слыл на всю округу первейшим кузнецом. Все мог выковать, чего ни пожелай. Сама-то я его не помню — совсем маленькой тогда была, а люди говорят, что к нему отовсюду ехали.

Понятное дело — и кузница добрая, и люди знают его, покупатели быстро нашлись. И за ценой не постояли. Мать деньги, вырученные за кузницу, разделила. Часть во дворе зарыла, а часть в дело пустила. Наняла в городе комнатушку, нашла нескольких женщин, которые готовить горазды, да и стряпню на базаре продавала. Лангоши получались — пальчики оближешь. Простое кушанье — лепешка горячая, да сыр, а от покупателей отбою не было.

Только так Пирошка, мать моя, все скрытно сделала, что и в деревне-то не знал никто. Уже и хата наша едва стоит, а она все барыши считает, да приговаривает: «Это тебе дочка, все тебе. Вот найдем тебе жениха достойного, чтоб не на приданое твое позарился, а ты ему люба была, тогда и откроем наше богатство. А хата пусть стоит, пока не развалится, а то — подправим сейчас, так слухи-то и поползут, а нам слухи ни к чему».

*****

По мне, так нет разницы, богат ли жених, или беден, лишь бы любили мы друг друга. А с Морицем мы выросли вместе, с малых лет друг друга знаем. Пока малышами-то были, так друг друга не замечали, играли себе, как прочие дети. А вот подросли, стал он на меня заглядываться, да я ему тем же отвечала. И чем плох Мориц? Парень работящий. Хоть и без родителей он рос, убили их, да барин взял его на свой двор работником. Он на все руки мастер. Днем скотину пасет, вечером песни поет. Поднялся чуть, справил себе хатку на окраине деревни, хоть и маленькую, да ладную, и чистую. Мориц-то не пил, и гулящих женщин к себе не водил. Хозяйку в свой дом ждал. А чем я не хозяйка? Пусть он и не богат, но чем плохи те богатства, что мать для меня собирала? Ведь многого для счастья не нужно, были бы мир в доме, да любовь.

Мать-то о Морице и слышать не желала. Ей его сиротский чин сразу дорогу к свадьбе закрывал. Все только говорила, что если этот бродяга про деньги наши прознает, так и ее убьет, и меня обесчестит, а сам сбежит со всеми богатствами. Не такой он, мой Мориц! Но разве могла я поперек материнского слова пойти?

Когда сказала она мне, что предстоит мне служба в замке, в Чахтице, у графини Батори, меня как грозой ударило. «Матушка, так ведь люди про нее такое говорят, что и вспомнить-то страшно, куда же ты меня засылаешь?! Ведь на верную смерть!». А матушка отвечает: «Ты не о смерти печалишься, а о Морице своем, о бродяге. Здесь не найти тебе жениха хорошего, а там — графиня поможет. Да и от него, дурака, подальше будешь — образумишься».

Заплакала я тогда, да делать нечего. Попросилась лишь с Морицем попрощаться. А он, мой милый, уже узнал как-то, что предстоит нам разлука. Ходит — чернее тучи.

*****

Пошли мы с ним под вечер в лес — туда, где речка течет. Место там тихое, спокойное, никто нас не заметит. Мы с ним всегда там виделись, решили в последний раз налюбоваться друг на друга. Ведь, наверное, не доведется нам больше с ним вдвоем побыть.

Вечер был теплым, тихо журчала речка. Из леса доносилось щебетанье канареек. От речки тянуло свежестью. Мориц расстелил на земле свой кафтан, мы сели и обнялись. Он поцеловал меня. Сначала — как всегда, в щеку. Прижал к себе. Слышу — сердце у него бьется, будто выпрыгнуть из груди хочет. А он глаза закрыл, и не дышит, и не двигается, будто хочет, чтобы это наше с ним мгновение на века продлилось.

Долго мы так сидели. Потом он чуть отпрянул, взял меня одной рукой за руку, а другой обнял за плечи, притянул к себе… Как сладки поцелуи любимого! Знала бы я раньше — уже вышла бы за него. Не могла я от него оторваться, а он меня не мог отпустить.

Ночь уже. Меня ведь маменька хватится. А я чувствую — нет моих сил, хочу всегда с ним быть, хоть и матери наперекор. Только теперь, когда грядет разлука, узнала я, что такое настоящая любовь. И ведь так много лет мы рядом с ним были, а все думали, что будет этих лет еще — сколько захочешь. Что жизнь сама все устроит — и сведет нас, и сможем мы быть мужем и женой. Да только годы быстротечны. Не успеешь оглянуться, а уже и разлука, и остается последний день на прощание с любимым. Тут и я прижалась к нему, всей душой прильнула. Так хорошо мне с ним было, что умереть хотелось, только бы не разлучаться, только бы сохранить навсегда наше с ним счастье.

Решили мы с ним тогда, что эта речка нас с ним и обвенчала, что не нужно нашей любви ни материнского благословения, ни приданого.

*****

Янош-то в дальние края меня вез, да путь известен туда. Задумали мы с Морицем бежать. Сговорились, что встретимся мы с ним близ Фехервара. Это далеко и от нас, и от замка графини. Когда меня хватятся в тех краях, так найти не смогут. Условились, что будет Мориц позади нас с Яношем ехать, а я буду знаки ему по дороге оставлять. А как встретимся, так побежим в Трансильванию, в Дебрецен.

Мориц сказал, что в Трансильвании — там настоящая вольница, не то, что у нас. Он слыхал, что в тех краях недавно гайдуки помогли Габриэлю Батори стать Трансильванским князем. Что князь воюет с Валахией, хочет стать валашским господарем. В тех местах ценится крепкая рука да зоркий глаз. Говорил Мориц, что беглых в тех местах принимают как своих. Гайдуки — люди никому не подвластные, только с силой они считаются. Грабят богатеев, князьям помогают, да живут припеваючи.

Мой любимый Мориц даром, что сирота да пастух, а сила в нем великая. Меня, как пушинку поднимает, да что там меня… Раз как-то подросший теленок на выпасе ногу повредил и идти не мог, так Мориц того теленка с дальних полей до самой барской усадьбы на спине донес.

Если мы в Дебрецен попадем, примут его за его силу, в гайдуки. Дадут саблю да ружье, кольчугу да шлем. А я с ним буду. И никто нам не указ. Я буду о нем молиться, ни пуля, ни холодная сталь клинка не коснется его, и заживем мы с ним в Трансильвании на славу. А там, глядишь, и война закончится. Мориц мой, конечно же, дослужится до высокого чина, дадут ему поместье в подарок от князя, и будем мы с ним детей растить, да радоваться жизни.

Мориц решил поменять свою хату на коня, чтоб за нами ехать, а потом на том коне он меня и увезет. Обмен-то неравный, да где еще коня за день достанешь?

На том и порешили. Проводил он меня до дома, матери я сказала, что жду, не дождусь, как бы скорей к графине в услужение попасть, да жениха там найти. А та, — знай себе, радуется. «Ты, дочка, худых людей не слушай, что на госпожу твою напраслину возводят. Янош сказывал, что то все злые языки ее богатствам завидуют. Служи ей верой и правдой, да весточку шли, как доберешься».

*****

На следующий день пошли мы с матерью на базар. Справили мне одежку новую, нарядилась я, да мать еще бусы да перстенек мне купила. Давно я такой хотела — с камнем зеленым. Как глаза моего Морица. Я радуюсь, смеюсь, а мать повторяет: «Как же я счастлива, дочка, что ты уже всей душой там, у графини. Вижу я, моя голубка, забывать ты стала прошлое, бандитов тех, с которыми тут тебе приходилось видеться. Я как подумаю, какая ты там красивая будешь, как нарядишься, да манерам научишься, не успеешь оглянуться, а вот — и жених тебе готов». Не знала она тогда, что мы уже с Морицем все решили, что ждет нас вольный Дебрецен.

Возвратились мы в деревню, а по дороге встретили Морица. Тот уже был в новом кафтане, да на коне. Видать, выгодно хату-то сменял, а может и продал ее кому. Конь у него — загляденье. Сам серый, стройный, хвост белый, уши торчком. И сбруя на нем дорогая, с серебряными пластинками. И где он его взял? Таких и у господ редко увидишь.

Мориц нам навстречу ехал, он только посмотрел на меня, и я поняла, что все так, как мы задумали, идет. Мать как его увидела, так начала опять свое: «Где это он коня умыкнул? Знать, нечистыми делами промышляет. Такого скакуна в пору самому королю седлать, не то, что этому разбойнику». А я лишь улыбаюсь — знаю, что скоро мы с Морицем на этом скакуне вместе к свободе полетим.

*****

Янош, слуга графини, долго ждать себя не заставил. Когда мы до дома добрались, он уже там поджидал, с крепкой повозкой, запряженной парой лошадей. На этой повозке мне и предстояло ехать. Внутри все было устлано шкурами, под ними — кое-какие запасы, на случай, если ночь застанет в дороге. У Яноша — сабля да ружье. «На что тебе оружие?» — спросила у него мать. А он и отвечает: «Времена неспокойные, да и не дрова ведь везу — дочку твою единственную. Вдруг худой человек по пути встретится? Не отдавать же Марту твою на поругание… Графиня не простит мне, если будущую служанку ее по дороге потеряю или кто обесчестит ее». Помолчал Янош, да и спрашивает у матери: «А дочка твоя девушка еще? Графине других не надобно в слуги». Та аж зарделась: «Ты о чем спрашиваешь! Берегу ее как зеницу ока, для мужа будущего». Не знала мать, что муж мой теперь — Мориц, что речка да ночь нас обвенчали.

Не понравилось мне, что Янош вооружен до зубов. А ну как Морица заприметит, да поймет, что мы с ним задумали?.. Этот слуга графини, чует мое сердце, на все способен. Да и вопросы его не по душе мне пришлись. Какое дело графине до того девушка я или нет?

Отправились мы в путь. Думала я, быстро доедем, да где там! Янош часто по окрестностям ездил, еще служанок графине искал. А со мною — так и не заговаривал почти, но видно было, нравлюсь я ему, а подступиться не смел, да и не подпустила бы я его к себе. Я втайне от всех пока матушка ткани в лавке на базаре смотрела, купила себе тонкий и острый, как орлиный коготь, кинжал. Запрятала я тот кинжал в рукаве. Путь неблизкий, мало ли что может приключиться?.. И Яноша я не знаю. А что, если он до девушек охоч? Если так — отведает моего кинжала. Я только Морицу на этой земле принадлежу. Хотя… Янош-то на меня не позарится, говорил же, что графиня в служанках ценит.

*****

Долго добирались мы до тех мест, где мы с моим милым встретиться сговорились. Девушек уже полповозки набилось. Каждая хочет выслужиться, да приданое себе заработать. А я, знай, — поддакиваю, а сама — жду не дождусь, когда путь мой в другую сторону обернется. Девушки галдят, как сороки. То затеяли песни петь, то начали кольцами да серьгами меняться. А одна, Гизелла ее звали, прямо и заявила, что жениха она себе уже нашла. Она глаз на Яноша положила. Говорит: «Хоть он и роста небольшого, и кривой, а при деньгах, да и графиня, вижу, благоволит ему, раз доверяет служанок себе искать. Вот увидите — влюбится он в меня, еще и половины пути не пройдем. А только в замок вступим, так и свадьбу сыграем». Гизелла — девушка видная, бойкая. Мы уж насмотрелись, как она вокруг Яноша увивается. А он — поглядывает на нее, да сторонится. Видать и вправду девушки нужны графине незамужние, мужчины не знавшие. Иначе, чем ему Гизелла не пара?

Однажды на пустынной дороге, по которой мы ехали, послышался стук копыт. Группа всадников следовала за нами. Их скрывало облако пыли, но скоро стало ясно, что это турецкий отряд. Мы в безлюдном месте, толпа девушек и горбун… Турки, если пожелают, сотворят с нами все, что угодно. Я и другие девушки замерли, все знают об ужасах турецкого плена. Конечно, нельзя знать заранее, что на уме у этих всадников. Может, проедут и не заметят, а может, за нами и скачут. Похоже, один только Янош был спокоен. Он остановил повозку под деревом, приказал нам ждать и не высовываться, а сам поскакал навстречу туркам. Уж не знаю, о чем он говорил с ними, да только пронеслись они мимо нас как ошпаренные — в нашу сторону и не взглянули. Чуть погодя, ведя лошадь спокойным шагом, вернулся Янош. Редко он улыбался, но в этот раз лицо его сияло. Подойдя к нам, на вопрос: «Что ты им сказал?», он ответил: «Они хоть и басурманы, а знают, что у графини длинные руки, что и в Стамбуле они дотянутся до горла того, кто посмеет посягнуть на ее имущество».

Как только я услышала эти слова, о длинных руках графини, стало мне не по себе. Мы ведь с Морицем собираемся не так и далеко — в Трансильванию. А там сейчас правит родственник графини — Габриэль Батори. Что если графиня узнает о нас, да через него нас покарает? Я думала, что еще не поздно обернуть все, что я, когда мы встретимся с Морицем, уговорю его ехать со мной вместе. Если уж графиня так любит свадьбы, не откажется же она сыграть одну для меня и моего любимого. Ведь она же женщина, она не может не понимать силу любви. А Мориц сможет служить у графини, вот как Янош служит.

*****

До того, как турки исчезли в дорожной пыли при одном имени Елизаветы Батори, я не понимала истинного могущества этой женщины, не понимала, что могу перечить матери, но вздумай я пойти наперекор воли графини — ничто уже меня не спасет. Ни меня, ни моего Морица. Я решила, что милый поймет меня, и мы все равно будем счастливы — хоть в Трансильвании, хоть в графском замке.

Уж не спрашивайте как, но перед самым местом встречи с Морицем поняла я, что будет у нас с ним ребеночек. Сразу мне страшно стало. Ведь теперь я понимала, что слугой графини мне не быть. К тому времени, как приедем в замок, любой поймет, что я в положении. А то, что у графини длинные руки, означало, что и в самых глухих уголках Трансильвании мне и Морицу будет грозить смертельная опасность. Однако же, теперь у меня есть только один путь — бежать. Только тот путь, что мы с Морицем сразу придумали. Ведь и мать теперь меня не примет. Только бы Мориц не забыл меня, только бы не случилось с ним беды в дороге. Ведь если мы сбежим с ним, у нас будет надежда на счастье, а если нет — лучше бы мне прямо здесь и умереть.

Янош, видно, подозревать что-то начал. Хотя я — ни единым словом. «Ты не захворала ли, Марта? Может лекарю тебя покажем?» — спрашивает. Я от таких его слов дара речи лишилась. А ну, как лекарь прознает, что я дитя под сердцем ношу? Чего доброго, еще зарубит тогда меня Янош своей саблей. Может, ему кто из девушек сболтнул? Но я никому ведь ни слова не говорила, хотя мы ведь целый день в повозке да на постоялых дворах вместе, может они что заметили? Дотянуть бы только до окрестностей Фехервара, встретиться бы с Морицем.

Фехервар стоял в развалинах. С тех пор, как его захватили и разграбили турки, не шло уже и речи о его былом величии. В город мы, конечно, не поехали. Разбили лагерь в стороне от дороги, у небольшого озерца. Всю дорогу я посылала моему Морицу вести о себе. Выкладывала украдкой камни на обочинах дорог, заламывала веточки, порой бросала в дорожную пыль обрывок исподней юбки или комок ниток. Сердцем я чувствовала, что он читает мои тайные письмена, что он любит меня и ждет встречи, ждет нашего с ним счастья.

Мы заночевали. У догорающего костра сидел Янош. Не знаю, когда он спит. Я собралась. Ближе к рассвету голова Яноша упала на грудь, видно, он задремал. Я огляделась. Предрассветная птица проскрипела вдали. Дым нашего костра поднимается до самых небес. Мориц должен был его увидеть. Где же ты, моя любовь, моя единственная надежда и спасение?

Глава 3. Элизабет: «Дракон умер. Да здравствует дракон!».

При звуках, некогда подслушанных минувшим,

Любовью молодой и счастьем обманувшим,

Пред выцветшей давно, знакомою строкой,

С улыбкой начатой, дочитанной с тоской,

Порой мы говорим: ужель все это было?

И удивляемся, что сердце позабыло,

Какая чудная нам жизнь была дана…

Владимир Набоков, «Детство».

По легенде, один из первых представителей рода Батори Гуткельд Витус убил дракона, который поселился в болотах около замка Эчед. Герб различных ветвей семейства Батори имел различные варианты начертания, общая черта которых — три зуба или три острых клина, расположенных горизонтально. В частности, один из его вариантов представляет собой три зуба дракона, которые окружает дракон, кусающий себя за хвост. Маленькую Элизабет посвятили в семейную легенду. Она провела детство в замке Эчед. Известно, что в детстве ей пришлось пережить трагическую гибель сестер и слуг во время крестьянского восстания.

Мне шесть лет. Я вижу дракона, который свился в кольцо, кусая собственный хвост. Дракон окружает своим чешуйчатым телом три острых клыка. Я убила этого дракона давно, очень давно, еще когда обо мне никто не знал.

Он жил на болоте. Над этим гиблым местом всегда стелился, как души убитых драконом девственниц, густой туман. Этот туман иногда приходил в деревню, тогда ее жители искали новую девушку, чтобы умилостивить болотное чудовище. Ту выбирали из красивейших дочерей этих мест, отводили на край болота и оставляли одну. Для того чтобы обреченная на гибель не избежала своей великой участи, ее привязывали. Всегда привязывали к одному и тому же дереву, вокруг которого все было выжжено огнем чудовища. Само дерево тоже обуглилось, но удивительная сила хранила его.

Девушку одевали в свадебные одежды, в то самое платье, которое суждено было ей надеть в лучший день ее жизни. Обреченная понимала, что этот «самый лучший в жизни день» для нее равняется дню смерти. Но она не роптала открыто. Ведь было понятно, что у нее есть шанс дать на спасение всем жителям деревни.

Жертве завязывали глаза, чтобы она, завидев приближение дракона, не умерла бы со страху. Ведь ему нужна живая девушка, а не труп, привязанный к дереву. Никто никогда не видел, как чудовище берет свою жертву. Может быть, он набрасывается на нее незаметно, а может быть кружит, приближаясь к обреченной, вдыхая запах ее страха, наслаждаясь властью над ней и над местными жителями.

Неизвестно, как он поступал с жертвой. Может быть, дракон сжигал ее своим огненным дыханием, а потом уже тащил в свое логово. Может быть, он разрывал ее на части еще у дерева. Известно лишь то, что после того, как чудовище принимало жертву, туман отступал. Это случалось утром следующего дня. Всю ночь несчастная томилась, привязанная к дереву, в ожидании своей страшной доли.

Говорили, что дракон живет в пещере, которую образуют древние скалы, вросшие в болото в самой дикой и неизведанной его части. Никто не решался даже приближаться к тем границам, которые еще в незапамятные времена принято было считать домом дракона.

*****

Я пришла в ту деревню, что стояла на краю болота, осенью. Я пришла туда с миром. Ветер пригибал к земле пожелтевшие травы. Деревья уже потеряли листву и тянули к небу свои руки. Казалось, те деревья молят небеса о прощении для всех, кто жил в тех краях. Деревья смиренно просили и о драконе, и о тех, кого ему отдавали, и о тех, кто тише, чем испуганные мыши, жались к печкам в деревне в ночи жертвоприношения.

В тот осенний день туман снова пришел с болот. Не разговаривая, не глядя друг на друга, жители собрались в церкви, чья старинная громада высилась на западной окраине. В этой церкви давно не служили, но когда на селение надвигалась беда, ее пустое чрево втягивало в себя испуганных жителей. Они вели список. Семья освобождалась от повинности представить свою дочь на выбор, если однажды это уже происходило. В деревне не так много семей, поэтому список был коротким. Я пошла в церковь вместе со всеми, я чувствовала, что матери тех дочерей, которых могут выбрать, смотрят на меня. Они пытаются сквозь мою одежду заглянуть мне в душу и понять, подойду ли я, можно ли мной откупиться и ценой моей жизни, никому не известной и поэтому никому не близкой, спасти жизнь одной из своих дочерей.

Когда они собирались, те, чья очередь подходила, тянули жребий. Короткие соломинки и одна длинная. Длинная — значит почетная. Они убеждали в этом себя, а особенно — тех, кому она доставалась. Почти каждая семья в деревне уже хоть раз отдавала дань дракону. В этот раз все произошло как всегда. Но на следующее утро туман не ушел. Дракон ждал новую жертву.

Тогда старейшина деревни собрал тайный совет. Я была на том совете, хотя меня они видеть не могли. Они решили, что я нарушила древний порядок, и что именно мою семью нужно внести в список, что именно я должна вытянуть на следующем сборе в церкви одну длинную соломинку.

Я не сопротивлялась. Я знала, что будет. Меня не стали одевать в чужое свадебное платье, меня привязали к дереву, как прочих, и оставили там на ночь. Они не стали завязывать мне глаза, решив, что я достаточно крепкая и выдержу вид болотного монстра, не отдав Богу душу.

Они не стали обыскивать меня, а это означало, что все мои инструменты при мне. Мне нужен был лишь мой заговоренный нож, который способен разорвать порочную череду смертей. Я была привязана к дереву, чувствовала, как веревки врезаются в мое тело, и сжимала рукоятку ножа. Одно движение — и я свободна. Я тащила свое огромное тело по болоту, следы моих перепончатых ног заполняла вода, мое дыхание сжигало листву на редких болотных кустах. Я чувствовала запах жертвы и уже начала различать ее. Я хлопала крыльями. Я видела, как черная гора приближается ко мне, кашляя огнем. Когда он приблизился ко мне, я перерезала путы, подошла к дракону и поцеловала его. Я ощутила собственный поцелуй на своей щеке. Меня еще никто не целовал.

Лезвие моего ножа просвистело в воздухе и вонзилось в шею дракона. Я больше ничего не помню. Когда я очнулась, я поняла, что нет теперь дракона и меня, я больше не видела одновременно два разных изображения мира, не ощущала себя двумя существами. Я осталась такой, какой меня увидели жители деревни, а дракон теперь жил во мне. Лишь три его когтя остались лежать на выжженной огнем земле.

Я принесла эти когти в деревню. Жители не узнали меня. Они решили, что я — это храбрый рыцарь, который убил их дракона и спас их от извечного ужаса и медленного вымирания.

*****

Теперь на том болоте, в том самом месте, где было логово дракона, стоит наш фамильный замок. Я люблю гулять под его стенами, прятаться в подземных ходах, слушать, как поют овсянки на закате. Мне нравится говорить там с теми, кого принесли в жертву. Они помнят меня — ведь это я погубила их, и это я освободила их души от вечного заточения на болоте, когда убила дракона. Они привязывают себя к деревьям, чтобы я лучше могла их узнать. Когда я вхожу в редкий болотный лес, который занимает полосу земли, свободной от топи, этот лес наполняется звоном закатных лучей, по которым души спускаются с неба. И они говорят со мной. Каждая из них приносит мне подарки, каждая из них пытается рассказать мне о моем прошлом и будущем, но я не понимаю их. С каждым днем они становятся все бледнее, все тоньше. Мне все сложнее находить их в том лесу.

Теперь мне девять. Призраки моего прошлого больше не ищут меня. Теперь я хочу побыстрее вырасти и получить в подарок самого лучшего коня на земле.

Наш замок окружают неблагодарные люди. Они забыли, как я избавила их предков от болотного чудовища. Они хотят сами стать драконом, хотят жить в нашем доме, хотят сами собой править. Они не понимают, что не могут сами управлять собой, что взяв на себя роль судей, они возродят к жизни безжалостное чудовище, которое будет требовать гораздо больше жертв, чем они способны себе представить. Но эти грубые люди не могут понять, чем они рискуют, замахиваясь на нас.

Я, мои старшие сестры, кормилица, служанка. Мы в опасности. Эти люди, эти неблагодарные, вошли в наш дом. Моим сестрам не было дела до игр в лабиринтах замка, их всегда интересовали лишь игры с тряпичными куклами. Они готовились стать хорошими женами и поэтому с детства приучались баюкать и кормить тряпье. Я не понимала их, но я их любила.

Я, после моих одиноких и не понятных им игр, знала замок и его окрестности так, что могла бы и с закрытыми глазами обойти каждый уголок. Я не ждала для себя бесславной участи бесправной жены. Я ждала для себя иной судьбы.

Когда эти люди ворвались к нам, я повела всех, кто был рядом со мной, по подземному ходу. В окрестностях замка все было ровным, как каминная полка. Редкий лес вдали не мог дать нам укрытие. Там было лишь одно место, где можно было укрыться — старый высокий дуб, каким-то чудом выросший на наших ненадежных землях.

*****

Я повела всех к дубу. Неблагодарные гнались за нами. Пять диких женщин и три мужчины, которые решили, что могут вершить суд над своими правителями. Когда мы подошли к дубу, наши преследователи еще путались в подземных ходах.

Я забралась на нижние ветви дерева и попыталась втащить за собой сестер. Если бы они хотя бы раз вышли со мной поиграть, они с легкостью последовали бы за мной. Но их слабые руки не могли помочь им. В разгар попыток спасти близких я подняла глаза и увидела, что наши враги уже бегут к нам. Я услышала звон небесных струн. Это души тех, кого я некогда погубила и спасла, тянулись ко мне. Они окружили меня, они прижали меня к стволу дерева. Я слилась с этим деревом, не могла пошевелиться и выдать себя, не могла закричать. Я могла только видеть и слышать все, что происходит внизу.

Одна из подбежавших женщин — грязная крестьянка, только что вылезшая со скотного двора, ударила деревянным колом мою кормилицу. Острый кол пронзил ее насквозь, кормилица схватила его обеими руками, попыталась вырвать его из собственной плоти, но силы оставили ее.

На служанку набросился один из мужчин. Он держал в руках ржавую саблю, он сорвал со служанки одежду, связал ей руки и повалил на землю. И пока двое других преступников держали ей ноги, он набросился на нее, как зверь, спустив штаны. После того, как он завершил свое нечистое дело, он заколол ее ржавой саблей.

Мои сестры прижались к стволу дуба. Я не видела их, но чувствовала, как трепещут от страха их сердца. Я молила души, которые окружали меня, позволить мне пошевелиться, я молила дракона, который жил во мне все это время, снова отделиться от меня и спасти моих милых сестер. Дракон смотрел на меня огненными глазами, готовый к прыжку, но души, которые меня окружали, не давали ему отделиться от меня. Мне кажется, что то была их месть мне за то, что я некогда сжигала их плоть и поглощала ее на болоте.

Я не видела моих сестер. Густая крона дуба, к стволу которого я была привязана, как в те давние времена, когда меня принесли в жертву дракону, скрывала от меня происходящее. Я слышала треск срываемой с них одежды. Слышала, как их валят на землю. Слышала звуки, подобные тем, которые издавал тот, который надругался над моей служанкой. Все во мне горело, дракон во мне, казалось, вот-вот вырвется наружу. Но он молчал. Я все отдала бы за то, чтобы он проснулся.

Когда довольные крики насильников и жалобные стоны моих сестер утихли, под дубом слышалось лишь тяжелое дыхание развратников, лишь злобные смешки женщин, которые пришли с ними, да дрожь моих сестер. Я слышала, как мелко стучат их зубы, я слышала, как каждый их вздох оканчивается тонким свистом, который вот-вот перейдет в рыдание. Я чувствовала их боль, их стыд и их страх.

Враги не остановились. Они решили довести дело до конца. У женщин уже были готовы две веревки, которые те, помогая друг другу, перекинули через ветку дуба. Потом они завязали грубые петли на концах веревок, подтащили к тем петлям моих сестер и набросили петлю каждой из них на шею. Убийцы, будто ведра воды из колодца, подтянули моих бедных сестер почти к самой ветке дуба, а свободные концы веревок привязали к его стволу. Девочки бились на веревках, их рты открывались в беззвучном крике, глаза выскакивали из орбит. Руки, связанные за спиной, едва не ломались от тщетных усилий. Последние предсмертные судороги прекратили их мучения. Крестьяне ушли. Я запомнила, куда они ушли…

*****

Всю ночь я просидела на том дереве. Когда на землю упала ночь, те души, которые меня окружали, растаяли. Они выполнили то, чего желали. Тогда я и дракон снова разделились. Он стал куда больше и сильнее, чем то мирное древнее существо, которое довольствовалось парой жертв в год. Он стал беспощадным, как сама смерть. Огонь, который исходил из его пасти, мог сжечь всю землю, если бы я дала ему волю. Когда дракон отделился от меня, я снова увидела мир другими глазами. Но это было не то видение, которое я уже испытала. Я поняла, что мир теперь видится мне с трех разных сторон. «Кто он, тот третий, который видит мир настолько необычно, что я пока даже не могу понять, что именно я вижу через его сущность?» — подумала я. Но не было сил разбираться в этом. Сестры требовали отмщения.

Ночь подошла к концу. Стараясь не глядеть на моих милых сестер, маленькие, почти кукольные, тела которых уже окоченели, стараясь не видеть ни кровь, которая запеклась на их разорванной в клочья одежде, ни этих ужасных гримас, в которые превратились их милые личики, я слезла с дерева и пошла, ничего не видя перед собой. Я знала, куда идти. Стоило мне сделать несколько шагов — и как будто из воздуха появился прекрасный конь. Не знаю как, но я каким-то чудом оседлала его. Мне сразу не поверили, но им пришлось, когда нашли следы насилия и мертвые тела, когда раскрыли заговор против нас, который родился в отупевших головах тех крестьян. Заговор, который молчаливо поддерживали и другие. Жадность управляла ими. Они готовы были расправиться со всеми, захватить себе наш дом и земли, и если бы не их природная медлительность, они так и поступили бы.

Тех крестьян нашли. Именно тех мужчин и женщин, которые бесчинствовали у дуба. Мне и раньше приходилось видеть, как наказывают восставших холопов. Я видела, как их до костей обдирают тяжелым кнутом за провинности, как им выжигают глаза, вырывают пальцы, видела, как корчатся в пламени костров нечистые женщины. Я видела смерть и страдания. Они были обычным делом во времена моего детства. Но за все то, что совершили эти люди, они должны принять такие страдания, по сравнению с которыми обычные наказания кнутом можно счесть милой шуткой. И смерть по сравнению с этими страданиями — желанный подарок, которого будет ждать каждый из них.

Долго ли придется ждать? Это зависит теперь лишь от меня. Я вызвалась сама воздать им по заслугам. Мои родные были так подавлены случившимся, что не думали о том, чтобы мне возразить или удержать меня. Я после той ночи на дубе ночи, пронизанной тихим безнадежным плачем моих милых сестер, перестала быть ребенком. Когда все было кончено, мой дракон ненадолго забылся.

Когда обидчики, разваливаясь на части, по очереди испустили дух, я почувствовала, как из распахнутых ворот амбара, в котором мы вершили свое правосудие, потянуло свежим ветром, напоенным ароматом неизвестных мне цветов. Я вышла, чтобы лучше понять, что происходит. Была звездная ночь, было холодно, но тот ветерок, который коснулся меня, нес тепло. Мне казалось, будто я знаю это тепло, будто я всегда жила рядом с ним. Через мгновение я начала различать легкое сияние. Ко мне приближались две фигуры. Полупрозрачные, они подошли ко мне, и я различила в них моих сестер. Они не были жуткими призраками. То были они — такими, как я помню их в наши лучшие годы. «Как же мне вас не хватает, — сказала я им. — Как мне не хватает наших игр». Я почувствовала, как шершавый комок поднимается к горлу, как дыхание перехватывает. Тогда одна из теней коснулась меня. Это напоминало касание теплого ветерка. «Мы всегда будем с тобой, мы будем говорить с тобой, ты сделала все, что могла и отомстила за нас», — сложились в моей голове слова.

Я отомстила за сестер. Но дракон снова был на свободе. И то, что они явились и подтвердили, что отомщены, ничего не значит для него. Месть дракона не знает границ. И я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова убить его.

Глава 4. Ференц: «Не турки — главный наш враг…».

Блеснет заветный меч, главу снимая с плеч, —

И рухнет враг постылый.

А можно и свою главу сложить в бою.

И лечь, теряя силы.

Где ж павшие друзья? В желудках воронья,

Быть может, их могилы.

Балинт Балашши, «Солдатская Песня».

Ференц Надашди — супруг Элизабет Батори, успешно воевал против турецких захватчиков. Он отличался особой жестокостью, за что получил прозвище «Черный рыцарь». Поэт Балинт Балашши погиб в битве при крепости Эстергом в 1594 году.

Сколько помню я себя, всегда я на коне, всегда запах пороха и сабельный звон рядом со мной. И сейчас тоже. Мы идем к крепости Эстергом. Пора уже выдворить оттуда солдат Османской империи. Да и не только оттуда. Вот уже много лет на моей земле идет война. По мне, так не надо нам ни Габсбургов, ни турков. Моя земля ни в тех, ни в других не нуждается. Но с турками нам никогда не ужиться, поэтому войском, частью которого являюсь и я, и мои люди, командует эрцгерцог Матиас. Все смешалось в этом мире. Но я все же готов принять смерть не за него, а за мою Венгрию.

Мой боевой товарищ, Балинт, как всегда, что-то пишет на привале. Чудной он. Бывает, пули свистят, а он будто и не слышит их. Как выдумает что, так хоть убей его, а дай записать. Мне не так уж и интересно, но он порой читает мне. Пишет он больше о любви. Все у него Юлии, да тенистые дубравы. Я-то знаю, что он ни одну Юлию, или красавицу с именем попроще, не пропустит. Да солдату от женского внимания вреда никакого. Какой вред, когда сегодня ты есть, а завтра уже и нет тебя?

Он опять взялся читать мне то, что нацарапал. Я и сказал ему: «Напиши-ка ты о войне, о нас с тобой, о боях и о победах». Он помедлил немного, потом выхватил лист бумаги, да и не успел я оглянуться, как Балинт весь лист заполнил буквами. Заполнил, и отдал мне. Только и сказал: «После прочтем».

*****

Спрятал я этот листок подальше, двинулись мы в путь. А в пути только и дела, что о доме вспоминать. Элизабет, должно быть, ждет меня. Она всегда меня ждет. Ведь с часа нашей помолвки, когда мы еще совсем детьми были, я по пальцам могу перечесть дни, когда были мы с ней вместе. Я ведь то на военной учебе, то в походах. Конечно, мои военные дела сделали наш дом самым высоким и прочным во всей Венгрии, да только ни за какое золото не купишь тепла родной души. «Мой милый Ференц, возвращайся скорее!» — против воли вспоминаю ее прощальные слова.

Хотелось бы мне защитить ее и детей от всех несчастий этого мира. А сделать это я могу лишь здесь — в седле моего боевого коня, окруженный моими людьми и моими товарищами. Поэтому я здесь.

Всю землю выжгли турки, все разграбили. Если не нужно было бы им, как прочим людям, есть да пить, они бы и все живое уничтожили. Кто дал им право считать себя здесь хозяевами? Они засели в крепости. Вижу кучи камней и чаны на ее стенах. В этих чанах они будут греть воду, смолу, да что ни придется, и если мы решим брать крепость штурмом, выльют все это на нас. Вижу жерла пушек, которые глядят из бойниц. Это ведь наши пушки! Венгерские! Жаль, что пушкам все равно, в кого стрелять. Иначе они развернулись бы и направили бы свой огонь против наших врагов.

Турецкие тюрбаны белеют иногда в прорезях стен. Караулят. И нас, конечно, заметили. Ждут. Дождетесь вы у меня.

*****

Вечереет. Слышно, как могучий Дунай несет свои воды к морю. Сегодняшний день прошел без единого выстрела. Мы, под покровом ночи, без огня, подобрались поближе к крепости. Нужно было окопать пушки. Если турки решатся выйти, огонь наших орудий будет очень кстати. Конечно, что-то было заметно в крепости. Хотя знай турки, что здесь, на самом деле, творится, бежали бы они, наверное, из крепости, или тут же начинали атаку.

Турки выслали дозор, да мы устроили засаду. Из пятерых тут же пищу для воронья приготовили, а вот еще шестеро живыми попались. Завтра утром они позавидуют тем, кто умер быстро. Я приказал приставить к ним часовых, а те головой отвечают за то, чтобы турок не сбежал, или руки на себя раньше времени не наложил.

Странно, но порой мне кажется, что мою милую Элизабет я знаю хуже, чем должен бы. Походы, все походы. Я думаю, мне стоит как-нибудь найти время, да провести вместе с ней не те короткие дни, которые все нам выпадают, а месяцы. Я знаю, что она, когда меня нет рядом, справляется с нашим имуществом. Она держит слуг в строгости, дела у нее в идеальном порядке. Главное, о чем беспокоюсь, чтобы ее строгость к слугам не коснулась когда-нибудь детей. Да и не только в строгости дело. Ходят слухи, которым я пока ни подтверждения, ни отвода найти не могу.

Не так давно, когда я заезжал ненадолго в Чахтицкий замок, со мной вызвался поговорить наш местный священник. Я думал, начнет он, как всегда это бывает, благодарить наше семейство за то, что щедро жертвуем. Будет благословлять на битву, да рассказывать, как бы хорошо было бы получить ему еще больше — на храм, да на помощь бедным. Не берусь уличать его, не мне его судить, но что-то не становится бедных меньше, сколько мы ни жертвуем.

В этот раз завел он речь о другом. Говорил о ереси, говорил о том, как колдуны и ведьмы смущают род человеческий. Завел долгую проповедь о том, что каждая тварь человеку в пользу дана, а над человеческой жизнью лишь Господь властен. Он глубоко ушел в цитаты из Библии, не подходя, как я чувствовал, к главному. Не было у меня вечности, чтобы слушать его хождения вокруг да около. Тогда я прервал его: «Говори то, зачем пришел, а о том, кому наша жизнь принадлежит, да о ведьмах, я и без тебя знаю».

Тогда он собрался с духом и выдал. Просил он меня посмотреть на мою Элизабет. Говорил, что ходят слухи, будто читает она какие-то книги, которые идут против веры, будто видится с теми, с кем не стоило бы видеться. Я попросил доказательств. Священник ничего не смог ответить, сказал лишь, что часто приходится ему хоронить служанок из нашего замка, и над теми служанками будто зверь потрудился. «Если не о слугах, то о детях подумайте», — говорил священник. Замахнулся я на него саблей, когда понял, в чем он обвиняет Элизабет, да сдержался — решил сам разобраться. Только в чем разбираться?

Если дворовая девка место свое забывает, так выпороть ее и не грех. Если она от наказания дух испустит, так на то Божья воля. А вот о книгах, да о ереси, я решил особо спросить. Священник ведь только вслух не сказал, что моя жена — ведьма. Я не верю ни во что, но у ведьм ничего святого нет, и дети при них в опасности. Только никакой ереси в книгах, которые читала Элизабет, я не увидел. Часть книг — печатные, часть — рукописные. Да и о какой ереси может идти речь, когда моя супруга — протестантка, когда ее письма ко мне полны такой любви, такой заботы и нежности обо мне и о детях, что любые дурные мысли сами уходят.

*****

Вот похолодало, рассвет. Идет кто-то, меня спрашивает. Письмо мне из дома. Как же отрадно знать, что все дома хорошо. Да что-то я замечтался, и не уснул за ночь. Надо бы показать туркам, которые засели в крепости, что с каждым из них будет за их преступления против Венгрии.

Колья для шести пленных уже готовы. Их, по моему приказу, установили так, чтобы из крепости все было хорошо видно. И слышно. Наши враги не достойны смерти воина. Подохнут, как черви, бесславно. Кое-кто в нашей армии не одобряет такую казнь. Говорят, что это недостойно рыцарей — мстить столь ужасными мучениями тем, кто лишь исполняет чужую волю. А по мне, посадить пленного турка на кол или повесить его на крюк на перекладине на страх остальным — это долг любого, кто не согласен со всем тем, что сейчас происходит. Я не призываю ловить всех подданных Стамбула и вешать их на каждом дереве. Они должны иметь возможность уйти в свою страну. Но тех, которые поднимают на нас оружие, тем — смерть.

*****

Если бы все те, кого я считаю товарищами, были такими же бескорыстными, как сочинитель Балинт… В бою его сабля сверкает быстрее того пера, которым он пишет свои стихи. Он всегда спешит на помощь другу — и в смертельной схватке, и в жизни. Его род не слишком богат, но от него нельзя ждать подлости, как от прочих. Богатство моего рода слилось с имуществом семьи Батори, и многим это не дает покоя.

Сейчас, когда я жив и при оружии, и при моих воинах, никто не посмеет, сам король не посмеет перейти дорогу нашей семье. А что, если меня убьют в сегодняшней битве? Элизабет, хотя и обладает железной волей, хотя и держит дисциплину в наших владениях почище армейской, но ведь она женщина. Взять того же Дьердя Турзо, моего боевого товарища. Слишком часто я вижу в его взгляде тяжесть, которая, я знаю, способна толкнуть его на ужасные вещи. Он — прекрасный человек, он умрет в бою за друга, да что там, он жизнь мне спас. Да только когда речь заходит о землях, о деревнях, или о золотых форинтах, он становится другим.

