Грядущая буря.

Пролог. Что значит буря.

Грядущая буря

Ренальд Фэнвар сидел на крыльце, согревая телом прочное кресло из черного дуба, которое для него два года назад вырезал его внук. Он смотрел на север.

На черные с серебром тучи.

Никогда он не видел ничего подобного. Громоздясь в вышине, они закрывали собой весь северный небосклон. И они вовсе не были серыми. Они были именно черными с серебром. Грохочущий грозовой фронт был темным, как погреб в полночь. В абсолютной тишине, где-то в глубине, разрывая тучи на части, сверкали серебристые молнии.

Воздух стал густым. Густым от запахов пыли и грязи, сухих листьев и так и не пролившегося дождя. Пришла весна, но посевы так и не взошли. Ни один росток не решился пробиться сквозь землю.

Он медленно поднялся с кресла – дерево заскрипело, кресло мягко закачалось позади него – и подошел к краю крыльца. Он сжимал в зубах трубку, хотя она давно потухла. Он не стал вновь ее разжигать. Эти тучи завораживали. Они были такими черными – как дым от лесного пожара, хотя дым от пожара никогда не поднимался так высоко в небо. А как понимать серебряные тучи? Они выпирали между черных, словно начищенная сталь сквозь покрывшую ее сажу.

Оглядев двор, он поскреб подбородок. Низкая побеленная изгородь окружала клочок травы и кусты. Они высохли все до единого – не сумели пережить эту зиму. Скоро придется их выкорчевать. Что до травы… что ж, трава оставалась прошлогодней. Не взошло ни травинки.

Удар грома его ошарашил. Чистый, резкий, словно невероятного масштаба удар металла о металл. От грома задребезжали окна в доме, затряслись доски крыльца – казалось, он потряс до самых костей.

Он отскочил. Этот удар был где-то рядом – возможно, на его подворье. Ему захотелось пойти проверить ущерб. Удар молнии может убить человека, или прогнать с земель, спалив его дом. Здесь, в Пограничье, очень многое может заменить трут – сухая трава, дранка, и даже семена.

Но тучи еще далеко. Значит, молния не могла ударить в его владениях. Черные и серебряные тучи накатывались и кипели, подпитывая и пожирая друг друга.

Он закрыл глаза, успокаиваясь, и глубоко вздохнул. Неужели ему показалось? Неужели он съезжает с катушек, как постоянно шутит Гаффин? Он открыл глаза.

И вдруг тучи оказались рядом – прямо над его домом.

Выглядело так, будто они неожиданно подкатились вперед, решив нанести удар, пока он отвел взгляд. Теперь они господствовали в небе, уносясь вдаль во всех направлениях, массивные и подавляющие. Он почти физически чувствовал, как их вес сдавливает окружающую атмосферу. Он вдохнул неожиданно тяжелый от влаги воздух, и на его лбу выступил пот.

Облака вспенивались; иссиня черные и серебристые тучи сотрясались от белых, идущих изнутри вспышек. Внезапно они закипели и хлынули вниз прямо на него, словно воронка смерча. Он вскрикнул, подняв руку, словно заслоняясь от невыносимо яркого света. Эта чернота. Эта бесконечная, удушающая чернота. Она поглотит его – он это знал.

И вдруг тучи исчезли.

Трубка с мягким стуком упала на крыльцо, рассыпав пепел по ступеням. Он не заметил, как выпустил ее. Ренальд помедлил, глядя в чистое синее небо, осознав, что испугался пустоты.

Тучи снова собрались на горизонте, но теперь в сорока лигах отсюда. Они тихонько громыхали.

Трясущейся рукой он поднял трубку. Загоревшая за годы, проведенные на солнце, рука была в старческих пятнах. «Это тебе показалось, Ренальд», – сказал он себе. – «Ты съезжаешь с катушек, это ясно как день».

Он был на взводе из-за посевов. Это они довели его до крайности. Хоть он и пытался приободрить парней, но выходило неестественно. Что-то уже должно было прорасти. Он пашет эту землю уже сорок лет! Семенам ячменя не нужно столько времени. Чтоб ему сгореть, но не нужно! Что в последнее время творится с миром? Не только нельзя положиться на растения, но и тучи не остаются там, где им положено.

С трудом он опустился обратно в кресло, так как ноги дрожали. «Старею…» – решил он.

Он проработал на ферме всю жизнь. Вести хозяйство в Пограничье было нелегко, но, если много работать и получать обильный урожай, то можно неплохо жить. «Сколько посеешь семян, столько удачи и получишь», – все время говорил его отец.

Что ж, Ренальд был одним из самых успешных фермеров в округе. Дела шли настолько хорошо, что он смог купить две соседние фермы, и по осени мог отправлять на ярмарку по тридцать телег. Сейчас на него работало шесть человек – они пахали поля и следили за порядком. Это не означало, что ему не приходилось каждый день лезть в навоз и показывать, в чем соль фермерского труда. Нельзя позволять мимолетному успеху вскружить тебе голову.

Да, он работал на земле, «жил землей», как всегда повторял его отец. И он разбирался в погоде, насколько это возможно. Эти тучи были необычными. Они тихо рычали, как рычат животные в ночи – выжидая, прячась в ближайшем лесу.

Он подскочил, когда новый удар грома прозвучал, казалось, слишком близко. Эти тучи же были за сорок лиг отсюда? Разве он так не думал? Скорее, если присмотреться, то сейчас похоже на десять лиг. «Не забивай себе голову», – проворчал он себе под нос. Звук собственного голоса успокаивал. В самом деле. Приятно услышать что-то, помимо этого громыхания и редкого поскрипывания ставен на ветру. Кстати, разве он не должен слышать, как Овэйн в доме готовит ужин?

– Ты устал. Вот и все. Устал. – Он запустил руку в карман жилета и выудил кисет с табаком.

Справа донеслось тихое громыхание. Сначала он решил, что это гром – но громыхание было слишком резким и постоянным. Это был не гром. Это гремели колеса.

И точно – большой, запряженный волами фургон взобрался на восточный склон Маллардова Холма. Ренальд придумал холму название сам. Каждой вещи нужно имя. Дорога называлась Маллардов Тракт – почему бы не назвать холм так же?

Он наклонился в кресле вперед, старательно не обращая внимания на облака, и, сощурившись, постарался рассмотреть возницу. Это не Тулин? Кузнец? Почему это он загрузил фургон чуть ли не до небес? Разве он не должен ковать новый плуг для Ренальда?

Хоть Тулин и был самым худым из кузнечной братии, у него все же было вдвое больше мышц, чем у большинства фермеров. Он был темноволос и загорел, как все шайнарцы. Так же по шайнарскому обычаю он брил лицо, но чуба не носил. Тулин мог проследить свой род от воинов Порубежья, но сам он был обычным крестьянином, как все в округе. Он держал кузницу около Дубового Ручья, в пяти милях к востоку. Зимними вечерами Ренальд с кузнецом часто с удовольствием играли в камни.

Тулин приближался. Он был моложе Ренальда, но последние несколько зим выдались тяжелыми, из-за чего он начал задумываться, не отойти ли от дел. Кузнечное дело не терпит стариков. Конечно, и фермерство тоже. Да разве есть хоть какое-то ремесло, подходящее старику?

Фургон Тулина катился по накатанной проселочной дороге, приближаясь к белой изгороди Ренальда. «Как странно», – подумал Ренальд. За фургоном тянулась аккуратная цепочка животных: пять коз и две молочных коровы. Снаружи к фургону были привязаны клети с черными курами, а сам фургон был забит мебелью, тюками и бочками. Юная дочка Тулина, Мирала, сидела на передке, рядом с ним и его женой – златоволосой женщиной с юга. Галлана уже двадцать пять лет была женой Тулина, но Ренальд до сих пор мысленно звал ее «эта южаночка».

Вся семья ехала в фургоне и забрала с собой все, что можно. Очевидно, они переезжают. Но куда? Может, к родственникам? Они с Тулином не садились за партию в камни уже… да, уже три недели. В последнее время выдалось не слишком-то много времени ходить в гости – пришла весна, и нужно сеять. Кому-то понадобится чинить плуги и точить косы. Кто этим займется, если кузница Тулина опустеет?