Утро мы начали с обстрела крепости из пушек. Наши пушки были куда сильнее, чем те, что стояли на крепостных стенах. Поэтому ядра, которыми стреляли в нас турки, редко долетали до наших позиций. Поле брани наполнилось пороховым дымом, громом, от которого дрожит земля. Наши лучники подобрались поближе к крепости. Под укрытием небольшой, чудом сохранившейся здесь рощи, они прицельными выстрелами по белым тюрбанам, которые показывались иногда над стенами крепости, уменьшали турецкое войско. Турки отвечали ружейным огнем.

Похоже, что турки, рискуя взорваться вместе со своими пушками, стали класть больше пороху, заряжая их. Ядра теперь свистели совсем рядом с нами, среди нас появились убитые, слышались крики раненых. Балинт, как всегда во время артиллерийской стрельбы, что-то писал. Когда дело доходило до конницы, скучать ему не приходилось, а пушки навевали на него тоску. Ему не страшны были ни пули, ни ядра. Всегда они обходили его стороной, но не в этот раз. Не дописав очередной свой сонет, он свалился замертво. Турецкое ядро настигло его.

*****

Третий день уже длилась перестрелка. Изредка то мы, то турки, устраивали вылазки, да только дело не двигалось. В самый разгар боя ко мне подъехал человек на загнанной лошади. Он передал мне письмо, где Элизабет писала, что Анна, моя первая дочь, пропала. Жена просила меня быть как можно скорее. Будь у меня крылья, я прилетел бы в наш горный замок, стоило мне только прочесть это письмо. Но людям не дано летать, нам дана лишь воля, которая ведет нас к цели. Анну нужно было найти, во что бы то ни стало, я поспешно отдал указания, и мы отправились в замок.

Когда мы прибыли, Анну все еще искали. На Элизабет не было лица. Я видел ее такой лишь однажды, когда она, будто вспомнив что-то, оперлась рукой о дерево в лесу и стояла так до тех пор, пока воспоминание не отпустило ее.

Анну искали уже много дней, но до сих пор не нашли. Будь на дворе зима, поиски можно было бы отложить до весны. Ребенку почти невозможно прожить в горах несколько дней в зимние месяцы, когда все занесено снегом, когда пронизывающий ветер даже диких зверей загоняет в их норы.

Будь Анна постарше, я решил бы, что она, против всех правил и приличий, сбежала с возлюбленным, род которого недостаточно знатен для того, чтобы у них было законное право быть вместе. Но девочек в ее возрасте еще не тревожат греховные желания, которые уводят их из дома с любовниками. Хотя, Элизабет была не намного старше Анны, когда незаконный плод ее мимолетной связи с мужчиной покинул ее девичье чрево. Я давно простил ей этот грех — с того самого момента, когда недостойный, посмевший к ней прикоснуться, понес наказание. Тогда я был вне себя от злости, и убил бы Элизабет, не найдись во мне хотя бы капля благоразумия.

Я собрал всех, кто мог ходить, мы обшарили все окрестности, спросили каждого, кто мог говорить, но Анну найти не смогли. Ночью я не мог уснуть, бродил по замку в поисках Анны. А Элизабет, считая, что в пропаже нашей дочери виноваты несколько служанок, которые заняты были в тот день уборкой, расспрашивала их в подвале. Отголоски их криков доносились до вершины самой высокой башни замка, куда я взошел, в надежде, что звезды подскажут мне дорогу к моей милой дочери.

*****

Не помню уже, как настало утро, но с первыми утренними лучами в замок пришло настоящее Солнце — наша Анна. Как только она увидела меня, она бросилась ко мне, обняла, и только и шептала: «Забери меня отсюда, забери». Элизабет в это время занималась красотой. Она даже в такой нелегкий для нашей семьи час не изменяла своим извечным привычкам.

«Анна, что случилось, рассказывай», — сказал я дочери. Та расплакалась, и сказала, что больше не может здесь жить, что мать заставляет ее наказывать служанок, а ей жалко этих девушек. «Однажды, — говорила Анна, — мать, должно быть, спутала меня и служанку. Она не была похожа на себя, ее будто подменили. От ее взгляда мне сделалось так же страшно, как если бы я упала в бездонный колодец». Анна рассказала, что в руках у Элизабет была плетка, покрытая запекшейся кровью, что мать замахнулась уже на нее, но будто что-то ее остановило. Она поняла, кто перед ней. Тогда Элизабет сказала Анне, чтобы та ушла, спряталась в потайной комнате, где есть запасы еды и питья, и не выходила бы из нее до тех пор, пока я, ее отец, не появлюсь в замке. Из потайной комнаты можно наблюдать за происходящим в замке, и когда Анна поняла, что я дома, тут же оттуда вышла.

Я бросился к Элизабет. Та только что отослала служанок, и сидела у любимого зеркала, разглядывая себя, и, как мне показалось, сравнивая цвет своей кожи с цветом белейшего шелка, который недавно доставили ей из Италии. «Что ты сделала с дочерью?» — сорвался с моих губ первый вопрос. Элизабет лишь пожала плечами: «Я ничего не делала с ней, я молюсь, чтобы она нашлась…». «Анна была в той комнате, как же мы не догадались туда заглянуть!», — ответил я. «Удивительно, почему она только сейчас объявилась, милая моя девочка», — Элизабет устремилась к выходу из комнаты, желая увидеть дочь. Я остановил жену, насильно усадил на кровать, и, рассказав историю Анны, потребовал объяснений.

Элизабет лишь удивленно смотрела на меня. Она не признала ни единого слова Анны. «Знаешь, милый мой Ференц, девочка сейчас в таком возрасте, в котором дети выдумывают небылицы и сами верят в них. Я ведь была такой же. Так же пряталась ребенком, да ждала, пока меня найдет кто-нибудь. А ведь те времена были едва ли не опаснее, чем сейчас. Сейчас, по крайней мере, крестьяне стали спокойнее, а что было раньше, в те времена, когда мы с тобой были детьми?».

*****

Я не знал, чему мне верить, кому мне верить? Что это, безумие моей жены, проклятие ее древнего рода, или сказки, которые сочиняет моя дочь? Не успел я как следует все это обдумать, как на пороге возникла Анна. Она бросилась на шею Элизабет, их глаза так сияли, они обе так радовались встрече, что я поневоле усомнился во всем том, что только что произошло. Может быть, Анна и Элизабет сговорились, желая увидеть меня дома в неурочный час, когда ничто, кроме большой семейной беды, коей стала пропажа Анны, не уведет меня с поля боя?

Когда Анна нашлась, с меня будто сняли тяжелый груз. Я понял, что главная моя ценность — вот она, передо мной… Я знал, что Элизабет чувствует то же самое. Она передала Анну кормилице и приказала нас не беспокоить. Мы упали в объятия друг друга.

Часы семейного счастья воина коротки, и как только зарделся рассвет следующего дня, я отправился назад, к моему войску. На защиту моей родины и моей семьи.

Много лет прошло с тех пор, когда Анна переполошила всех своей выходкой. Я чувствую, что умираю, что часы мои сочтены, и мне остается лишь молиться о спасении моих любимых жены и детей. Всю свою жизнь я защищал отечество и дом, но слишком поздно я понял, что не турки — главный наш враг…

Глава 5. Элизабет: «Кнут показал им, кто я такая!».

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна.

И веют древними поверьями.

Ее упругие шелка,

И шляпа с траурными перьями,

И в кольцах узкая рука.

Александр Блок, «Незнакомка».

Графиня Элизабет Батори была обручена с Ференцем Надашди, когда ей было 11 лет, а ему — 15. После обручения воспитанием Элизабет занималась мать Ференца — Оршоля Канижай.

Мое беззаботное детство кончилось, осталось в дорожной пыли, которую поднимала карета, увозившая меня в замок моего будущего мужа — Ференца. Когда карету трясло на камнях, я мечтала о том, как после того, как меня и Ференца обручат, я стану полновластной хозяйкой в его доме. Я ожидала, что муж будет похож на прекрасного принца из моих снов. Я ожидала увидеть этого принца, восседающего на троне, а чуть позже — и себя рядом с ним. Я мечтала о том, что в нашем тронном зале, в котором мы будем принимать посетителей, напротив нашего двойного трона я прикажу поставить огромное зеркало. Мы с Ференцем, облаченные в золотые одежды, будем иногда любоваться идеальным совершенством нашей пары.

У нас будет прекрасный дом, а в нем — самая лучшая в мире спальня. Там, через год после того, как нас обручат, я рожу ему первенца — нашего любимого сыночка…

Я уснула в карете и видела все это во сне — как наяву. Видела, как все преклоняются перед моим будущим мужем, как он милостиво судит своих нерадивых слуг и благосклонно принимает представителей мелкой знати. Я чувствовала, что все это величие он готов разделить со мной, а вернее — многократно увеличить его, когда я к нему присоединюсь. С ним считается сам король Венгрии, а иногда и монархи других стран шлют к нему гонцов за советом. Моя жизнь удалась.

*****

Когда мы вошли в покои замка, который должен был стать моим, я искала глазами моего принца. Его я не нашла — увидела лишь какого-то невзрачного слугу, обычного угрюмого мальчишку, который шмыгал носом. На его руках засохли чернильные пятна. «Должно быть, ему доверяют написать что-нибудь», — подумала я. Я увидела этого мальчугана, но совсем не обратила на него внимания. «Надо бы сказать моему будущему мужу, чтобы строже относился к писцам, не позволял им пугать своими рожами приезжих. Пусть научит их улыбаться», — подумала я.

Пока мальчишка жался у стены, явно смущенный тем, что ему приходится присутствовать при гостях, да и при будущей хозяйке, которой я уже видела себя, моя мать Анна, а так же — мать моего будущего мужа — Оршоля, о чем-то оживленно беседовали. Слов я почти не слышала, но было понятно, что каждая из них очень довольна тем, что их дети позволят им породниться. Обо мне на минуту забыли. Когда же они очнулись от разговора, Оршоля сказала мне: «Познакомься. Вот — твой будущий муж Ференц». Она указала на мальчишку, которого я в своих мыслях уже приказала выпороть за то, что он вместо того, чтобы приносить хозяину пользу работой, слоняется в залах замка и глазеет на гостей.

Я едва не свалилась на пол от удивления. «Если этот мальчишка — тот самый прекрасный принц, которого я себе придумала, то каким же будет все остальное?», — только и подумала я. Я поздно поняла, что помолвка детей — это еще далеко не свадьба, и что вместо роли хозяйки мне предстоит роль воспитанницы. Такова воля родителей и я не могу ослушаться их.

*****

Я вполне смирилась с тем, что этот мальчишка когда-нибудь вырастет, превратится все же в прекрасного принца и станет моим мужем. Но вот с тем, что мне придется жить до замужества с этой ужасной женщиной, я никак не смирюсь. В детстве я была предоставлена сама себе. Тогда все вокруг принадлежало мне, и никто не считал себя вправе загонять меня в жесткие рамки вероучений или светских манер. Теперь же мне придется испытать все тяготы воспитания на себе, в этом чрезмерно вычурном Шарваре.

Оршоля, будто цепной пес, всюду преследовала меня. Каждый мой шаг нуждался в ее участии. Я, все же, благодарна ей за то, что ее стараниями я получила прекрасное образование, которое открыло мне дорогу к бесконечным знаниям, заключенным в книгах. Я чувствую, что эти книги позволят мне узнать много такого, чего мало кто знает. Я чувствую, что эти знания очень нужны мне.

Но вся эта чопорность, она меня угнетает. Все эти бесконечные правила, вся эта напыщенная гордость, которой полны жесты матери моего будущего мужа. Молитвы, службы, на которых я должна была представлять себя окружающим в виде сухой и холодной госпожи, которой я пока не являлась. А когда я стану хозяйкой здесь, я все здесь поверну так, как нравится мне.

*****

Мать моего будущего мужа, однако, могла научить меня далеко не всему. Кое-чему я научила ее. Да так, что с тех пор она и не заговаривает об этом, а служанки в Шарваре с опаской глядят на меня, если подозревают, что в чем-то провинились.

Оршоля считала, что хозяйка, наряду с поддержанием чистоты в доме, глажкой белья и знанием кухонных премудростей, должна уметь наказывать слуг. Многие девушки падали без чувств, когда на их глазах совершалась казнь или обычная порка нерадивого холопа. Она полагала, что будущая жена ее Ференца, во имя порядка в доме, должна не только спокойно смотреть на наказания, но и сама быть способной отстегать плеткой нерадивую прачку или кухарку.

О событиях моего детства, которые и мне самой уже кажутся далеким страшным сном, в нашей семье не принято было говорить. Знай Оршоля о том, что мне довелось пережить, о том, что я не боюсь вида крови слуг, она, пожалуй, не спешила бы меня учить делу наказания. Однако та об этом не знала и однажды, когда случился подходящий повод, решила прибавить к знанию языков, которые я принимала так, будто всегда знала их, еще и знание науки наказания.

Она приказала привязать провинившуюся служанку к столбу, на лавке перед которым было разложено несколько плетей и тяжелый кнут. Таким кнутом забивали до смерти тех, кто совершил серьезные проступки. Смерть от наказания всегда можно было признать следствием, во-первых — слабости провинившегося, во-вторых — очевидным признаком его вины. Поэтому серьезно виновный крестьянин не нуждался ни в приговоре, ни в суде — достаточно было наказания тем самым кнутом.

Оршоля взяла в руки тонкую плетку и несколько раз стегнула служанку. Та взвизгнула и заплакала. С нами были еще две девушки, дальние родственницы Ференца, в воспитании которых Оршоля так же принимала деятельное участие. Они, похоже, не отличались необходимой жестокостью к провинившимся. Одна из них отвернулась, другая взяла Оршолю за руку, которой та держала плетку и со словами: «Этой несчастной довольно за ее проступок», — попыталась прервать наказание. В планы нашей учительницы явно не входило такое быстрое завершение учебы. Она хотела, чтобы каждая из нас лично отстегала служанку.

Одна из девушек взяла трясущейся рукой плетку, неумело замахнулась, слегка чиркнула ее хвостом по обнаженной спине служанки, после чего выронила плетку обратно в руки Оршоли, и, белая как полотно, отошла немного в сторону. Когда Оршоля силой втиснула плетку в руку второй девушки, та отдернула руку, как от огня, взвизгнула, будто ее саму хотят выпороть, и с глазами, полными слез, быстрым шагом пошла к входу в покои замка. Она не дошла до дверей, остановилась, переводя дух, и, глядя в нашу сторону безмолвно ждала окончания неприятной для нее процедуры. Она смотрела на меня так, будто говорила: «Ты ведь не станешь этого делать?».

В тот момент, когда я услышала свист плетки, этот свист будто разбудил во мне что-то, уже давно спящее внутри. Перед глазами пронеслись смутные картины, которые я или видела во сне, или слышала когда-то в старых сказках. На мгновение мне показалось, будто я — это уже не я, будто мои руки обрастают чешуей и превращаются в лапы чудовища. Мне казалось, что я смотрю на девушку, привязанную к столбу сразу с нескольких сторон, как будто вокруг поставили много зеркал и мой взгляд бьется в бесконечных зеркальных коридорах, то и дело вырываясь из них в самых неожиданных местах. Девушка, привязанная к столбу, показалась мне неуловимо знакомой. Я знала эту служанку, но то, что я увидела в ней, уходило куда-то в недоступную пониманию темноту моих забытых воспоминаний. Я не могла вспомнить — откуда я знаю ее, но в моей голове звучал призыв убить ее. Этот призыв исходил от того чудовища, чьими лапами я теперь ощущала свои руки. Был и еще один голос. Вернее даже не голос, а предчувствие чего-то невероятного, чего-то манящего и прекрасного, и, в то же время, настолько недоступного моему сегодняшнему пониманию, что это не могло пока выразиться словами.

Когда Оршоля протянула мне плетку, я не взяла ее. Я протянула руку к тяжелому кнуту, и прежде чем кто-то из присутствующих смог вымолвить слово, вместо молодой служанки на столбе висел сочащийся кровью мешок с переломанными костями, который подергивался в предсмертных судорогах.

Когда кнут успокоился, я ощутила, как собираюсь воедино. Чудовище уснуло, его сила ушла из моих рук, я едва держала в руках тяжелый кнут, на который налипла пыль, пропитанная кровью. Тогда я перевела взгляд на Оршолю, заглянула ей в глаза. В ее глазах я прочитала страх и восхищение. Одна из девушек, которые были с нами — та, что выронила плетку и отошла в сторону, теперь лежала на земле без чувств. Вторая отвернулась и комкала в руках кружевной платок. Больше Оршоля не учила меня методам наказания провинившихся слуг, а когда их приходилось наказывать, старалась, чтобы меня не было поблизости. Когда об этом случае узнал Ференц, которого вечно не было рядом, тот усмехнулся, потрепал меня по плечу и сказал: «У меня будет жена, которой я смогу гордиться».

*****

Если не брать во внимание этот случай, несколько разнообразивший скуку Шарвара, то моей жизни там, пожалуй, позавидовала бы любая монахиня. К счастью, летний климат тех равнинных болотистых мест не благоприятствовал Оршоле, и та, когда жара уже готова была опуститься на землю, собралась в одно из своих владений, расположенное в гораздо более диких местах, в горах, среди лесов. К счастью — потому что там ее гнет ослабел.

Я получила некоторую свободу в горном замке. С детства я любила ездить на лошади и теперь при каждом удобном случае выезжала прогуляться по местным лесам. Однажды я заметила какое-то движение в чаще. Я приблизилась и различила среди бурелома старуху, которая что-то собирала в холщовую сумку, перекинутую у нее через плечо. Старуха услышала, что к ней кто-то приближается, обернулась, и, увидев меня, приветственно помахала мне рукой. Крестьяне обычно так не поступают. Те пугливо жмутся у обочин дороги, завидев господскую лошадь, да кланяются. Я подъехала, спешилась и подошла к ней. «Я жду тебя, принцесса», — так начала старуха свою речь. «Выслушай меня, я должна открыть тебе твою судьбу», — продолжила она. Моя судьба меня, конечно, интересовала. Но я сомневалась, что старуха в ветхом платье, пусть и не похожая на крестьянку, может что-то знать о моей судьбе. Несмотря на сомнения, я ощущала родство с этой старухой. Мне стало очень спокойно, когда я подошла к ней и ощутила запах неизвестных мне трав, которыми была полна ее котомка.

Я ждала, что старуха начнет говорить о чем-то своим довольно-таки противным голосом, но та лишь порылась в сумке и протянула мне щепотку трав. Видно было, что травы это разные. Я доверяла старухе, поэтому приняла их. «Поднеси их к лицу, глубоко вдохни, и ты узнаешь свою судьбу», — так сказала старуха. Если бы я не чувствовала себя хорошо с ней, думаю, я не стала бы делать то, что она мне предлагала. Но я была абсолютно спокойна и вдохнула пряное облако травяного аромата.

Когда вдох достиг цели, я почувствовала, как все вокруг изменилось.

*****

Мои глаза были закрыты. Я ощущала себя сидящей на чем-то очень мягком. Как перина, но гораздо более упругом. Откуда-то доносился приглушенный шум. Я раньше никогда не слышала такого шума. Будто ветер гуляет в кронах деревьев. Но иначе — с множеством более мелких звуков, которые я сравнила бы с криками толпы и блеяньем овец. Но эти звуки лишь отдаленно напоминали что-то из того, что я до этого слышала. Я ни с чем не могла их сравнить.

Было не жарко и не холодно. Я не решалась пока открывать глаза. Я ощущала, будто я двигаюсь, как иногда бывало в быстро едущей карете, когда кучер то придерживал, то понукал лошадей. Только я не слышала топота лошадиных копыт. Я не слышала звука, который мог бы быть причиной такого движения. Лишь легкая, едва уловимая дрожь иногда чувствовалась, да какое-то далекое завывание, будто ветер воет в трубах. Когда это завывание усиливалось, я чувствовала что-то похожее на ощущение, которое испытала однажды, когда лошади понесли и я, сидящая лицом к ним, откинулась на подушки кареты. Но тогда воздух был наполнен испуганным ржанием лошадей, криками извозчика, грохотом камней под колесами. Здесь же ничего кроме слегка усиливающейся дрожи и легкого изменения далекого, едва слышного воя, не говорило о том, что я двигаюсь быстрее. Да и к подушкам, на которых я, очевидно, сидела, меня прижимало вовсе не так грубо и резко, как в том злополучном случае с лошадьми.

Осознав себя в движущемся экипаже, я вдохнула полной грудью и поняла, что не чувствую грубых запахов, которые всегда окружают тех, кто путешествует. Совсем не пахло лошадьми. Меня окутывали запахи, многие из которых я ощущала впервые. Я не могла разобраться в них. Это похоже было на запахи каких-то дивных заморских цветов, но не те слабые запахи, до которых можно дотянуться, лишь согнувшись перед цветком и, вдохнув воздух из самых его глубин. Это были сильные, но не пугающие запахи. Возможно, это были цветы, которых я раньше никогда не встречала.

Я решилась открыть глаза. Да, я сижу на подушках, цветом, напоминающих слоновую кость, статуэтку из которой отец однажды привез из похода. Я провела рукой по этой подушке — она была искусно сшита и на ощупь чуть холоднее, чем тело человека. Такое ощущение, будто она из кожи, но какой же тонкой выделки эта кожа! Я посмотрела на свои руки и в первый момент отшатнулась. Руки выглядели прекрасно, не то, что те руки, к которым я привыкла, найдя себе развлечение в езде на коне. Я поняла, что эти руки могут принадлежать очень богатой и очень странной женщине. На них было несколько украшений, они сияли и переливались в слабом, но явном свете, который меня окружал. Удивиться и даже испугаться меня заставил вид ногтей на моих руках. «У человека не может быть таких!» — подумала я в первый момент. Ногти были очень длинными и, насколько я могла разглядеть, красными и сверкающими. Они выглядели пугающе, но я разглядела их поближе и поняла, что все же это мои руки, и что они прекрасны. Я несколько раз сжала и разжала руку.

Слабый свет, о котором я говорила, в первый момент я приняла за свет свечей. Когда же я немного освоилась с видом собственных рук, я огляделась в поисках источника света. Свечей нигде не было. Сияли, будто огромные светлячки, некоторые части окружавшего меня экипажа. За одной из его стенок видно было мерцание, которое иногда усиливалось, но виднелось все это очень нечетко, будто через стекляшку, закопченную на свече.

Я провела руками по телу, ощупывая себя. Сначала мне показалось, что я совершенно раздета. Но, присмотревшись, я поняла, что я завернута в какую-то неизвестную мне ткань. Ткань была на ощупь почти как моя кожа — очень тонкая, так что касаясь своего тела через эту ткань, я будто бы касалась собственной кожи. На ощупь это было именно так. Я не успела еще обдумать столь странный наряд, как часть стенки, перед которой я сидела, вдруг исчезла. Прямо на меня, на расстоянии вытянутой руки, смотрело лицо мужчины.

На нем была странного вида шляпа, одет он был в мундир ранее невиданного мною покроя. Мужчина появился и заговорил со мной на языке, который показался мне незнакомым, но удивительным образом я поняла его. Некоторые слова были совершенно непонятны, но я могу воспроизвести его обращение ко мне. Он сказал: «Мэм, желаете заехать в парикмахерскую, или сразу в ресторан?». Что я могла ему ответить, если половину слов я не поняла? Я сделала вид, что глубоко задумалась и не слышу этого человека. Тот не стал настаивать, исчезнувшая часть стенки, за которой он, очевидно, сидел, вернулась с легким шорохом на место.

Я почувствовала, как мне здесь хорошо. Я не знала — где я, но если это место, где существует такая невероятная одежда, если экипажи здесь не воняют лошадьми, если свет исходит из стен без свечей, то какие еще чудеса могут меня здесь ожидать? Старуха знала, что делает, протягивая мне горсть ароматной травы. Мне так хорошо здесь, что я не хочу возвращаться в тот лес, откуда я пришла сюда.

Однако видение продолжилось. Когда мы двигались, я, полагая, что я в экипаже, попыталась понять, как выйти из него. Кареты, в которых мне приходилось ездить, обычно снабжают дверьми на петлях, которые стоит лишь толкнуть, как те открываются. Здесь я не видела ничего подобного. Я осторожно потрогала окружающие меня стены — они не подавались. Я ощутила, как мой экипаж остановился. Я ждала продолжения. Оно не замедлило последовать.

Часть стены экипажа, справа от меня, вдруг исчезла, с легким щелчком, похожим на звук, когда ломается тонкая сухая ветка, которую задеваешь, идя по тихому лесу. На меня обрушились водопады света. Как будто все вокруг содержало в себе солнце. Все сияло, будто какой-то спятивший с ума богач взял, да и усыпал дорогими камнями весь горный склон. Меня захватил водоворот невероятных запахов. Шум, который я едва слышала, когда только попала сюда, обрел полную силу. Когда глаза привыкли к свету, я увидела, что рядом со мной стоит человек, одетый во все черное. Он с улыбкой протягивал мне руку, очевидно, желая помочь мне покинуть экипаж. Когда сходишь с кареты, приходится преодолевать немалую высоту, а здесь я поняла, что сижу совсем невысоко от земли. Достаточно сделать легкое движение и ноги уже касаются земли.

Я вышла, подав руку тому человеку. Вокруг творилось что-то непостижимое. Я почувствовала, что покидаю это место. Я поняла, что у меня есть еще пара взглядов и я снова окажусь в лесу. Я посмотрела в лицо человека, который помог мне выйти. Я навсегда запомню это лицо. Острее ножа пронзил меня его взгляд. Я ощутила, как что-то растет во мне, какое-то неизвестное чувство, которое заставляет меня крепче сжать его руку. Я всем телом почувствовала, что хочу быть с этим человеком и ощутила его желание быть со мной. Увидела свое отражение в его глазах, как в волшебном зеркале, и видение вдруг исчезло.

*****

Я лежала на траве, рядом пасся мой конь, тут же сидела старуха. «Куда ты забросила меня своим колдовством?» — спросила я у нее. «Я хочу туда снова! Я мало что поняла, но мне там было так хорошо», — говорила я ей. Старуха лишь усмехнулась: «Я не могу знать, что показала тебе моя трава. Но знай. То, что ты видела — это твое будущее. Суждено ли этому случиться — зависит лишь от тебя». «Что мне сделать, как попасть туда снова?» — спросила я. «Слушай свое сердце, делай то, что оно подскажет тебе, ничего не бойся. И помни, не всегда к цели можно прийти прямой дорогой», — сказала старуха. Я закрыла глаза, пытаясь осознать ее слова. Я хотела попросить у нее еще этой травы. Когда я открыла глаза, я поняла, что старухи рядом со мной уже нет. Она исчезла, но я накрепко запомнила то, что она сказала.

После того видения все вокруг казалось мне серым и скучным. Я поняла, что на все пойду ради того, чтобы та сказочная жизнь, вкус которой я едва ощутила, могла бы стать моей настоящей жизнью. «Слушай свое сердце…».

Я прислушалась к своему сердцу. Оно звало меня в те неведомые края, но дороги туда я не знала. Старуха говорила, что к цели не всегда ведут прямые пути. «А чего я хочу сейчас?» — спросила я себя. Я поняла, что во мне, после видения, после рукопожатия прекрасного незнакомца, загорелось какое-то неизвестное мне ранее желание. И я ощутила, что это желание я могу осуществить здесь. Оно томило меня, жгло изнутри, я не понимала его, но желания тела, какими бы непонятными они ни были, можно удовлетворить здесь. Возможно, это одно из тех желаний, о которых говорила старуха. Жаль, к желанию моей души нет прямой дороги.

*****

Мы переезжали из замка в замок, я ждала свадьбы с Ференцем. Я хочу этого, а значит это — одна из частей моего пути к мечте. Я никому не рассказывала о той встрече в лесу.

Оршоля не так строго следила за мной, как прежде. Я даже подружилась с одним местным мальчишкой. Иногда мы прогуливались вместе по лесу. Я не знала тогда, как наша с ним дружба искалечит его судьбу…

Глава 6. Анна: «Жаль, я не сгорела заживо в тот день!».

Однажды у ручья, где Юлия моя.

Охотилась в дубраве,

К ней нимфа подошла: «Мой ангел, что нашла.

Ты в рыцарской забаве?

Зачем бродить в лесах, когда на небесах.

Ты красоваться вправе?».

Охотясь день-деньской, красавица такой.

Не ожидала встречи.

В лесу не до бесед: расшнуровав корсет,

Она открыла плечи.

И нимфа вод речных при виде чар земных.

Лишилась дара речи.

Балинт Балашши, «De Julia Venate».

Анну Дарвулию считают ведьмой, которая пользовалась особым покровительством Элизабет Батори. Говорят, она многому научила графиню…

В тот день, когда мы впервые встретились с графиней, я, как всегда в жару, купалась в лесном озере. Это прекрасное озеро, в оправе из величественных скал, из вековых буков и ясеней, точно драгоценный сапфир, скрывалось от любопытных глаз. Один из берегов его был открыт, а другие поросли густым камышом. Если бы не наша встреча тогда, гореть бы мне на костре, как прочим моим сестрам.

Уже войдя в озеро, я услышала выстрелы в лесу и ржание коня. Решив, что это — охотник, я укрылась в воде, у камышей. Думала, что смогу переждать и спокойно уйти. Все озеро и его чистый берег были передо мной, как на ладони. Солнце стояло за моей спиной, поэтому оно слепило всякого, кто вздумал бы посмотреть в мою сторону.

Слышно было, что всадник приближается. Каково же было мое удивление, когда я разглядела седока. Не мужчина сидел на коне, а прекрасная женщина. Тогда я не знала еще, какую встречу уготовила мне судьба.

Я поняла, что женщина хочет освежиться в озере. Не удивительно. В такую-то жару… Поначалу я отвела взгляд. Но когда она полностью освободилась от охотничьего костюма, не смогла удержаться от того, чтобы не залюбоваться ею.

*****

Она распустила волосы. Удивительные, сияющие, они водопадом спускались к самым кончикам пальцев ее рук, которые она опустила, входя в воду. Ее кожа, казалось, светилась в лучах летнего солнца. Я не видела еще такой белой, такой прекрасной кожи у женщин наших краев. На берегу росла неизвестно как попавшая в этот лес береза. Стройная и прекрасная, она стояла среди тяжелых буков. Красавица, ищущая прохлады озерной воды, была стройнее той березы. Она все еще не видела меня, вошла в воду и поплыла, словно русалка, прямо в мою сторону.

Когда она заметила меня, то воскликнула: «А ты кто такая?». Вместо ответа, я приблизилась к ней и улыбнулась. Она ответила тем же. Потом я, пытаясь преодолеть смущение первой встречи, предложила ей погадать по руке. Моя бабушка, которая научила меня и гаданию, и еще очень многому, всегда говорила: «Хочешь узнать человека, возьми его за руку. Сердце само подскажет, каков он». К моему удивлению, она согласилась. Я подплыла к ней. В том месте, где она остановилась, заметив меня, было довольно глубоко. Она держалась на плаву, слегка двигая ногами, а протянув мне руку для гадания, оперлась о мое плечо, чтобы мне удобнее было разглядеть судьбу в изгибах линий на ее ладони.

«Тебя ждет великое будущее, — сказала я ей. — Ты получишь все, чего только ни пожелаешь. Вижу тебя высоко над этим миром. Твоя красота и молодость будут с тобой всегда. Твой дом, как полная чаша, соберет в себя счастье со всего мира. Я вижу твое прошлое, какую-то темную тень, какой-то неясный фантом. Эти тени прошлого не нанесут тебе и другим вреда, если ты будешь помнить о том великом будущем, которое уготовано тебе».

Пока я говорила эти слова, она тихо смотрела на меня. От нее исходил тонкий аромат, будто посреди озера вдруг расцвел волшебный цветок. Рассказав ей о прошлом и будущем, я поцеловала ее ладонь и спросила: «А теперь ты скажи мне о своем настоящем».

Девушка, не забирая у меня свою руку, сжала мне пальцы и сказала: «Ты знаешь замок в Чахтице? Приходи туда, там я и расскажу тебе о своем настоящем». Тогда я не могла знать, что передо мной сама могущественная графиня Елизавета Батори…

Мы немного поплавали, вышли на берег. Она попросила меня: «Расскажи о себе». Тогда я рассказала ей мою незамысловатую историю.

*****

Я рано осталась сиротой, и вырастила меня бабушка. Она жила в избушке, в лесу. Издавна к ней тянулись люди из окрестных деревень. Бабушка и лечила, и гадала, и порчу снимала, и роженицам помогала. Я все время при ней была, да ее премудростям и обучилась. Некоторые косились на нас, говорили, что придет время, когда нас, как еретиков, будут судить, за то, что истинную веру попираем. Называли ведьмами. И как они могли так говорить?

Ведь мы никому не приносим зла — и верим в то, что каждый день окружает каждого из нас. Верим в доброту ветра и целебных трав, верим в тепло солнца и в мудрость древних лесов. Наше знание, как и любую силу, можно повернуть и во благо, и во зло, но это не значит, что каждая из нас — и есть само зло. Ведь то, что рука человека может и убить, и приласкать, не делает всех, у кого есть руки, убийцами?

Когда бабушка умерла, я знала уже достаточно, чтобы заменить ее. У нее была книга, которую она всю жизнь пополняла новыми знаниями. Эту книгу не мог читать никто, кроме нее самой, а когда бабушки не стало, книгу сожгли. Мне она подарила такую же — толстую книгу с прекрасными чистыми листами, в кожаном переплете, с застежками. Попросила меня запомнить строго-настрого, что эта книга — только для меня. Что если ее прочтет кто другой — жди беды. «Без силы своей ты останешься, а что с нарушителем будет, про то не ведаю», — так сказала моя бабушка. А когда я спросила: «Что же мне записывать сюда?», она ответила: «Сердце подскажет». Теперь эта книга наполовину полна. Я и не знала, как много может подсказать мне сердце.

В избушке, которая осталась мне от бабушки и стала теперь моей, я живу одна. Со мной — лишь мой верный черный кот, который часто кажется мне умнее многих людей. По ночам он рассказывает мне сказки, а днем зорко следит за тем, чтобы злые духи не проникли в мое жилище.

*****

Я рассказала все это девушке, с которой мы купались. Ее не оттолкнула моя история. А когда я рассказывала ей о чудесных травах, которые помогают хранить красоту, о снадобьях, которые возвращают жизненную силу, она и вовсе оживилась. Мы оделись, и она предложила довезти меня до моей избы. Я села на коня позади нее. Она правила конем, называя его Винар, а я указывала дорогу.

Когда мы приблизились к тому месту, где стояло мое жилище, я почувствовала запах дыма. Не успела еще я задуматься, откуда это, мы выехали на поляну, где и стояла моя избушка, и увидели вместо нее пылающий костер. Неподалеку, так, чтобы их не задело жаром, стояло человек пятнадцать крестьян во главе со священником. Тот что-то читал по своей книге и благословлял собравшихся.

Я слышала, что где-то на западе таких, как я, теперь судят и сжигают, но и подумать не могла, что это случится со мной. «Уезжаем, милая, спаси меня», — только и успела я прошептать. Но моя спутница лишь поторопила коня, который шел прямо на толпу тех, кто шел сюда за моей смертью.

«Вот она! Проклятая Анна Дарвулия! Сжечь ведьму!», — послышались крики. Не обращая на них внимание, моя прекрасная наездница остановила коня в двух шагах от горящих ненавистью лиц и что-то сказала им. Было видно, как лица, до этого горевшие злобой, силы которой хватило на то, чтобы сжечь мой дом, теперь наполняются рабской покорностью и страхом. «Графиня, Елизавета, мы не виноваты, мы только исполняли волю Господа», — только и сказал возвышающийся над толпой священник.

Только теперь я поняла, кто — моя спутница. Графиня выхватила плетку, до того свернутую, и со всего маху начала хлестать поджигателей моего дома. Те побежали, некоторые упали на землю. «Пошли вон, скоты!», — кричала она. Я не ждала тогда, что в той нежной красавице, перед которой лучшие цветы кажутся тряпичными свертками, таится такая ужасная сила. Не знала, что в ней живет зверь, способный уничтожить любого, кто перейдет ей дорогу. Каждый удар ее плетки был похож на взмах сабли. Под ней трещала одежда и оголялись кости. Кровь моих обидчиков забрызгала и нас с моей спасительницей, и коня.

Крестьяне побежали, лошадь священника несла его впереди толпы. Тогда графиня потянулась за ружьем, прицелилась, и один из убегавших упал, с ногой, почти оторванной мощным зарядом. Я онемела от страха — и перед графиней, которую посмела принять за свою, и перед теми людьми, которые пришли сюда убить меня. Мы подъехали к раненому. Тот корчился на земле, истекая кровью. Графиня, не говоря ни слова, сошла с коня и забила крестьянина до смерти плетью. Отдышавшись, она сказала мне: «Осмотрись, может что нужное осталось, и поедем ко мне. Будешь у меня жить и служить мне».

*****

Хата моя сгорела. Сгорели сушеные травы и снадобья, которые я собирала многие годы. Но большой беды в этом нет — наши леса богаты на травы, да на все остальное, что нужно в моем ремесле. Сгорел мой алтарь, на котором заговоренные амулеты подсказывали мне, как быть, шептали мне слова, которые я потом записывала в книгу. Но и это не беда — духи лесов сжалятся и пошлют мне новые талисманы. Больше всего меня беспокоили мой кот, и самое ценное, что есть у ведьмы — книга. Даже потеряй я кота, сгори он в огне, его душа вернется ко мне в новом обличье. А вот потерять книгу — значит потерять себя. Лучше умереть ведьмой, чем потерять книгу и стать ничем. Тут я вспомнила, что, уходя из дома, в этот раз я спрятала книгу в чаще леса, в дупле векового дуба. Какое-то смутное предчувствие заставило меня сделать это.

Когда я нашла книгу, будто из воздуха появился мой любимый черный кот. Так мы и въехали в замок на коне: впереди графиня, сзади — я с книгой и с котом, сидящим у меня на плече.

Я уже тогда поняла, что графине нужна помощь. И поняла, что только от меня она будет готова эту помощь принять. Ее муж, дети, бесчисленная родня, бесконечный рой всех, преклоняющихся перед ней и запуганных ею, все они были где-то в стороне от ее души. Гадание в озере показало мне какую-то темную тайну, живущую в ней. Какую-то разрушительную силу, которая скрывается за стенами ее всегда прекрасных нарядов, блещущих дорогими камнями. Силу, которая таится глубоко под ее кожей неземной красоты. Казалось, она сама боялась этой силы. Когда это начиналось, я, понимая, что пока ничего не могу сделать, старалась уйти подальше, чтобы не слышать криков и хруста костей.

*****

Она не выносила беспорядка. Все, что окружало ее, должно было быть воплощением ее воли. Был ли то замок в Чахтице, свадебный подарок ее супруга Ференца, была ли то карета, в которой она путешествовала, был ли то целый этаж гостевого дома, в котором она останавливалась в пути. Она подчиняла своим правилам всех и вся. Более того, те правила, которые она устанавливала служанкам, требовали неукоснительного исполнения. Эти ее правила давали ей сколько угодно поводов для наказаний тех, кто ее ослушался хоть в чем-то.

Она призналась мне как-то, что умом понимает, что нет разницы, говорят ли швеи между собой за работой, или нет. Но когда одна из них издаст хоть малейший звук, а приказано было молчать, в графиню будто бес вселяется. Она зашивает ослушавшейся рот и приказывает всем девушкам раздеться, после чего вызывает дворовых мужиков, чтобы девушки работали у них на виду. И так — целый день. А к вечеру бывает, что графиня уже только и думает, кого бы из них по-настоящему наказать.

Она в такие вечера, зная, что я этого вынести не могу, просила меня и детей с собой увести. Говорила, что боится за них, но понимает это только тогда, когда она со мной. Лишь со мной она была другой, настоящей. Не такой, которой видели ее глаза служанок, полные страха. Не такой, от надменного сияния которой жмурились придворные дамы.

Графиня находила еще одно оправдание жестокости, которой окружила себя. Она считала, что жизненная сила ее молодых служанок позволяет ей сохранять молодость и красоту. Всем известно, что кровь — это жизнь. И каждая капля крови, которую теряла, умирая, наказанная ею девушка, казалась графине каплей жизни, которая становится ее жизнью. Ведь все, что будет найдено во владениях графини, — и бесхозная жизнь не исключение, — принадлежит ей.

Я хотела помочь ей моими знаниями, моими чудесными травами. Я делала целебные отвары из лепестков роз, дубовой коры и корней лопуха, я купала ее, как дитя, в этих травах. Она говорила, что эти ванны помогают хранить ее красоту. Я заговорила талисман, и она всегда носила его с собой. Она говорила, что он успокаивает ее.

*****

Я привыкла жить одна и справляться с хозяйством. Я постоянно была рядом с графиней, пару раз она советовалась со мной по вопросам управления имуществом. Она заметила, что советы я даю дельные, поэтому очень скоро передала мне все дела по хозяйству. Я оставалась не у дел лишь тогда, когда муж графини, Ференц, возвращался из очередного похода. Тогда он сам занимался делами.

Всегда, когда графиня выезжала, она брала с собой меня. Обычно мы ездили в разных экипажах, ее карета всегда была полна служанок, призванных выполнять все ее желания в пути. Однажды я не смогла поехать с ней. Меня свалила хворь, и мне пришлось остаться в замке, в Чахтице.

Из той поездки графиня вернулась не такой, как раньше. Она почти не звала меня к себе. Служанки, которые были при ней, шептались, будто она с кем-то подолгу разговаривает в ночи. Она привезла из той поездки какие-то книги, которые держала под замком. В былые времена мы нередко читали с ней вместе те книги, что были у нее в библиотеке. А теперь она читала их сама, запершись в одной из башен замка. Она перестала делиться со мной своими печалями. Я не знаю, что она задумала, не знаю, смогут ли мои знания помочь ей.

Я уже говорила, что книга, принадлежащая ведьме, — это очень непростая книга. Если чужак, будь он хоть самым близким человеком, прочитает ее, ведьма потеряет свою силу. А вот что будет с тем, кто это сделает, мне не известно.

Может быть, прочитавший книгу чужак сразу получит все то могущество, которое в ней скрыто? Ведь книга содержит в себе не только опыт той, которой она принадлежит. Нет, она, через связь с духами предков, передает и те знания, которые накоплены всеми моими сестрами со дня сотворения мира. Именно поэтому книгу сжигают — дым ее страниц сохраняет для будущих поколений то новое, что открылось ее владелице.

Может быть, прочитавший книгу тут же умрет, или живьем попадет в ад, или обретет вечную жизнь или будет проклят? Никто еще не решался читать книги ведьм. Да и сами книги, они защищают себя, не даваясь в руки тем, кому не предназначены. Поэтому, наверное, никто и не знает, что будет с человеком, преступившим этот закон.

В замке я хранила свою книгу в надежном месте, в тайнике, о котором знали только два человека — я и графиня. Я обязана ей жизнью, поэтому доверяла ей безгранично. Жизнь и книга — для меня одно и то же.

Однажды мне было видение, там женщина в красных одеждах указывала одной рукой на воздушный вихрь, который располагался не от неба к земле, как обычно, а вдоль земли. Другой же рукой она держала холст с несколькими неизвестными мне символами. Так иногда бывает, когда в видениях являются непонятные поначалу знаки. Их и записывают в книгу, они раскрываются тогда, когда придет время.

*****

Книга хранилась в дальних покоях замка. Я, чтобы не забыть по пути, нарисовала то, что мне виделось, на клочке бумаги. Я шла по замку, и навстречу мне попался незнакомец, один из гостей графини. Мы раскланялись, он заметил бумагу у меня в руках, и только взглянув на нее, спросил: «Зачем вам это, сударыня? Не слишком ли мрачно для столь прелестного создания?». «А что вы видите у меня в руках?», — ответила я вопросом на вопрос, не желая показывать свое незнание. Незнакомец ухмыльнулся и произнес страшные слова, от которых повеяло адским пеклом и могильным холодом одновременно.

Не помня себя от ужаса, я ворвалась в комнату, где был тайник с книгой. Книги в тайнике не оказалось. «Лучше бы мне сгореть в день встречи с графиней», — подумала я.

Глава 7. Элизабет: «Душа моя — для будущего мужа, а тело — для сегодняшней любви».

О, как убийственно мы любим,

Как в буйной слепоте страстей.

Мы то всего вернее губим,

Что сердцу нашему милей!

Ф. И. Тютчев, «О, Как Убийственно Мы Любим…».

Жизнь Элизабет после обручения с Ференцем Надашди, несмотря на пристальное внимание к ней Оршоли Канижай, имела весьма неожиданные повороты.

Я уже говорила о том, что жизнь под опекой Оршоли была однообразна. Особенно — в первое время. Однако, благодаря большей свободе, которой я смогла пользоваться, когда приобрела ее доверие, теперь она была не так скучна. После встречи со старухой, которая показала мне удивительное видение, я ощутила неукротимую жажду к наукам. Я чувствовала, что каждое слово, которое я способна услышать от учителей, способно сыграть важную роль в поисках пути к моей мечте.

Я знала, что те книги, которые они дают, — это лишь одни из немногих существующих книг. Я знала, должно быть из старых сказок или из моих снов, что есть книги, за обладание которыми некоторые люди платят жизнями. Это — книги древних алхимиков, редкие, наполненные таинственными и ужасными знаниями. Я не знала, чем все это способно помочь мне, но то, что эти тайные знания приблизят меня к моей заветной цели, к моему удивительному будущему, я знала совершенно точно.

Кроме того, служанка как-то обмолвилась, что каждая ведьма, которых полно в наших лесах, ведет особую книгу. Эта книга содержит в себе силу всех ведьм, которые жили до нее, каждая ведьма бережет книгу больше жизни, а после смерти ведьмы книгу сжигают. Никто кроме нее не может читать эту книгу. Если чужак — кем бы он ни был — прочтет хотя бы строчку оттуда — ведьма потеряет свою силу, а что будет с чужаком — об этом никто не знает.

Я, услышав это, решила, что мне нужна одна из таких книг. Моя мечта столь невероятна, что любая, пусть самая удивительная возможность достичь ее, должна быть опробована. Я должна испробовать на этом пути все, что может и не может смертный человек. В конце концов, я готова на любы жертвы, я готова даже умереть — если это приведет меня к моей цели. За то, чтобы жить в том мире наслаждений, который я вскользь ощутила, чтобы любить и быть любимой той неземной любовью, которая там возможна, я готова заплатить любую цену.

*****

Меня интересовала учеба, и это нравилось моей надсмотрщице Оршоле. Но не меньше, чем поиск ответа на мой вопрос о будущем, еще больше, чем науки, которые давали смутную надежду на ответ, меня волновали те изменения в моем теле, которые произошли в нем после чудесного видения в лесу.

Я не могла нормально спать, я не отходила от Ференца в наши редкие встречи с ним. Мы виделись реже, чем могли бы видеться будущие супруги. Наше с ним общение ограничивалось чем-то, напоминающим часы официальной аудиенции. Где бы мы с ним ни были, всюду присутствовала, как призрак, Оршоля. Она была, кроме прочего, яростной противницей плотских отношений до брака.

Я думаю, она ощущала мой внутренний огонь, который легко мог толкнуть меня в объятия Ференца и без брачных условностей. Ференц не казался мне уже таким же нескладным мальчишкой, как раньше. Он день ото дня, а точнее — месяц от месяца, учитывая редкость наших встреч, превращался в того самого принца, которого я рисовала в своих мечтах.

Оршоля настолько погрязла в своих представлениях о том, какой должна быть окружающая действительность, что совершенно упустила из виду мои прогулки в лесу. Она, хотя и чувствовала, как во мне горит внутренний огонь, влекущий меня к мужчинам, и ограничивала наше общение с Ференцем своим присутствием, должно быть, полагала, что все девушки в юности похожи на нее. Она попросту не ощущала угрозы для меня от других мужчин, ведь она сама не замечала их. Она, думаю, и мужа своего в упор не видит. Кажется, она всегда была такой же чопорной, такой же стиснутой своими представлениями о жизни, как жестким корсетом, с которым она не расставалась. Не удивлюсь, если она родилась, уже затянутая в корсет.

*****

Именно тогда, во время, когда внутренний огонь не давал мне спать, я и повстречалась с Ласло. Я думаю, что наши желания — далекие и близкие — притягивают в нашу жизнь людей и события. Мы часто не понимаем смысла происходящего, но все, что с нами происходит, так или иначе следует из нашего отношения к миру, из наших поисков счастья.

Ласло был ненамного старше меня. Но выглядел вполне взрослым. Во время одной из моих прогулок мы едва не столкнулись с ним на лесной тропинке. Первая встреча прошла мимолетно, но ее хватило мне — для того, чтобы непрестанно думать о нем, а ему — я совершенно уверена в этом — для того, чтобы непрестанно думать обо мне.

Я была обручена с Ференцем, а значит — должна была принадлежать ему. До нашей свадьбы я должна принадлежать ему душой, а тело хранить в неприкосновенности. А после — я всецело его.

Я знала это с тех самых пор, когда, еще ребенком, начала понимать рассказы матери о добропорядочных хозяйках. Я слышала это на проповедях, я читала об этом. То же самое говорила Оршоля, говорила чаще не словами, а всем своим видом и образом жизни. Женщину, посмевшую пойти против этого закона, ждало осуждение и презрение на земле, при жизни, и адские муки после смерти. Помню ужасные картинки в потрепанных книгах, изображающие мучения блудниц.

Да, я все это знала, но это были для меня просто слова. Я верила в бога, но я не верила в то, что он так жесток. Раньше, до того, как во мне проснулось желание, я не предавала этому особенного значения, соглашаясь со словами, но не обдумывая их, не примеряя их на себя. Мне эти слова были безразличны, как алфавит латинской азбуки, к которому можно относиться как угодно и от этого он не изменится. А вот когда меня коснулось то самое желание, которое я, следуя подсказкам окружающих, заведомо считала греховным, я поняла, что бог не мог запретить людям то, что приносит им радость. Я уверена в том, что все эти сказки придуманы такими, как Оршоля. Лишь для того, чтобы распространить на других собственную бесчувственность. Лишь для того, чтобы получить право указывать другим, корить их тем, чего сами они не способны испытать.

В это время, когда Ласло поселился в моих мыслях, я совершенно не ощущала себя виноватой. Во мне жили одновременно и интерес к еще одной встрече с Ласло, и преданность моему будущему мужу, и ожидание нашей свадьбы. Конечно же, во мне жило и ожидание того момента, когда сбудется лесное видение об удивительной жизни, но сейчас, когда я встретила Ласло, это желание как бы объединилось с желанием узнать его ближе. Я чувствовала, что наша с ним дружба, начало которой было положено, играет какую-то роль и в исполнении моей главной мечты.

*****

Мы с Ласло виделись почти каждый день, меня тянуло к нему, я искала этих встреч. Так прошло два летних месяца. Однажды утром, когда мы собирались снова увидеться с ним, я почувствовала, что не хочу его больше видеть. Мне показалось, что Ласло погасил огонь, который горел внутри, который гнал меня к нему. Вместо этого сжигающего меня огня я почувствовала что-то иное. Непривычную тяжесть, боль в груди. Ломило спину. Я не поехала в тот день кататься на лошади. Если бы я знала тогда, что со мной произошло, пожалуй, я спряталась бы где-нибудь, чтобы никто не знал, что со мной случилось. Но как я могла знать тогда, что погасив огонь моей страсти, Ласло зажег во мне другой огонь? Огонь новой жизни, которая, по мнению окружающих, не имела права на существование.

Оршоля, верно, почуяла неладное раньше, чем я сама поняла, что происходит. Я почти ничего не ела. Меня мутило от ранее любимого паприкаша, приготовленного в трансильванском духе, из разных видов мяса, с огромным количеством специй. Я почти не выходила из своей комнаты и в один из таких дней Оршоля пришла ко мне и задала всего один вопрос: «Кто он?». Мне следовало бы молчать. Тогда, по крайней мере, я спасла бы моего первого любовника. Но я, по своей наивности, которой страдают, думаю, все девушки до пятнадцати лет, назвала имя Ласло.

Оршоля хорошо знала тех, кто живет в округе, и ей не составило труда выяснить — кто он и откуда. Она вызвала в замок мою мать и под печатью строжайшей тайны сообщила той о том, что я жду внебрачного ребенка. Они решили, что об этом никому не следует знать. Слуг в расчет не брали, я слышала, как те шептались, но у меня не было сил, чтобы взять в руки плеть и с ее помощью выяснить, как громко они могут кричать, и сколько ударов способна выдержать каждая из них до того, как испустит дух.

*****

Моя мать и мать моего мужа решили, что если это дело придать огласке, такой поворот событий может испортить их планы по соединению наших родов. А это им казалось недопустимым. Их не интересовал мой будущий ребенок, их не интересовали мои чувства или чувства Ференца. Им нужна была лишь внешняя пристойность, да осуществление их планов по взаимному укреплению силы и богатства наших родов.

Ференцу они так же решили не говорить об этом, найдя благовидный предлог для того, чтобы он как можно дольше не виделся со мной. Это было не так уж и сложно. Он еще в те давние времена, когда мы еще не были женаты, уже пропадал месяцами сначала на учебе, а потом — в военных походах. Ференц, однако, узнал, что я ношу не его ребенка. Мне передали его письмо, в котором были ужасные слова.

Он не виделся с тех пор со мной больше года. Не желал видеть изменницу. Но уговоры родителей возымели действие. Я полагала тогда, что только в них дело, но позже поняла, что мой Ференц смог принять меня после измены не из-за уговоров.

*****

Когда до него дошли слухи о том, что его будущая жена беременна, что она носит под сердцем чужого ребенка, он твердо решил отомстить совратителю. Ференц, не сообщив никому, прибыл в наши края и выследил Ласло в лесу. Ференц сам рассказал мне об этом.

Тогда происшествие с Ласло сочли несчастьем. Одни говорили, что его задрал неизвестно откуда забредший медведь, другие — что на Ласло напало что-то ужасное, что-то такое, что не принято называть вслух.

На самом же деле то, что все сочли несчастьем, было местью Ференца. Ему уже приходилось убивать в бою, поэтому отнять жизнь у безоружного мальчишки было для него простым делом. Когда он совершил задуманное, поразив обидчика стрелой, он приблизился к Ласло, чтобы удостовериться, что тот умер, и придать его телу вид, к которому приводят тела нападения диких зверей.

Ласло был смертельно ранен. Он лежал на спине, не мог уже двигаться, и Ференц вытащил нож, чтобы закончить дело. Ференц заметил, что тот хочет ему что-то сказать. Перед смертью люди не лгут и пытаются оставить в мире самое ценное, что им удалось вынести из жизни. Людям невыносимо уносить с собой в загробное царство ту истину, которую им удалось познать за годы или десятилетия своей жизни.

Ференц выслушал Ласло. Тот уже не мог нормально говорить, но из его предсмертного шепота Ференц понял, что речь идет о счастье. О том, что все мы — это части одного целого, о том, что его Элизабет не согрешила, а лишь выполнила часть своего предназначения в этом мире. Умирающий говорил о том, что ему не страшно умирать, что он познал с Элизабет такое счастье, которое оправдало всю его короткую жизнь. И он просил Ференца не отказываться от этого счастья, а если случится так, что этим счастьем придется поделиться с кем-то другим, чтобы знал, что Элизабет не изменяет ему, не предает его, а лишь спасает души тех, кого обычно считают любовниками и совратителями. «Счастьем не делятся. Счастье, когда его испытывает один — это одно счастье, а когда двое — это два счастья, а не две половины от целого…», — такими были последние слова Ласло.

Ференц поверил этим последним словам умирающего. Его так потрясла счастливая улыбка и умиротворение в глазах Ласло, из которого уходила жизнь, что он просто не мог им не поверить. Но Ференцу понадобилось время для того, чтобы в полной мере осознать значение этих слов, чтобы принять их. Когда это произошло, Ференц принял и меня, принял всецело, не имея ни малейшего сомнения, ни малейшей тени в своей душе.

Такие тени, когда они живут в душах супругов, пусть — легкие, легче тумана, который развеивает утреннее солнце, способны вырасти, превратиться в чудовищ, которые страшнее того дракона, которым я иногда чувствую себя. Эти чудовища убивают браки, убивают любовь и счастье, ради которого люди и приходят на эту грешную землю.

*****

Когда я разрешилась от бремени, мне не показали рожденного мной ребенка. Не знаю, кто это был, я чувствовала, что дала ему или ей жизнь, но эта жизнь больше не связана с моей.

Только когда пришло время рожать, я вполне поняла смысл происходящего для меня и для осуществления моей мечты. Когда боль, которой сопровождалось появление на свет моего ребенка, захватила мое существо, я ощутила, как все вокруг исчезло, растворилось. Боли не было, не было причитаний повитухи, не было духоты, треска свечей у изголовья кровати. Я снова увидела то невероятное место, куда перенесла меня душистая трава старухи в лесу. Я поняла, что это — именно то место, я ощутила себя в том же теле, которое принадлежало мне в прошлом моем видении.

Теперь все было иначе. Я увидела вокруг себя невероятной красоты стены. Мне не доводилось бывать в царских дворцах, но я думаю, что это должно быть очень похоже на один из таких дворцов. То ли дело стены комнат в замках — грубые, кривые. Даже если эти стены расписывают фресками, эти картинки, все равно, не скрывают их убогой простоты. Я подняла голову — надо мной сияло настоящее солнце, на которое невозможно было смотреть.

Я уже не считала, что источники этого сияния — свечи. Свечи, даже если ими уставить целую залу, на такое не способны. У одной из стен я заметила стол, на котором лежали бумаги и еще очень много вещей, которым я не могу дать название. Я решила пойти к тому столу и посмотреть их. Я подумала, что они, возможно, приблизят меня к пониманию происходящего.

Я сделала первый шаг, и, к своему великому изумлению, споткнулась и упала. Пол, на котором я стояла, был покрыт чем-то вроде толстой мягкой шкуры. Это напоминало шкуру, но я никогда таких не видела. Я не видела таких ярких цветов. Я подумала, что здесь, наверное, покрывают полы дорогими тканями, и, искусно выделывая их, получают то прекрасное подобие шкуры, на котором я и лежала. Я не ушиблась, но меня занимал вопрос о том, что заставило меня упасть. «Может быть, я не могу здесь ходить», — подумала я. Я ощупала пол и не нашла ничего, что могло бы помешать мне идти. Я посмотрела на свои ноги, и поняла, что дело — в них. На моих ногах была надета невероятная обувь.

Там, где у обычной обуви находится каблук, я увидела длинный шпиль. Это выглядело странным, но когда я встала и снова попыталась подойти к столу, оказалось, что эти невероятные каблуки удивительным образом заставляют меня держаться так прямо и так уверенно, как я никогда себя не держала и не чувствовала. На пути к столу я заметила, что часть стены поблескивает. Присмотревшись, я поняла, что вижу огромное зеркало удивительной чистоты. Я посмотрела на себя в это зеркало и на минуту залюбовалась тем, что вижу. «И эти высокие каблуки — как же это красиво», — подумала я.

На столе я нашла бумаги, на которых я то и дело встречала свое имя. Там стояли два портрета. Они были выполнены столь искусно, что поначалу я приняла их за чудесным образом объявившиеся здесь окна, из которых на меня смотрят живые люди. На одном из этих портретов я, после некоторого замешательства, узнала себя. Себя — ту, которую видела в зеркале. А когда я вгляделась во второй портрет — мое сердце едва не остановилось. Я увидела там того самого прекрасного незнакомца, который знал ту, в чье тело переносился мой дух. Того незнакомца, который подал мне руку, когда я выходила из диковинного экипажа.

Один его вид заставил меня пожалеть о том, что все происходящее — это лишь мираж, лишь сон, в котором я помню себя. «Как же он прекрасен», — подумала я. Я смотрела на его портрет и мне казалось, что он вот-вот улыбнется мне. Рядом с нашими портретами лежал сложенный лист бумаги, который походил на те листы, к которым я привыкла, когда учителя наставляли меня в искусстве грамоты. Я развернула этот лист, поднесла к глазам. Прежде чем я смогла разглядеть буквы на нем, меня потряс тонкий аромат, который лист распространил в воздухе. Я вспомнила волну того же аромата, который исходил от руки, которая помогла мне выйти из экипажа. Я поняла, что это письмо от моего возлюбленного. Не знаю, как я смогла понять те строчки, которые прихотливо вились по бумаге, но пробежав их глазами, я совершенно отчетливо почувствовала, что он ждет меня. Он приглашает меня на свидание.

Моя душа рвалась к нему, я уже не помнила себя, в муках рожающую дитя незаконной любви. Я хотела встретиться с ним, во что бы то ни стало встретиться, еще раз увидеть его, еще раз ощутить то восхитительное чувство, которое снова зарождалось во мне. В его присутствии это чувство заполнит меня, как горная лавина заполняет русло реки. «А если… он поцелует меня?» — от этой мысли у меня закружилась голова. Я с новой силой почувствовала, как хочу попасть сюда, как хочу жить здесь, с этим прекрасным человеком, в этом удивительном мире.

Я сжала в руке письмо и с ужасом ощутила, как этот мир тает. Услышала плач ребенка, увидела коптящие свечи. Я снова лежала на кровати. Боли не было. В руке у меня был зажат клочок бумаги, неизвестно как здесь оказавшийся. Я спрятала этот клочок бумаги под кроватью, незаметно опустив руку вниз. Когда меня оставили одну, я принялась искать его, но так и не нашла. Однако я совершенно точно помню, что это была та самая бумага, на которой мой возлюбленный из иного мира назначает мне свидание. Я думаю, эту бумагу унесли мыши.

Это доказывало для меня то, что все, что я видела — не сон. Доказывало, что тот невероятный мир существует, что старуха не обманула меня. Это давало мне новые силы к поискам верного пути.

«А что, если он обнимет меня, тот прекрасный и такой любимый незнакомец? Что если он обнимет меня в тот самый миг, когда тот мир снова начнет исчезать? Удержит ли он меня? Или я заберу его с собой?» — такие мысли переполняли меня.

*****

Ференц и я уже забыли о том случае с Ласло. Все готовились к свадьбе. Одни только приглашения гостям пять писцов сочиняли почти месяц. Когда зашла речь о подарках, я поняла, что Ференц готовит мне что-то неожиданное. В большой семье, когда о тайне знают больше, чем один человек, секреты не держатся долго. Я узнала, что свадебным подарком Ференца, который он торжественно преподнесет мне, будет замок в Чахтице и больше десятка деревень, которые его окружают. Не знаю, благодарить ли мне судьбу или проклинать за то, что она привела мой путь именно в этот замок, но то, что я случайно нашла там, совершенно точно, изменило мою жизнь навсегда. Все, что мне остается теперь — так это верить в то, что это — не чья-то злая шутка, а промысел судьбы, которая направляет меня к моей далекой и прекрасной мечте.

Глава 8. Людовик: «Она — святая!».

Пускай толпа клеймит презреньем.

Наш неразгаданный союз,

Пускай людским предубежденьем.

Ты лишена семейных уз.

Но перед идолами света.

Не гну колени я мои;

Как ты, не знаю в нем предмета.

Ни сильной злобы, ни любви.

Михаил Лермонтов, «Договор».

У Элизабет Батори было множество любовников. При этом она никогда не намеревалась разорвать брачные узы и даже после смерти своего супруга Ференца Надашди не вышла снова замуж.

Мы встретились на королевском приеме, в венском дворце. Я сразу заметил ее. Она выделялась среди прочих дам, как прекрасный дикий лебедь, который разительно отличается от неприметных диких уток, если по нелепой случайности они окружат его, когда он прогуливается по зеркальной глади пруда. Она сияла ярче, чем горсть золотых в лучах летнего солнца. Я наблюдал за ней, я чувствовал, что я заметил ее не случайно. В нашей жизни не бывает случайностей. Все, что бы ни случилось, имеет причину. Иногда мы не видим причин, но помня о том, что все вокруг имеет смысл — каждый взгляд и каждая мысль не кажутся случайными.

Я не выходил тогда поближе к свету и суете, моим местом были темные уголки зала, откуда я наслаждался ее сиянием. Я думаю, что ее глаза созданы для того, чтобы видеть суть вещей. Она, я знаю, заметила меня. Я всем своим существом ощутил ее взгляд на себе. Нас разделяли десятки танцующих пар. Она купалась в лучах света, а я же скрывался в тени. Будь у нее глаза обычного человека, она не заметила бы меня. Но ее взгляд, будто пуля, без препятствий пробивающая крону молодого дерева, нашел меня. Короткого мига мне хватило, чтобы понять — мы друг друга нашли.

*****

Если дама заинтересовалась вами, редко она делает первый шаг, не обдумав его и не выяснив некоторые подробности о предмете своего интереса. Следуя этому извечному закону, она, после выстрела взглядом в мою сторону, должна была увлечь в сторону от людского водоворота одну из многочисленных знакомых дам, которая могла знать меня. Так и случилось. Короткий разговор, обмен улыбками.

Я тогда еще не знал, кто она. Сам этому удивляюсь, ведь ее должен был знать каждый. Но я не встречался с ней ранее. Пожалуй, это определило ход нашего с ней дела, которое иначе закончилось бы там же, где и началось. Если бы я понимал в тот час, когда выстрел глаз графини Батори достигли меня, с кем я встретился, я, вероятно, не пошел бы дальше.

Во-первых, она замужем. Ее супруг, граф Ференц Надашди, в прошлом — барон, известен как жестокий воин. Он и здесь не сопровождал ее, занятый войной. Его называют «Черный рыцарь», и если известно, что в битве будет принимать участие он и его люди, этого достаточно, чтобы вселить смертельный страх в сердца врагов. Порой, говорят, даже местные жители стараются покинуть на какое-то время места боевых действий Ференца.

Все дело в том, что если ему покажется, что крестьяне некоторой деревни больше склонны поддерживать турок, нежели Габсбургов, ему этого достаточно для того, чтобы расправиться с крестьянами.

Он не разбирает — кто прав, кто виноват, полагая, видимо, что на земле ему дозволено все, а если под его саблю попадет невинный, то на небесах с этим разберутся. Он не боится ни пули, ни клинка. Говорят, когда другие жмутся к земле, пересиживая обстрел турецких пушек, Ференц спокойно прохаживается по полю битвы, размышляя лишь о том, как удачнее всего ответить захватчикам нашей земли. По большому счету, и Габсбурги — те же захватчики, но выбирая из двух зол, между ними и турками, большинство из нас выбирает именно их.

Пожалуй, я не стал бы даже заводить знакомство с графиней, зная тогда, что увидел именно ее. Позже оказалось, что Ференц совершенно не обращает внимания на ее любовные приключения. Если бы обращал, то, пожалуй, меня сейчас не было бы уже в живых. Мне кажется, он, несмотря на дикость нрава, был удивительно современен во взглядах на плотские отношения. Несомненно, он сам, в своих бесконечных походах, оставил множество незаконнорожденных детей в тех деревнях и городах, где ему и его людям приходилось делать привалы. Думаю, он понимал, что женщина, обладающая столь сильным желанием жить, какой была Элизабет Батори, страстная, необузданная в реализации своих стремлений, просто не может оставаться одна в его отсутствие. Естественно, речь шла исключительно о плотской любви. Я никогда не надеялся на то, чтобы Элизабет вышла за меня, разорвав союз с Ференцем.

Я сказал о первой причине, по которой нашему с графиней знакомству не суждено было бы завязаться, знай я тогда, кто передо мной. Есть и вторая причина.

Эта причина — в тех невероятных слухах, которых каждый мог бы набрать целый ворох. И слухи эти, как я могу судить, не беспочвенны. Я не склонен верить каждой сплетне, однако не бывает дыма без огня.

О графине говорили, что она до чрезвычайности увлечена алхимией. Будто бы она, в поисках философского камня, использует все самые невероятные методы этой науки, от которых содрогнулся бы и сам Парацельс. Иногда говорили, что она уже нашла философский камень, и именно этим успехом объясняется невероятное богатство ее семьи.

Кроме того, за глаза ее часто называли ведьмой, указывая на свидетельства некоей женщины, которая, будто бы, видела графиню, летящую на метле и вместе с другими ведьмами справляющую шабаш. Та женщина сама была признана ведьмой, она созналась во всех своих преступлениях под пытками, и, кроме прочего, назвала одной из своих и графиню. Эту ведьму, конечно же, сожгли, ее свидетельство о графине нигде не было записано, однако это не помешало распространяться слухам.

Говорили, что графиня занята поисками секрета вечной молодости и вечной жизни, и именно с этим ее стремлением связывали многочисленные смерти дворовых людей, которые случались в ее поместьях. На телах этих людей, вроде бы, находили следы ужасных экспериментов.

Несомненно, все это заставило бы меня насторожиться, я не стал бы искать близкого знакомства с женщиной, у которой так много причин для того, чтобы другие люди избегали ее. Однако я не знал, кто передо мной, и поняв, что она заинтересовалась мной, решил выйти из тени.

*****

Сначала мы обменялись взглядами. И это был уже не выстрел через весь зал — это было очень близко. Потом я пригласил ее на танец. До конца вечера я не знал, с кем танцую. И то, что я увидел в ней на том приеме, заставило меня с улыбкой отмести любые черные слухи, которые касались ее, и, послушав которых, я мог бы попросту отказаться от знакомства с ней.

Элизабет была сказочно красива. Никогда в жизни — ни до нее, ни после — я не встречал женщин такой красоты. Не знаю, сколько ей было лет тогда, когда мы впервые встретились, но я не дал бы ей больше восемнадцати. Ее лицо и тело были прекрасны. Так прекрасны, что глядя на нее, понимаешь, что такая красота не совместима с любыми проявлениями зла.

Ведь зло — это тьма, это потайные комнаты души, заполненные страхом. Зло уродует человека, создает вокруг него облако мрака. А добро — это свет, красота, чистота. Добро распахивает человеческую душу навстречу радости и счастью. Именно такой была Элизабет, именно такой я помню ее.

*****

Надо сказать, что те несколько безумных лет, те несколько лет счастья, которые я посвятил тайным встречам с ней — это одно из самых ярких событий моей жизни. Это лучшие дни и часы моего существования.

Когда мы были вместе, мне казалось, что если в этот момент за мной придет смерть, я встречу ее с улыбкой. Не могу объяснить словами, не могу выразить и определить то, что так влекло меня к ней. Я уверен лишь в том, что это — какое-то новое чувство, не известное пока миру. Это выше любви, страсти, привязанности. Это родство, которое делает каждый миг, проведенный вместе с родственной душой, дольше, чем вечность.

Это опасное чувство. Того, кто нашел родственную душу, но в силу несовершенства этого мира не может всегда быть с ней вместе, разлука сжигает сильнее огня. Когда объект привязанности находится не рядом, это рождает муку, сродни голоду или жажде. Я в полной мере ощутил, что эта мука может разрешиться одним из трех исходов.

Первый, — самый желанный, — очередная встреча. Второй, — удел слабых людей, которые захвачены подобными чувствами и не могут перенести разлуку, — смерть. Единственное, в чем я не уверен, так это в том, не перейдет ли эта мука и на бессмертную душу? Если так, не завидую тем, кто не вынес этого и покончил с собой. Третий исход, — он печален, но не так трагичен. Это — полная и абсолютная разлука с объектом той привязанности, о которой я говорю. Время способно убить даже столь сильное чувство.

Мне пришлось избрать третий исход, когда я понял, что моя жизнь пройдет в вечных скитаниях за Элизабет, когда я понял, что она никогда не станет моей женой. Я как-то заговорил с ней об этом. Она ответила, что даже после смерти Ференца никто не может рассчитывать на ее руку и сердце. Пожалуй, мы могли бы видеться с ней еще сколько угодно времени, но сложилось так, что эти встречи — это все, что было в моей жизни тогда. Я понимал, что если это не прекратится, пусть через боль первых месяцев разлуки, мне никогда не наладить собственную жизнь.

Кроме того, я понял, что несмотря на то, что графиня не принадлежала мне всецело, несмотря на то, что я не имел на это права, я ревновал ее ко всем вокруг. Такая ревность страшна тем, что может уподобиться пушечному ядру, которое сокрушит все вокруг и взорвется, в итоге, само. К тому же, утолить такую ревность может лишь вечный союз с объектом привязанности. В нашем случае такого союза ожидать не приходилось.

Я был гораздо моложе графини. Она восхищалась мной, считала, что я прекрасен, как древнегреческий бог. Я уже говорил о том, что она была прекрасна, но она так не считала. Она полагала, что молодость ее уходит. Я слышал о чудовищных способах возвращения молодости, которые приписывала ей молва, но на ее туалетном столике с высоким овальным зеркалом не было никаких следов колдовства или гор убитых служанок. Все, что я там видел, — вполне обычные женские склянки со снадобьями из целебных трав.

*****

Однажды, ища встречи с ней, я под видом случайного гостя, прибыл в замок Локенхаус, в Австрии. Этот старинный замок принадлежал семейству мужа Элизабет, однако, когда супруг был занят войной, она полностью брала на себя управление делами и имуществом и часто путешествовала. В те годы я следовал за ней повсюду. Обычно, если речь шла о переезде в новое место, мы разлучались на расстояние пары дней пути, а потом встречались снова.

Тогда, когда мы встретились с ней в Локенхаузе, была весна, уже переходящая в лето. Элизабет любила конные прогулки. Всюду в ее дальних поездках, которые совершались обычно на карете, за ней следовал ее любимый конь Винар. Мы взяли Винара для нее, еще одного, безымянного, коня для меня, и отправились посмотреть на красоты природы.

Как прекрасен чистый весенний воздух, в котором уже нет игл зимней стужи, и еще нет летнего зноя. Одним этим воздухом, кажется, можно жить целую вечность. А когда рядом человек, который значит для тебя больше, чем весь мир — тогда все, что тебя окружает, кажется особенно прекрасным.

Мы решили прогуляться по лесной дороге. Кони мирно шли рядом, мы с графиней разговаривали, и не заметили, как конь графини едва не повалил наземь старуху, которая так же шла по той же дороге. Наши кони достаточно умны для того, чтобы не доставлять неудобств пешим, но старуха, кажется, зазевалась, и выскочила на дорогу прямо перед носом у коня. А выскочив, и сообразив, что происходит, попыталась отпрянуть. Она сама была виновата в том, что произошло, и мы проехали бы ее, не обратив внимание на происшествие. Однако, старуха начала громко ругать графиню, размахивая своей клюкой.

«Иди с миром», — сказала ей Элизабет, не принимая на свой счет старушечьи бредни. Из криков разобрать можно было не многое, но вскоре стало ясно, что она считает себя могущественной ведьмой. Старуха говорила, что за оскорбление, нанесенное ей, она наложит на графиню страшное проклятие. Она сорвала с себя тряпку, которой была замотана ее голова, ее белые волосы разметались по плечам, стало видно, что нос ее почти соединялся с подбородком. Если бы она сказала, что ей уже двести лет, я не удивился бы.

Старуха кричала Элизабет: «Посмотри, посмотри на меня как следует! А ведь я была такой же красавицей, как и ты, но годы берут свое. Ты станешь такой же! Ты станешь такой же внезапно, однажды увидишь себя в зеркале и поймешь, что твоя красота ушла без возврата. Еще немного, и этот красавец, что сейчас рядом с тобой, не отличит тебя от меня! И жизнь твоя превратится в кошмар!».

Я видел, что Элизабет больно слышать такие слова. Но она все же не ответила старухе, намереваясь ехать дальше. Было понятно, что прогулка безнадежно испорчена. Я прикрикнул на старуху и замахнулся плеткой. Ведьма лишь дико захохотала в ответ. Элизабет удержала мою руку от удара, и мы продолжили путь.

Вечером этого дня мы встретились в ее спальне. Я намеревался провести эту ночь с ней. В комнате теплился камин. В этом замке и летом бывает холодно, поэтому камин был как нельзя кстати. К тому же, всегда приятно посидеть у огня, наблюдая тайную жизнь искр за каминной решеткой. Мягкий свет камина дополняли свечи в высоких подсвечниках, большинство из которых собрались у зеркала, за которым сидела Элизабет.

На столе стоял кувшин отличного венгерского вина. Его делают неподалеку от любимого замка графини, который расположен близ Чахтице. Она всегда возит с собой изрядный запас этого вина.

Обычно, когда я входил в комнату, где нам с графиней суждено было провести ночь, она, с порога, заключала меня в объятия. Я чувствовал сквозь любые одежды жар ее прекрасного тела, которое жаждало меня. В этот раз она не встретила меня. Она, как мне показалась, позабыла о том, что я должен был прийти к ней. Вместо того чтобы разжигать огонь желания фантазиями и воспоминаниями о наших ночах, Элизабет уставила все вокруг зеркала свечами, и, держа одну из них у самого лица, напряженно вглядывалась в свое отражение.

Я подошел к ней и прикоснулся к ее руке, давая тем самым понять, что я рядом и готов ждать ее. Старое зеркало местами потрескалось, местами потемнело. Редкое зеркало не имеет изъянов. Графиня подносила свечу почти к самой своей коже, приближалась к зеркалу настолько, насколько могла и напряженно вглядывалась.

«Посмотри», — сказала она мне. «Это ведь морщины, проклятие сбывается», — она провела ногтем по щеке, указывая место, где я должен был найти морщины. Я посмотрел в зеркало — как раз там, где она заподозрила появление предвестников старости, на зеркале был чуть заметный изъян, который искажал отражение. Я развернул ее лицом к себе, поцеловал и, внимательно осмотрев щеку, сказал, что во всем виновато зеркало, что она — прекраснее всех на свете. Думаю, она поверила мне. Этой ночью она была — сама страсть. Однако, следующим утром еще до прихода слуг, я снова застал ее у того же зеркала. Снова повторился тот же ритуал с вглядыванием в собственное отражение, снова я заверил ее, что она прекрасна. Меня обеспокоило лишь то, что я увидел на ее щеке след слезы. Думаю, она придает слишком много смысла словам безумной старухи.

*****

Многие годы прошли с нашей последней встречи с Элизабет. Теперь я живу в Англии, у меня прекрасная семья, любимые дети, замечательная жена, которая не чает во мне души. Я не знал, можно ли, однажды повстречав человека, которого ощущаешь таким близким, и при этом не можешь всегда быть с ним, встретить еще одного. Как оказалось — можно. И наша близость с моей супругой — это чувство той же силы и тех же масштабов, которое было между мной и Элизабет. Их нельзя сравнивать, но это — две стихии одинакового порядка.

Я с теплыми чувствами иногда вспоминал Элизабет, понимая, что лучшее, что могу сделать — не поддерживать с ней более никаких отношений. Ведь никто не сможет сказать точно — не разрушится ли моя жизнь, если в ней столкнутся внезапно восставшие из пепла чувства к Элизабет и к моей милой супруге.

Вокруг Элизабет все так же ходили слухи, иногда я слышал их. Я не верил этим слухам. Элизабет не способна обидеть и котенка, я твердо уверен в этом.

Сегодня я получил письмо от друга из Венгрии. Тот сообщал, что графиню Элизабет Батори разоблачили, замуровали в собственном замке, заковали в кандалы. Он писал, что ее слуг казнили, что доказана ее причастность к черной магии. Я, все так же, не верю ни единому слову из этих обвинений. И, наверняка, ее не замуровали. Такое наказание применяют лишь к самым страшным преступникам. Люди, как всегда, чернят ее доброе имя.

Глава 9. Элизабет: «Я избрала свой путь и готова пройти его до конца!».

Бывает так: какая-то истома;

В ушах не умолкает бой часов;

Вдали раскат стихающего грома.

Неузнанных и пленных голосов.

Мне чудятся и жалобы и стоны,

Сужается какой-то тайный круг,

Но в этой бездне шепотов и звонов.

Встает один, все победивший звук.

Анна Ахматова, «Тайны Ремесла».

Когда Элизабет Батори исполнилось 15, состоялась ее свадьба с Ференцем, в замке Варанно. Ференц, в качестве свадебного подарка, подарил Элизабет замок в Чахтице.

Время до назначенного дня нашей с Ференцем свадьбы пролетело незаметно. Удивительно, как же много приготовлений нужно для того, чтобы слить воедино две судьбы. А вот для того, чтобы разлучить двух любящих, достаточно краткого мига между звоном тетивы и ударом стрелы в тело одного из них.

Мое свадебное платье сияло жемчугами. Оно было таким тяжелым, мне в нем было так непривычно, после всех легких одежд, в которых я обычно ходила, что я сомневалась, смогу ли выдержать в нем хотя бы час. А ведь свадебная церемония — это целое событие. Хорошо, что мне не нужно все время ходить в этом платье. С меня довольно и примерок. Конечно, оно прекрасное, как прекрасны и те дивные жемчужные украшения, которые я надену вместе с ним. Да и мне идет подвенечный наряд, но какое же оно тяжелое, это платье. Оно, помимо красоты, несет в себе еще кое-что очень важное. Так и во всем остальном, о чем ни подумай, самое важное порой совсем незаметно. На нем, изнутри — так, что совсем незаметно, — вышиты тайные знаки, которые должны принести счастье мне и Ференцу.

Торжество состоялось в замке Варанно. Не все из приглашенных смогли прибыть, как говорила мне мать. Сама-то я, пожалуй, не поняла бы этого. Я ведь почти никого не знала, а людей на моей свадьбе было столько, что я поражаюсь тому, как моя мать всех их помнит. Я, наверное, никогда не смогу упомнить такого числа лиц и имен. Я думаю, что не хватит и года, чтобы всех их узнать, не то, что того короткого месяца, который длилась свадьба.

Мой род и род Ференца, пожалуй, — самые знатные в Венгрии. Даже сам император, хотя и не присутствовал лично на нашей свадьбе, прислал нам подарки. Думаю, получи хотя бы сотую долю тех даров, которые подарили нам на свадьбу, простая крестьянская семья, этой семье хватило бы стоимости всего этого, чтобы безбедно прожить всю оставшуюся жизнь. Пожалуй, этого хватило бы им, чтобы купить несколько деревень и никогда больше не работать на хозяина. Но не думаю, чтобы кто-нибудь додумался дарить крестьянам дорогие подарки. Мне, впрочем, было скучно. Кучи золота не то, чтобы не радовали меня, но они не вызывали у меня особенного восторга. Украшения были лишь немногим интереснее. Я, как и любая женщина, любила их, но не настолько, чтобы впадать в безумие при виде колец или серег.