Пока Тулин прилаживал фургон рядом с домом, Ренальд набил в трубку щепотку табака. Худощавый, седой кузнец передал поводья дочери и спрыгнул с фургона, подняв облако пыли, когда его ноги коснулись земли. За его спиной зрела далекая гроза.

Тулин распахнул калитку и пошел к крыльцу. Он выглядел растерянным. Ренальд открыл было рот, чтобы его поприветствовать, но Тулин заговорил первым.

– Я закопал мою лучшую наковальню на грядке, где Галлана когда-то выращивала клубнику, – произнес высокий кузнец. – Ты ведь помнишь, где это? Там же я сложил мои лучшие инструменты. Они хорошо смазаны и лежат в моем лучшем сундуке. Я перевязал его, чтобы он не промок. Это на какое-то время должно уберечь инструменты от ржавчины.

Ренальд закрыл рот – его трубка так и осталась набитой наполовину. Если Тулин спрятал наковальню… это значит, что в ближайшее время он возвращаться не собирается.

– Тулин, что…

– Если я не вернусь, – сказал Тулин, посмотрев на север, – Ты откопаешь мои вещи и проследишь, чтобы о них позаботились? Продай их, Ренальд, кому-нибудь, кто знает в этом толк. Я не хочу, чтобы кто ни попадя бил по этой наковальне. Ты ведь знаешь, я собирал эти инструменты двадцать лет.

– Тулин! – пробормотал Ренальд. – Куда ты собрался?

Тулин вновь повернулся к нему, положив руку на перила крыльца, взгляд его карих глаз был серьезным.

– Надвигается буря, – сказал он. – Так что я решил – надо ехать на север.

– Буря? – удивился Ренальд. – Ты имеешь в виду ту, что маячит на горизонте? Верно, Тулин, она выглядит плохо. Да сгори мои кости, она выглядит просто ужасно! Но какой смысл от нее бежать? Мы и раньше видели страшные бури.

– Но не такую, старина, – сказал Тулин. – Эта буря не из тех, что можно пересидеть.

– Это ты о чем, Тулин? – спросил Ренальд.

Прежде чем тот успел ответить, его из фургона окликнула Галлана:

– Ты сказал ему про котлы?

– Ах, да, – произнес Тулин. – Галлана начистила те луженые медью котлы, которые так нравятся твоей жене. Если Овэйн захочет их забрать, то они стоят в кухне на столе. – Сказав это, Тулин кивнул Ренальду и пошел обратно к фургону.

Ренальд сидел в каком-то оцепенении. Тулин всегда был прямолинейным: он предпочитал высказать все, что у него на душе, а потом пойти дальше. Это было одним из того, что в нем нравилась Ренальду. Но кузнец будто промчался сквозь разговор, подобно валуну, летящему сквозь отару овец, пугая всех до единой.

Ренальд кое-как поднялся на ноги, оставив трубку на кресле, и пошел через двор следом за Тулином к фургону. «Да чтоб оно все сгорело!» – Подумал Ренальд, оглядевшись по сторонам и вновь отметив жухлую траву и сухие кусты. Он отдал этому двору столько сил.

Кузнец проверил, хорошо ли закреплены клетки к бортам фургона. Протянув руку, Ренальд перехватил его, но его отвлекла Галлана.

– Вот, Ренальд, – сказала она изнутри фургона. – Держи. – Она протянула ему корзину с яйцами. Из пучка у нее выбился золотистый локон. Ренальд потянулся, чтобы взять корзину. – Отдай их Овэйн. Я знаю, после того осеннего нашествия лис у вас осталось мало кур.

Ренальд взял корзину. Часть яиц была белыми, часть коричневыми.

– Хорошо. Но куда же вы собрались, Галлана?

– На север, дружище, – сказал Тулин. Проходя мимо, он положил руку Ренальду на плечо. – Я так понимаю, там собирается армия. Им понадобятся кузнецы.

– Пожалуйста, – Ренальд указал на дом корзинкой с яйцами. – Задержитесь хотя бы на пару минут. Овэйн только что поставила хлеб – и пышные медовые пироги, как ты любишь. Мы можем поболтать за партией в камни.