Свадебные дни пролетели как в тумане, все, что я запомнила — были наши ночи с Ференцем. Гости желали нам поскорее подарить жизнь наследнику. Я не зря ждала Ференца так долго. Он признался мне, что ему никогда и ни с кем не было так же хорошо, как со мной. Я ничего не сказала ему, но для себя решила, что будь моим мужем несчастный Ласло, я, пожалуй, не была бы так счастлива, разделяя с ним брачное ложе.

В эти дни я во всем, в каждом событии, в каждом взгляде, в каждом подарке, ждала подсказку, которая указала бы мне путь к моей далекой мечте. Я брала в руки дорогие камни, вглядывалась в их мерцающую глубину и ждала увидеть там хотя бы тень намека на то, что эти камни способны мне помочь. Я пересыпала в руках золотые монеты и, вслушиваясь в их звон, надеялась на то, что он укажет мне дорогу. Я гладила бесценные восточные ковры, расшитые золотом, приникала к тканям нарядов… Все они молчали, все они, каждый на свой лад, пытались меня обрадовать, но ни сияние, ни звон, ни нежность не содержали в себе ничего больше, чем то, что можно увидеть, услышать или потрогать. Я уже было отчаялась извлечь из происходящего пользу, касающуюся моих тайных мыслей, но один из моих свадебных подарков сразу же развеял мое отчаяние.

Я не могу сказать, что в том, что происходило, я не видела вовсе никакой радости. Конечно же, нет, мой Ференц, например, радовал меня. Но настоящий восторг, который, должно быть, передался мне от восторга моей души, явно знающей больше, чем мой ум, настоящий восторг пришел ко мне, когда Ференц во всеуслышание объявил о своем свадебном подарке для меня. Это был горный замок в Чахтице.

Я знала уже, что этот замок предназначен мне, но по неведомой мне причине лишь тогда, когда я по настоящему ощутила, что он действительно принадлежит мне, я почувствовала, что это место содержит ответ на мой вопрос.

Моя встреча с замком, который подарил мне Ференц, состоялась не сразу. Пришлось дождаться, когда закончатся торжества. Я, конечно, не знала почти никого из гостей, но оскорбить все это собрание достойных людей своим поспешным отъездом из Варанно я, конечно, не могла. Но предчувствие чуда жило во мне все это время, его разжигали ласки Ференца и мои мечты о невероятном будущем.

*****

Мы с Ференцем провели вместе всего несколько дней в этом замке. Ференц ведь был славным воином и его ждали ратные подвиги. Пока мы добирались в мой новый замок, я не уставала восхищаться красотой и величием тех мест. Хотя я видела и гораздо более величественные скалы, и гораздо более глубокие ущелья, нежели те, которые окружали местность, которую венчал мой замок. Однако, ни те скалы, ни те ущелья не были так же близки мне, не отражали с такой же невероятной точностью мое собственное внутреннее устройство, как те места, которые окружали замок в Чахтице.

Каждое дерево в лесу, каждый ручей, каждый встреченный по дороге крестьянин — все они будто подмигивали мне, намекая на то, что в этих местах я найду что-то очень важное, что-то очень нужное мне и от этого бесконечно дорогое и желанное. Я уверена, что такие предчувствия не даются человеку случайно. Только я не знаю, кто их дает, откуда они приходят и наполняют души людей. Не знаю, небеса ли их шлют, или они исходят из глубин ада, и, зажигая наши глаза предчувствием чуда, лишь увлекают нас в бездны греха и готовят к погибели. Я не знаю этого, да и если бы знала и была бы уверена, что сюда меня привели козни дьявола, но, при этом, я получаю шанс найти то, что ищу, я не сошла бы с пути.

Замок стоял на холме и был обнесен неприступными стенами. Это был старый замок, но время не искалечило его. Оно, наоборот, способствовало его полному слиянию с местом, где его выстроили. Он как будто врос в окружающие его скалы, он как будто был естественной частью окружающей его природы. Пожалуй, здесь можно пережить любую осаду. Я думаю, если нашу страну окончательно захватят, мой замок падет последним. К замку прилагались больше десятка деревень. Когда мы въезжали в крепостные ворота, я еще не знала, что мне не помешала бы сотня деревень, а может и их бы мне не хватило.

Когда Ференц был со мной в замке, когда в залы и покои вливались бесконечные потоки вещей и припасов, замок молчал. Я чувствовала, что он не хочет пока начинать свой рассказ, что то, что должно произойти между нами, требует спокойствия и уединения, требует близости, которая невозможна в шуме и суете.

*****

Когда дом, будь то замок или небольшое имение, стоит какое-то время без хозяина, дом наполняют воспоминания и мечты тех, кто жил или умирал в нем. Если в доме всегда жили счастливые люди, то в ожидании нового владельца, такой дом полнится былым счастьем, готовый отдать тому, кто вступит в его стены, все, что от этого счастья осталось. В таком доме люди видят светлые сны. Косматые тени былых бессонниц не душат их по ночам, прыгая на грудь.

Если гость заночует здесь, он не встретит в ночных коридорах дома смутные черные тени, движения которых заставляют дрожать пламя свечи, шепот которых будет слышаться гостю в шуме ветра за окном. В доме, где всегда было счастье, никто не почувствует тяжелого взгляда в спину в пустой комнате. Никто, посмотрев ночью на луну, которая сияет за окном, не различит, пониже диска луны, чье-то бледное лицо. Холодные пальцы страха не коснутся руки того, кто в поисках упавшего на пол кольца позволит себе непростительно глубоко шарить под кроватью. Счастливые дома никогда не забирают одиноких путников, не присоединяют их к полчищу теней, которые они держат запертыми в своих стенах.

В редком доме все бывает именно так. Даже если люди жили в нем счастливо, я знаю очень немногих людей, которые счастливо умирали. Есть дома, в которых невозможно провести и дня. Мне встречались такие. Поэтому всякий раз, когда я оказываюсь в новом доме, я прислушиваюсь к нему, пытаюсь ощутить его отношение ко мне. Пытаюсь почувствовать, чем он полон и как он способен встретить гостя, как способен принять нового хозяина.

Обычно дома не выказывают ровным счетом никакого отношения к тем, кто приходит в них не один. Слуги на это никакого воздействия не оказывают. Есть они, или нет, домам нет до этого никакого дела. Когда я и Ференц заняли нашу спальню, наша жизненная сила полностью заглушала голос дома. Я смутно ощущала, что замок принял меня и Ференца — такой восторг вызывали во мне его мощные стены, такими обещаниями откровений я наполняла его в своих мечтах. Но то, что он принял нас, еще не значило, что он примет меня, когда Ференц отправится по своим военным делам. Мне очень хотелось бы, чтобы этот замок принял меня. Иначе все мои предчувствия, все мои надежды, связанные с ним, напрасны, и мне придется ждать новых знаков судьбы.

*****

Когда Ференц уехал, я осталась одна в замке, я готовилась провести здесь свою первую ночь в одиночестве. Я жаждала узнать, как замок встретит меня. Мои мечты, мои видения, которые звали меня в неведомую даль, не имели отношения к Ференцу. Я не знала, но чувствовала, что его нет в том месте, где я побывала уже дважды. Я люблю его, он любит меня, но у нашей любви есть пределы, а вот у того мира, у той жизни, которую обещает мне пророчество, нет границ. Я знаю, что смогу принести Ференцу достаточно счастья для того, чтобы он, когда придет его час, ушел бы в иной мир счастливым. Большего для него я не жду. Именно поэтому мне очень важно было узнать отношение дома не к нам с Ференцем, а ко мне одной.

Когда я легла в пустую постель, когда в доме затихли звуки расходящихся по своим каморкам слуг, я, обострив, насколько это возможно, слух, ловила каждое движение воздуха, ожидая услышать голос дома. Было так тихо, что если бы в воздухе пролетела муха, это отозвалось бы во мне как грохот, с которым раскалываются небеса в грозу.

Я услышала шорох. Источник шороха находился где-то около двери. Я помнила о том, как некоторые дома издеваются над людьми, но верила в то, что мой замок меня не предаст. Поэтому я встала с постели, взяла в руки свечу, которая теплилась у кровати, и медленно, стараясь ступать совершенно бесшумно, пересекла комнату в направлении двери. Я остановилась у двери и снова прислушалась. Шорох повторился. Теперь он напоминал мне царапанье чьих-то тонких когтей по металлической обивке двери. Я отворила дверь и вгляделась в темноту. Вдруг из тьмы в круг, который очерчивал неверный свет моей свечи, вступил черный кот. Мне казалось, что он улыбается. Кот подошел ко мне и потерся о ногу с таким видом, будто всегда знал меня. Раньше я не видела здесь котов, поэтому решила, что это именно тот знак, которого я жду. «Дом, определенно, принимает меня», — подумала я.

Кот отошел, на границу света и тени, и, обернувшись, призывно посмотрел на меня. Я поняла его знак и последовала за ним. В замке, куда бы я ни взглянула, была кромешная тьма. Единственный свет, который присутствовал в нем, был светом моей свечи. Кот вел меня по одному ему известной дороге. Когда я на следующий день при свете солнца, попыталась найти то место, куда он привел меня, сделать этого я не смогла. Иногда я думаю, что кот, закружив меня по коридорам замка, по его подвалам и переходам, вывел меня в какое-то место, в которое не попадешь, не обладая особым проводником.

Кот привел меня в маленькую комнату без окон. Свет свечи слабо отражался от ее каменных стен. В центре комнаты стоял простой стол, на котором лежала стопка скрепленных друг с другом листов бумаги прекрасной выделки. Я, ни о чем не задумываясь, взяла эти листы со стола и попыталась их рассмотреть. Должно быть, здесь нельзя было долго находиться. Кот, который, приведя меня сюда, спокойно уселся у двери, теперь забеспокоился.

*****

Когда мой маленький проводник довел меня снова до спальни, я рухнула на кровать в неимоверной усталости и тут же уснула. Я смогла рассмотреть то, что нашла на ночной прогулке, лишь утром. Я не велела служанкам, которые помогают мне одеваться по утрам, входить в спальню, поднесла найденные бумаги к свету, который пробивался из окна, и впилась в них взглядом. Листы были скреплены каким-то неизвестным мне способом. Одно это вселяло во мне надежду на то, что они содержат то, что я ищу. На первом из листов было написано мое имя. Я перевернула страницу. На следующей была удивительного мастерства гравюра, на которой искусный художник изобразил цепи, свисающие с невидимого на картине потолка, к которым была за руки привязана обнаженная девушка. Израненное тело девушки, как мне казалось, еще трепетало в предсмертной агонии. Под ногами у нее был разведен небольшой, но жаркий костер. Об этом можно было судить по ее обуглившимся ступням. Еще одна страница была покрыта ровными рядами крестообразных значков. Каждый из них представлял собой две пересекающиеся линии, края которых были прихотливо украшены. В книге было много похожих страниц с крестами, которые перемежались страницами с изображением пыток.

Я сразу вспомнила, что видела похожие значки на свитке, на котором записана история моего рода. Перед именами на этом свитке записывали даты. Одну — для все еще живущих, и две — для тех, кто уже умер. Крест стоял рядом с датой смерти.

Когда я дошла до последнего листа, я увидела столь же искусное изображение, какими были наполнены все страницы. Там сплелись, пожимая друг друга, две руки. Одна из них — мужская. Вторая — женская. Когда я пристально рассмотрела вторую, я поняла, что предчувствия, с которыми я ехала в этот замок, меня не обманули. Я узнала в той руке изображение моей собственной руки. Той самой, которая принадлежала мне в лесном видении.

Я не могла понять смысл знаков, которые явил мне замок. Не могла уловить связи между сценами мучений, длинными рядами крестов и последним рисунком. Лишь он точно говорил мне о соединении меня и прекрасного незнакомца из видения, но вот все остальное оставалось для меня загадкой.

Я спрятала листы в тайнике, который устроила за картиной, и позвала слуг. Я никому не собиралась говорить о том, чем я занята. Никто не должен знать о моих планах и мечтах. Мечту легко можно спугнуть, если о ней кто-то узнает. Особенно, если это мечта, которая не касается никого кроме мечтателя. Бывают, конечно, мечты, занимающие разум многих. Такие мечты лишь усиливаются, когда их принимает все больше и больше людей. Моя мечта не такая. Она — как слабое пламя свечи ветреной ночью. Чтобы пронести это пламя сквозь бурю, нужно оберегать его. Любой неосторожный взгляд, любая завистливая мысль того, кто идет в ночи без огонька мечты, способна добавить ветру силы. И тогда огонь погаснет.

*****

После того, как я, с помощью служанок, оделась, вместе со мной осталась лишь одна из них. Ей следовало привести в порядок мои волосы. Она бережно причесывала их костяным гребнем, а я утопала в мечтах. Служанка, наверное, переняла какой-то частью своего существа часть моих мыслей. Ее рука дрогнула, я почувствовала, как гребень больно дернул меня за волосы.

В первое мгновение я не обратила на это особенного внимания. Я лишь посмотрела в зеркало, перед которым сидела, на служанку, которая отражалась в нем за моей спиной. Когда я взглянула на служанку, я ощутила то, чего не чувствовала уже давно. То самое, что однажды в обществе Оршоли и двух девушек заставило меня взять в руки кнут.

Я встала со стула, выхватила у служанки гребень и ударила ее по лицу. Я помню, какой силы были удары кнута, которые я наносила провинившейся служанке, привязанной к столбу. Сейчас все погрузилось в туман и я могу судить о том, что произошло, лишь по телу служанки, которое лежало на полу в моей спальне. Одна из ее рук была почти оторвана от тела, лицо уже не было похоже на лицо человека. Оно было разбито до костей.

Когда в моем сознании все было затянуто туманом, мне казалось, что бью я не служанку, которая только что расчесывала меня, а одну из тех бесстыдных крестьянок, которые погубили моих несчастных сестер. Я очень остро вспомнила тот ужасный день, когда я наблюдала за тем, как крестьяне издеваются над моими близкими. Я чувствовала, избивая служанку, наслаждение и ярость. Если можно было назвать чувствами то состояние, когда кажется, что наблюдаешь за собой со стороны, в замочную скважину. Мне казалось, что моими руками управляют не мои желания, а желания какого-то другого существа, которые придают моему телу невероятную силу, а моим поступкам — поистине нечеловеческую жестокость.

Я похожа была на тряпичную куклу, которую шут, веселивший гостей на моей свадьбе, заставлял вытворять всякие непотребные вещи, дергая за веревочки, привязанные в самых разных ее местах. Мое тело было такой куклой в руках неведомого шута, а вместо тонких веревок к моим членам были прикованы стальные прутья, через которые моему телу передавалась несокрушимая воля кукловода.

На мгновение повернувшись к зеркалу, должно быть, для того, чтобы сильнее замахнуться, я увидела черные перепончатые крылья, которые, как дым погасшей свечи, дрожали за моей спиной. «Дракон все еще жив», — подумала тогда та моя часть, которая все еще могла думать.

Когда это закончилось, мне стало очень жаль эту несчастную служанку. Она так беззащитно лежала на полу в луже собственной крови… Она так была похожа, по выражению того, что осталось от ее лица, на одну из моих замученных сестер… Я не видела в этот момент хищного оскала ее зубов, которые проглядывали сквозь разорванные губы. Я видела лишь несчастное существо, которое, через меня, было уничтожено какой-то неведомой силой.

Я велела войти слугам, которые жались у двери, приказала им собрать то, что осталось от бедной девушки и похоронить по церковному обычаю. Мне жаль было эту девушку, и я не хотела, чтобы после страданий ее тела, страдала и ее бессмертная душа. Пожалуй, меня волновало и то, что не упокойся эта служанка с миром, ее призрак, без сомнения, будет принадлежать месту ее смерти. Мне не хотелось бы наполнить ночи в моем замке отзвуками страдания неспокойной души. Замок принял меня с распростертыми объятиями, и мне не следовало все портить из-за этого происшествия. Я приказала передать священнику, что девушка пострадала от собственной неосторожности, а для того, чтобы он не сомневался в моих словах, отсыпала для него пригоршню монет.

*****

Тогда мы с Ференцем хотя и думали о наследниках, все еще не зачали первого из них. Когда слуги смывали кровь погибшей служанки с пола и стен моей спальни, я подумала, что то существо, которое иногда просыпается во мне, может не пощадить и моих детей. Я понимала, что если один из них чем-то затронет эту сущность, которая живет во мне, я ничем уже не смогу помочь. И хотя детей у нас еще не было, я уже любила их и желала им лишь счастья, а не страшной смерти от руки собственной матери.

На какое-то время суматоха, связанная с похоронами служанки, отвлекла меня от моей находки. Однако когда я снова достала те листы, испещренные крестами и искусными гравюрами, которые прятала в тайнике в моей комнате, и принялась вглядываться в них, пытаясь понять их смысл, меня ждало неожиданное открытие, которое изменило всю мою жизнь.

В том, что это изменило мою жизнь, я совершенно уверена. А вот в том, приведет ли это меня к моему будущему, я смогу увериться лишь тогда, когда окажусь в этом будущем. До тех пор мне остается лишь верить в то, что все мои дела не напрасны, что они — не насмешка злых сил надо мной, а часть необходимости, которая приведет меня к цели. В любом случае, я избрала свой путь и готова пройти его до конца.

Глава 10. Дьердь: «Будь она моей женой, я спас бы ее…».

Господи, что сотворил Ты, на смерда.

Обрушив беду!

Я о несчастье таком не помыслил бы.

Даже в бреду.

Что ж, по заслугам, и слов благодарности.

Я не найду.

Ты ведь и прежде обрушивал, Отче,

Свой яростный бич.

Так уж случилось, глупец я, не смог.

Той науки постичь.

Ныне смиренно с мольбою воззвав,

Что оставалось опричь?

Балинт Балашши, На Мелодию Песни «Сам Я Думал».

Дьердь Турзо — палатин Венгрии, второе лицо в стране после короля. В те времена королями Венгрии были иностранные монархи из династии Габсбургов. Он вел дело Элизабет Батори. Турзо был верховным судьей Венгрии. Кроме того, он был близким другом семьи Батори. Известно о его обширной переписке с представителями семейства Батори. Король Венгрии Рудольф II (правил с 1572 по 1608), благоволил Элизабет. Занявший его место Матиас II (правил с 1608 по 1618) относился к ней крайне враждебно.

Почему Элизабет не послушалась меня? Почему не согласилась расстаться с частью своих богатств? Ведь женщине и ее детям хватит для безбедной жизни и десятой части того, что у нее было. Да что там «безбедной жизни», — будь у нее вдесятеро меньше, чем сейчас, она даже не почувствовала бы этого. Я ведь говорил ей, предупреждал. Мне не нужно было многого. Несколько участков земли, которые прилегали к моим собственным владениям, да десяток деревень — на приданое дочерям. Другим тоже не было резона обрекать ее на нищету. Но многие, очень многие считали, что ее семья несправедливо богата.

И долги, королевские долги, ей следовало бы простить. Конечно, долг красен платежом, но рискованно давить на императорский двор, не имея должного положения. Когда Ференц был жив, подобное было бы просто невозможно. Никто не посмел бы даже косо посмотреть в его сторону. А если уж он нуждался бы в деньгах, которые должен ему королевский двор, я не удивился бы, прибудь он во дворец со своим войском, которое мирно стояло бы в городе, придавая огромный вес каждому его слову.

До тех пор, пока Рудольф был у власти, все это не имело значения. Все же, он и Элизабет прекрасно ладили. Долг, который, так или иначе, существует внутри родственных и дружеских связей, в особенности, когда его возврат ничего не решает, не портит отношения. А вот когда речь идет о кредиторе, который далек по убеждениям, здесь возможно все, что угодно.

Конечно, увлечения Элизабет заходили гораздо дальше, чем позволял себе Рудольф, однако, на них закрывали глаза. Все же, Рудольф был гораздо более на виду, нежели Элизабет, которая могла легко укрыться от всеобщего внимания, показывая окружающим лишь то, что считала нужным. Конечно, не все удавалось скрыть. Но кто в Венгрии посмел бы открыто ее обвинить? Да и кто из нас не мечтал найти эликсир бессмертия? Кто не мечтал получить секрет вечной жизни и тайну золота? Кажется, чем богаче человек — тем больше он желает получить от жизни, тем острее он чувствует цену золоту и власти. Другое дело — как далеко каждый из нас готов был зайти в этих поисках. Она решила пойти до конца, не считаясь ни с кем и ни с чем.

Жаль, очень жаль, что она не поняла, а вернее, уверен, не захотела понять моих намеков относительно объединения наших домов. Конечно, когда Ференц, муж Элизабет, скончался, я был женат. Первая моя супруга, София, скончалась задолго до этих намеков. Вторая моя жена здравствовала, но всякое могло случиться. Хотя она, чувствую, переживет и меня, да ведь здоровье тела и духа — это далеко не все, что определяет годы нашей жизни.

*****

Однажды, когда горечь потери Ференца стала уходить из взгляда Элизабет, я завел с ней пространную беседу. Мы с ней вели оживленную переписку. Всегда приятно пообщаться с образованным человеком. Редкая дама в наших краях отличается таким же умом, широтой взглядов и познаниями, как Элизабет. При случае мы подолгу беседовали с ней. И в одну из таких встреч я начал рассуждать так: «Что, если бы в Венгрии были два могущественных рода, которые объединились бы в один? И не через детей, как это обычно бывает, а через полновластных владельцев родовых богатств? Если бы это случилось, то не было бы этому союзу равных во всей Европе, а то и в мире». Я не стал бы говорить подобное, когда Ференц был жив. Все же, он был мне верным товарищем. В любви нет товарищей, поэтому если бы Элизабет, при жизни Ференца, поняла бы мои намеки, мне пришлось бы взять на себя грех убийства этого достойного сына своей страны. Я же, как бы ни привлекала меня Элизабет, никогда не пошел бы на это. Радость от обладания ею, от того могущества и власти, которые я получил бы, была бы дотла сожжена муками совести.

А если говорить о женщинах, о моей второй жене, например, то женщина — это не мужчина. Она создана для того, чтобы служить мужчине, чтобы рожать детей и следить за домом. И если уж с ней что случится — даже если она примет смерть, к которой будет причастен ее супруг, на то, несомненно, будет божья воля. Ведь господь не позволит своему слуге без зазрения совести совершить дело, которое не достойно прощения.

Если Элизабет поняла бы мои намеки, моя вторая супруга неожиданно скончалась бы. Думаю, сразу же после очередных родов. И я не испытал бы ни малейшего угрызения совести. А это доказывает для меня праведность моих мыслей.

Тогда, когда намек сорвался с моих уст, она сделала вид, что не поняла его. Не верю, что умнейшая женщина способна не понять такой намек. Если женщина испытывает тягу к мужчине, она увидит намек и там, где нет ничего кроме хороших манер. Если же такой тяги нет, то, как ни намекай, хоть и самыми прямыми словами, самое меньшее, что получишь — невинный взгляд, выражающий непонимание. А самое большее — это прямой отказ.

Буду откровенен, меня прельщали не только земли, замки и богатства Элизабет. Меня притягивала она. Она — как женщина. Сколько я знаю ее — у меня такое чувство, что течение времени для нее остановилось в тот самый момент, когда ее красота раскрылась в полной мере. И год от года эта красота не увядала, а лишь становилась ярче, острее, четче. Не знаю, удалось ли ей открыть секрет вечной красоты, но ее собственная красота поневоле заставляет об этом думать.

*****

Элизабет так не похожа на всех других женщин. Ведь кто они, эти женщины, пусть и образованные? Они не видят дальше своего носа, хотя и учились в заграничных школах. Они могут знать хоть сотню языков, но прибавляет ли это им ума? Да вот, хотя бы, недавно иностранец Галилей изобрел трубу, которая приближает небо и звезды, если посмотреть на них с помощью этого дьявольского изобретения. Мне доставили несколько. Так моя жена даже смотреть в нее не захотела. Посмотрела на нее, говорит: «Ее бы разукрасить и можно бы в доме оставить, а так — какой толк от нее?». Я отправил одну из этих труб Элизабет с письмом о том, как ею пользоваться. Поистине, удивительно смотреть на Луну через эту трубу. А если направить ее на туман, которым укутаны крупные звезды — оказывается, что этот туман и сам полон звезд. Это непостижимо и прекрасно. Я уверен, Элизабет найдет ей применение, она сразу же поймет, что будь эта труба хоть из мусора собрана, она ценнее любой безделушки, которыми обычные дамы так любят набивать комнаты. Я не ошибся тогда. Не прошло и месяца, как Элизабет прислала мне письмо, полное благодарности и восторга. «Этот волшебник сотворил невероятное чудо. Я поняла теперь, после многих ночей на башне моего замка, чего мне не хватает, чтобы понять кое-что очень важное». Она не говорила прямо, но я-то понимал, что она ищет, я догадывался, что она видела в ночном небе через удивительную трубу. Обычная женщина не способна не то, что увидеть в небесных далях подсказку на свой вопрос, у нее и вопросов таких нет, на которые могут ответить звезды. Все интересы обычных дам вертятся вокруг сплетен, да вокруг подгоревшей краюхи хлеба или плохо прожаренного теленка. А Элизабет — она совсем другая.

Как тонко она чувствует музыку! Она, слыша очередное сочинение, которое исполняют для нее музыканты, кажется, сама становится этой музыкой. Мне особое удовольствие доставляло слушать музыку вместе с ней. Когда Элизабет была рядом, казалось, что инструменты тоже чувствуют ее присутствие и издают звуки, которые стократ ярче, чем обычно. Я молчу, молчу о тех грубых звуках, которые, уверен, другие женщины слышат, когда играют инструменты.

*****

Элизабет не хотела видеть моих намеков. Она, судя по слухам, не чуралась плотских отношений, однако, о новом супруге речи и не заходило. Думаю, она не хотела, чтобы кто-нибудь мог вмешаться в то, чем она занималась. Я не могу сказать, что несчастлив в семейной жизни, однако, будь Элизабет моей женой, я уверен, это была бы совсем другая жизнь.

Пожалуй, все продолжалось бы в том же духе, да только место Рудольфа занял Матиас. Габсбурги, конечно, не пользуются в Венгрии абсолютной властью, им приходится серьезно считаться с нами. Однако и нам приходится считаться с ними. Поэтому, когда я узнал, что Матиас интересуется Элизабет Батори, я почувствовал неладное. Мне доложили, что он заинтересовался ей, когда узнал о долгах двора перед семейством Батори. Матиас приказал своим приспешникам разузнать, нет ли повода уменьшить эти долги.

У Элизабет были недоброжелатели в Венгрии, которые, как только началось расследование по приказу Матиаса, поняли, что при успешных, для Матиаса, результатах расследования, они тоже могут отхватить хороший кусок. Ведь, если уж на то пошло, каждый владелец замка и десятка деревень может убедительно доказать, что соседнее озеро всегда принадлежало его семье, а не соседской. Когда у таких вот «владельцев» появился повод претендовать на «соседские» земли Батори, в виде королевского расследования, они им, без промедления, воспользовались. Я иногда думаю, что они не поленились бы зверски убить всех своих слуг, взвалить вину на Элизабет и привезти гору трупов ко двору Матиаса только для того, чтобы он лично уверился в своих подозрениях. Однако этого не потребовалось. Доказательства против Элизабет посыпались как из рога изобилия.

Когда же Матиас получил вполне ожидаемые результаты, я уверен, он сразу же понял, что речь можно вести не о сокращении долгов, а о полном уничтожении семейства Батори и о переходе их земель под власть Габсбургов.

Матиас весьма прохладно относился к протестантам, к которым причисляла себя Элизабет. Кроме того, ему доложили, что ее вполне можно счесть ведьмой. В отчетах, которые он получил, были сведения о сотнях убитых ею женщин, о ее тайных занятиях черной магией. Похоже, были собраны все слухи и домыслы, которые окружали графиню.

Матиас вполне мог отдать приказ о том, чтобы Элизабет судили как ведьму. Это означало бы только одно: пытки, под которыми любой подпишет признание о связи с Сатаной, и костер. И, что в этом деле было самым главным для Матиаса — переход земель ведьмы под его власть, и прекрасный повод на корню пресечь любые притязания наследников. Их, как родственников ведьмы, можно было без труда подвергнуть гонениям. В итоге, они сочли бы за счастье, если бы их оставили в покое.

Будь у Матиаса реальная власть, думаю, участь Элизабет была бы решена очень скоро. Однако я в Венгрии занимаю далеко не последнее место. Особенно мое положение здесь укрепилось в последние годы, когда я принял должность палатина Венгрии. Собственно говоря, рукой правосудия в этом деле должен был служить я. Представьте себе мое смятение, когда я узнал, на что я должен буду обречь достойнейшую из женщин моей страны.

Открыто противостоять Матиасу я не мог. Он был ярым противником любого чернокнижия, и ведьмы в его представлении были величайшим злом, очищение от которого возможно лишь через костер. И мне было совершенно понятно, что особую неприязнь он испытывает к тем ведьмам, которым он задолжал. Но я мог сделать все для того, чтобы облегчить участь Элизабет. Я мог затянуть ход дела, подготовить все для того, чтобы дело закончилось не в интересах Матиаса.

Я вступил в переписку с зятьями графини и с ее сыном. Я пояснил им всю серьезность ситуации и предложил простой выход. Элизабет должна была формально не иметь имущества, передав его детям. Мы, если уж Матиас имеет доказательства причастности графини к чернокнижию, создадим видимость судебного процесса, сожжем кого-нибудь, а саму графиню посадим под домашний арест. Я предложил им уговорить мать простить долги Габсбургам, да отдать некоторую часть земли нескольким наиболее влиятельным людям, настроенным против нее. Естественно, мое вознаграждение в данном деле даже не обсуждалось — они с радостью вознаградили бы мои труды всем, чем только могли.

Графиня восприняла новость весьма безразлично. Она сказала, что лично посетит Матиаса и докажет ему, что те обвинения, которые он собрал — это лишь выдумки. Она совершенно не хотела понимать, что то, что она считала обычным увлечением, то, что поддерживал король Рудольф, то, что и я сам, в конце концов, одобрял, может выглядеть как ужасное преступление в глазах других людей. Она видела себя любительницей экспериментов и искателем философского камня, а он видел ее ведьмой, костер для которой уже готов. Поездка ко двору могла означать для нее смерть. Я уверен, Матиас не потерпел бы ее присутствия и даже ценой охлаждения отношений с некоторой частью венгров приказал бы взять ее под стражу.

Я долго уговаривал ее, объяснял все безумие такого поступка. Тогда она решила, что бежит в Трансильванию, под защиту брата — князя Трансильвании Габриэля Батори. Она полагала, что правосудие Габсбургов не сможет дотянуться до нее в тех местах. И сколь бы несправедливым ни было то правосудие, с ним, однако, приходилось считаться. К тому же, бегство означало бы косвенное признание ей тех обвинений, которые ей собирался предъявить Матиас. В итоге, когда она поняла всю серьезность ситуации, поняла, что жертвой алчности Матиаса может стать не только она, но и вся ее семья, она склонилась к моему предложению. Я не обговаривал с ней детали. Пожалуй, она не согласилась бы, если бы знала все, что должно произойти. Главное, что мы решили — она должна была завещать свое имущество детям.

Чего она не знала о моих планах? Дело касалось ее ближайших слуг. Именно им я отвел роль главных козлов отпущения.

*****

Мы решили, что разыграем спектакль с ее арестом в тихое время года, в зимние дни, когда на земле царит Рождество, когда мало кто сможет увидеть что-то лишнее. О нашем сговоре, естественно, не должен был знать никто, поэтому все должно было выглядеть как можно правдоподобнее.

Мне показалось, что после того, как она поняла, что я собираюсь забрать ее слуг на суд, она пожалела о том, что согласилась на договор со мной. Мне кажется, что она повредилась в рассудке, поняв, что людей, которые годы провели рядом с ней, ждет страшная смерть. Она вдруг ушла в какие-то глубины своего разума, укрывшись там от ужаснувшей ее действительности. Однако это уже ничего не решало. На кону стояло будущее ее семьи, да и я, признаюсь, помнил о тех щедрых дарах, которые обещали мне ее дети за благополучный исход ее дела. От Матиаса я вряд ли дождался бы подобного, если бы повернул все так, как нужно ему.

*****

Мне больно было осознавать тогда, что если бы Элизабет приняла мои намеки об объединении двух могущественных родов Венгрии — мне не пришлось бы сейчас юлить как лису. Тогда вся венгерская знать не стоила бы и малой части наших богатств. Тогда Матиас сто раз подумал бы, прежде чем произнести слово «ведьма» по отношению к Элизабет. Но прошлого не вернешь, и я знаю, что делаю сейчас все, что в моих силах, все, что велит мне совесть.

Суд прошел скоротечно и бестолково в моем свадебном замке, в Биче. Эх, как праздновали мы там свадьбу моей милой Юдит! Шутка ли — месяцы веселья. Вся Европа смотрела на нас, открыв рот. А теперь… Теперь я пытаюсь спасти здесь семью моего друга, семью моей возлюбленной и урвать для себя кусок их богатства.

Теперь, когда страсти улеглись, дети графини благодарят меня. Она же проклинает… За расправу со слугами. Но Матиас иначе не поверил бы мне. Он и без того, вызнав о моих связях с семейством Батори, косо смотрел на меня. К тому же, я уверен, что когда все разрешится в нашу пользу, мы еще посмеемся с ней над этим переполохом.

Все, вроде бы, шло так, как нужно. Элизабет тихо жила в своем замке, под стражей, естественно. Ее навещала моя супруга, а та дарила ей драгоценности для дочерей. Матиас неистовствовал, слал запросы на продолжение дела. Земель-то он так и не получил. Я уже думал, что мы победили. Но я горько ошибался.

Как же мне плохо сейчас, после новости от детей графини, которую принес мне слуга. Отчего не отпускает меня мысль, что будь Элизабет моей женой, все сложилось бы совсем иначе?

Глава 11. Элизабет: «Крестьяне мрут, как мухи. Сотней больше, сотней меньше… Какая разница?».

Я видел сон… Не все в нем было сном.

Погасло солнце светлое, и звезды.

Скиталися без цели, без лучей.

В пространстве вечном;

Льдистая земля.

Носилась слепо в воздухе безлунном.

Час утра наставал и проходил,

Но дня не приводил он за собою…

И люди — в ужасе беды великой.

Забыли страсти прежние…

Джордж Байрон, «Тьма».

Ференц Надашди очень много времени проводил в военных походах. Элизабет была предоставлена сама себе и могла заниматься тем, что ее увлекало.

Когда я после погребения служанки, которая ненароком дернула меня за волосы, достала из тайника листы в кожаном переплете, найденные в неизвестной комнате замка, я принялась вглядываться в каждый из них, пытаясь постичь их смысл.

Я пролистала эту странную книгу, бегло прошлась глазами по ее страницам, и мне показалось, будто что-то в ней изменилось. Я пролистала снова. Ощущение лишь усилилось, но точно понять, что же изменилось, я не могла. Тогда я решила просмотреть ее, сосредотачиваясь на каждой гравюре, на каждом символе, удержать мое неспокойное внимание и, все-таки, понять сущность изменений. Или, если таковых не найдется, уверить себя в обратном.

Я совершенно отчетливо помнила, что кресты, хотя и не были одинаковыми, были нанесены на бумагу схожим образом. Ровные шеренги знаков, темные символы на бумаге цвета слоновой кости. Теперь я уже не уверена в том, что это — бумага. При свете солнца, которое освещало листы, я поняла, что такой бумаги прежде мне видеть не доводилось. Она была слишком тонкой, слишком нежной для того, чтобы стать в один ряд с лучшей бумагой, на которой мне приходилось писать. Мне казалось иногда, что эти листы как будто живые, что они созданы кем-то из материала, который имеет собственную душу.

Находка ждала меня на первой же странице. Первый в ряду крест был обведен чем-то красным. Он имел цвет скорее не красный, который так нравится мне, а цвет свежей крови. Позже я пыталась писать на листах этой книги, но все мои попытки оканчивались неудачей — чернила скатывались с ее страниц. Было такое ощущение, будто книга сама изменилась, будто она сама пометила крест кровавым пятном. Я уверена в том, что книга — лишь проводник некоей неизвестной мне силы, лишь отражение таких явлений, суть которых мне не дано постичь.

Поняв, что нахожусь на пороге какого-то очень важного открытия, я продолжила вглядываться в каждый символ и в каждую гравюру. Я заметила, что не все кресты в книге выглядят одинаково. Так, где-то в середине книги обнаружилось несколько, над которыми была нарисована крохотная корона. Я не разгадала пока этот знак.

Я не была вполне уверена тогда, но когда я дошла до последней страницы, мне показалось, что последняя гравюра, изображавшая две руки, немного изменилась. Как будто в ней, и без того искусной и живой, появилось еще больше жизни.

Тогда я решила, что подобные изменения в книге вызваны какими-то событиями, в которых я, возможно, приняла участие со времени находки. Несколько дней я размышляла над этим. Я пыталась припомнить каждый час моего дня, я пыталась восстановить в памяти каждое слово, каждый взгляд, каждую мысль.

Часто самое заметное и самое очевидное ускользает от нашего внимания. Так случается, когда положишь кольцо, снятое с пальца, прямо перед собой на туалетном столике, а после, задумавшись о чем-то, примешься его повсюду искать, подозревать в краже служанок. А когда горячка поисков сойдет на нет, то, опустив уставший взгляд, видишь, что кольцо лежит прямо перед тобой, на самом видном месте.

Так и в этот раз я рылась в мелочах, пыталась уловить значение каждого неясного намека, но не видела главного. Я не заметила смерти служанки, которую та приняла от моих рук, ведомых волей дракона, живущего во мне.

*****

Мне вдруг показалось, что я постигла смысл страниц с крестами. Но если каждый из них означает чью-то жизнь, которую я должна положить на алтарь моей мечты… В ужасе я принялась считать знаки. Их оказалось больше шести сотен. Если точнее — то ровно шестьсот пятьдесят один знак. Если верить этому, получается, что мне нужно забрать жизненную энергию у целой армии людей. «Может быть, мне пойти на войну? — подумала я. — Но на войне меня могут убить раньше, чем я убью столько, сколько нужно», — ответила я сама себе.

Сначала мысль о таком количестве смертей показалась мне невероятной. Но потом я восстановила в памяти то, что осталось в ней после убийства служанок. Я поняла, что мне, для того, чтобы убить, почти не нужны усилия. Та сила, которая движет мной, упивается смертью и страданиями, и часть этого упоения достается и мне. Я поняла, что когда это происходит, когда я чувствую пробуждение древнего чудовища в себе, я не чувствую ни к кому ни жалости, ни сожаления. Даже если бы это были мои собственные дети… Наоборот, меня в эти моменты переполняет счастье.

Каждое убийство, которое я совершала, каким-то образом связывались в моем затуманенном сознании с убийцами моих сестер. Убивая, я воздавала по заслугам тем уже давно умершим крестьянам, которые много лет назад напали на беззащитных девочек.

К тому же, в одних только владениях нашей семьи достаточно крестьян, чтобы не один раз заполнить такую книгу. Крестьяне часто мрут, поэтому, если сотня-другая их покинет этот мир немного раньше срока, это никого не обеспокоит. «Да и кто станет беспокоиться о крестьянах, когда вот уже много лет в нашей стране война, когда люди гибнут целыми городами», — подумала я.

Я пообещала себе тогда, что если все то, что сейчас пронеслось у меня в голове, — правда, и мне придется убивать, я достойно похороню каждого, чью жизнь мне удастся взять.

Главный вопрос теперь заключается в том, кого именно я должна убить. Хорошо, если бы книга принимала любые жертвы.

*****

Я приказала разузнать все об убитой служанке и послала ее семье немного денег. Через пару дней мне доложили, что она выросла в одной из близлежащих деревень, что пришла в замок для того, чтобы заработать. Крестьяне сейчас переживают не лучшие времена. Кроме того, эта девушка еще не знала мужчины. Из всего, что мне стало известно, именно то, что она девственница, показалось самым важным. Девственницы, чистые во всех отношениях, всегда оказывались жертвами, с помощью которых знающие люди достигали своих целей. Даже в моих детских снах, которые неожиданно предстали перед моими глазами с невероятной ясностью, в жертву дракону приносили именно девственниц. В этом я увидела намек судьбы на связь прошлого с будущим.

Однако все это могло бы быть лишь моими мечтами и фантазиями, все это могло привидиться мне. Да и сама книга, в которой гравюры обретают жизнь, а кресты сами собой окружаются красным, может быть лишь игрой света и тени, которую я приняла за реальность. Но книга лежит сейчас у меня на коленях. Она так же реальна, как все, что я вижу вокруг. К тому же, я не вижу иного способа осуществить мою невероятную мечту.

*****

Одна из моих служанок, мать двоих детей, совершенно точно не была девственницей. Это было как раз то, что мне сейчас было нужно. Я решила проверить, примет ли книга такую жертву. Если окажется, что очередной крест окажется окруженным красным — это будет означать, что мне будет гораздо легче искать тех, кого я должна буду убить.

Я помнила, что меня охватывало волшебное чувство, разделяющее мое сознание на части, когда я видела страдания. Я пришла в состояние, когда убийство давалось так же легко, как дыхание в весеннем лесу, когда служанка случайно дернула меня за волосы. Очень легко найти повод обвинить слугу в неправоте.

Я поручила моей служанке, у который были дети, гладить простыни. Служанка возила по ним горячим утюгом, а я наблюдала за ней. Сама я не выношу, когда за моими делами кто-то наблюдает. Конечно, мне никто не посмеет и намекнуть на мою ошибку, если я, скажем, уроню лишнюю каплю чернил на бумагу, когда я пишу письмо. Но, несмотря на это, пристальное внимание к моей работе заставляет меня ошибаться. Поэтому я любого гоню прочь, когда хочу сделать что-то важное.

Служанке, я это чувствовала, не по душе то, что я смотрю за каждым ее движением. Я видела, как дрожат ее руки, когда она возится с утюгом, высыпая из него остывшие угли и добавляя новые. Очень просто просыпать немного золы на белоснежную простынь. Так и случилось. Я не случайно доверила именно этой служанке, которая раньше работала на кухне, гладить мои лучшие простыни. Каждая из них стоит больше, чем все хозяйство этой служанки, чем вся ее хата, где она живет с мужем и детьми, приходя в замок лишь для того, чтобы немного заработать. Когда я поняла, что моя лучшая простынь безнадежно испорчена, гнев переполнил меня. Мое внутреннее чудовище только этого и ждало.

Я удивляюсь своей силе в такие моменты. Как-то мне под руку попался тяжелый чугунный утюг, который даже служанка, привыкшая к тяжелой работе, с трудом переносит с места на место, вцепившись в него изо всех сил. В моей руке тот утюг превратился в орудие казни.

Когда все было кончено, утюг выпал из моей руки. Я почувствовала его непомерную тяжесть, почувствовала, как я устала. До этого же я вовсе не ощущала его тяжести. Простыни, да и мое платье, были безнадежно испорчены. Но меня волновало не это.

Я поручила поступить с телом этой несчастной так же, как поступили с телом той служанки, которая дернула меня за волосы. Мне помогли переодеться в чистое платье и я, выставив слуг за дверь, поспешила к моей книге. Изменений в ней я не нашла. Выждав еще пару дней, чтобы удостовериться в том, что книга не приняла эту жертву, я окончательно убедилась в том, что ей нужны именно девственницы. «Это будет непросто», — подумала я. «Хотя, за деньги я смогу найти и тысячу девушек», — ответила я сама себе.

*****

После свадьбы мы с Ференцем виделись реже, чем тогда, когда еще не были женаты. Наверное, именно поэтому долгие годы прошли, прежде чем я смогла порадовать его новорожденным. Это была девочка. Мы назвали ее Анна. Я не печалилась о том, что все это время не имела детей. В первые годы служения мечте я не могла точно понять, управляю ли я проявлениями своего убийственного гнева, или они управляют мной. Кроме того, все сложнее оказалось находить новых служанок. Поначалу это было легко, крестьяне сами вели ко мне своих дочерей. Но с каждым годом находить новых девушек оказывалось все сложнее. Виной тому — молва, которую распускали по свету все, кому не лень. По мне, так никого не должно интересовать то, что происходит в чужом доме.

*****

Моя жизнь превратилась в ужас, и лишь изредка наступали периоды покоя, которые перемежали изматывающие мое физическое тело явления той внутренней сущности, которая наслаждалась убийствами и жаждала новых жертв. Если бы крестьяне были честны со мной, жертв было бы меньше. А из-за своей лживости многие девушки гибли без всякого смысла.

В поисках новых девушек мой слуга являлся в деревню, объявлял о том, что в графский замок нужны работницы, что это должны быть девушки, не знавшие мужчину. Он называл вознаграждение, и крестьяне вели к нему своих дочерей. Семьи рады были отдавать дочерей на службу в богатый дом еще и потому, что надеялись на то, что их дочери встретят там достойного жениха. Для них пределом мечтаний был последний конюх с моих конюшен.

Надежда устроить свою судьбу толкала некоторых из моих будущих служанок на обман. Они, уже познав мужчину, называли себя девственницами. Умирали они все одинаково, только книга их не принимала. Смерть девственницы закрывала еще один крест в ней каплей девичьей крови. К остальным смертям книга была равнодушна. Порой случались унылые бесплодные месяцы, которые могли бы заполнить целую ее страницу, а заполняли лишь несколько значков одной из ее строк.

*****

Сколь ни мил был мне мой замок, а одной в четырех стенах высидеть не просто. Да и положение обязывало. Многие были рады видеть меня в качестве гостя. Скорее даже не просто рады. Мой визит воспринимали как знаменательное событие. К тому же, я могла путешествовать по всей Венгрии, да и по другим странам, останавливаясь в замках, имениях и домах, принадлежавших нашему семейству. Иной раз приходилось останавливаться на постоялом дворе, тогда я снимала целый этаж для того, чтобы у посторонних не было бы случайного повода сунуть нос в мои дела.

Я не останавливалась в своих поисках и тогда, когда путешествовала, и именно поэтому предпочитала гостевым покоям собственные дома, или, на худой конец, постоялые дворы. Хотя со временем я научилась ладить со своим внутренним чудовищем, которое позволяло мне убивать, но никогда нельзя было точно сказать, где и когда меня настигнет очередной приступ ярости. А случись это в гостях — поползут ненужные слухи. К тому же, в пути нередко удавалось найти именно таких девушек, которые мне нужны. Я никогда не вывозила книгу из замка, но если в путешествии мне удавалось забрать жизнь у нескольких девственниц, книга, даже на расстоянии, отвечала на это обычным для нее образом.

Я не могла пренебречь подходящими встречами в пути. Я чувствовала, как двигается время, и двигалось оно против меня.

*****

С каждым новым обведенным кровью крестом гравюра, изображавшая две руки, наливалась жизнью. Она все больше лишалась черт переплетения чернильных линий, которым являлись все гравюры, и приобретала сходство с теми удивительного мастерства портретами, которые я разглядывала в чудесной комнате одного из моих видений.

Я уже так привыкла к этому постоянному обновлению моей книги, что заглядывала в нее лишь изредка. Скорее для того, чтобы в очередной раз убедиться в ее существовании, нежели для того, чтобы увидеть, как краснеют ее строки.

*****

Однажды я заглянула в книгу и с ужасом обнаружила, что выглядит она так же, как в прошлый раз. Я пригляделась. Красное уперлось в один из тех самых крестов, над которыми были выведены короны. Дальше шли обычные, каждый из которых означал девственницу-крестьянку.

Я поняла, что эти, коронованные кресты, требуют чего-то особенного. Они требуют таких жертв, которых мне не приходилось еще приносить. Я не хотела думать о том, что это могут быть за жертвы, я не знала, будет ли иметь смысл мое прекрасное будущее, если эти кресты означают моих милых детей. Я могла принять то, что способна пережить их. Но мысль о том, чтобы своими руками оборвать их жизни, сводила меня с ума и преследовала меня.

Глава 12. Пирошка: «Это чудовище убило мою дочь!».

День добрый, журавли,

Летящие вдали.

Туда, к родному краю!

Едва замечу вас,

Ток слез бежит из глаз,

И горько я вздыхаю.

Красавица моя!

Тебя припомню я —

И снова я страдаю.

Балинт Балашши, «Журавлям».

Некоторые крестьяне, отдававшие своих дочерей на службу к графине, желали лично удостовериться в благополучии детей.

Меня зовут Пирошка Ковач. С тех пор, как моего мужа, кузнеца Микшо, угнали в рабство турки, мне пришлось самой растить и воспитывать дочь Марту. Наша деревня Хоболь находится близ Сигетвара. В тот день, когда я лишилась мужа, по улице промчался конь, который нес раненого всадника. Всадник умер, только и успев сказать, что в пути он повстречал отряд турок, который движется к нам.

Турки будто обезумели, их огненные стрелы сожгли несколько деревень, а с собой они вели телеги с прикованными к ним узниками. На телегах кучами навалено было награбленное добро, а пленные, измученные переходом, еле шли.

Узнав эту новость, женщины и дети сбились под защиту стен барской усадьбы, а мужчины — и мой Микшо — собрались дать туркам отпор и не позволить им разорить деревушку.

Турок было немного, завидев наших защитников, они не стали нападать, расположились неподалеку от крайнего дома, да выпустили несколько стрел, обмотанных тряпками и подожженных. Запылали камышовые крыши. Мы, до прихода турков, поливали их водой, да разве все зальешь, огонь всегда найдет, за что укусить.

Мужчины решили напасть первыми. У иных были мечи и сабли, другие вооружились косами и рогатинами. Было даже одно ружье, которое нес наш барин, не желавший, чтобы турки разграбили его усадьбу и повредили его крестьянам. Мало ли, говорил он, я плачу им, так еще и грабить меня. Я этого не потерплю, хоть и стар, а всажу пулю всякому, кто посмеет с дурными мыслями подойти ко мне.

Защитники наши, видя, что турки нападать не собираются, и что промедли они еще немного, так вся деревня займется, вышли из укрытия, которое им давали стены наших домов. Они пошли на турков, барин выстрелил, но в турка не попал, задел лишь одну из лошадей. Та взвилась на дыбы и понеслась в сторону. Барин с некоторыми еще сидели в деревне, а отряд наших храбрецов пошел в наступление.

Турки только этого и ждали, они набросились на них, некоторых убили, а Микшо и еще нескольких им удалось схватить и увести. Дальше они не пошли, побоявшись, видно, ружья.

Бедный мой муж! Если он все еще жив, я молю бога о том, чтобы он облегчил его страдания. О турецком рабстве чего только не говорят! Эти звери ни во что ни ставят нас, венгров. Рабы там — хуже скотины, коров-то хоть кормят, а людям, говорят, и поесть не каждый день удается. А чуть провинился — так полезай в фалаку. Говорят, после фалаки многие едва могут ходить, а кое-кто и умирает. Шутка ли — когда палкой бьют по ногам до тех пор, пока не набьют сколько сказано ударов, или пока кто не заступится за несчастного. Да кто заступится за раба?..

*****

С тех пор, как я осталась без мужа, тяжело нам с дочкой жилось. Какие средства у несчастной вдовы? Пара кур во дворе, хата вот-вот завалится, первое время корова выручала, да поросята водились, а теперь ничего нет. Я уж и в город нанималась, убирала там да готовила, но не часто работа перепадает, да и платили не всегда. Кинут краюху хлеба… Да я и тому бывала рада.

О себе я не так уж и беспокоилась, все больше о дочери. Вот умру, кому она будет нужна? Нищенкой пойдет бродить по миру, пока кто-нибудь не убьет ее. И замуж я ее не выдам, мало мужчин осталось, а достойных моей Марты и того меньше. Она ведь у меня такая красавица!

Еще с детства всякий на нее заглядится. Волосы моей Марте достались золотые, как рожь перед жатвой, ни у кого таких нет. И кожа — нежнее шелка. Однажды видела я кусок шелка у проезжего торговца… И глаза — как две звезды на летнем небе. Все при ней — и осанка, и ум… Но как быть с приданым, когда она последнюю юбку донашивала… Если бы не бедность наша, ни за что бы я не согласилась отдать мою дочь в услужение графине Елизавете. Да и сейчас жалею, что слухам не поверила, когда в нашей деревне появился хорошо одетый горбун, который назвал себя Яношем.

Он остановился в Сигетваре и разъезжал по окрестным деревням, искал служанок для графини. Я уже давно слыхала, что те девушки, что к графине на службу шли, пропадали. Хоть и далеко от нас до ее замка, да слухами-то земля полнится. Но чего только люди не выдумают.

*****

Янош, как увидел Марту, так сразу ко мне. А мне даже пригласить его некуда, хата-то совсем развалюхой стала. Ну, привела его, все же, в дом. А он и говорит, что хозяйке его, графине то есть, нужны служанки. Что работа легкая — в комнате прибрать, постель застелить, хозяйку причесать да одеть. И говорит еще, что очень ему моя Марта приглянулась, что она и графине понравится.

А я возьми, да и прямо спроси. Говорю ему: «А правда то, что графиня молодых девушек хуже чем турок истязает? Правда, что в крови их купается? Что жжет их каленым железом, бросает их на съедение псам, в землю живьем закапывает?». Сказала, а сама обомлела. Ну, думаю, убьет он меня за такие слова о хозяйке его. Где это видано, чтобы простая крестьянка на графиню хулу возводила!

А он только рассмеялся. «Ну что ты, — говорит, — люди ведь завистливые, а моя хозяйка, знаешь, какая богатая и красивая?! Вот они и плетут всякое, о чем не то что говорить, а и подумать страшно. Никогда девушек графиня не притесняет. Она — человек великой доброты. От того и нужны ей постоянно новые слуги. Она страсть как свадьбы любит, потому и уходят от нее служанки часто — под венец. Она сама свадьбы устраивает, находит своим служанкам достойных мужей. И приданое дает такое, что иная помещичья дочка позавидует. Ведь графине половина Венгрии принадлежит! Одних замков у нее столько, что и за полгода все не объедешь. И про приданое моей Марты спросил. Ведь знал же, что спрашивать. А мне и ответить нечего.

Янош-то завидел, что девка у меня бесприданница, и продолжает: «Я дочку твою устрою, а тебе — вот новая юбка, гляди-ка». Он развязал кожаный кошелек, там блеснули золотые форинты и серебро… Я такого богатства отродясь не видала. Вытащил он монету и показывает мне, да улыбается. А я смотрю и думаю: «А что, и правда… люди-то чего только не скажут из зависти?.. Видно, и вправду графиня богатая, раз даже у слуги такие сокровища в кармане звенят. Да и дочку надо замуж выдавать, а тут, глядишь, и графиня поможет».

Взяла я у него деньги да узорчатую юбку. Чуяло материнское сердце неладное, да разве устоишь перед такими посулами?.. А тут еще ворона на крышу села, да каркает. Нехорошо мне стало, да не послушала я ни сердца своего, ни вещую птицу. «Ты-то каркаешь, — думаю про ворону, — а что с тебя толку? Ни съесть тебя, ни послушать, как, к примеру, соловья. Бесполезная ты птица, летела бы отсюда, да душу мою не бередила…».

Говорю ему: «Ладно, добрый человек, если так, пусть дочь моя едет с тобой. Да только есть одна неурядица. Из одежды у моей Марты лишь рванье, как же в таком виде через всю страну ехать, да перед графиней появляться?». А он в ответ снова кошелек свой развязал, да и говорит, чтобы мы с ней завтра в город шли и купили ей новое платье да обувку. И столько отсыпал, что хватило еще и на бусы, да на медный перстенек с узорчатым камнем зеленым. Марта давно мечтала, что будут у нее бусы, а как перстень увидела, так и вовсе забылась. Хохочет, как ребенок, да все руку свою под солнцем поворачивает — никак не налюбуется.

*****

Сначала Марта как узнала, что я ее в услужение к графине отправляю, так заплакала. Говорит: «Не отдавай меня, матушка. Приданое, — говорит, — соберется. Да и не нужны мне женихи богатые, вот пастух наш, Мориц, на меня заглядывается. И мне он люб». Я всю ночь ее уговаривала, а когда мы одели ее во все новое, так и вовсе уговоров не понадобилось. Она только попросилась, чтобы я ей позволила с подругами попрощаться, да, помню, провожал ее до плетня нашего тот самый Мориц, который любил ее. Зря я не отдала ее за Морица. Пусть бы и бедно жили они, да счастье ведь ни за какие деньги не купишь.

Благословила я ее на дорогу, и отправились они с Яношем к графине.

Марта обещалась мне весточку оттуда послать. «Не далече, чем через два месяца, — говорит, — получишь ты от меня письмо. Попрошу там кого-нибудь, кто грамоту разумеет, написать, а ты пойдешь к священнику, да он прочтет тебе…» Только вот уже полгода скоро пройдет, а весточки-то все нет. Решила я тогда сама в замок наведаться, да посмотреть, как там моя Марта. Может уже замужем, да мать забыла, а может что худое с ней приключилось? Я тогда на деньги-то Яноша и избу подправила, и хозяйство кое-какое завела. Еще и скопила чуток на черный день. Решила я идти, оставила на соседку хату, да пошла в Чахтице — там замок, где моя дочь служит.

*****

Долго добиралась я туда, да добрые люди помогли, нашла я это место. Замок-то графини, он высоко, на холме, а пониже, в деревне, — там поменьше усадьба. Пошла я спрашивать сначала туда. А мне говорят, мол, не знаем мы ничего.

Пошла к священнику, что в церкви местной. А тот глаза прячет и молвит: «Молись, — говорит, — мать, а про дочь твою не слыхал ничего». У кого ни спрошу — все молчат да глаза опускают. Решила пойти к графине и у нее самой спросить про Марту.

Поднялась к замку, а там — стены высоченные до самого неба — шею сломаешь на них смотреть, ворота заперты. Достучалась, вышла женщина, назвалась Катериной. Из себя ничего особенного. Говорит: «Служу у графини, чего надобно?». Я ей про Марту рассказала, говорю: «Уже давно должна быть она в услужении у госпожи твоей, ее у меня взял Янош, горбун, да обещался устроить ее».

Говорю ей: «Наслушалась я всякого про графиню, да верить не хочу, хочу сама все узнать и с дочерью повидаться. Она ведь — свет очей моих, моя надежда, моя радость».

А Катерина та заплакала только и говорит, чтобы я про дочь забыла, да шла восвояси, что не знает она никакой Марты. «Чего же ты плачешь?» — спрашиваю. А та говорит, что на душе у нее тяжело, что белый свет не мил ей. На прощание она мне руку пожала, а я смотрю, на пальце у нее — тот самый медный перстенек с камнем зеленым, что мы дочке покупали…

*****

Спустилась я тогда в деревню, а по дороге какая-то старуха мне встретилась. Она сумасшедшая, наверное. Кровь дочки твоей, говорит, на стенах этого замка. А графиня от той крови молодость ищет. И повезло твоей дочери, если умерла она быстро. Из подвалов замка такие крики ночами слышатся… Не приведи господь кому-нибудь услышать. И тело твоей дочери в лесу волки давно разорвали, не ищи ты ее, все равно не найдешь. А если будешь тут ходить да выспрашивать, будет тебе та же участь — не проживешь ты долго.

Совсем упала я духом, а когда дошла до деревни, пошла снова к священнику. Говорю ему: «Скажи, святой отец, может, хоронил ты дочку мою?». Рассказала ему, какая она была красавица, как я растила ее, да берегла, а потом графине отдала в услужение. Тогда священник взял с меня слово, что молчать буду, забуду дочь и завтра же уйду в свою деревню. Что мне оставалось? Слово я дала, а он рассказал, что совсем недавно принесли из замка тело девушки, да такое, что ему и хоронить-то было страшно. Закутана она была в дерюгу. «Когда в гроб укладывали, — говорит, я смог посмотреть на нее». Когда перекладывали тело, дерюга развернулась, и оттуда рука девушки выпала, без пальцев, вся изорванная. И разглядел только руку эту, да голову, всю обожженную. На голове, говорит, осталось чуть волос — так вот, они были такими, как у моей дочери. И звали эту девушку Марта — так сказал священник. Еще, говорит, мне сказали, что она оступилась и в очаг на кухне угодила, а потом бросилась во двор, да там ее собаки и порвали.

Поняла я тогда, что дочери моей, моей Марты, нет больше в живых, попросила священника, чтобы он хотя бы могилу мне ее показал. Вызвался он сам меня на кладбище отвести. Там, под кривым деревянным крестом и лежала моя Марта. Как же я убивалась на ее могиле… Не пришлось ей, моей голубке, счастья в жизни испытать. Не пришлось мужа хорошего найти, да мать внуками порадовать. Этот крест — вот и все, что осталось от нее…

Не сдержала я тогда свое слово, которое священнику дала. Пошла я с кладбища обратно в замок на холме. Нечего мне больше в жизни ждать, хоть плюну в глаза этой ведьме, графине Батори. Долго стучала я в ворота, но никто не ответил. Тогда набрала камней, да начала в ворота кидать. Они открылись, оттуда вышла та служанка, Катерина, что со мной днем разговаривала, да пара крепких молодцев. «Чего тебе?» — говорят. А я, сама не своя, говорю: «Графиню видеть хочу. В глаза ей плюнуть за то, что дочь мою погубила. А потом пойду к судье, да все ему выложу».

Они меня схватили и потащили в замок. Как я ни упиралась, ни кричала, — ничего не помогло. Да и кто услышит, кто поможет?.. Притащили они меня в подвал, да и заперли там в комнатушке. Там, видно, и до меня кого-то держали. Кровать, на ней — лохмотья, да кувшин треснутый с водой. Вот и все убранство. Окно забрано решеткой, а дверь крепкая, дубовая, с засовом. Не сбежишь.

*****

Я не спала всю ночь — слышала, как мимо комнаты моей волокут девушку какую-то. Наверное, я плач ее слышала. А потом, позже, донеслись до меня крики и хохот. В лесу выли волки. Окно моей темницы выходило во двор, слышала я, как под утро скрипела на дворе телега, да ворота открывались, и мужчина с женщиной говорили. Мужчина сказал, что сбежит он отсюда, нет сил больше, не может он в глаза священнику смотреть, и спать не может после того, что видит. А женщина уговаривала, просила, мол, потерпи еще немного, вместе и сбежим. А пока, мол, делай то, что и всегда. Мы, говорит, ничего дурного не совершаем, мы лишь указов графини слушаем, а выполнять поручения господ — это дело богоугодное.

Позже, днем, пришли за мной. Графиня, говорят, тебя, преступницу, видеть хочет. А я не преступница, я дочь потеряла. Я тут еще понадеялась, может все мне показалось, может, сейчас увижу я графиню, а рядом с ней — дочь моя, и все чудной сказкой обернется. Я-то думала, меня в покои поведут. Думаю, что если вправду графиня дочь мою умучила — так плюну ей в глаза, убийце. А меня лишь во двор вывели, да стоять приказали. Я посмотрела, а из окна на меня дама какая-то смотрит. Белый воротник, волосы собраны в высокую прическу. Платье красное, все сверкает дорогими камнями да жемчугами. Кожа — как беленое полотно и глаза блестят. Поглядела она на меня, усмехнулась, и отошла.

Пока я стояла там, на дворе молотки стучали, в углу помост строили. Не поняла я сразу, что это они строят. А потом вижу — да это же виселица. Когда меня уводили, на двор вышел тот самый Янош, тот горбун, который дочь мою увел. Я его как увидела — в ноги бросилась: «Помоги, — говорю, — милостивый государь. Освободи меня отсюда, да скажи, где дочь моя, не верю я всем тем россказням, что ходят по округе, хочу, чтоб ты избавил меня от страданий. Верни мне дочь, да забери хоть всю хату мою и хозяйство, все забери, ничего мне не надо, только верни мою Марту».

Горбун подошел ко мне и молвил: «Что же ты, — говорит, — дура, не сидела в своей деревне? Через всю Венгрию ты сюда на погибель пришла. Разве мало тебе было денег, разве не одели мы твою дочь как барышню, не ты ли сама отдала ее мне? Так и радовалась бы, жила бы себе в свое удовольствие. А ты сюда пришла, да еще и народ мутишь, ходишь, выспрашиваешь, да камни в ворота кидаешь. Ну, раз пришла, знай тогда, что скоро ты со своей дочерью увидишься. Завтра же утром свидитесь вы с ней». Сказал так и на виселицу кивнул…

Уже занимается рассвет. Всю ночь я молила бога о смерти, отдала бы я ему во сне душу, да не потешила бы этих зверей своей гибелью. Но господь не внял моим молитвам. Только виселица ждет меня впереди. Но до тех пор, пока я не увижу тело дочери, я не поверю в то, что ее нет в живых. Они все обманывают меня! Все сговорились. Моя Марта не могла так просто умереть. Она этого не заслуживает!

Но что это? Шум, стучат в ворота. Похоже, что толпа народа у замка. Неужели за мной? Неужели господь услышал мои молитвы и меня освободят? Слышу выстрел, ворота отпирают. Никак, сам король пожаловал? Ничего не разберу, только крики, да ругань. Хвала тебе, господи! Я знаю, это за ней, за убийцей, теперь получит она по заслугам своим!.. Меня освободят. Я верю в то, что смогу найти мою милую дочь…

Глава 13. Элизабет: «Убить собственных детей ради мечты…».

Две сестры глядят на братца:

— Маленький, неловкий,

Не умеет улыбаться,

Только хмурит бровки!

Младший брат чихнул спросонок,

Радуются сестры:

— Вот уже растет ребенок,

Он чихнул, как взрослый!

Агния Барто, «Две Сестры Глядят На Братца».

Первый ребенок Элизабет и Ференца родился через 10 лет после их свадьбы. У них было пятеро детей. Двое из них умерли в детстве.

Я не особенно печалилась о том, что мы с Ференцем женаты уже несколько лет, а детей у нас с ним все нет. До сих пор все мои впечатления о детях замкнулись на том незаконном ребенке, которого я выносила, родила, но даже не видела его. Должно быть, для того, чтобы пробудить материнские чувства, недостаточно выносить, нужно еще и побыть какое-то время рядом с рожденным тобой маленьким существом. Я в полной мере это поняла, когда родила нашу первую дочь — Анну. Мы назвали ее в честь моей матери.

Анна, как только родилась, тут же закричала. Повитуха говорила, что это — хороший знак. В ногах кровати, где я рожала мою девочку, сидел тот самый черный кот, который привел меня в свое время к тайной комнате с книгой. Этот кот, кажется, всюду рядом со мной. Я ни разу не беспокоилась о том, чтобы он последовал за мной, когда я ездила в гости или в одно из наших собственных имений, но дня ни проходило, чтобы он не появился. Кот, которому я не давала имени, так как не хотела бы связывать его с чем-то, что можно назвать и определить, был, конечно же, посланником той силы, которая должна привести меня к исполнению пророчества о моем будущем. Он искусно скрывался от чужих глаз. Он появлялся рядом со мной даже в запертых комнатах с закрытыми окнами. Если в комнате был камин, я могла еще понять — откуда он берется, но если нет — это оказывалось для меня всегда загадкой и неожиданностью. Но неожиданностью приятной. Он, каждым своим появлением, давал мне подтверждение реальности моей мечты. Я никому не говорила о пророчестве, ни одна живая душа не видела той книги, которую я прятала в спальне, в замке. А вот кота должны были видеть многие. Я заметила, что он меняется, приходит ко мне порой с довольным видом, урчит, трется об ноги, да и выглядит он таким сытым, будто целую неделю провел в амбаре, полном мышей. Иногда он является мне тощим и угрюмым. Я пыталась кормить его, когда однажды он пришел ко мне исхудавшим и измученным, бросала ему куски мяса со стола. Но он не принимал этого мяса. Больше я так не делала. Кажется, я поняла, чем питается этот кот. Однажды я застала его там, где лежало тело только что принесенной в жертву крестьянки. Он слизывал кровь с ее мертвых пальцев…

Мне не показалось странным то, что кот наблюдает за появлением на свет моего ребенка. Но мое сердце сжалось, когда я подумала о том, что это существо с черной лоснящейся шкурой, может повредить дочери. Я слышала, что коты иногда душат младенцев.

Конечно, Ференц ждал наследника, поэтому, когда выяснилось, что я подарила ему девочку, он на какое-то время заскучал. Все его мечты вертелись вокруг славного рыцаря, его сына, который должен продолжить его дело. Однако когда он смотрел на Анну, в столь же редкие, как и прежде, визиты домой, его радость от того, что в нашем доме появилось наше с ним дитя, на время отгоняла от него грусть. Я думаю, он сильнее всего хотел, чтобы я родила ему мальчика, во время военных походов.

*****

Я заранее подобрала кормилицу для дочери среди моих крестьян. Она, как и любая кормилица, должна будет постоянно присутствовать при моем ребенке и при мне. Повелев привести ко мне подходящих женщин, я поняла, что хотела бы видеть рядом со своей дочерью надежную и сильную няньку, которая сможет дать мне отпор, если вдруг, одержимая гневом, я наброшусь на мою девочку.

Одна из женщин, которую я увидела, показалась мне как раз подходящей. Невысокая, крепкая, с честным лицом. Мне понравилось и то, что когда я смотрела на нее, из темного угла комнаты вышел мой кот. Он вышел, стал между нами и, казалось, кивнул мне своей кошачьей головой.

Кормилица, ее звали Илона, несомненно заметила бы, если бы со мной начало происходить что-то неладное. Я не опасалась крестьянки, но она могла, скажем, увидеть мою чудесную книгу и сказать о ней Ференцу. Тогда мне пришлось бы объяснять ему. Не знаю, чем он ответил бы на мои объяснения.

Я решила рассказать ей о происходящем ровно столько, чтобы, завидев что-то необычное, она не удивилась бы и не начала распускать слухи. Я объяснила ей, что у меня есть секрет. Этот мой секрет — болезнь, которая передается по наследству. Сказала, что мы не любим об этом говорить, что слово «падучая» не принято произносить в нашей семье. Кроме того, я строго-настрого наказала ей оберегать моего будущего ребенка от любой напасти, оберегать его даже от меня. Я приказала ей всегда носить с собой кинжал, и если я однажды наброшусь на ребенка в очередном припадке (именно так я назвала ей мою одержимость), сделать все для того, чтобы защитить дитя даже ценой ее или моей собственной жизни.

Илона спокойно восприняла мой наказ, лишь спросила, что будет с ее собственной семьей, если она меня убьет, защищая моего ребенка. Она задала такой вопрос не случайно. Случись подобное, думаю, Ференц сжег бы всю деревню, в которой жила моя убийца. Тогда я написала ей особую бумагу, которую она, я уверена, хранила, как зеницу ока. Эта бумага гарантировала ее безопасность. Я решила, что если ей предстоит стать моей убийцей, она вложит в мою руку тот самый кинжал и положит рядом с моим телом мое последнее письмо. Именно его я дала ей, в нем я просила никого не винить в моей смерти, говорила, что я устала от жизни и не хочу больше, чтобы земля носила мое грешное тело. Я уверена, что это письмо снимет любые подозрения с кого бы то ни было, и уверена в том, что Ференц сможет убедить себя в том, что моя душа попадет в рай, если он затратит достаточно средств на все церковные формальности. Мне было все равно. Смерть означала для меня, что моему предсказанному будущему не суждено сбыться, а куда попадет после этого моя душа, мне было безразлично.

Я видела по выражению умных глаз Илоны, что она считает все, о чем я говорю ей, чем-то вроде барского каприза. Должно быть, она полагала, что хозяйка хочет запугать ее, но не желает прямо говорить о том, что ее деревню покроют колья с насаженными на них жителями, в числе которых будет и она, и ее семья, если с ребенком что-нибудь случиться. Мне кажется, она считала, что я готова произнести слова о собственной смерти, боясь даже сказать о смерти ребенка.

Илона думала так до того случая, пока не увидела изуродованное тело молодой кухарки, которая просто пересолила мясо.

*****

Какое же это счастье, когда у тебя есть ребенок! Я часами могла наблюдать за тем, как спит моя маленькая Анна, оберегая ее покой как зеницу ока. Когда ей не было и месяца, я боялась, что она умрет во сне. Ведь в первые дни жизни младенца подстерегает множество опасностей. Его может настигнуть болезнь, его может украсть ведьма, чтобы претворить в жизнь свое черное колдовство. За детьми охотятся и те ужасные существа, о которых не принято говорить вслух. Я знала, что явись одно из них темной безлунной ночью за моей Анной, лишь я смогу защитить ее от чудовища. Я была уверена, что если одно из подобных существ приблизится к колыбельке Анны, мой дракон не будет спать, как тогда, когда нечестивцы рвали на части моих бедных сестер. Он восстанет и как огненный вихрь сожжет любое создание, посмевшее желать зла моему ребенку. Будь то хоть сам Дьявол, повелевающий исчадиями ада…

Каждый новый день, проведенный с Анной, приносил мне новые открытия. Вот она улыбается. Как прекрасны эти ямочки на щеках, эти сияющие глаза, эти крохотные ручонки, которые она тянет к свету. Пока она не умеет говорить, но я вижу, что очень старается. Я вижу, какой она вырастет умной и красивой.

Я переверну все страны, до которых можно доехать за год для того, чтобы помочь найти ей достойного жениха. У нашей семьи достаточно денег для того, чтобы не обращать внимание на богатство будущего мужа моей милой Анны. Будь у его семьи лишь пара замков да несколько сотен крестьян, будь он принцем или наследником богатейшей фамилии — все это не важно. Я не буду навязывать свою волю Анне, я позволю ей то, чего лишены многие женщины знатных родов. То, чего даже мне не было позволено. Я дам ей свободу выйти замуж по любви. Не могу сказать, что мой с Ференцем брак был лишен любви. Но наш брак, в любом случае, был предопределен. И то, что мы любим друг друга — это приятное, но совсем необязательное условие современного брака. Я видела многие семьи, где мужа и жену не связывает ничего, кроме взглядов их семей на выгодность родства. Клянусь, мою Анну никогда не постигнет такая участь!

*****

Когда росла Анна, я открывала вместе с ней прекрасный мир. Я металась в горячке вместе с ней, когда ей случалось простудиться, я чувствовала ее боль, если она случайно ранила себя. В это счастливое время я поняла, что жизнь обычных людей тоже имеет смысл. Тех, которые не получали от судьбы обещания невероятного счастья в неизвестном, но прекрасном будущем. То счастье, которое мать испытывает, растя своих детей, стоит платы, которую смерть берет с каждого в его последний час.

В это счастливое время я продолжала заполнять книгу, испещренную крестами. Но я почти ничего не помнила о каждом новом убийстве. Мне казалось, что я разделена на несколько частей. Одна живет обычной жизнью счастливой и любящей матери, а другая все больше походит на ужасное чудовище из моих детских снов. Где-то между этими двумя крайностями жила мечта, навеянная лесным видением. Я, несмотря на то, что в моей жизни достаточно счастья, не могла отказаться от того удивительного предчувствия неземного блаженства, которое ждало меня там. Да и кот не давал мне забыть о книге.

*****

После Анны я родила Екатерину, Андраша, Урсулу, которую мы ласково называли Орсик. Мечта Ференца о наследнике вполне смогла исполниться, лишь тогда, когда у нас родился Пал. Орсик и Андраш отошли к Господу, когда были еще совсем маленькими. Когда умирал каждый из них, я готова была отдать жизнь, отдать все, что у меня есть, лишь бы избавить их от этой участи, лишь бы помочь им выжить. Как несправедливо поступают небеса, сначала посылая нам детей, посылая вместе с ними надежды и любовь к ним, а потом забирая. Меня утешает лишь то, что мои Анна, Катерина и Пал — это самые лучшие дети в мире. Анна теперь уже совсем невеста. Катерина примеряет наряды и учится скакать на лошади. А Пал сейчас совсем маленький. Какое же это счастье — когда у тебя чудесные дети, рожденные от любимого мужчины!

*****

Именно тогда, когда мне казалось, что жизнь идет так, как нужно, что моим милым детям ничто не угрожает, что моя мечта должна осуществиться, я и поняла, что книга требует от меня жертвы, которую мне еще не приходилось ей приносить. Крест с короной сразу же пробил меня самой ужасной мыслью, которая только способна посетить мать. Мыслью о том, что во имя своей мечты мне придется убить собственного ребенка. Это неудивительно, если помнить о том, что важнее детей для меня не было ничего в жизни.

Эта мысль испугала меня, потрясла все мое существо, перевернула все лабиринты моей души. Даже дракон на какое-то время затих, и служанки могли выполнять свою работу, не опасаясь того, что пролитая чашка молока или разбитый кувшин могут стоить им жизни.

Я жила как во сне, единственной явью были для меня дети. Кот показывался пару раз на глаза, он был похож на старую овчинную шапку, которую изорвали дворовые собаки. Он являлся мне по ночам, стоял, покачиваясь от слабости, на границе, которую образует свет от пламени свечи и непроглядная ночная тьма. Он отощал, и, казалось, доживает последние дни. Лишь его глаза сверкали знакомым призрачным сиянием. Я старалась не смотреть на него. Если он пришел за моими детьми, я скорее умру, чем дам ему то, чего он хочет.

*****

В моей жизни было всего два видения, которые на мгновение показали мне мое невероятное будущее, о котором я так мечтала. Но и их мне хватило для того, чтобы всей душой стремиться к этому будущему. Там были невероятные здания — огромные до самого неба полностью из стекла и солнечного света, невероятные одежды, которые едва прикрывали тело, и даже какие-то летающие птицы… Я мечтала, что однажды окажусь на одной из них и увижу мир с высоты птичьего полета. Всей душой я верила, что моя мечта осуществится!

Мои первые роды были наполнены мучениями, но именно они приоткрыли мне дверь между бренным миром и миром моей мечты и перенесли мою душу туда, где, если верить предсказанию старой лесной ведьмы, когда-нибудь может оказаться и мое тело. Ведь душа без тела не может наслаждаться миром, а тело без души — это уже не человек.

Крестьяне шептались однажды о бездушных телах, которые, разрыв окоченевшими руками свои могилы, пришли в одну деревню и заставили всех ее жителей пожалеть о том, что те появились на свет. Я не сомневаюсь в том, что бездушному телу место лишь в крепко забитом гробу, что оно не испытывает ничего из того, что может испытывать человек. Я уверена, что тот случай в деревне — это лишь проделка злых духов, которые, вцепившись в руки мертвецов, заставляли их душить, да передвигали их ноги в погоне за теми, кто бежал от них.

Поэтому в моем будущем должны присутствовать и тело и душа, иначе все мои старания не имеют никакого смысла.

Мои сомнения длились очень долго. Они, кроме душевного спокойствия, лишали меня и возможности видеться с детьми. Я опасалась, что если книга действительно хочет их жизни, дракон во мне однажды проснется, когда я буду наряжать Анну, или играть с Катериной, или баюкать Пала.

Я верю в Илону, в то, что она сможет убить меня, если я перейду последнюю черту. Но что она сможет сделать, если я, держа на руках моего маленького сына, руками, обросшими драконьей чешуей, в одно мгновение оторву его прекрасную головку с этими чудными огромными глазами? Что она сделает, если я, фехтуя с Анной, изрублю ее на куски? Если я толкну с башни замка Катерину, когда мы, взявшись за руки, будем смотреть с ней на Луну? Если случится что-то подобное, Илона, возможно, и убьет меня, но это уже ничего не исправит и не изменит.

*****

Я прилагала все старания к тому, чтобы дети не заметили моих черных мыслей. Ведь они все понимают, особенно — Анна. Она уже совсем взрослая. Я корю себя за то, что однажды, как раз в это время сомнений, чуть не убила ее. Илона всегда присматривает за малышами и в опасное время, когда наказания служанок за провинности оканчиваются хуже, чем эти служанки предполагают. Но разве уследишь за Анной? Она гуляет где ей вздумается, я уже приучаю ее к ведению хозяйства, хотя она еще слишком мала для того, чтобы освоить его премудрости.

Анна еще ни разу не видела, как я расправляюсь со служанкой. А в этот раз она, очевидно, спряталась где-то в углу той комнаты, где должно было происходить наказание. Знай я это, я сначала выгнала бы Анну, а уже потом делала то, что должна.

В тот момент, когда я увидела Анну, я была уже в таком состоянии, когда еще один взмах плетки в моих руках окончательно сорвет с меня человеческое обличье, выпустит дракона, который сделает свое дело. Когда Анна попалась мне на глаза, я вдруг поняла, что могу убить ее, вернее, ее может убить та моя сущность, которая беспощадна к людям. В том состоянии часть моего сознания, которая любит детей больше жизни, была где-то далеко, но… что-то все-таки удержало меня от непоправимого. Я перехватила собственную руку, которая уже готова была подняться на Анну. Я наговорила ей тогда такого, о чем страшно вспоминать. Бедняжка спряталась так, что я, все еще не вполне придя в себя и не имея никакой возможности ее отыскать, вызвала тогда в замок Ференца. Когда я пришла в себя, тут же пожалела об этом. Я не посвящала Ференца в мои тайные дела, он лишь иногда замечал что-то, но я умела увести его мысли в нужную мне сторону.

*****

Я думаю, что тот, кто слал мне видения о будущем, знает свое дело. Когда я перестала видеться с детьми, поручив их Илоне, когда я уехала подальше от них, чтобы случайная наша встреча не разбудила во мне чудовище, меня посетило новое видение.

Теперь я ощущала себя иначе. Я была в том же теле, которое признала своим еще в прошлых видениях, я чувствовала, что нахожусь в том же времени, где я до этого бывала. Только теперь мне казалось, что я как бы наблюдаю немного со стороны за тем, как живу та я, которой я могу стать, если пророчество сбудется. Я слышала звуки, запахи, я видела все через ее глаза, как через свои. Но я не могла, как ранее, воздействовать своей волей на происходящее. Я даже говорить не могла. Те речи, которые лились из моих уст, были приведены в действие не моей сегодняшней волей, а волей той души, которая жила в теле моего воплощения. Мне казалось, что моя душа соседствует с той новой душой, которая тоже была моей. Но моя душа, — та, которая вернулась потом обратно, — была лишь наблюдателем происходящего.

Я почти ничего не понимала из собственных слов, но это не было таким уж важным. Я видела длинные ряды банок, похожих на те, которые наполняла снадобьями Анна Дарвулия. Эта милая ведьма многому меня научила. Я едва не лишилась чувств, когда увидела, как из металлического ящика с хитроумным замком появилась та самая книга Анны, которую я без спроса взяла у нее в незапамятные времена. Эта книга была полна рецептов. Я видела, как прекрасная рука, которая принадлежит мне в будущем, погладила эту книгу, как книга осторожно раскрылась… Похоже было, что я из будущего стала немного ведьмой — в том смысле, что я применяю рецепты Анны для того, чтобы делать снадобья для красоты. Некоторые рецепты из этой книги были очень и очень непростыми. Но эти непростые рецепты позволяли создавать такие снадобья, которые обладали невероятной силой. Они дарили красоту и молодость тем, кто их применял. Когда я увидела бесконечные ряды банок, я поневоле подумала: «Где они берут столько младенцев?».

Вокруг банок суетились люди в белых одеждах. Иногда они подходили ко мне и что-то уважительно спрашивали или докладывали. Было видно, что они относятся ко мне как к хозяйке всего этого. Там было множество машин, которые напоминают мне те удивительные механические игрушки, которые завозили иногда к нам из-за границы. Только это были не игрушки, а огромные, высотой с дом, механизмы, которые явно были каким-то образом причастны к происходящему.

Я чувствовала глубокое удовлетворение той, чьими глазами видела все это. Это удовольствие напоминало мне мое собственное, когда я, например, видела идеально выглаженные простыни. Только это удовольствие было гораздо сильнее и гораздо острее.

Я увидела, как на столе, за которым я сидела, что-то загремело. Будто кто-то уронил на пол парадную сбрую коня, всю усыпанную колокольчиками. Ни сбруи, ни колокольчиков не было видно. От неожиданного грохота, я почувствовала легкое смятение, однако, прислушавшись к чувствам той, в теле которой я сейчас была, я ощутила лишь замирание сердца и предчувствие чего-то хорошего.

Рука потянулась к чему-то на столе, взяла что-то, напоминающее деревянный, искусно вырезанный брусок, выкрашенный в голубой цвет, и поднесла к голове. Тут в очередной раз мне пришлось удивляться. Как только брусок был поднесен к голове, я совершенно отчетливо услышала голос, который не мог принадлежать никому кроме моего возлюбленного из мечты. Я силилась получить контроль над тем телом, в котором сейчас пребывала, хотела оглядеться, чтобы понять — не сошла ли я с ума. Однако мне это не удалось. Голос о чем-то говорил, и я чувствовала, как по телу, в котором я гостила, разливается сладкая истома, как учащается дыхание, как от предвкушения неземного удовольствия тело моего будущего воплощения сладко потягивается.

Очевидно, та, в чьем теле я гостила, решила прогуляться. Она прошла сквозь череду комнат, остановилась у зеркала, пристально вглядываясь в него: «Красивая, — подумала я. — Такая, какой я была в свои лучшие годы». Мы оказались на улице. Сияло солнце, вокруг вертелся водоворот из людей, из отполированных, сверкающих, сильно сплющенных металлических слонов или бочек… Сложно сравнить это с чем-нибудь, что я когда-либо видела в жизни. Иногда они останавливались, их стенки открывались и оттуда выходили люди. К одной из таких — особенно длинной и блестящей — мы приближались. Ее стенка открылась. Я поняла, что именно в ней я уже однажды путешествовала по этому миру.

Я заметила, как взгляд, которым я видела мир, но которым не управляла, скользнул по огромному полотну, которое трепал ветер высоко надо всем. На нем была изображена я, с той удивительной ясностью, которой отличаются картины в том мире. Там были и те баночки, с которых началось мое видение. Я снова ощутила удовольствие, похожее на то, когда удается какое-то важное дело.

Снова было движение, когда сидишь на мягком диване и слышишь легкое урчание. Потом меня встретил он. Сердце билось в груди, эмоции переполняли меня. Я чувствовала все не так остро и ярко, как могла бы чувствовать, окажись я полновластной хозяйкой этого тела. Но и то, что было, захватывало меня.

Он взял меня под руку. Мы прошли через огромные ворота в невероятной красоты залу. Там суетились люди, там были столы, застеленные скатертями. Там же были разложены столовые приборы. Некоторые из них были мне знакомы. Нож, ложка… А некоторые — нет. Впервые за все видение я искренне порадовалась тому, что нахожусь здесь в качестве наблюдателя. Пожалуй, я могла бы ничего не говорить, или отделываться жестами, которые все понимают, но уж есть-то мне пришлось бы. Не хватало еще опозориться перед людьми.

Принесли блюда с кушаньями. Я почувствовала, как у меня текут слюнки, если можно так назвать состояние души, гостящей в теле, которая ощущает вместе с этим телом голод и желание вкусить дивные яства. За свою жизнь я перепробовала, должно быть, все блюда, которые были созданы в мире. На моей кухне постоянно кипели котлы и жарилось вкусное мясо. Но то, что мне довелось отведать сейчас я, пожалуй, не могу сравнить ни с чем в мире. Таких вкусов мне еще не доводилось пробовать.

Когда мы насладились кушаньями, мой возлюбленный отвел меня в очередное удивительное место. Оно напоминало мне ущелье, все стены которого были затянуты в бархат, облеплены мягкими диванами, на которых, как стая ласточек в гнездах, сидело несчитанное множество народу. Там, в центре этого бархатного царства, был устроен помост, на котором какие-то люди, похоже, настраивали музыкальные инструменты. Я люблю музыку, не пропускаю ни одного бродячего музыканта, которые обычно за ночлег, сытную еду и пару мелких монет согласны были гостить у меня месяцами. То, что я услышала там, едва меня не убило, накатившей волной удовольствия. Я чувствовала, что самое интересное у меня еще впереди. Чувствовала по тому, как пожимали друг другу руки те двое, с которыми незримо находилась я. Чувствовала по тому, как в воображении будущей меня пробегают быстрые картины, от которых веет счастьем.

Когда музыканты стихли, мы отправились в новое место. Ночь спустилась на землю, я помню это путешествие как сумятицу огней, как приглушенный, уже знакомый мне шум. Там, на мягком диване, мой любимый поцеловал меня. От этого поцелуя я едва не выскочила из тела, которое будет принадлежать мне, если пророчество сбудется. Этот поцелуй, который длился целую вечность, смешал все в моем сознании и то, что происходило дальше, я помню лишь обрывками.

Мы вошли в темную громаду дома. Там остановились на мгновение у огромного портрета, где изображена была я сама и мой любимый в праздничных нарядах. На мне было пышное белое платье, унизанное жемчугами. Слишком открытое для того, чтобы я могла надеть его в моем прошлом, но, очевидно, вполне подходящее для будущего. На нем был наряд из черной ткани. Я поняла, что это наш свадебный портрет. Я поняла, что наша любовь с ним скреплена браком.

Мы дошли до комнаты, в центре которой возвышалась огромная кровать. На этой кровати случилось то, ради чего я готова продать душу Дьяволу. Я никогда не испытывала ничего подобного, ничего, даже напоминающего то, что случилось там.

Мои любовники, числа которых я не помню, мой милый Ференц… Все ночи, проведенные с ними, не стоят того единственного бесконечного мига счастья, который мне довелось пережить там. Мне казалось, будто я в этот миг вместила в себя весь мир, будто внутри меня взошли одновременно Солнце и Луна, будто Земля остановилась, а потом взорвалась, как пороховая бочка. Звездочет Галилео как-то сболтнул, что Земля-то вертится. Я не поверила ему, но его странная фраза засела в голове как заноза. Теперь я поняла, что может остановить Землю.

Пораженная до глубины души всем увиденным и переполненная счастьем той, которой я могла бы стать, я забыла о том, что сейчас я здесь — всего лишь гостья. Когда я почувствовала, что та, в чьем теле я по прихоти неведомых сил оказалась, начала засыпать, я ощутила, как что-то тянет меня сквозь века и пространства назад. В мой замок. В мое сегодняшнее тело. Это было похоже на невидимый водоворот.

Когда я очнулась, мне хотелось, снова оказаться там. Проснуться ясным утром с любимым мужем. Увидеть новые чудеса. Мне хотелось бы каждый день испытывать, как замирает и взрывается от неземного удовольствия Земля… Но не меньшая сила заставляла меня быть там, где я сейчас нахожусь. Этой силой были мои милые дети.

«Как же я хочу туда», — билась в голове пронзительная мысль. «Как же я хочу быть с моими детьми», — вихрем вертелась вторая. «Как же я хочу счастья и здесь, и в будущем», — сливались они в безумном хоре.

*****

Я поняла тогда, что моя жизнь теряет всякий смысл. Если мои дети — это именно то, чего хочет книга, это означает, что я скорее убью себя, нежели на это пойду. Я уже готова была отказаться от мечты. «В конце концов, может быть, все это лишь привиделось мне? Может быть видения — это пустые сны? Может, я сама нарисовала кресты и гравюры на нескольких листах и убедила себя в том, что мне послала все это некая высшая сила? Может быть, не дракон вселяется в меня, а падучая бьет мое тело, наливает руки силой, наполняет мысли видениями, где я вижу себя драконом?» — так размышляла я тогда.

Если это так, — решила я, — тогда я готова все забыть, как забывают случайную встречу на королевском приеме, готова посвятить остаток жизни моим детям. Они приносят мне столько счастья, что этого мне будет довольно. Подарив им жизнь, вкусив вместе с ними счастье этого мира, я умру счастливой.

А что, если это не так? Если, увидев детей, я разорву их, как тряпичные куклы? Тогда не надо мне никакой мечты, никакого будущего. Я никогда не прощу себя. Я не готова платить такую цену. Жизнь моих детей стократ дороже, чем самая прекрасная мечта. И если я убью хотя бы одного из них, тогда я собственными руками вырву свое сердце из груди и брошу его на съедение лесным волкам.

Оставался и еще один выход. Я поняла, что он есть, когда уже совсем отчаялась. Я не думала ни о чем, кроме детей. Я так любила их, что каждая моя мысль сама собой переходила на них, будь то мысль, светлая, как ясное небо, или черная, как обгоревшие кости.

Я поняла, что мне надо точно узнать, что нужно этой адской книге. И если это окажутся не мои дети, кто бы это ни был, я дам ей то, чего она хочет. Тогда я смогу прожить годы, отведенные мне здесь, с моими детьми и любимым мужем, а когда пробьет мой смертный час, уйду в прекрасную мечту, где меня ждет неземная любовь.

Я знаю, что мои дети достойны самой лучшей жизни, самого лучшего будущего, которое только может быть у смертного человека. Один единственный волос с головы моего ребенка не стоит тысячи крестьянских жизней. Эти люди, крестьяне, они, в сущности, мертвы с рождения. Нельзя назвать жизнью их вечную нужду, их рабский труд, не имеющий для них особенного смысла. Они ведь скорее животные, а не люди. А мои дети — это совсем другие существа. Отнять у них жизнь, в обмен на любые чудеса — значит совершить преступление, которому нет и не может быть ни прощения, ни оправдания.

Если же книга, действительно, хочет их жизни, если я смогу найти этому подтверждение, не прибегая к убийству одного из них, тогда мне незачем больше жить. Тогда я попрошу у Илоны мое прощальное письмо и кинжал, и прекращу мои страдания раз и навсегда.

Глава 14. Янош: «За что меня хотят казнить? Ведь я ни в чем не виноват!».

Не знаю я — кого, чего ищу,

Не разберу, чем мысли тайно полны;

Но что-то есть, о чем везде грущу,

Но снов, но слез, но дум, желаний полны.

Текут, кипят в болезненной груди,

И цели я не вижу впереди.

П. А. Вяземский, «Тоска».

Янош Ужвари — один из слуг графини Элизабет Батори, которого арестовали при ее аресте. Одной из его задач было — искать и доставлять графине новых служанок.

Я уже и не помню точно всего. Все в голове перемешалось, будто и не со мной было. И не объяснит мне никто, за что меня арестовали и заковали в кандалы. Говорят мне: «Тебя, Янош, подозревают в убийствах и в колдовстве». А какой из меня убийца да колдун? Разве то, что я уродцем уродился, дает им право во всех грехах меня обвинять? Не понимаю я ничего.

Служил я у графини Батори, это правда. Ведь меня еще ребенком в замок взяли. Я, конечно, помнить не могу, но, говорят, что родители меня где-то на дороге бросили умирать. Кому я нужен — скрюченный, горбун. Родители меня бросили, а кто-то подобрал и в замок отнес. Ведь все, что во владениях господ находят — все им принадлежит.

Поначалу я вроде шута был, веселил народ, хотя сам злился, конечно. Горько мне было, что каждая собака норовит на меня тявкнуть, да недостатком моим попрекнуть. Ну да что оставалось делать? Графиня меня к себе приблизила, грамоте обучила. И латынь я знаю. У графини книг — целая комната, так я читал то, что она позволяла. Книг десять, а может и десятка два, я прочитал.

*****

Пока муж графини, Ференц, жив был, жилось мне, да и другим, спокойно. Хотя, помню, наказывала она служанок за недомытые полы или мятую скатерть, которую погладить надо было, но где не наказывают? Мужчин, впрочем, она не трогала. Не могу сказать, может кому от нее и доставалась, конюхам там, или стражникам, мне, по крайней мере, не доводилось этого видеть. Хотя какой я мужчина? Так, обрубок, недомерок, шут гороховый. Я из-за своей внешности проклятой и к девушкам долго подходить не решался. Засмеют. А мне это хуже плети, когда вижу в глазах отвращение, и когда за спиной хихикают.

Когда граф Ференц умер, скончался от ран, полученных в боях, графиня осталась одна полновластной хозяйкой. Не могу себе представить ее богатства, но кажется, было у нее много замков, говорили, ей половина Венгрии принадлежит. Мне кажется, что когда ее муж был жив, она больше детьми и семьей занималась, ведь хоть он и постоянно на войне пропадал, все же мужская рука в хозяйстве чувствовалась.

Было как-то, не помню точно когда, но еще ее супруг был жив… А может это так, болтают… Говорили, что убила она нескольких служанок за непослушание. Одна, вроде бы, швеей была, так подгоняла платье графине и уколола ее случайно булавкой. А графиня в тот день, кажется, не в духе была. Графиня, чем под руку попалось, и отходила эту швею. Слуги болтали, я сам не видел. Еще, говорят, графиня если разозлится, то хоть святых выноси. Она как не в себе делается.

В тот раз графине под руку утюг попался. А вы же знаете, какие у нас утюги? Таким лошадь можно убить. Служанка та, что графиню уколола, на полу сидела, да над подолом ее платья трудилась. А утюг на жаровне стоял, так графиня схватила его обеими руками и швею по голове. Утюг разогретый был, служанка аж задымилась. А графиня остановиться не может, так швею и сожгла. Ту служанку, вроде, даже священник хоронить отказывался. «Убийство, пытки, — говорит. — Сначала к властям, а потом уже хоронить». Да какая тут власть кроме графини? Ему еще и заплатили, он и поутих. После того случая кормилица детей графини, Илона, рассказывала, что был у графини с мужем разговор.

*****

Ференца, когда тот из очередного похода возвращался, оказывается, священник встретил. Да и сказал, что приходится ему девушек убитых хоронить. Хотел бы я знать, о каких еще девушках шла речь? Ференц в тот раз гневался за убитую служанку, говорил, что хоть крестьяне и пушечное мясо, но одно дело — погибнуть в бою с турками, а другое — от утюга смерть принять. Говорил, что если ей служанки не нужны, пусть гонит их к его солдатам, а те уж найдут девушкам применение.

Когда граф Ференц умер, говорили, что девушкам, которые при графине, совсем житья не стало. Я то не бывал особенно в покоях у нее, сам не видел. Было, помогал несколько раз умерших девушек возить вниз, в церковь. Ну, это в Чахтице было, а графиня ведь ездила много. Давно уже, правда, не выезжала никуда, а раньше — где мы только ни побывали…

Я своего места в ее свите не особо понимаю. Шутом я уже не был, так, помогал в чем нужно, поручения выполнял. Мне их обычно Илона или Дорко передавали. Когда я еще маленьким был, графиня иногда сама со мной возилась, видно, от скуки, а теперь я ее и не видел почти.

Девушки, правда, все чаще стали умирать. Хотел бы я знать, почему. Поговаривают, что графиня все чаще свой гнев обуздать не могла, но как оно на самом деле было, не знаю. А в замке ведь одной парой рук не справишься. Тот же верхний замок в Чахтице, он, кажется, не слишком большой, да и его, думаю, за день весь не обойдешь. Там ведь и башни, и подвалы, и чего только нет. А все это надо в порядке держать. Графиня очень любит порядок. К тому же, и кухня, и цветники, да мало ли что еще.

И самой графине нужны девушки в помощь. Ее и причесать надо, и одеть, и гардероб в чистоте чтоб был. Однажды меня, не помню уж зачем, в покои позвали, так я там целый день пробыл. И за этот день раз десять графиня наряд сменила. Сама бы она точно не справилась — ей слуги нужны.

Так вот, девушки умирали, а новых приводили. Поначалу из окрестных деревень — каждая была рада в замке служить, да, пока графиня в пути, с ней вместе путешествовать. Только и в дороге многие служанки гибли, и там, куда мы приезжали.

*****

Помню, как-то в Вене, в доме Батори, было дело. Приехали мы туда, а с нами человек шесть служанок для личных нужд графини. Через неделю, или того меньше, собрались уезжать, а с графиней уже только одна девушка. Наверное, слабыми они были, что не выдерживали службы. Мне приходилось их тела то в церковь отвозить, то так закапывать, но я особенно не смотрел на них, какое мне дело до мертвецов. Так что не знаю, правда поговаривают, будто графиня каждую умершую служанку лично замучила.

По окрестным деревням, да и по дальним тоже, прошел слух, будто девушек на службу к графине берут, а обратно они уже не возвращаются. Мне об этом знакомый крестьянин рассказал. Я тогда был в малом замке, в Чахтице, в том, который в деревне. Нет, я в это не поверил. То, что мрут слуги, так это бывает. Ну, может, где графиня руку сгоряча приложит, так ведь на то она и графиня, чтобы слуги свое место знали.

Но как ни крути, а искать служанок становилось все сложнее. Тогда меня графиня позвала, сказала: «Вот тебе денег, а надо будет — еще дам. Выбирай себе лошадей, повозку, да езжай за девушками. Не найдешь в окрестных деревнях — хоть в саму Турцию поезжай. Мне служанки нужны, а от местных толку никакого. До того дошло, что дочерей прячут».

Еще она мне говорила, что нужны ей в служанки обязательно девственницы. Я тогда уже понимал, что к чему, и к девушкам подход знал. А графиня, будто чувствовала, и говорит: «Испортишь мне хоть одну — головы тебе не сносить». Так я и ездил, искал графине служанок. Все время в пути проводил. Только приеду, и тут же снова в дорогу. Да мне жаловаться нечего. Денег у меня было — как у короля, никто не проверял, на что я их трачу. Графиня мне сколько ни попрошу давала, да еще и сверху. Лошади хорошие, повозка тоже. Только что этим крестьянам нужно, не пойму.

*****

Скоро совсем плохо стало. Куда ни приеду, так всюду от меня, как от чумы шарахаются. Ни денег им не надо, ничего. А за что я им плачу? За то, что их дочь получит шанс манер рядом с графиней набраться, да, если повезет, жениха хорошего найдет? Это мне графиня велела так говорить им, что любит она свадьбы и служанок своих замуж часто выдает. А я еще и от себя добавлял небылицы всякие.

Я, конечно, не знаю ничего, как оно, на самом деле было. Только мне графиня ничего плохого не сделала никогда, потому я так думаю, что я им нисколько не врал, когда так говорил. А то, что многие девушки умирали, так это больше от того, что к работе они не привыкли, а туда же — графине служить.

Вот так я и ездил. Мне графиня особо сказала, чтобы если увижу девушку, у которой волосы посветлее, чтоб никаких денег не пожалел. Ей, кажется, хотелось, чтобы ее личная служанка, которая с ней постоянно, была бы светловолосой. А где я светлых-то найду? Они — редкость в наших краях. И вот, однажды я забрался в такую даль, что и сказать нельзя.

И вот что интересно. Турки ведь недалеко, шатко все в государстве, не поймешь, откуда удара ждать, то ли от иноземцев, то ли от своих. Так вот, она мне сказала, что если турков встречу, да пойму, что на уме у них что-то не то, чтобы я отозвал их главного, и сказал бы ему, что я — слуга Элизабет Батори из Эчеда. А потом чтобы показал этому главному турку бумагу. Бумажка небольшая, вся в закорючках. Я хоть и грамоту знаю, а ничего не разобрал. Но графиня сказала, что эта бумажка страшнее для любого турка, чем кол, на который таких, как он, раньше целыми толпами сажали. Графине я верю, поэтому решил, что бояться мне нечего.

*****

Оказался я в какой-то деревушке, недалеко от Сигетвара. И увидел там в точности такую девушку, которая графине нужна. Красивая, молодая, и волосы золотые. Я, прежде чем идти к ее родителям, да к помещику, решил пройтись, послушать, что люди говорят. Я ведь не случайно в такую даль забрался, жаль было бы ни с чем возвращаться.

Оказалось, что и здесь слухи о графине ходят. Мне так кажется, что чем дальше я уезжаю — тем больше народ глупостей выдумывает. Уже говорят, что она в крови купается и девушек живьем ест. Да как говорят! Красноречия не жалеют! Не знал бы я графиню лично — и сам бы в это поверил. Понял я, что трудно будет мне эту девушку уговорить. Я уже хотел ее выкрасть. Вы только не подумайте, что я — разбойник. Я слуга графини и ни в чем незаконном никогда замечен не был. Все, что делал, — все по приказу госпожи, а она знает, что приказывать.

Решил я присмотреться к семье той девушки. Узнал, что зовут ее Марта, и что живут они вдвоем с матерью — Пирошкой. У Марты возлюбленный был, пастух местный. Не понравилось мне это.

*****

Живут Марта и мать небогато, только мать мне не простой показалась. Вроде бы бедная вдова, постоянно в город ходит, перебивается с хлеба на воду. А вот то, что я о ней в городе узнал, это мне сразу подсказало, на какой крючок ее поймать.

В деревне Пирошка бедной прикидывается. Хата — и та на ладан дышит. А в городе на нее женщины работают, на рынке местном снедью торгуют. Тут я и понял, что женщина это жадная, что деньги у нее есть, но она их скрывает. Мне до ее денег дела нет, а чем взять ее, я теперь знал наверняка.

Поговорили мы с ней. Она сразу всполошилась, повторила мне все сплетни. А когда я золотом перед ней позвенел, тут же переменилась. Да и дочку уговорила. А та и рада, пастуха своего, кажется, тут же забыла, когда оказалось, что впереди — служба у графини и выгодное замужество.

Долго мы с ней ехали, по пути я еще девушек набрал. Однажды, у развалин одного города, набрел на нас отряд турок. И показалось мне, что те не прочь с девушками моими познакомиться. Я ведь берег их, будто они из стекла сделанные. Помню, что девушки, мужчины не знавшие, нужны графине. А уж как одна из них вокруг меня увивалась! Ей богу, если не боялся бы я графини, сыграли бы свадьбу с ней, только приехали бы в замок.

Я тогда решил поступить так, как графиня велела, если с турками встречусь. Не знаю, что там в той бумажке, да только главный турок, как прочитал ее, так чуть с лошади не свалился. Залопотал что-то по-своему, да сразу в галоп сорвался. А за ним и остальные наутек пустились. Меня это так удивило, что я постоял еще какое-то время, пока турки отъезжали. Я уже понял, что впредь они не то, чтобы девушек моих тронуть, а и меня самого десятой дорогой обходить будут.

*****

Пока раздумывал я о том, что так турков напугало, слышу, еще кто-то едет. Всадник приблизился — а это Марты, той девушки с золотыми волосами, жених. Подъехал ко мне, спешился. «Отпусти Марту, — говорит. — Знаю, к графине служить ведешь, да только она мне люба, не доводи до греха, отпусти ее со мной». Понял тут я, что этот пастух все время за нами ехал. Наверное, он ее выкрасть хотел, да решил миром все уладить. А какой тут мир, когда такую, как эта Марта я, может, не найду уже. Хотя, что эта Марта. Видели бы вы мою графиню! Такую красавицу, как она, надо еще поискать.

Пастух этот стоит да ждет. И я стою, за узду своего коня держу. Он, этот пастух, в два раза выше меня. Такой если кулаком меня стукнет, так костей не соберут. Вижу, пропадать мне. Или пастух пришибет, девок распустит, да с Мартой своей убежит, или, если отдам ему возлюбленную, графиня мне жизни не даст. Будь я сам, с Мартой вдвоем, я, пожалуй, и отдал бы ее жениху. А как быть, когда девок полный воз? Они ведь болтливые как сороки. Чуть приедем в замок — тут же графиня узнает, что была с ними такая девушка, с золотыми волосами, которую она особенно ждала, да пропала. «Кто виноват? — спросит графиня. — Янош виноват»… Получается, что так, что так — разница небольшая. А пастух, видно, чует, что-то, руку на эфес сабли своей положил, да смотрит на меня. Дернусь, думаю, тут он меня и порешит.

Говорю ему: «Послушай, у меня для тебя письмо от Марты, сейчас достану, почитаешь». А он отвечает: «Она же ни писать, ни читать не умеет, да и я тоже. Обмануть хочешь?». Я ему: «Это не она писала, она мне доверила записать, и знак там поставила, через который ты поймешь, что это от нее письмо. Как посмотришь, я тебе его прочту». Он хоть и недоверчиво смотрит, да вижу, поверил. Достал я ту бумагу, которую туркам показывал, протянул кузнецу. Тот вертит, ничего не разберет. А я, пока он бумагу ту смотрел, успел руку в сумку у седла сунуть. Там у меня всегда два заряженных пистолета лежали.

Я один из них нащупал, выхватил, и выстрелил в пастуха. Да промахнулся. Пуля прямо по волосам его чиркнула. Он от выстрела упал, оглушенный, а пока он очухался, я его связал. «Если сразу не убил, не буду грех на душу брать», — так решил.

На выстрел турки, откуда ни возьмись, подъехали. Я тогда и решил, что этого пастуха им отдам. Назвал его беглым преступником, сказал им, что его никто не хватится. Турки-то меня побаивались, после того, как бумагу увидели, так что они мне и слова поперек не сказали. Да и сильный молодой раб, пожалуй, им не помешает.

Девушек я, когда к туркам ехал, с дороги свел, так что видеть они меня не могли, а если что и слышали — скажу, что не знаю, где это стреляли. Конь у пастуха хороший, да если Марта узнает этого коня, несдобровать мне. Еще сбежит. Я и коня его туркам отдал.

Я не виновен ни в чем, разве что только в том, что пастуха того оглушил на дороге, да туркам в рабство отдал. Но он ведь простой крестьянин, а я у графини на службе и должен ее имущество защищать. Так что, я не понимаю, за что меня в кандалы заковали.

*****

В тот день, когда это случилось, когда меня и других слуг арестовали, я видел у ворот замка ту самую женщину, которая мне свою дочку Марту отдала. Как она здесь очутилась? Кто может знать, где Марта? Может быть эта женщина, Пирошка, кажется, ее звали, этих людей в замок и привела? Так ведь с ними был сам Турзо, и зятья графини. Не уверен, что это из-за Пирошки они все собрались. Что же их привело сюда?

Надсмотрщик сказал, что завтра будет суд, что таких, как мы, точно живьем сожгут. Вот хоть убейте меня, не пойму я ничего. В чем мы провинились? Он еще говорил, что графиню нашу в замке запрут. Это уж совсем мне неясно. Ее то за что? Уж не за то ли, что пара девок, служанок, умерли? Так она в этом не виновата — все болезни, да климат, да слабые они были, эти девушки. Хороших сразу мужья разбирают, а остальным, поплоше, только и остается, что по господским домам служить.

Глава 15. Элизабет: «Сегодня я о будущем грущу. Ответ в науках тайных я ищу».

Все новые философы в сомненье.

Эфир отвергли — нет воспламененья,

Исчезло Солнце, и Земля пропала,

А как найти их — знания не стало.

Все признают, что мир наш на исходе,

Коль ищут меж планет, в небесном своде.

Познаний новых… Но едва свершится.

Открытье — все на атомы крушится.

Все — из частиц, а целого не стало,

Лукавство меж людьми возобладало,

Распались связи, преданы забвенью.

Отец и сын, власть и повиновенье.

И каждый думает: «Я — Феникс-птица»,

От всех других желая отвратиться…

Джон Донн, «Первая Годовщина».

Элизабет Батори, как и многие богатые люди в те времена, интересовалась алхимией и колдовством.

Мне, во что бы то ни стало, нужно было понять, чего именно хочет книга, что именно означает крест с короной. Я никому не говорила о моей тайне, поэтому нужно было идти кружным путем, чтобы никто об этом и не догадался. Для начала я решила разыскать тайную книгу моей придворной ведьмы Анны Дарвульи.

С тех пор, как я спасла ее от верной смерти, она во многом помогла мне. Я так к ней привязалась, что и не представляла, как мне быть без нее. Она помогала мне в управлении хозяйством, она играла с детьми. Илона недолюбливала ее, говорила, что у таких, как она, неизвестно что на уме, но видя мое расположение к Анне, не смела мне перечить. Иногда Анна выполняла роль няньки, когда Илона была занята другими делами.

Анна открыла мне секреты красоты, которыми пользуются все ведьмы. Она сама готовила для меня мази, которые оберегают мою кожу и сохраняют ее красоту. Она ходила в лес, собирала там свои травы, из которых и делала все то, что мне было нужно. Помимо трав в ее снадобья входит еще очень много всего. Я как-то попросила ее записать состав самых лучших из них. Это не только мази. Это еще и особые отвары, которые помогают поддерживать хорошее настроение. Это и красные, как кровь, настои, которые полезно добавлять в ванну. Анна сказала мне, что я, возможно, не захочу пользоваться этими средствами, если узнаю о том, из чего они сделаны. Я же заверила ее, что состав мне вовсе неважен, что тот результат, который я вижу — это единственное, что меня интересует. Тогда она написала мне несколько рецептов. Ну что же, я ничего не имею против летучих мышей, которых нужно ловить в полнолуние. Наверное, мне очень интересно было узнать, что же делает меня красивой, поэтому я, однажды прочитав то, что написала Анна, я накрепко запомнила эти рецепты.

Анна сказала тогда, что состав этих снадобий — это лишь внешняя форма, подобранная таким образом, чтобы тот, кто владеет Знанием, способен был призвать к этой форме нужные силы. Когда эти силы находят для себя подходящее место, они проникают внутрь. Тогда снадобье и приобретает свою силу. Она говорила, что не так важен состав, как важно хорошее намерение, с которым делаешь, например, настойку для поднятия духа. Равно как и важны пожелания зла врагу, когда варишь черное зелье для того, чтобы недруг заболел, сошел с ума или умер.

Однажды Анна обратилась ко мне с необычной просьбой. Все началось с того, что я стала замечать ненужные морщинки вокруг глаз. Сколько ни смотрела я в зеркало, сколько ни пыталась убедить себя в том, что все это лишь кажется мне, однако все тщетно. Я попросила, чтобы Анна сделала мне снадобье, которое поможет сохранить мою красоту навсегда. Та усмехнулась таким моим словам, но немного позже подошла ко мне и сказала, что такое снадобье существует. Она сказала, что это снадобье считается самым дорогим и сильным из всех, рецептами которых владеют ведьмы. Анна показала мне список того, что входит в его состав. Я читала его, а она молча ждала рядом. Она ждала того момента, когда я удивленно подниму на нее глаза и спрошу о том, почему в списке значится младенец. Когда она дождалась, то ответила, что рецепты составляет не она, что они приходят к ней сами, и что она лишь может точно воспроизвести это все.

Она попросила разрешения наведаться в деревню и украсть там младенца. Она слышала, что одна из крестьянок несколько дней назад родила мальчика, и он отлично подойдет для снадобья. «Ну что же, ради красоты и молодости я готова на многое», — подумала я.

Уж не знаю, что она сделала с тем младенцем, но Анна не подвела меня. Ее новое снадобье вернуло мне красоту, которая уже готова была подернуться предательскими морщинами.

*****

Я знала, где Анна хранит книгу. Я надеялась найти там намек на мой главный вопрос о том, нужно ли мне, для исполнения пророчества убить собственных детей. Анна так тряслась над этой книгой, что я полагала, будто книга содержит ответы на все вопросы этого мира. Я взяла ее, пролистала… Рецепты снадобий, да какие-то бессмысленные записки. Меня постигло разочарование, да и только. И со мной ровным счетом ничего не произошло. Думаю, те, кто приписывает ведьминым книгам особую силу, просто сочиняют сказки.

Анна же, когда узнала, что я читала эту книгу, как-то сразу сникла и постарела лет на сто. Из сильной и прекрасной молодой женщины она сразу превратилась в сгорбленную старуху, которая еле таскает ноги. Потом Анна ослепла… Мне было очень жаль ее. Она так много хорошего принесла в мою жизнь. Когда Анна умирала, она взяла меня за руку и сказала, что теперь ее книга принадлежит мне, сказала, что не винит меня за мое любопытство и благодарит за то, что спасла ее тогда от смерти. Она сказала, что рядом со мной ей было хорошо и что, за неимением другой наследницы, передает свой дар мне.

Должно быть, я теперь могу считаться ведьмой. Хотя я не особенно верю в то, что у Анны был какой-то особый дар. Она очень хорошо понимала природу и умела пользоваться всем, что та содержит в себе. От душистых травок — до краденых младенцев. Да и книга ее, если судить по потрепанным страницам, вытертому переплету и разному начертанию знаков, встречающемуся на ее страницах, скорее всего, принадлежала многим поколениям таких вот любопытных женщин, как она. Их вера в избранность позволяла им творить чудеса.

Мой вопрос все оставался без ответа, тогда я решила попытать счастья в другом месте. Я призвала к себе алхимиков. Те рады были откликнуться, когда им передали мои слова о том, что я не стеснена в средствах, что я щедро вознагражу их усилия и предоставлю им все, что только будет нужно для их опытов.

*****

Сама по себе идея поиска философского камня всегда казалась мне забавной. Открыть секрет получения золота, секрет вечной жизни… Однако, я не особенно надеялась на то, что им это удастся. Мне не верилось, что из какого-то мусора могут сами собой рождаться мыши. Не верилось, что зарыв в навоз бутылку, наполненную невесть чем, можно вырастить гомункула. Будь это возможно, уверена, до этого давно бы кто-нибудь додумался. Да и можно ли сравнить возню с камнями, железяками и разными дурно пахнущими субстанциями с тем, что приходится делать мне ради вечной жизни и вечного счастья? Сравнится ли жизненная сила сотен невинных с кучами хлама, который любой разумный человек попросту велит выбросить со двора?

Я поставила условие этим умникам, которые приехали ко мне с целым караваном припасов. Я сказала им, что хочу участвовать в их опытах. Им ничего не оставалось сделать, кроме как согласиться. Они привезли с собой книги, я взяла их и провела несколько недель в чтении, после чего заглядывала в залу, которую я отвела им. Там горели огоньки, над которыми нагревались стеклянные сосуды. Там лежали горы разных припасов, которые они растирали в ступках, смешивали друг с другом, нагревали и остужали.

Конечно же, они не знали истинной цели, с которой я позволила устроить у меня в доме весь этот балаган. Я рассчитывала не на то, что они все-таки найдут что-нибудь, а на то, что мне удастся увидеть что-то, подсказывающее ответ на свой вопрос. Я ожидала, что высшие силы должны дать мне знак, и полагала, что для этого нужно создать подходящие условия. Думаю, я все для этого подготовила.

Я видела, как горят их глаза, когда они проводят свои опыты. И это не удивительно. Ведь ими движет, в сущности, та же цель, которая захватывает меня. Они ищут все то, что нужно мне и пытаются создать философский камень, который ответит на все их вопросы. Они не испытывали того, что испытала я, но все равно, основываясь лишь на старых книгах, да на своей вере в возможность положительного исхода поисков, они упорно трудятся. Они не имеют никаких подтверждений результатов своей работы. Они не имеют путеводной звезды…

Знай они, что я очень близка к таким открытиям, которые им и не снились, они потеряли бы рассудок. Однако между нами есть одно существенное различие. Они пытаются, смешивая вещества и нагревая их на огне, понять принципы, применив которые можно обрести желаемое. Мне кажется, что сам процесс испытаний так их увлекает, что найди они то, что ищут, их жизнь потеряет смысл. Я думаю, если один из них наделает с помощью философского камня золотые горы, они тут же забудут о золоте и начнут искать что-то еще. Я же, в отличие от них, уже устала от процесса обретения желаемого. Меня интересует результат. Если бы судьба показала мне более короткий путь к моей мечте, я бы пошла по нему, не задумываясь о тени дракона, которая обретает силу, когда приходит время убивать.

Наше отличие и в том, что они возятся с бездушными веществами, в которых нет жизненной силы. Даже Анна, моя любимая ведьма, понимала то, что в снадобье главное не состав, а жизненная сила того, кто его собирает. А они этого не понимают, пытаясь получить живое из неживого или преобразовать одним порошком другой. Настоящая сила заключена в жизни, настоящая тайна и власть.

*****

Есть лишь один человек на этой земле, который, похоже, начинает понимать, что я делаю. Я называю его просто «рыжий». Он очень уж любопытен. Как моему родственнику, да еще и воспитателю моего сына, ему довольно легко узнавать то, что не предназначено для чужих ушей. Я думаю, что он записывает все, что ему удается пронюхать. Он записывает, например, что за неделю в нашем доме в Вене погибло пять служанок. И в своих записках обвиняет в этом меня, да еще и прибавляет к тому, что известно, вдвое больше.

Я знаю, зачем он это делает. Он хочет однажды принести мне свои записи и, пригрозив отвезти их к королю, потребовать у меня денег. Бедные люди, которые полагают, что достойны большего, опасны. Я с огромным наслаждением убила бы его, но он, к сожалению, не крестьянка. Смерти той никто не хватится, да и родственник он все же, хотя и паршивый.

*****

В это тяжелое время меня впервые посетил Он. Я не знаю, кто это. Он является ночью. Он говорит со мной до утра. Я не помню точно наших бесед, но они вселяют в меня надежду.

Когда Он приходил ко мне, я почему-то сразу подумала о той третьей сущности, которой себя ощутила однажды. Но я не представляю себе, как я сама могу породить того, кто знает намного больше, чем я.

Обычно я молча слушаю его слова, пытаясь вникнуть в их смысл. Я несколько раз задавала ему вопрос о том, сбудется ли пророчество, смогу ли я победить время и обрести ту самую жизнь, которую видела и ощущала в моих видениях. Он не отвечал. Мне казалось, что Он знает ответ, но важно, чтобы я сама нашла его.

Мне казалось, что все то, что он говорит мне, нужно мне не для того, чтобы я это запомнила или поняла. Он как будто вспоминает вместе со мной о будущем, но не о том будущем, которое являлось мне в видениях, а о каком-то промежуточном состоянии между днем сегодняшним и тем днем, когда я обрету обещанное счастье.

Иногда я думаю, что это — безымянный черный кот, который принимает иной облик, чтобы придать себе большую серьезность, чтобы я внимала его словам, не смущаясь видом говорящего кота. Я никогда не видела их вместе. Либо я видела незнакомца, либо кота, который, похоже, скоро издохнет, если я не найду точный ответ или не убью одного из моих детей…

*****

По неписанным законам хорошего тона, каждый хозяин обязан с радостью принимать гостей. К счастью, гости, которые бывали в Чахтице, редко добирались до верхнего замка, который стоял на холме. Обычно я устраивала их в нижнем, в том, который находится в селении. Он, конечно, невелик, но позволял достойно принять любого гостя. К тому же, гости обычно радуют своим присутствием хозяев по нескольку дней, а то и по месяцу. В этом нет неудобства, однако я, защищая мои секреты, старалась никого не звать в замок на холме. Не всегда это удавалось. Гостей, которые могут неделями жить в твоих владениях, прямо таки тянет заглянуть в каждый их уголок.

В этот раз у меня гостили мать и дочь, из не слишком богатого, но знатного и древнего рода. Обычно я даю указания оповещать меня, когда кто-нибудь из гостей соберется посетить верхний замок. В этот раз я решила, что довольно будет устроить ужин для гостей, а потом они будут спокойно отдыхать в нижнем замке сколько им заблагорассудится. Я полагала, что ни мать девушки, ни она сама, не станут преодолевать путь на холм, к главному замку. Поэтому я никому ничего не сказала. Эта моя ошибка сыграла со мной злую шутку.

Я ждала для наказания служанку, которая разбила кувшин на кухне. Я была готова, при ее появлении, тут же наброситься на нее. Хотя книга не принимала пока новых жертв, но мой внутренний дракон, когда я долго не позволяла ему проявлять себя, доставлял мне слишком много неудобств. Именно поэтому судьба служанки была решена.

Когда в комнату, где я едва сдерживалась, чтобы не броситься на стену, вошла девушка, я пришла в себя лишь тогда, когда та испустила дух. Я взглянула на нее. Мне показалось подозрительным то, что служанка хорошо одета. Показалось невероятным то, что на том, что от ней осталось, видны украшения, которые явно не по карману молодой кухарке из крестьян. Пока я раздумывала об этом, дверь отворилась и ввели ту самую виноватую служанку, неся следом за ней блюдо с кусками разбитого кувшина.

Как только куски происходящего сложились воедино, я поняла, что убила одну из моих гостий. Пропажа дворянина — это совсем не то же самое, что пропажа бесправной крестьянки. Я представила себе вселенский скандал, который поднимет мать этой девушки, если войдет сюда и увидит, что я, вся в крови ее дочери, стою над ее обезображенным телом. Я не боялась скандала. В конце концов, у нас достаточно денег и власти, чтобы выйти сухими из любого омута чужих обвинений. Я опасалась лишь того, что замок наполнится представителями судьи или даже короля, если у семьи убитой хватит решимости довести дело до него. Эти люди будут всех здесь расспрашивать, совать всюду нос и мешать моим делам. Поэтому если бы в эту минуту мать девушки вошла в комнату, я, ни секунды не колеблясь, убила бы ее, чтобы избежать беспокойства. Однако мать не появлялась, а убивать ее без нужды мне не очень-то хотелось.

Я очень сожалела о том, что не могу достойно похоронить эту девушку. Священник, который и без того косо смотрит на меня, наверняка не станет втихомолку хоронить девушку из знатной семьи. К несчастью, даже если бы я приказала раздеть ее, чтобы не видно было дорогой одежды, в ее лице, чудом неповрежденном, все говорило о ее аристократическом происхождении. На ее пальцах остались бы следы от колец. Священник углядел бы их. Я уже было решила приказать изрубить тело в куски, но вовремя поняла, что похороны мешка с кусками мяса вызовут у священника еще больше подозрений.

Тогда я приказала закопать тело девушки под крепостной стеной, с внутренней стороны замка, а когда дело было сделано, меня привели в порядок, и я отправилась в нижний замок. Мать девушки, как ни в чем ни бывало, что-то читала. Когда зашел разговор о дочери, мать сказала, что та с утра решила прогуляться. «Она заходила к вам? — спросила та. — Да, заходила, я накормила ее и она отправилась прогуляться в лесу», — ответила я.

Когда на следующее утро взъерошенная мать стояла у меня на пороге, сообщая о том, что дочери до сих пор нет, я пообещала приложить все усилия для того, чтобы найти ее. Мы подняли всех крестьян, всех слуг из замка и два дня те заглядывали под каждый камень во всех окрестных лесах. Девушку, к сожалению, не нашли. Мы с матерью решили, что ту загрызли волки.

Только когда несчастная мать покинула мои владения, я смогла вздохнуть спокойно. Вся эта суматоха очень утомляет и не дает заниматься делами. Мои алхимики все проводили свои эксперименты, но, судя по всему, так и не научились получать живое из неживого и делать золото. Я, несколько отвлеченная, решила привести в порядок свои чувства и продолжить поиски ключа к коронованным крестам, я решила полистать мою книгу, поразмышлять над ней. Я не ждала изменений, лишь надеялась на то, что ее вид подскажет мне, где искать ответ.

Я механически листала книгу, дошла до той страницы, где продвижение остановилось. Я глядела на страницу, не осознав сразу, что удерживает мой взгляд. Когда я поняла это, тут же я поняла, и то, что случайно забредшая в замок девушка спасла моих детей и мою надежду на будущее счастье. Крест с короной залило красным.

Глава 16. Юлианна: «Мой славный принц! Когда же ты придешь?».

Я была на краю чего-то,

Чему верного нет названья…

Зазывающая дремота,

От себя самой ускользание…

Анна Ахматова, «Смерть».

Графиня Элизабет Батори приглашала в свой замок в Чахтице дворянок. Родители охотно отдавали дочерей в дом этой знатной дамы, рассчитывая на то, что она способствует воспитанию девушек, обучению их хорошим манерам и удачному браку.

Где это я? Как здесь красиво. Я никогда не видела такого удивительного чистого света. Мне кажется, что свет исходит отовсюду. Нет ни неба, ни земли. Свет струится, его лучи пронизывают меня, согревают. Я закрываю глаза, но это не погружает меня во тьму. Все те же переливы, все то же теплое сияние, которое наполняет меня радостью. Чувствую себя невесомой, как в детстве, когда однажды спрыгнула в реку с обрыва вслед за крестьянскими ребятишками. Но эта легкость — не та, когда летишь вниз к водной глади и чувствуешь неизбежность падения. Эта легкость дает мне повод думать, будто я умею летать.

Может быть, я сплю? Но сны обычно не видятся так отчетливо. Их мир наполнен изменчивыми формами. Во сне, стоит отвести взгляд или допустить какой-нибудь мысли проникнуть в сознание, как все может стать совсем иным. Во сне есть лишь один способ удержать призрачный образ: держать его всегда в центре собственного внимания.

Здесь, где я сейчас, все не так. Я могу видеть всю эту красоту, весь этот невероятный свет, могу любоваться, не делая усилий и не опасаясь вернуться из этого чудесного места в свою постель.

*****

Я начинаю вспоминать о себе. Помню ту Юлианну, которая выросла в маленьком замке и с детства мечтала о чуде. Я, воспитанная на старых сказках, мечтала о сказочном принце или о храбром рыцаре. Рыцарь моей мечты восседает на прекрасном черном коне, он одет в золоченые латы.

Он совсем не похож на тех рыцарей, на тех мужланов, которые звенят ржавыми железяками на турнирах. На этих турнирах можно умереть со скуки. Я знаю, в те времена, которым принадлежит рыцарь моей мечты, в те времена, из которых он придет за мной, турниры были совсем иными.

Еще, мой рыцарь пишет стихи. Я — та самая дама его сердца, которая наполняет строчки, выходящие из-под его пера, любовью и силой. Дом моего рыцаря, в который он заберет меня из обветшавшего замка моих родителей, этот дом будет так же прекрасен, как душа моего любимого. Там высокие окна и просторные залы. Там, на стенах, висят невероятные картины, каждой из которых можно любоваться всю жизнь, а по утрам, за завтраком, играет оркестр, составленный из лучших музыкантов.

Около нашего дома разбит чудесный сад. Крепостные стены, которые нужны для защиты от врагов, теряются из виду на границах этого сада. В пруду, которому искусные мастера, привезенные из-за границы, придали форму сердца, кружатся прекрасные лебеди…

Я даже знаю, как зовут моего рыцаря. Его имя — Роланд. Если бы на земли Роланда напали враги, я не позавидовала бы им. Он один стоит целой армии. И я всегда знала — он придет за мной. Я часто сидела у окна на вершине башни нашего замка. Оттуда открывается прекрасный вид. По утрам холмы, которые окружают замок, бывают подернуты туманом, а когда лучи солнца развеивают этот туман, видно, как сверкают озерца в лесу. Видна извилистая дорога, которая связывает наш замок со всем миром. Я смотрю на самую дальнюю точку этой дороги. И иногда мне кажется, что вижу там моего Роланда.

Только сколько бы я ни ждала прекрасного принца, он все не ехал. Мне уже семнадцать, а я все еще даже не помолвлена. Мы принадлежим к древнему роду, но богатства нашего семейства забрала война, и теперь маленький родительский замок, где я выросла, — это все, что у нас есть. Сложно рассчитывать на достойную партию, когда матери приходится самой накрывать на стол, а отцу надо служить наемником, чтобы мы могли прокормить себя. У нас осталось всего две деревни, да и те, похоже, скоро вымрут.

*****

Я все еще здесь, в этом странном и удивительном месте. Теперь свет начинает меняться. В том направлении, которое я решила считать низом этого места, свет как будто потемнел. Он мерцает, как синий сапфир, меняется, завершаясь нежно-розовым высоко надо мной. Этот цвет у меня над головой, он напоминает мне взгляд на Солнце сквозь лепесток розы. В нашем семейном замке есть розовый куст. Моей матери доставили его издалека. Она так любит эти цветы…

*****

Как странно, я прекрасно помню все то, что было со мной раньше, а вот как я попала сюда, откуда я пришла, я не могу сейчас вспомнить. Помню, что совсем недавно, когда я, как всегда, смотрела в окно на башне, на каменной лестнице, ведущей на вершину, раздались быстрые шаги. Когда приходится жить в тишине фамильного замка, только заслышав шаги по его залам или лестницам, сразу же понимаешь — кто это идет. Да и не только это. Как только идущий сделает несколько шагов, чувствуешь — с каким настроением, с какой вестью его ждать.

Мать была в городе по делам. Я слышала, как она вернулась в замок, а до этого видела нашу повозку, которая двигалась по той самой дороге, которая когда-нибудь приведет ко мне моего рыцаря. Скорее бы уже! Ведь пройдет еще совсем немного времени. Годы моей юности безвозвратно уйдут. Кому тогда будет нужна старая дева, в которую я превращусь?

По шагам матери я поняла, что она спешит сообщить мне хорошую новость. Она вошла, и, хотя выглядела усталой с дороги, было понятно, что она чему-то очень рада.

«Юлианна, ты родилась под счастливой звездой», — так начала свою речь мать. «В городе я встретила одного дворянина, и он сообщил мне, что сама графиня Элизабет Батори будет рада принять тебя в своем замке», — продолжала она. «Мама, что же в этом хорошего? Ведь про нее столько всего говорят! — сказала я. — Я-то думала, что ты встретила в городе прекрасного принца, который искал свою принцессу…».

Тогда мать рассказала, что графиня Батори приглашает в свой замок юных дочерей из благородных родов. Она предлагает девушкам составить ей компанию, помочь ей коротать долгие дни ожидания освобождения Венгрии от захватчиков из Османской империи.

«Графиня Батори прекрасно образована. Она знает несколько языков, у нее прекрасная библиотека, толпы слуг. Ей каждый месяц доставляют лучшие наряды со всех концов света. Она бывает и при дворе, — нахваливала мать графиню. — А ты ведь знаешь, Юлиана, сколько тебе уже лет, ты знаешь, что с каждым днем все больше тает наша надежда найти тебе достойного жениха. А семья графини Элизабет — это ведь богатейшее семейство Венгрии. Вокруг нее всегда полно достойных господ, один из которых может стать твоим мужем и спасти нас от полного разорения», — продолжала мать.

«Мама, ты все думаешь о разорении, а вот я мечтаю о любви, о прекрасном рыцаре или славном принце», — ответила я ей. «Дочка, ведь все может случиться. Представь, что если графиня возьмет тебя с собой в Вену, на бал, который дает король, и там ты встретишь своего принца. Может быть тебе суждено стать настоящей принцессой. Ты сможешь научиться у графини хорошим манерам и языкам. Тот дворянин говорил, что она собирается учить девушек», — со слов матери я поняла, что она твердо решила, что мне необходимо стать компаньонкой графини.

«А еще, дочка, графиня научит тебя обращению с челядью. У нас тебе почти не приходится давать приказания слугам, да ты и когда говоришь что-то им, обращаешься как к домочадцам. А слуги это чувствуют, распускаются, их нужно всегда держать в узде. И если тебе придется поддерживать семейный очаг, ты должна знать, как держать их в страхе. Говорят, слуги боятся графиню как огня. И если ты переймешь ее манеру управления хозяйством — это тебе пригодится. Поэтому — собирайся», — сказала мать, и я поняла, что очень скоро мне придется уехать во владения графини, в Чахтицкий замок.

*****

Я все еще здесь. Теперь мне кажется, что я вижу землю, которая так далеко внизу, что похожа на карту. Однажды отец привез из похода турецкую карту, на которой были изображены земли и реки. Он сказал, что так выглядит земля, если посмотреть на нее с высоты полета быстрокрылого сокола. Я удивилась тогда: «Как могут люди придумать то, чего никогда не видели? Ведь человеку не под силу парить в небесах, как птице». Теперь же я вижу, что тот, кто нарисовал ту карту, был прав. Но он, должно быть, не видел все таким же красивым, каким это вижу я. Я думаю, ему приснилось когда-нибудь, что он парит в небесах и смотрит на землю, он проснулся и нарисовал то, что смог вспомнить.

Сейчас я совершено точно различаю землю. Эти лоскутки, должно быть, деревушки, которые разбросаны по подножиям холмов. Лес похож на бархат, который укрывает землю. Я чувствую, как двигаюсь к земле, но это не падение, каким оно могло бы быть, окажись я так высоко, как сейчас, и не имей крыльев. Крыльев у меня нет, но какая-то сила удерживает меня в воздухе. Я будто стою на огромной взбитой перине, которая не дает мне упасть.

Я высоко в воздухе, над замком, в который я отправилась в погоне за принцем и хорошими манерами.

*****

Когда я прибыла в замок, со мной вместе туда же приехали еще четыре девушки. В дороге мы подружились с ними. Наши судьбы были удивительно похожи. Мы не считали друг друга соперницами, ведь если судьбе угодно соединить два сердца, она сделает это несмотря ни на что. Нужно лишь дать судьбе шанс сделать это, и таких шансов у нее гораздо больше на балу в Вене, чем в одинокой башне старого замка.

Мы проехали деревню, потом поднялись на холм, где стоял замок графини. Мне показалось удивительным то, что графиня постоянно живет в этом глухом месте. Ведь она может выбирать из множества домов, многие из которых куда больше, чем Чахтицкий замок. Другие места, где она может жить, куда оживленнее, куда красивее, чем эта мрачная крепость. Однако ей лучше знать, куда приглашать девушек. К тому же, говорят, что она много путешествует, а значит рядом с ней я многое смогу увидеть и много где побывать.

Когда мы подъезжали к замку, на узкой дороге, вьющейся среди холмов, мы едва не разминулись с полуразвалившейся крестьянской телегой. Ей правил старик-возница. Порыв ветра, который часто гостит в тех горных краях, донес до нас ужасающий смрад, который, как мне показалось, исходил из той самой повозки. На ней была свалена груда то ли тряпок, то ли дров, прикрытая шкурами от непогоды. Когда телега сравнялась с нами, и возница направил ее на обочину дороги, чтобы пропустить нас, колесо телеги наскочило на камень. Повозку тряхнуло, шкуры сдвинулись, и я, будто против собственной воли заглянула в ее темную глубину. Там что-то белело. Не знаю, могу ли я верить своим глазам, не показалось ли мне, но сейчас я уверена — повозка была наполнена мертвыми телами.

Еще тогда, на подъезде к замку, мне захотелось вернуться в отчий дом. Ведь если судьба уготовала мне встречу с принцем, эта встреча случится и в моей башне, у того самого окна, из которого я часами смотрела вдаль. А если мне суждена участь старой девы — никаким балам это не изменить. Под такие грустные мысли мы прибыли в замок.

Графиня приняла нас очень сдержанно. Мне даже показалось, что она не рада нашему появлению. Она вышла к нам, одетая в дорогое красное платье, украшенное черными кружевами, усыпанное драгоценными камнями. Белый воротник платья выгодно подчеркивал белизну лица графини. Казалось, что перед нами не обычный человек, а мифическая красавица, сошедшая с одной из современных картин, которые во множестве везут к нам из Франции, Италии и Англии.

Волосы графини были безупречно уложены. Мне показалось тогда, что графиня оделась так специально к приходу гостей. Но, прожив в замке несколько дней, я поняла, что она всегда одевалась именно так. Для нее не было будних или праздничных дней. Всегда она выглядела так, будто следующий ее шаг перенесет ее в блистающий золотом королевский дворец. Во дворец, полный оценивающих взглядов, готовых каждый неверный шаг, или каждую невыглаженную складку на платье превратить в повод для осуждения и насмешек. Каждое утро графиня тратила часы на свое убранство. Я не видела, как она спит, но у меня такое ощущение, будто она и во сне так же безупречна и так же прекрасна.

С первых минут в замке меня поразил удивительный порядок и чистота. Очень непросто содержать такую громадину в полном порядке. Вот у нас, в нашем замке, раз в неделю бывают две женщины из деревни, которые наводят там порядок. Так вот даже после того, как они весь день метут и моют, самый чистый уголок нашего дома ни в какое сравнение не идет с тем идеальным порядком, который я увидела в Чахтице. Я понимаю, что все это — заслуга строгости графини. Не зря мать говорила мне о том, что хозяйка, которая держит челядь в страхе, тем самым закладывает прочную основу для порядка в своих владениях.

Каждой девушке выделили по комнате. В комнатах были деревянные кровати с дорогим бельем, были столы для письма, стулья, шкафы. Мне хотелось найти хотя бы малейший признак беспорядка. Я чуть не надорвалась, отодвигая от стены тяжелый дубовый шкаф для того, чтобы заглянуть за его заднюю стенку. Я ждала увидеть там паутину или пыль. И если бы я их там нашла, не думаю, что это повлияло бы на мое мнение о чистоте дома Элизабет, но я, по крайней мере, смогла бы считать ее немного ближе к нам, ее гостям, нежели она казалась. К моему великому удивлению, за шкафом была идеальная чистота. И под кроватью. Отчего-то мне стало страшно. Я подумала: «Как же строго нужно относиться к слугам, которые выметают каждую пылинку даже оттуда, куда никто никогда не заглянет?».

Мы жили в замке уже несколько дней, мне казалось, что нас не замечают. Девушки, и я вместе с ними, собирались у одной из нас в комнате, и делились своими мечтами. Однажды пришла служанка, кажется, ее звали Катерина, и сказал, что графиня желает видеть одну из нас — Клару. Другим было передано, что их пригласят. Мы надеялись, что с Клары начнется обещанное нам обучение и с нетерпением ждали ее возвращения. Но прошло два дня, а Клары все не было. Слуги забрали вещи из ее комнаты. Поговаривали, будто она отправилась в родительский дом. Неясно было, чем могла она разгневать графиню, чтобы та выгнала ее. Я полагала, что Клару выгнали из замка за проступок. Сложно было придумать причину, по которой она сама бы ушла, отказавшись от всех перспектив, которые ее здесь ожидали.

*****

Свет, который исходит снизу, стал превращаться в клубки темноты. Верх все так же розовел, а вот снизу я видела тьму, которую венчал, как язык черного пламени, замок. Я могла видеть сквозь его стены, могла видеть все его покои и подвалы, все потайные ходы и пещеры в окружающих его скалах.

Я приблизилась к замку. В одной из комнат я увидела девушку, которая была привязана за ноги к перекладине на потолке. Вокруг девушки суетились две тени, а рядом, сжимая в руках раскаленную докрасна кочергу, стояла графиня Батори. Как всегда прекрасная, даже сейчас…

Обнаженное тело девушки было покрыто ожогами и кровоточащими рубцами, которые оставляет тяжелая плетка. «Она умерла», — сказала графине одна из теней. Тогда я смогла разглядеть лицо девушки, застывшее в предсмертных муках. Этой девушкой была я.

Я поняла теперь, что я умерла. Моя душа парит над замком. Надо мной — райское сияние. Внизу — жерло ада, на котором стоит проклятый замок. Не знаю, могут ли души молиться, но я прошу у господа даровать мне спасение, молю не обрекать меня на адские муки после тех мук, которые я пережила при жизни. Я вспомнила все. Как меня вели, как раздевали, как пытали. Графиня хотела узнать, долго ли я выдержу. Теперь я знаю, на чем держится порядок в ее доме.

Нет сил смотреть на адскую тьму внизу, и нет сил оторвать взгляд от моего несчастного тела. Я все же решила посмотреть вверх. От райского сияния отделилась яркая точка и направилась в мою сторону. «Господи! Пусть это будет ангел, который уведет мою несчастную душу от этого кошмара» — подумала я.

Глава 17. Элизабет: «Круг замкнулся. Здравствуй, мечта моя!».

Очнулись наши души лишь теперь,

Очнулись — и застыли в ожиданье;

Любовь на ключ замкнула нашу дверь,

Каморку превращая в мирозданье.

Кто хочет, пусть плывет на край земли.

Миры златые открывать вдали —

А мы свои миры друг в друге обрели.

Джон Донн, «С Добрым Утром».

В 1614 году Элизабет Батори признали умершей в темнице. Это случилось после очередного визита священника.

Убивать дочерей знатных домов было не так легко, как крестьянок. Вернее, умирают они точно так же, а вот последствия могут быть самыми неожиданными. Мне нужно было не так уж и много таких вот девушек. Теперь я ждала гостей с нетерпением, не то что раньше. Я не решалась убивать их нигде, кроме моего горного замка. Представляю, как будут донимать меня расспросами и подозрениями, если окажется, что в домах, где я останавливаюсь, будут пропадать дочери. В чужом доме мне не удастся обставить все как несчастный случай. Когда моими руками совершается очередное убийство, его можно приписать, разве что, стае волков, а никак не несчастному случаю. А вот в моих владениях, окруженных дикими лесами, всякое может случиться.

Когда мне надоело выжидать, я решила, презрев опасность скандала и назойливого внимания к моей персоне, объявила во всеуслышание о том, что приглашаю в свой дом молодых дочерей из знатных родов. Я говорила, что хотела бы, чтобы эти девушки разделили мою скуку, а взамен обещала научить их чему-нибудь полезному, поработать над их хорошими манерами и похлопотать об их удачном браке. Последнее, по-моему, одинаково привлекательно и для крестьянок, которые готовы ехать за тридевять земель в надежде встретить хорошего жениха, и для девушек из знатных родов.

Ко мне прибыла целая толпа девушек. Ровно столько, чтобы мне не понадобилось разыскивать новых. После того, как каждая из них оставляла этот мир, на меня наваливалась ужасная тоска. Я видела в них моих обесчещенных и убитых сестер. Мне казалось, что я стала одной из тех отвратительных крестьянок, которые мучили несчастных девочек. Каждая смерть все тяжелее отзывалась во мне. Дракону было все равно, но он занимал лишь часть меня. Другая моя часть страдала. Я плакала над ними. Я читала над ними молитвы, прося Господа о том, чтобы тот принял их в рай, как невинно убиенных, как ангелов. Я не просила прощения, не каялась в том, что совершила. Это сделано моими руками, но цель, во имя которой погибла каждая из них, видится мне столь значительной, что мои руки, убивающие их, я сравнивала со стихией, с горным обвалом или ураганом. Ураган никогда не станет каяться в том, что разрушил деревню. Он так же виноват в этом, как она виновата в том, что оказалась на его пути. Стихия никогда ни в чем не виновата.

Когда последняя из них испустила дух, я приказала вымыть их тела, переодеть в чистую одежду, усадила их в карету, запряженную лошадьми. Я лично проследила за тем, чтобы и карета, и лошади, и кучер, оказались в пропасти.

Это, однако, не избавило меня от некоторых особенно назойливых родителей девушек, которые не могли поверить в столь печальный итог обучения своих дочерей хорошим манерам. Эти люди собрали все сплетни, какие только возможно и кружили вокруг меня, как воронье. Думаю, они приложили руку к тому, что меня обвинили во всех смертных грехах и посадили под домашний арест.

*****

Теперь я в заточении. Мне остается напоить кровью лишь один, последний, крест в моей книге, которая спрятана так, что никто не сможет ее найти. Мои дочери замужем за достойными людьми. Мой сын Пал — моя гордость и надежда, совсем уже вырос. Жаль моего милого Ференца, я молюсь о его душе, и я верю в то, что он получил в жизни достаточно счастья для того, чтобы мирно почивать теперь в райских кущах, лишь иногда поглядывая свысока на нашу грешную землю.

Перед смертью он начал догадываться о том, что ему известна лишь часть моей жизни. Ему очень досаждали те слухи, которые ходят вокруг меня. Однажды он обошел весь замок в Чахтице в поисках доказательств или опровержений того, что говорят обо мне сплетники. Я понимала, что пристрастный взгляд на вещи способен выявить даже то, чего на самом деле не было. Похоже, Ференц что-то понял. После этой прогулки он встретил меня мрачный и, как мне показалось, испуганный. Не могу представить себе, что могло испугать его. Ведь он — тот человек, от одного имени которого трепещут враги и все, кого он, в порыве гнева, может счесть пособниками врагов. Он тогда попросил меня сказать ему, правда ли те слухи, что ходят обо мне. Я видела, что его ум неспособен принять тех ужасов, что мне приписывают.

Я полагаю, что честность — это важное качество, но бывают случаи, когда она способна лишь навредить. Я уверила его в том, что слухи — это лишь слухи. Поклялась, что я — именно та Элизабет, которую он много лет назад взял в жены. Сказала, что я не имею никакого отношения к любым глупостям, которые плетут завистники. Мне кажется, что он поверил мне. Но с тех пор в его взгляде читался глубоко затаенный вопрос, на который я не собиралась давать ему ответа. Расскажи я ему все, он вряд ли примет это. Он, — я уверена в этом, — захочет разрушить мою хрустальную мечту. Она слишком сильно выходит за пределы того, о чем принято в наше время мечтать почтенной матери счастливого семейства.

*****

Все эти годы я помнила о том, что у меня есть ребенок, который живет где-то в безвестности, и, наверное, в нищете. В наше время человек, который не пользуется поддержкой семьи, вряд ли может достичь высокого положения в обществе. Я приказала найти мое дитя, но особо сказала, чтобы мне не говорили о том — кто же это, все таки, мужчина или женщина.

Я хотела лишь знать, носит ли земля до сих пор это существо. Я не хотела приближать его или ее к себе. Я не хотела знать даже о том, какое этот плод моей незаконной любви носит имя. Имя даст образ, который будет являться мне ночами и требовать моей любви. Узнав кто это — мальчик или девочка, а теперь, конечно — это взрослый мужчина или взрослая женщина — я начну думать о том, каково ему или ей жилось все эти годы. Начну думать о том, какого мужа или жену послала моему ребенку судьба. Я задумаюсь о моих внуках, представлю себе их забавные лица. А что, если все они похожи на меня?

Я уверена, что узнай я хотя бы имя моего ребенка, все это в один прекрасный момент сломит меня, и я начну искать встречи. Найдя эту встречу, я незаслуженно обижу тем самым моих детей, приоткрою старые секреты моей молодости, о которых мне не хотелось бы говорить. Поэтому, до тех пор, пока я в состоянии управлять своими чувствами, я буду соблюдать строгое воздержание в том, что касается моего незаконного ребенка.

Но, несмотря на воздержание, я ничего не могу поделать с тем, что моя кровь течет в жилах этого существа. Материнское сердце, которое до этого было занято заботами о другом, теперь, будучи опустошенным, требовало новых дел.

Мне донесли, что оно живет в деревне и вынуждено браться за любую работу, лишь бы прокормить себя. Оно ничего не знает о том, кто его мать и отец, считает себя сиротой. Рассказчик хотел было сказать еще что-то о моем ребенке, которого, опасаясь выдать мне его пол и тем самым ослушаться моего приказа, называл так, будто речь идет о диковинном существе. Я остановила его. Еще несколько слов и я привяжусь к этому человеку, я буду искать встречи. Я приказала передать ему увесистый кожаный мешочек, набитый золотыми. Теперь материнское сердце спокойно. Все, что я могла сделать для тех, кто имеет право на мое участие, я сделала. Пора было задуматься о моей собственной судьбе.

Кот все так же каждый день появлялся рядом со мной. Он лучился счастьем, он ждал последнего шага, который вот уже несколько лет остается невыполненным. Мне не нужно было смотреть в книгу для того, чтобы узнать, что все ее страницы уже залиты кровью, что жизненная сила всех, кого требовала моя мечта, уже готова для того, чтобы дать мне силы попасть в мое прекрасное будущее. Все кресты в книге были отмечены печатью жертвы. Остался лишь один, последний знак. Я знала, что этот знак предназначен для обычной девственницы, кровь которой замкнет круг моих стараний и станет последней каплей, которая переполнит сосуд моего ожидания.

Кроме того, я чувствовала, что в том будущем есть что-то такое, что поможет мне выполнить в нем еще более невероятное, чем моя собственная жизнь там. Я верила в то, что окажись я там, я смогу привести туда моих милых детей.

Единственное, что беспокоило меня, так это мой дракон. Я чувствовала, что его жажда неутолима, что та бесчисленная вереница смертей, исполнителем которой он был, не могла наполнить его. Я не хотела бы, чтобы он попал со мной туда. Он был моей частью все эти годы, и не являйся он в нужные моменты, я, наверное, не смогла бы совершить так много жертвоприношений. Но, помогая мне убивать, он истощал меня. Он лишал меня части той радости жизни, которую я могла бы взять у мира, не будь во мне этого вечно алчущего существа. Я не хотела бы, чтобы он являлся мне в моем прекрасном будущем. Если ему нужны жертвы — лично для него, а не ради моей мечты, я готова дать их ему. Я готова, если это возможно, отпустить его и дать ему полную власть над миром до тех пор, пока его жажда не будет утолена. У меня есть лишь одно условие, которое он, уверена, сможет исполнить. Я верю в то, что он понимает меня, хотя его сущность остается для меня загадкой, которую я, впрочем, не стремлюсь разгадать. Мое условие, моя просьба к нему заключается в том, чтобы он не прикасался к моим детям. Если с ними случится что-то ужасное, я узнаю об этом, где бы я ни была, в каком бы времени, какой бы любовью и счастьем я ни жила бы там. Я желаю им только счастья — Анне, Катерине, Палу и тому безымянному плоду моей юношеской страсти.

*****

Последний крест в моей книге нужно было напоить кровью последней жертвы. Будь у меня еще хотя бы день до того, как эти глупцы заперли меня, как преступницу, в собственном доме, я бы довела дело до конца и не измышляла бы сейчас способ, которым мне следует воспользоваться для того, чтобы поставить долгожданную точку в моем пути к мечте.

В последнее время, надо заметить, нравы крестьян упали так низко, как они, наверное, должны были упасть в Содоме и Гоморре до кары, постигшей эти нечестивые города. Найти девственницу было так же сложно как иголку в стоге сена. Мало того, что разврат царил по деревням, так еще и правды ни от кого не дождешься! Если раньше, в лучшие времена, на два десятка девушек порой приходилось четыре-пять обманщиц, то в последние годы дракон мог многие недели не отпускать меня, а когда я, после этих недель, заглядывала в книгу, там и новой строчки не было закрыто. Почему-то особенно меня и моего дракона разжигали девушки, которые прибывали ко мне на службу беременными. Янош тут ни при чем, я в этом совершенно уверена. Я доверяю ему как самой себе. Обычно таким доставалось более всего. Их мучения были не в пример больше тех, которые испытывали обычные крестьянки, которые страдали лишь собственными страданиями.

Тем же, кто приносил в мои покои детей, зачатых в блуде, вместо так необходимого мне девства, я подвергала особой каре. Обычно огонь помогал мне в этом. Эти смерти неважны были для книги, но мой дракон, я чувствовала, с особым удовольствием помогал мне в убийстве брюхатых развратниц, посмевших обмануть меня. Меня возмущала их ложь, поэтому выпустить дракона не составляло никакого труда.

Для этой долгой и мучительной казни дракону нужно было немного больше инструментов, чем для обычной. Обычную девушку достаточно было повесить на цепях над жаровней, а все остальное было уже незначительным. Когда же речь шла о блуднице, притащившей ко мне свой нечестивый приплод, я поступала иначе. Я позволяла вырасти этому плоду разврата. Позволяла его лживой матери свыкнуться с ним, позволяла, чтобы в ее душу проникла надежда на то, что я сжалюсь над ней и отпущу с миром, отпущу плодить и дальше бесчинство на земле. Когда время появления на свет ее выродка должно было измеряться неделями, я приказывала доставить ее на кухню. Там уже ждали своих жертв жаровня, над которой цепи держали бы блудницу, и раскаленная сковорода на плите.

Однажды, правда, случилось так, что одна из этих бесчестных брюхатых крестьянок сбежала. Я думаю, ей в этом помогла Катерина, одна из моих служанок, которая, как мне всегда казалось, имела слишком много собственного мнения о тех, кому суждено было умереть в стенах моего дома. Я запомнила эту беглую роженицу. Ее звали Марта. Янош притащил ее из такой дали, что я сомневалась, живут ли там еще Венгры. Теперь я думаю, он соврал мне о том, что ездил в такую даль, а вместо этого пил вино и развлекался с грязными женщинами где-нибудь неподалеку. После же, потратив все деньги, что я дала ему, притащил целый воз, набитый теми самыми блудницами, которые проматывали с ним мое золото.

Марта что-то лепетала о том, что ее ждет любимый, что они хотят ехать с ним в Трансильванию и устроиться на службу к моему родственнику. Я устроила бы им обоим такую Трансильванию, от которой перевернулись бы в гробах все павшие от меча или болезни князья той земли! Я, как всегда, приказала подержать ее какое-то время, но через несколько дней мне доложили, что эта девчонка пропала. Как раз тогда на пальце моей служанки Катерины я заметила новое кольцо. Не иначе, как от беглой крестьянки. К тому же, мне донесли, что в тот день, когда Марта исчезла, у замка вертелся какой-то подозрительный всадник. Думаю, это был ее жених. Ну что же, если судьбе так угодно, пусть будут счастливы. А вообще, следовало бы пустить Катерину на корм червям вместо этой Марты и ее ребенка, но я тогда была слишком занята, чтобы думать о таких мелочах.

*****

Сейчас моей книге нужна последняя жертва. И с этой жертвой не может быть ошибки. Слишком враждебно ко мне настроены все те, кто некогда были моими друзьями. Я уверена, что если я выпущу дракона, и тот возьмет жизнь последней жертвы, я никак не смогу этого скрыть. Как скроешь убийство, когда подле тебя круглые сутки стоит стража?

Я уверена, если это случится, меня лишат и тех скромных удобств, которые есть у меня сейчас. Им ничего не стоит бросить меня живьем в один из глубоких подвалов и замуровать меня там на смерть. Если они даже решат убить меня после того, как последняя жертва будет принята книгой, это не будет иметь никакого значения. Те силы, которые все это время были рядом со мной, исполнят пророчество лесной колдуньи, и я обрету вечную жизнь, вечную красоту и бесконечную любовь. Я буду счастлива, буду радоваться каждой минуте моей светлой и чистой будущей жизни тогда, когда от моих мучителей не останется и праха, когда о них будет стерта всякая память.

Ошибки быть не могло. Стоит мне ошибиться и книга не примет последнюю жертву, и при этом меня лишат всякой возможности на вторую попытку, я не смогу уже завершить дело всей моей жизни.

*****

Когда пришел священник, я встретила его со всей возможной любезностью. Я говорила ему, что раскаиваюсь в содеянном, что скорблю о каждой загубленной моими руками душе. Тот согласно кивал, но я видела, что он что-то подозревает. Чувствовала недоверие в его взгляде и жестах. Тогда я принялась сокрушаться о том, что у меня нет больше достойной возможности искупить свою вину, что будь у меня хотя бы шанс на то, чтобы добрыми делами оправдаться перед небом, я все бы для этого сделала.

Я, несмотря на то, что была заперта, несмотря на то, что меня охраняли, оставалась, все же, хозяйкой своего дома. Меня могли ограничить в перемещениях по замку и во встречах с другими людьми, стражник, пожалуй, убил бы меня, пожелай я прогуляться по коридору. Но деньги, которых у меня было предостаточно, оставались под моей властью. Пожалуй, в моей комнате было достаточно средств для того, чтобы купить доверие сотни священников.

Я сказала святому отцу, что, для начала, желаю облагодетельствовать приход в Эстергоме, откуда он прибыл ко мне. Я протянула ему пригоршню золотых. Я знаю, что добрая половина этой пригоршни потеряется в его бездонных карманах, но другая половина, уверена, пойдет на его церковь. Священники тщеславны, и если у них появляется возможность добавить пару подсвечников в свой храм или справить себе новую рясу, они не жалеют на это денег. Даже тех, которые смогли бы спокойно присвоить. Ведь новая ряса — это для священника повод показать другим сынам божьим, — менее удачливым в сборе пожертвований, — что Господь откликается на его молитвы более охотно, нежели на их.

Лед в глазах святого отца таял. Я решила, что если он от горсти золотых почти готов поверить в мое раскаяние, еще одна будет для него неоспоримым аргументом. Так и оказалось. Он завел нудную речь о том, что Господь всегда готов принять раскаявшихся грешников, что покаянием и богоугодными делами я смогу загладить свою вину. Я дала ему еще золотой. Сказала, чтобы он на него справил панихиду по всем слугам, которые внезапно скончались в моих владениях.

После я сказала ему, что хорошо бы мне лично облагодетельствовать одну из несчастных крестьянок. Я говорила ему, что пожертвования в пользу церкви наполняют мою душу радостью и светом, но будь у меня возможность помочь какой-нибудь девочке из бедной крестьянской семьи, наставить ее на путь истинный, дать ей богатое приданое…

Я звякнула кошельком, понимая, что священник уже строит хитроумный, с его точки зрения, план по конфискации моих личных даров той самой бедняжке, которую я облагодетельствую, в пользу церкви. Скорее даже в собственную пользу.

Я, чтобы окончательно убедить его в том, что он сможет обделать самое выгодное дело в своей жизни, начала говорить о том, что когда он приведет мне несчастную девочку, я обучу ту грамоте, я научу ее хорошим манерам. Более того, я подарю ей одно из моих имений и пару деревень в придачу, чтобы та смогла жить господской жизнью. Я говорила, что эта девочка, без сомнения, станет самой умной и доброй помещицей, которую только знавал свет. Я говорила, что похлопочу о том, чтобы ее взял в жены какой-нибудь барон, и, таким образом, подниму ее на недосягаемую для любой крестьянки высоту.

Видя, что священник уже почти готов согласиться, я сказала ему, что после моей смерти этой девочке достанется десятая часть моих владений. Это означало, что она станет одной из богатейших дам Венгрии. В довершении всего я достала перо и бумагу, и сказала ему, что сейчас же готова составить завещание, которое вносит некоторые изменения в то письменное выражение моей последней воли, которое уже было написано. Там я оставляла все свое состояние детям. А теперь священник видел, что я, за счет вовсе незначительного ущемления их финансовых интересов, хотела отделить часть моих владений той девочке, которую он должен был привести мне.

«Малышка, без сомнения, будет нуждаться в разумном человеке, который поможет ей справляться с делами, — сказала я. — Не думаю, чтобы ее мать или отец, если они у нее будут, справились бы с этим. Полагаю, вы, святой отец, достойнейшая кандидатура на эту должность. Я упомяну вас в завещании», — продолжила я.

Когда он увидел текст моего нового завещания, где был оставлен пропуск, чтобы вписать имя девочки, которую я хочу озолотить. Когда он прочел там собственное имя в качестве ее опекуна, я поняла, что он сделал свой выбор. Завещание нужно было лишь соответствующим образом заверить, и святой отец, через опекунство, становится одним из самых богатых священников Европы. Звон золотых монет заставил его забыть обо всех тех прегрешениях, которые он мне приписывал.

Я попросила его привести мне самую чистую и светлую девочку, какую только можно было сыскать в его приходе. И самую несчастную, чтобы ее головокружительный взлет внес бы заметный вклад в дело моего покаяния. И чтобы она, понимая через свои былые лишения, страдания других несчастных, стала бы помогать им, и таким образом продолжила бы мое очищение от грехов.

Когда священник вышел за дверь и за ним лязгнули засовы, как всегда неожиданно появился мой черный кот. Я не вполне уверена, могу ли называть его своим, возможно вернее будет говорить о том, что пришел мой господин. Кот, казалось, лопнет сейчас от удовольствия. Его шерсть искрилась в тусклом свете, падающем из узкого окна. Казалось, что свет исходит от него самого. Я никогда еще не видела его таким счастливым. Он, будто котенок, носился по комнате и играл с оброненным кем-то лоскутом.

*****

Через несколько дней мне доложили о том, что святой отец прибыл, что он привел с собой девочку и просит о встрече. Я была готова к этой встрече. Я всю жизнь ждала ее.

Когда они вошли, я сидела за столом. Я поставила у стола, в дополнение к своему, еще два стула. Один — напротив себя — для священника. Другой — рядом с собой — для той девочки, которую он приведет. На столе лежало новое завещание и еще некоторые бумаги, касающиеся того имения, которое, как полагал священник, я передам девочке, предварительно назначив его ее опекуном.

«Что за милое дитя он отыскал», — подумала я. Девочке не было и двенадцати лет. Она, совсем еще ребенок, была бедно, но чисто одета. Видно было, что она не совсем дикарка. Должно быть, ее бедная семья не опустилась до того, чтобы с раннего детства загонять ее на господский скотный двор в качестве почти бесплатной работницы. Она, однако, явно недоедала. На ее бледном личике, обрамленном аккуратно уложенными волосами, выделялись большие глаза, которые отливали небесной синевой и светились любопытством, умом и ожиданием великого будущего. Не знаю, что там наговорил святой отец ее семейству, но явно что-то такое, что вызывало в ней глубокий интерес.

На шее у нее висела тонкая нитка дешевых бус. Очевидно, они составляли особую ее гордость. Она, когда священник представлял ее мне, робко озиралась, иногда позволяя себе посмотреть в мою сторону, и постоянно прикасалась к ним, как бы проверяя, не пропали ли они. Священник держал ее за руку и явно не собирался позволить ей приблизиться ко мне до того, как удостоверится в том, что я не играю с ним. Я спросила у него имя девочки и при нем вписала в завещание, уже снабженное всеми необходимыми атрибутами законности. Чтобы окончательно разрушить последнее недоверие и получить повод оказаться поближе к этой девочке, я подтолкнула к той части стола, напротив которой они стояли, дорогую куклу, которую попросила доставить мне специально для этого случая.

Священник отпустил руку девочки. Та не решалась взять куклу, но когда я прямо сказала, что это специально для нее, она робко протянула свою ручонку, почти прозрачную от непростой крестьянской жизни, и взяла игрушку. Должно быть, каждая маленькая девочка знает, как обращаться с куклами. Девочка тут же принялась что-то говорить ей. «Если она — не девственница, значит, этот мир окончательно погряз в разврате», — подумала я.

Священник заинтересовался бумагами. Он, уже не обращая внимания на девочку, которая шепталась с куклой, тяжело опустился на приготовленный для него стул и принялся внимательно читать бумаги. Кот сидел в дальнем углу комнаты, в который не проникал ни единый луч света. Он был черней, чем самая глубокая тьма. Он закрыл глаза и ждал последнего шага.

Я подозвала девочку поближе и указала ей на стул. Она подошла. В каменном коридоре послышались шаги и лязганье оружия. «Если это за мной, если мои обвинители выдумали для меня новое наказание, у меня не будет другого шанса», — подумала я. Я посмотрела на девочку. Дракон снова проснулся во мне. Ему не нужен был повод. Он слишком долго ждал. Я видела ее не через свои глаза, а через узкие вытянутые зрачки его желтых глаз. Она не успела даже вскрикнуть.

Когда все было кончено, когда меня оттащили от окровавленного трупа, руки которого судорожно сжимали куклу, вся моя жизнь пронеслась перед глазами. Я освободила дракона. Он не нужен мне в моем счастливом будущем. Вокруг меня ровными рядами стояли души тех, кого я погубила на пути к мечте. Я обняла и благословила каждую из них. Мне кажется, они не держат на меня зла. Я почувствовала, как меня уносит куда-то поток невиданной силы. «У меня получилось», — пронеслось в голове…

Глава 18. Ласло: «Смерть не страшна тому, кто это испытал».

Только бы встречаться.

Только бы глядеть.

Молча сердцем петь.

Вздрогнуть и признаться.

Вдруг поцеловаться.

Ближе быть, обняться.

Сном одним гореть.

Двум в одно смешаться.

Без конца сливаться.

И не расставаться, —

Вместе умереть.

Константин Бальмонт, «Лестница Любви».

Ласло, молодой любовник Элизабет Батори, не знал о том, что на самом деле привело прекрасную графиню в его объятия.

Когда меня впервые коснулся взгляд ее бездонных глаз, я почувствовал, что готов умереть за то, чтобы увидеть ее снова. Мне показалось, что в ее взгляде собраны все тайны этого мира, что в нем горит вся страсть нашего времени, страсть, которая отгорела за века до нас, и та, которой суждено зажечься в далеком будущем. Я никогда еще не встречал таких, как она. Все девушки, которых я видел раньше, либо были похожи на бездушных кукол, закутанных в непроницаемые для порывов души коконы дорогих платьев, либо были невзрачными крестьянками, которых я совсем не воспринимал существами женского пола, способными заинтересовать мужчину. Она же была самой жизнью и самой красотой.

Я не мог выделить в ее образе, который после первой встречи навсегда запечатлелся во мне, отдельных деталей. Я видел ее считанные мгновения, а когда она исчезла в лесной чаще, гордо восседая на коне, я понял, что никогда уже ее не забуду. Не могу сказать, что именно в ней пленило меня. Знаю лишь то, что после этой встречи я не мог уже жить как прежде. Весь мир напоминал мне о ней. Весь мир и был ею, а я лишь скитался по этому миру, узнавая ее во всем и сгорая от желания увидеть ее снова. Я и не мечтал о том, чтобы заговорить с ней или ощутить ее прикосновение, или самому коснуться ее. Хотелось лишь снова увидеть ее, да узнать у кого-нибудь ее имя, чтобы назвать этим именем все прекрасное, что встретится мне.

Вряд ли я встречу что-нибудь, способное сравнится с ней, кого-нибудь, кто стоит хотя бы отблеска ее взгляда, но, знай я ее имя, я посвятил бы этому имени и воспоминаниям о ней всю мою жизнь. А если бы я узнал, что в ту мимолетную, случайную встречу и она заметила меня, и она меня запомнила, я уже больше ничего не ждал бы от жизни. Если бы я узнал, что ее память хранит где-то в своих тайниках хотя бы мою тень, для меня это было бы большим счастьем, чем если меня бы при жизни причислили к лику святых и осыпали бы почестями на каждом шагу.

*****

Когда мы с ней увиделись во второй раз, я, как это обычно бывает, прогуливался верхом по лесным тропинкам. Мне нравится лес, его тишина, его таинственные чащи и прекрасные поляны. Некоторые старые деревья, кажется, готовы поделиться с каждым, кто готов их услышать. Я слушал их и угадывал в их шепоте невероятные обещания, которым не верил. Я спрашивал совета у быстрых ручьев, которые берут начало от подземных ключей, но они лишь смеялись над моими думами. Каждая птица и каждый зверь в этом лесу знали больше меня, но не хотели ничем мне помочь.

В тот день, при встрече, она заметила меня. Она улыбнулась мне и поманила за собой. Я не верил в то, что происходит, моя душа в этот момент, казалось, отделилась от тела и заполнила собой всю вселенную, готовая стать еще больше от счастья или сникнуть от горя. «Может быть, она с кем-то спутала меня», — подумал я. Но она, совершенно точно, позвала меня. Мой конь едва поспевал за ее жеребцом. Я смог теперь лучше разглядеть ее и понял, что тот мимолетный образ, который приобретает теперь точные черты, не передавал и десятой доли ее настоящей красоты. В тот день мы не обменялись с ней и парой слов. Самым главным для меня было то, что когда наши кони разъехались в разные стороны, она знала мое имя, а я знал ее, и то, что она не хотела больше полагаться на случайные встречи. Она назначила место и время, где будет ждать меня.

Когда я услышал ее голос, я понял, что хочу всегда слышать его. Мне казалось, что я слышу этот голос не ушами, а всем своим существом, что я растворяюсь в нем. Он проникал в глубины моей души и открывал мне красоту и совершенство мира, о которых раньше я не мог и мечтать.

Когда настал день нашей встречи, а все дни до этого прошли для меня как бесконечная череда воспоминаний и сомнений, я поневоле задумался о том, не приснилось ли мне все это. Это было так непохоже на правду, что я, измученный ожиданием, не верил уже в то, что сегодня снова встречусь с самой прекрасной девушкой на свете.

*****

Она завлекла меня в самые глубины лесной чащи. Она вела себя как шаловливый ветер ранней весной, который будит все, что спало под бесчувственным снегом. Мне казалось, я знаю, что ей нужно от меня, но до последнего момента, до последнего шага, который был сделан, до тех пор, пока наши губы не скрепил поцелуй, от одной мысли о котором можно умереть, я в это не верил. Она ничего не говорила мне, но дела говорят яснее, чем тысячи слов.

Она была горячей, как огонь, этот огонь поджег меня и если бы он нашел выражение в обычном пламени, которого боятся деревья, то его силы хватило бы на то, чтобы сжечь дотла весь тот лес, который служил нам укрытием. Огонь нашей страсти имел бы силу, которой позавидовали бы все молнии, которые ударяли в землю со дня сотворения мира.

Ее страсть, направленная на меня, не находила утоления. Будь на моем месте глубокое северное море, оно вскипело бы. Оно превратилось бы в облака пара, оставив после себя лишь каменистое дно, да удивленных внезапным превращением бескрайних водных полей в пустыню морских чудовищ. Элизабет, подобно тому, как дикий зверь держит свою добычу, обвивала меня. Она стала единым целым со мной, и это давало мне силу, которой нет даже у моря.

То счастье, которое я испытал в ее объятиях, нельзя передать словами, его нельзя описать или создать для него границы. Я скорее не понял, а ощутил тогда, что человек, испытавший подобное, уже никогда не будет бояться смерти. Те часы, которые мы провели вместе с ней, равняются бесконечному количеству жизней людей, которые не испытали того, что испытал я. Когда ты прожил жизнь, бесконечную, полную бесконечного счастья, тебе уже ничто не страшно. Мне казалось только, что она, хотя и нашла во мне то, что искала, не до конца получила то, что ей было нужно. Она была счастлива в моих объятиях, но я не чувствовал в ней того счастья, которое она дала мне. Я не знал, что ей нужно, не знал, чем еще можно наполнить ее, и лишь надеялся, что я всего лишь не вполне понимаю ее. Я надеялся, что ее счастье так же огромно, как мое, что она так же, как я, прожила вместе со мной бесконечную, полную восторга, жизнь.

*****

Когда ее огонь на время затихал, Элизабет снимала печать молчания со своих прекрасных губ. Она рассказывала мне о драконах, которые живут на болотах и принимают в жертву юных девственниц в обмен на спокойствие местных жителей. «Теперь я не подхожу в жертву дракону», — сказала она мне тогда, когда огонь нашей страсти впервые утих, и мы разомкнули объятия.

Она говорила мне о том, что не всякий может убить дракона, что для этого самому нужно быть немного драконом. Что тот, кто решается на это опасное дело, рискует не только сгореть или быть съеденным заживо. Он сам может стать вместилищем для души чудовища, которая найдет способ утолить свой вечный голод, не пожалев при этом и того, в чьем теле обитает.

*****

Мы виделись с ней так часто, как это было возможно. Она просила меня не следовать за ней, просила не пытаться узнать, кто она. Поэтому каждая наша встреча была для меня как последняя. Она назначала следующий день и час, и я жил лишь ожиданием этой встречи, и меня доводила до безумия мысль о том, что я, возможно, никогда больше не увижу ее.

Я знал, что у нее хватит решимости для того, чтобы навсегда выбросить меня из своей жизни, если я ослушаюсь ее. Та решимость, та сила желания, которая позволила ей превратить нас, случайно встретившихся на лесной тропинке, в самых близких в мире людей, способна, повернутая в иную сторону, сделать нас людьми самыми далекими. Я не пытался расспросить у кого-нибудь о ней, я хранил свою тайну, как просила Элизабет. Я хранил свою тайну даже от самого себя, не позволяя себе думать о нашем будущем, сдерживая свои мысли и направляя их лишь на то, что у нас уже было, и на то, что, возможно, случится при следующей нашей встрече.

*****

Однажды Элизабет рассказала мне о чем-то ужасном, о чем-то таком, что я никак не мог сопоставить с ней. Она говорила о жестокости, которую видела когда-то давно. Говорила о ненависти и лютой злобе, которой она наполняется, когда встречает людей, похожих на тех, что убили ее сестер. Из ее рассказов, отдельные слова которых тонули во мне, одурманенном близостью горячего тела Элизабет, я понял, что она стала свидетелем убийства близких ей людей. Мне кажется, это были две девочки, которые, доживи они до наших дней, были бы такими же прекрасными, как она. Когда она говорила это, из моих глаз текли слезы. Я не мог спокойно принять то, что по чьей-то злой воле мир лишился таких же совершенных Божьих творений, как и моя Элизабет. Но я не верил в то, что все это наполнило ее ненавистью, я не верил в то, что этот ужас проник в нее и прочно обосновался в ее душе.

Она часто говорила об этом. Рассказывала о том, что убийцы тех девочек мертвы, но будь ее воля, она каждый день поднимала бы их из могилы и каждый день обрекала бы их на мучительную казнь. Она говорила, что видела во сне ужасную машину для такой казни. Эта машина имела обличье человека, но состояла не из плоти и крови, а из стали, из которой выковывают лучшие мечи. Эта сталь проявляла себя острыми гранями, шипами, лезвиями, которыми управлял таинственный механизм, скрытый внутри. Механизм напоминал сердце диковинных заграничных часов, которые мало кто видел, но о которых часто говорят. Только управляет он не стрелками, а остриями.

Машина, как говорила Элизабет, была почти что живой, только она не хотела того же, чего хотят живые существа. Ей не нужно было ни пить, ни есть. Машина желала лишь крови, страданий и мучительной смерти тех, кого ей отдавали на растерзание. Она мастерски заставляла своих пленников каяться в грехах, но покаяние не имело для нее никакого значения. Она успокаивалась лишь с последней каплей крови и последней предсмертной судорогой жертвы. Тогда машина ненадолго затихала, но через известный срок требовала новых приношений.

Элизабет мечтала о такой машине и мечтала об оживляющем эликсире, который каждый день доставлял бы адскому механизму вчерашних жертв, чтобы они испытывали адские мучения снова и снова.

Я не знал, что мне противопоставить этим ее размышлениям, кроме ласки. И мне казалось тогда, что все то, о чем она говорила, это лишь последствия ночного кошмара, который очень скоро забудется, не оставив и следа.

*****

После одной из наших встреч я предложил Элизабет бежать. Я сказал ей, что не хочу знать, кто она такая, что готов забыть все, что касается моей собственной жизни. Мы ушли бы с ней в те страны, где нет зимы, где в теплых лесах влюбленные могут всю жизнь провести в объятиях друг друга, живя тем, что в изобилии дарит им щедрая природа. Элизабет на это ответила: «Ласло, нет таких стран, где меня не нашли бы, и если при этом рядом со мной будет кто-то вроде тебя, его будет ждать незавидная участь. Не будем думать о будущем. Довольно с нас и сегодняшнего дня».

Я не заводил больше этого разговора. Я клял себя за то, что сказал об этом, опасаясь, что мои слова, неуместные в понимании Элизабет, могут разрушить тот земной рай, который мы создали. Для меня это, совершенно точно, было так. И мне безумно хотелось верить, что и для нее — тоже.

*****

Элизабет как-то сказала мне, что у нее есть один секрет. Что это секрет от всех кроме меня. Что и мне она не может сказать всего, но чувствует, что должна хотя бы посвятить меня в то, что стало причиной нашей с ней встречи и нашего с ней счастья. Я называю это «счастьем», дополняя ее слова. Она говорила лишь о встречах.

Она сказала, что была как-то в удивительном месте, которого нет ни в одной стране, до которого нельзя добраться, хоть всю жизнь скачи на лошади или плыви на корабле. В этом месте ночью светло, как днем. Там повозки ездят без лошадей. Там все совсем не так, как у нас, здесь. Правда, как она говорила, больше всего в этом прекрасном месте поразили ее не красоты и чудеса, а то предчувствие возможности неземной любви, которое она познала там. Когда я спросил ее о том, не сон ли это был, она совершенно серьезно ответила, что будь сны так же реальны как то, что она видела, она никогда не просыпалась бы.

Она сказала, что это был не сон, что это было обещание, и что я являюсь одной из ступеней исполнения этого обещания. Она говорила, что сама не понимает, чем именно я помогу ей на пути к этому невероятному месту, куда она снова хотела бы попасть, но она чувствует, что все то, что происходит между нами, — не случайно. Еще она сказала мне, что если это будет последняя наша с ней встреча, если мы больше никогда не увидимся, чтобы я знал, что она всегда будет помнить меня. Она хотела еще что-то сказать, но я не дал ей договорить. Мысль о расставании казалась мне столь же ужасной, сколь и нелепой, и мне не хотелось тратить на подобные разговоры наше драгоценное время.

Я понимал и без этих слов, что Элизабет не случайно просит меня содержать нашу с ней связь в тайне, что есть причины, которые могут разлучить нас. Я понимал, что не известно, найдутся ли причины для встречи после разлуки. Именно поэтому мне хотелось быть с ней здесь и сейчас. И именно поэтому, расставаясь с ней каждый раз, я невольно старался запомнить ее навсегда такой, какой видел ее при прощании, понимая, что это может быть наша последняя встреча. Если бы это было действительно так, я не стал бы искать новых встреч с ней. Я признавал то, что эти встречи держатся лишь на ее воле, и будь ее воля к их продолжению, ей ничто не помешало бы. Разве что отказ с моей стороны.

*****

Я помню нашу последнюю встречу. Я навсегда запомню мою Элизабет. Вот уже много месяцев мы не виделись с ней. По слухам, которые против моей воли дошли до меня, наследница богатейшей фамилии, живущая в наших краях под присмотром будущей свекрови, в ожидании свадьбы, неожиданно забеременела, что поставит под угрозу возможное родство двух знатных фамилий. Я не хотел бы слышать имя этой наследницы, но от звуков имени «Элизабет» не укроешься. Тогда я понял, почему моя Элизабет просила меня сохранять тайну. Я понял, почему наша связь в любой момент могла прерваться. Если в деле замешаны богатство и власть, любые чувства могут быть раздавлены ими. Я смог понять это все, лишь остыв от жара Элизабет. Когда мы виделись с ней, я не помнил, не понимал, не знал никого и ничего кроме нее.

«Элизабет носит моего ребенка. Может быть, случится так, что мы снова будем вместе, — думал я. — Она никому не скажет обо мне, если так же дорожит тем, что было между нами, как я», — эти мысли давали мне надежду на будущее.

*****

Я бывал иногда в тех местах, где мы впервые встретились с Элизабет, предаваясь воспоминаниям о каждом проведенном вместе с ней мгновении. Однажды я услышал свист и ощутил удар, от которого перехватило дыхание. Когда я, почувствовал что силы оставляют меня, я прикоснулся к месту удара и понял, что это был удар стрелы, пущенной чьей-то умелой рукой.

Я не боялся смерти. Когда мир уже терял краски и звуки, я увидел того, кто решил убить меня. Из его слов я понял, что это тот самый человек, от которого стоило скрывать нашу с Элизабет связь. В меня выстрелил ее будущий муж. Я рассказал ему тогда о том, что счастье, которое я познал с Элизабет, дало мне вечную жизнь. Я не просил его о пощаде, чувствуя смертельную рану. Выйди он на честный бой, я защищал бы свою жизнь и свое право надеяться на будущее счастье. Теперь же, если судьбе угодна моя смерть, я лишь попросил его не отказываться от счастья, которое зовут Элизабет, и не причинять ей зла. Не знаю, последует ли он моему совету, но уверен, что он понял мои слова. В последний миг моей жизни я желал счастья Элизабет, и чувствовал, как открываются врата небесного рая, чтобы принять мою душу, которая получила все хорошее, что может получить душа на нашей грешной земле.

Глава 19. Анна: «Ее теплые руки могли защитить от всех бед».

Теперь никто не станет слушать песен.

Предсказанные наступили дни.

Моя последняя, мир больше не чудесен,

Не разрывай мне сердца, не звени.

Еще недавно ласточкой свободной.

Свершала ты свой утренний полет,

А ныне станешь нищенкой голодной,

Не достучишься у чужих ворот.

Анна Ахматова, Стихотворение Без Названия.

Анна, первая дочь Элизабет Батори и Ференца Надашди, была долгожданным и любимым ребенком.

Когда поздно ночью меня разбудили и доложили, что прибыл слуга с новостью от моей матери, я сразу подумала, что новость эта не из хороших. Вряд ли добрую весть станут сообщать под покровом ночи. Я не привыкла встречать кого бы то ни было в неподобающем виде, и пока мне помогали одеться и причесаться, все мысли вертелись вокруг Элизабет. Они не принимали какой-то определенной формы. Я видела внутренним зрением ее смутный образ, ее строгий профиль на фоне серого осеннего неба. Этот образ молчал, он ничем не хотел выдать причину, по которой приносят ночные новости. Я измучила себя ожиданием, но дала сделать все так, как нужно.

Когда этот человек вошел ко мне, я сразу поняла, что не ошиблась. Едва он начал говорить, заведя речь издалека, я, собрав последние силы, прервала его и прямо спросила: «Она умерла?». Я боялась этого ответа, я не верила в то, что она может умереть, но эта мысль терзала меня с того самого дня, когда ее заточили в Чахтицком замке. Еще раньше, чем он ответил, я поняла, что худшие мои опасения сбылись. Я почувствовала, что у меня нет сил даже на то, чтобы смотреть на этого человека. Его слова терялись, не доходя до моего сознания. Я, хотя и понимала, что это когда-нибудь случится, не могла к этому ни подготовиться, ни принять это даже после того, как передо мной стоял человек, говоривший о ее смерти.

Я кое-как справилась с собой, и решила тотчас ехать к ней. Я решила, что не позволю себе в это поверить, пока не увижу ее мертвое тело. Путь неблизкий, ночь, но ждать я не могла. Мы отправились в путь, под колесами кареты щелкали камни, а в моей голове кружились воспоминания.

*****

Память подсовывала картины, которые не было сил видеть. Слезы, против воли, катились из глаз. Вот мне пять лет. Мама позволяет мне играть своими украшениями, которых у нее столько, что если нагрузить ими телегу, запряженную четверкой лошадей, те не смогут тронуть ее с места. Когда я играю, она причесывает меня. Мне было так хорошо с ней. Ее теплые руки, казалось, способны были защитить меня от всех бед.

Помню, как однажды я испугалась чего-то на прогулке в лесу и заплакала. Тогда мать, утешая меня, сказала, что нет на земле такого зверя или человека, который способен причинить мне вред, пока она рядом со мной. Сказала, что нет такой стихии на земле, которая способна ранить меня. Помню ту невероятную силу, которая исходила от нее в этот момент. Часть этой силы я всегда чувствую рядом с собой.

Помню то восхищение и страх, с которым всегда смотрели на нее окружающие, когда нам с ней случалось путешествовать. Эти путешествия составляли очень приятную часть нашей жизни. Нам, детям, вечно что-то дарили, когда мы приезжали в гости. Приятно было каждый раз получать в подарок что-нибудь новое. Да и само путешествие, когда, прильнув к окну кареты, можно разглядывать прекрасный мир… Но прекраснее мира была моя милая мама, которая всегда была рядом.

Вот она рассказывает мне старые сказки. Не помню уже, о чем они были. Из далекого прошлого доносится лишь ее прекрасный голос. Этот голос и те слова, которые он произносил, способны были нарисовать любую картину, от которой захватывало дух. Она читала мне старые книги. Я мало что понимала, но мне было так интересно…. Я все бы отдала, чтобы она еще раз почитала мне. Как же мне жаль, что эти последние годы, которые она провела в заточении, я так редко бывала у нее. Неужели я поверила злодеям, которые обвиняли ее? Сейчас будто с глаз спала пелена. Да теперь уже поздно…

*****

Когда ее арестовали, я не могла поверить в то, что ее в чем-то обвиняют. Как оказалось, многие знали, что ее хотят арестовать, но только мне никто ничего не сказал. Если бы я узнала что-то подобное, наверное, я своими руками убила бы того, кто посмел подумать плохо о моей маме. Она не могла совершить ничего такого, за что на нее может пасть хотя бы тень обвинения.

Они говорили о том, что умерли какие-то крестьянки. О том, что она сама убивала их. Большей глупости нельзя было и придумать. Конечно, она была очень строга к прислуге. Дворовые девки боялись ее как огня, они вечно что-то чистили, мыли, стирали. Но по мне, если не держать слуг в узде, они разворуют весь дом, и послушания от них не дождешься. Да и, в конце концов, если судить господ за то, что мрут их крестьяне, так каждого можно подвести под суд. Если считать, сколько простолюдинов, по своей глупости и слабости, умирают, да валить всю вину на их хозяев… Я думаю, что тогда первым, кого стоило бы судить, был бы сам король. У него столько подданных, что, наверное, за день умирает больше, чем приписывают моей матери за всю ее жизнь. Говорят о нескольких сотнях мертвецов.

Я так думаю, это завистники, видя наше богатство, решили испортить нам жизнь. Я думаю, что завидуют они не только богатству. Моей матери не семнадцать, но любой, кто посмотрит на нее, любой, кто заговорит с ней, поймет, что возраст не тронул ее, что в ней и сейчас столько же сил и красоты, сколько было, когда она стала женой моего отца. Этому завидуют те уродливые жены алчных мужей в семьях, лишенных любви. Это они, теперь я точно поняла, придумали, как отомстить моей несравненной матери за ее красоту.

*****

Она всегда была очень добра с нами, детьми. Как бы мы ни расшалились, ни разу она нас не наказывала. Лишь посмотрит строго, как каждый уже понимал, в чем провинился, и шел к ней просить прощения. Я помню лишь один раз, когда она чуть было не наказала меня.

Уверена, что это было случайно, но тогда я очень испугалась. Да так, что пряталась несколько дней, пока отец не приехал. В тот страшный миг, в тот единственный связанный с ней пугающий миг моей жизни, она была не такой, как всегда. Мне показалось, будто кто-то чужой, незнакомый, надел ее платье, причесался точно так же, как она, и вошел под ее видом в наш дом. В руках у нее была плетка, и мне казалось уже, что эта плетка сейчас обрушится на меня. Но потом она узнала меня. Ее лицо изобразило такой ужас, который был стократ сильнее моего…

Теперь я понимаю, что виной всему была болезнь моей матери, которая, наверное, передалась ей по наследству от далеких предков. Она очень боялась, чтобы я не заболела той же болезнью.

Однажды, когда я уже перестала быть ребенком, кормилица рассказала мне, в ответ на мои расспросы, что когда госпожа хворала, она просила, чтобы детей уводили подальше. Кормилица сказала, что моя мать, бывает, целыми неделями не может побороть очередной приступ. Тогда она не похожа сама на себя, тогда она не узнает людей. Я верила кормилице, но я, пожалуй, всего раз видела мою мать не такой, как всегда. Я соглашалась тогда с тем, что иногда мы, дети, подолгу не виделись с ней. Но на то были, как я думала, более веские причины, чем болезнь.

*****

Отец редко бывал с нами. Все война, да война… Если бы не эта вечная война, если бы она не истощила его силы, я точно знаю, он не допустил бы того, что произошло. Да и как это все-таки случилось, я не понимаю.

Как могли они заточить ее в темницу в собственном замке, не подумав о том, что на ее долю и без того выпало немало горестей. Шутка ли — похоронить любимого мужа. Когда отец бывал дома, я помню, как нежно они друг к другу относились. Настоящую любовь ничем не скроешь. Настоящее понимание друг друга. И если любви нет — любая мелочь выставляет напоказ уродливое лицо несчастливого брака.

Господь наградил моих мать и отца долгой и счастливой жизнью. Уверена, что нет на свете мужа и жены, которые, как мои родители Элизабет и Ференц, могли бы с чистой совестью сказать, что вся их жизнь в браке прошла как единый чистый миг, когда они впервые взялись за руки, благословленные на долгую жизнь. Бог наградил их всем, о чем могут мечтать двое любящих людей. У них было все, и все это было пронизано любовью. Я не говорю о домах и деньгах, я говорю о доброте, о уважении, о детях.

Не могу точно сказать, сколько детей было у моей мамы и отца. Многие умерли. Отец не показывал вида, что ему тяжело. Думаю, каждый раз, когда они теряли ребенка, он выплескивал свое горе на поле брани. А вот мать после каждой такой смерти месяцами только и делала, что молилась, носила траур и, повинуясь ее печали, все вокруг грустило. Она не любила говорить о тех, кто умер. Она считала, что если Богу угодно забрать у нее младенца, значит ей остается лишь смириться с этим. Однажды она рассказала мне, что я — ее главная надежда и опора. Мать, как мне кажется, не разделяла нас, тех, кому уготована была жизнь, она всех нас любила от всей души, всем нам дарила ласку и любовь, заботилась о нас, как ни одна мать не может заботиться о детях. Но мне она однажды сказала, что меня она любит больше всех. Что отмаливая безвинные души моих умерших братьев и сестер, она всегда молилась и за живых. И первой в этих молитвах была я.

Она говорила мне, когда я была еще совсем ребенком, но уже умела говорить и слушать, она говорила, что хочет, чтобы я была по-настоящему счастлива. Я только недавно поняла, в полной мере ощутила, чего она хотела для меня. И у нее это получилось. Мои сверстницы росли, выходили замуж, жили в браке так, будто они не люди, а скованные цепями рабыни, которыми помыкают все, кто может. Они ничего не решали сами, они шли по жизни только теми дорогами, которые для них предопределили другие. Я же лишена была этого унижения и за это я бесконечно благодарна моей матери. Я знаю, что такое настоящая любовь, и мой муж — это моя настоящая любовь.

Другие жены часто ищут утех с посторонними, потому что выбор мужа и любовь в наше время почти никогда не сходятся. А у меня сошлось. И все — благодаря ей. Когда пришло время искать мне мужа, ее интересовали только мои чувства к этому человеку. Как отвратительно видеть расчетливых родителей, которые продают своих дочерей богатым мужьям. А у меня все было совсем не так. Моя мать понимала, что такое счастье, и дала мне ключи от этого счастья.

*****

Я знаю, что у моей матери была какая-то тайна. Мне кажется, это была светлая тайна и она посвятила бы меня в нее, когда пришло бы время сделать это. Не сомневаюсь, что она рассказала бы все это именно мне и никому другому. Я думаю, она вела какие-то записи. Однажды я, когда мне было лет десять, играла у нее в комнате с сестрой. Мы расшалились до того, что повытаскивали из кровати маленькие подушки и начали бросать ими друг в дружку. Одна из подушек зацепила картину, которая висела на стене, и из-за картины показался уголок какой-то книги. Книга была тонкой, ее обложка как будто светилась. От нее, я чувствовала, исходило какое-то непонятное мне тепло. Я чувствовала его даже когда стояла поодаль. Тогда я подошла, чтобы рассмотреть неожиданную находку поближе и позвала сестру. Я указывала ей на угол книги, который выпал наружу, а она говорила, что ничего не видит. Потом пришла мать и мы ушли к себе, с тех пор я думаю, что эта книга, которую там держала моя мама, хранит какой-то секрет, который знала она и который может открыться мне.

Однажды она даже заговорила со мной о чем-то непонятном. Это было в день моей свадьбы. Она говорила, что знает о великом будущем, которое ждет наш род. Что знает о непостоянстве времени, о том, что нам с ней, — она имела в виду именно меня и себя, — уготовано большое будущее, о котором никто другой не может даже и мечтать. Тогда она сказала, что придет время, и она все расскажет мне… Время пришло, но не то время, которого я ждала…

*****

Путь до замка в Чахтице неблизкий, однако, кони у меня резвые, возница хорошо знает дорогу. С ужасом думаю, как увижу ее, бездыханную… Не верю в то, что человек такой силы, такого стремления к жизни, мог так вот просто умереть. Такие чувства, которые она испытывала к нам, детям, такие чувства, которые связывали ее с моим отцом, не могут так вот просто исчезнуть. Да и тайна… Она ведь осталась нераскрытой. А я очень ждала. И теперь жду. Она не могла уйти, не оставив мне этой тайны.

*****

Когда мы были уже совсем близко к замку, я приказала поворачивать обратно. Мой приказ был исполнен без лишних вопросов. Я — хорошая ученица своей матери. Мои слуги знают, что каждое мое слово — закон и за ослушание их будет ждать неминуемая кара. Я, после того, как вся моя жизнь пронеслась перед глазами, после того, как я увидела мою милую маму в каждом уголке своей жизни, решила, что я не хочу видеть ее тело.

Я не хочу верить в ее смерть. Пусть ее похоронят со всеми возможными почестями. Я уверена в том, что когда ее тело будут предавать земле, ее душа будет рядом со мной. Душа Элизабет откроет мне ту тайну, которую я так и не узнала при ее жизни. И она простит меня за то, что я не провожала ее бренное тело в последний путь. Для меня она всегда будет живой. Я всегда буду любить ее всей душой и молиться за ее бессмертную душу…

Эпилог. Габриэль: «Самая невероятная история в мире…».

Все сложилось бы иначе, если бы не один случай, который полностью изменил мою жизнь… Что ждет обычного человека в обычном мире? Даже человека, который любит читать старые книги и верит в чудеса? Пожалуй, вполне обыкновенная жизнь. Не слишком яркая, и не слишком тусклая. А что если судьба, в минуту тяжелых испытаний, решит показать человеку, хотя бы на мгновение, как по-настоящему устроен мир? Тогда человек вернется к жизни, но это будет уже совсем другой человек. Жажда познания мира, которой он загорится, способна будет показать и ему, и тем, кто готов будет его выслушать, совершенно невероятные вещи…

История графини Элизабет Батори, которую я рассказал вам, потрясла меня и перевернула всю мою жизнь. Я мотался по свету как одержимый в поисках какого-нибудь нового фрагмента головоломки, который прольет свет на всю эту историю, в которую трудно поверить. Не спрашивайте меня о том, как я все это узнал. Боюсь, я не смогу вам этого объяснить, не лишившись жизни.

Теперь у меня остался лишь один вопрос: «Удалось ли графине исполнить свою мечту? Было ли все это реальностью или плодом ее больного воображения?». Я узнал, что есть два места, в одном из которых, предположительно, было погребено ее тело. Но тех исследователей старины, которые до меня пытались найти его, постигла неудача. Обе могилы были пусты. «Может быть, графиню сожгли, уничтожили все в этом мире, что напоминало бы о ней?» — думал я.

Через некоторое время после того, как известная мне история графини оборвалась, Венгрию постигла ужасная беда, которая длилась много лет. Те события в Венгрии назвали «пришествием черной смерти». Чума косила всех без разбора. Может быть, это было наказание, ниспосланное на страну и ее подданных, которые так жестоко поступили с «избранной»?.. А может это свирепствовал выпущенный на волю дракон? Кто знает?..

Я подозреваю, что окажись графиня в нашем времени, она наверняка стала бы кем-то особенным. Но кем?.. На этот вопрос, к сожалению, у меня не было ответа.

Однажды, когда я бесцельно бродил по улицам Нью-Йорка, судьба сыграла со мной еще одну неожиданную шутку. Должно быть, в один прекрасный день высшие силы решили сжалиться надо мной и пролить свет на вопрос, который никак не выходил из моей головы вот уже много лет.

Утомленный ходьбой, я присел на лавку в парке и задумался. Мой взгляд, казалось, сам по себе остановился на прекрасной девушке с королевской осанкой, которая величественно шла по аллее, приковывая к себе взгляды случайных прохожих. Я видел ее лишь несколько мгновений, но ее лицо показалось мне знакомым. Внезапно я осознал, что она очень похожа на графиню — на ту графиню, которую я знал в расцвете ее неземной красоты. Эта мысль как будто обожгла меня. Я, будучи в смятении от увиденного, еще минуту неподвижно сидел, после чего бросился бежать за ней, чтобы подтвердить или опровергнуть мою безумную догадку, чего бы мне это ни стоило.

Меня не беспокоило то, что она сочтет меня умалишенным, когда я начну задавать ей самые фантастические вопросы. Меня не беспокоило даже то, что будь это и в самом деле графиня, из ее тонкой сумочки может внезапно появиться острый стилет, которым она с удовольствием воспользуется, чтобы защитить себя от моего неуместного любопытства. Один точный удар в сердце — и я уже никогда и никому не смогу рассказать ее удивительную, поражающую воображение, тайну.

Девушка скрылась за поворотом, а я, отбросив все сомнения к чертовой матери, поспешил за ней, но она бесследно исчезла в неизвестном мне направлении. Я же не хотел успокаиваться и решил расспросить о ней смотрителя парка. С некоторых пор копия портрета графини, исполненного неизвестным мастером, всегда была со мной. Я показал этот портрет смотрителю, и он подтвердил, что женщина, изображенная на старинном портрете, невероятно похожа на ту, что иногда гуляет здесь. Больше он ничего не знал. Сказал лишь, что иногда рядом с ней он видел высокого, статного мужчину, облаченного безграничной властью, что было видно невооруженным взглядом по его манере держаться, по его одежде и по множеству других мелочей, и что всегда, когда он видел их вместе, они держались за руки. «Это ваша невеста, которую увел тот мужчина?» — спросил он меня с сочувствием в голосе.

Пытаясь докопаться до сути, я использовал все возможные и невозможные средства. Мне удалось найти несколько человек, которые видели эту загадочную пару. Это были самые разные люди — от столетней старухи, бывшей актрисы, которая, несмотря на возраст, сохранила прекрасную память, до пятнадцатилетнего уборщика, который подметал дорожки в том парке, где я встретил ее. Мне даже удалось добыть кое-какие документы…

Я показывал всем этим людям портрет графини, я просил вспомнить, видели ли они эту девушку, знают ли они ее. Те, кто видел ее, были удивительно последовательны в своих рассказах и описаниях — и старуха, которая впервые увидела ее лет восемьдесят назад, и уборщик, который, так же как и я, встретил ее в парке совсем недавно, без сомнения, описывали мне одного и того же человека. Или, может быть, все они видели разных представительниц некоей семьи, в которой все женщины вот уже сотню лет похожи друг на друга как две капли воды?..

Мне удалось узнать, что эта женщина очень богата. Говорят, ей принадлежит одна из самых крупных в мире косметических компаний. Ее спутник, который тоже, казалось, вот уже сотню лет не менялся внешне, был каким-то крупным политиком. Но все это были слухи. Никто не знал их лично. Они избегали всяческих контактов. Больше мне ничего не удалось узнать.

Я не собираюсь продолжать поиски. Если каким-то непостижимым образом это действительно графиня, если ей удалось победить время и воплотить в жизнь свою невероятную мечту, я не стану мешать ее счастью своим скандальным разоблачением. Да и по силам ли мне это? Вряд ли… Я не берусь судить ее и не берусь оправдывать. У меня нет такого права.

Она прошла свой путь к сегодняшнему дню, оставив позади себя сотни обезображенных трупов, убиенных ею во имя великой идеи. Стоила ли эта идея того? Это мне не известно. Несомненным было одно: ее земная жизнь была полна тайн и невероятных событий, которые недоступны пониманию обычного человека. Она была избранной кем-то и для чего-то…

Размышляя в ночи обо всей этой удивительной истории, я не раз задавал себе вопрос: как бы я повел себя, представься вдруг мне такая невероятная возможность?.. Что бы я сделал, если бы я был избранным и неведомые силы уготовили мне такую участь?.. Смог бы я устоять перед таким диковинным искушением? Хватило ли бы у меня силы воли, чтобы отказаться? Я не могу ответить на эти вопросы — ведь такой возможности у меня не было. И, откровенно говоря, я не хочу, чтобы такая возможность когда-нибудь мне представилась — уж слишком мучительным может оказаться выбор.

Если же я встречу ее еще раз, мне хотелось бы, чтобы она заметила меня. Хочу встретиться с ней взглядом и всего лишь на один миг заглянуть в эти глубокие, как море и опасные как болото, зеленые глаза, хранящие столько тайн, сколько могло бы хватить на сотни жизней. Хочу слегка кивнуть ей, как старой знакомой, и получить в ответ ее ангельскую улыбку, как будто все, что я вам рассказал, просто чья-то причудливая фантазия. Вот тогда бы моя душа, наконец, нашла успокоение!

Оглавление.

Графиня Дракула. Невероятная история Элизабет Батори. Глава 1. Элизабет: «Мои судьи не зря боятся меня…». 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. Глава 2. Марта: «Мать продала меня графине». 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. Глава 3. Элизабет: «Дракон умер. Да здравствует дракон!». 20. 21. 22. 23. Глава 4. Ференц: «Не турки — главный наш враг…». 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. Глава 5. Элизабет: «Кнут показал им, кто я такая!». 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. Глава 6. Анна: «Жаль, я не сгорела заживо в тот день!». 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. Глава 7. Элизабет: «Душа моя — для будущего мужа, а тело — для сегодняшней любви». 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. Глава 8. Людовик: «Она — святая!». 57. 58. 59. 60. 61. Глава 9. Элизабет: «Я избрала свой путь и готова пройти его до конца!». 63. 64. 65. 66. 67. 68. Глава 10. Дьердь: «Будь она моей женой, я спас бы ее…». 70. 71. 72. 73. 74. Глава 11. Элизабет: «Крестьяне мрут, как мухи. Сотней больше, сотней меньше… Какая разница?». 76. 77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. Глава 12. Пирошка: «Это чудовище убило мою дочь!». 85. 86. 87. 88. 89. 90. Глава 13. Элизабет: «Убить собственных детей ради мечты…». 92. 93. 94. 95. 96. 97. 98. 99. 100. Глава 14. Янош: «За что меня хотят казнить? Ведь я ни в чем не виноват!». 102. 103. 104. 105. 106. 107. 108. 109. Глава 15. Элизабет: «Сегодня я о будущем грущу. Ответ в науках тайных я ищу». 111. 112. 113. 114. 115. Глава 16. Юлианна: «Мой славный принц! Когда же ты придешь?». 117. 118. 119. 120. 121. 122. Глава 17. Элизабет: «Круг замкнулся. Здравствуй, мечта моя!». 124. 125. 126. 127. 128. 129. Глава 18. Ласло: «Смерть не страшна тому, кто это испытал». 131. 132. 133. 134. 135. 136. 137. 138. 139. Глава 19. Анна: «Ее теплые руки могли защитить от всех бед». 141. 142. 143. 144. 145. 146. 147. Эпилог. Габриэль: «Самая невероятная история в мире…».