Тулин помедлил.

– Нам лучше отправляться, – мягко сказала Галлана. – Буря приближается.

Тулин кивнул и забрался в фургон.

– Может, тебе тоже стоит отправиться на север? Если решишься, то бери с собой все, что можешь. – Он помолчал. – Ты неплохо обращаешься с молотком, поэтому справишься с простенькой ковкой. Возьми свои лучшие косы и перекуй на алебарды. Возьми две самых лучших – не скупись и не бери те, что похуже. Выбери лучшее, потому что это будет твоим личным оружием.

Ренальд нахмурился.

– Откуда ты знаешь, что там собирается армия? Тулин, чтоб мне сгореть – но я же не солдат!

Тулин продолжал, будто и не слышал ответа.

– Алебардой можно стащить врага с лошади и заколоть его. И я тут подумал, что ты можешь взять те, что похуже, и выковать парочку мечей.

– Откуда я знаю, как делать мечи? И как обращаться с мечом, в конце-то концов?

– Научишься, – сказал Тулин, повернувшись к северу. – Там понадобится каждый, Ренальд. Каждый. Они идут на нас. – Он бросил взгляд на Ренальда. – Сделать меч не так уж и трудно. Берешь лезвие косы и выпрямляешь его, затем ищешь кусок дерева для гарды – чтоб вражеский меч не соскользнул по лезвию и не отрубил тебе руку. У тебя уже почти все есть.

Ренальд моргнул. Он перестал задавать вопросы, но не мог прогнать их из головы. Они сбились в его мозгу, как стадо, пытающееся прорваться наружу через единственные ворота.

– Бери с собой весь скот, Ренальд, – сказал Тулин. – Вы его съедите, ты сам, или твои люди – и тебе понадобится молоко. А если нет, то встретишь людей, у которых можно что-то обменять на говядину или баранину. Еды будет мало – все портится, а зимние запасы истощаются. Бери все, что есть. Сушеные бобы и фрукты – все.

Ренальд оперся о калитку. Он чувствовал себя слабым и разбитым. Наконец он выдавил из себя единственный вопрос:

– Зачем?

Тулин помедлил, затем отошел от фургона и вновь положил руку Ренальду на плечо.

– Прости, что все так внезапно. Я… ты знаешь, Ренальд, как у меня обстоят дела с разговорами. Я не знаю, что это за буря – но я знаю, что она означает. Я никогда не брал в руки меча, но мой отец сражался в Айильской войне. Я Порубежник, а эта буря означает, что наступает конец. Когда она явится, мы должны быть на месте.

Он замолчал и обернулся к северу, глядя на собирающиеся тучи так, как фермер смотрит на ядовитую змею, обнаруженную посреди поля.

– Сохрани нас Свет, дружище. Мы должны быть там.

Он убрал руку с плеча Ренальда и вскарабкался обратно в фургон. Ренальд смотрел, как они подстегнули волов и тронулись на север. Будто оцепенев, Ренальд долго смотрел им вслед.

Вдали раздался треск грома – словно по холмам ударили хлыстом.

Дверь дома открылась и закрылась. К нему подошла Овэйн. Ее седые волосы были собранны в пучок. Они уже давно были такого цвета; она поседела рано, и Ренальду всегда нравился их цвет, скорее серебряный, чем седой. Как облака.

– Это Тулин? – спросила Овэйн, глядя на пылящий вдалеке фургон. Одинокое черное перо кружило над дорогой.

– Да.

– Он не остался даже поболтать?

Ренальд покачал головой.

– О! Галлана передала яйца! – Она взяла корзину и принялась перекладывать яйца в передник, чтобы отнести в дом. – Она такая прелесть. Оставь корзину на земле – я уверена, она кого-нибудь за ней пришлет.

Ренальд глядел на север.

– Ренальд? – спросила Овэйн. – Что на тебя нашло, старый ты пень?

– Она начистила для тебя котлы, – сказал он. – Те, что с медным дном. Они стоят у нее на кухне. Они твои, если ты хочешь.

Овэйн умолкла. Ренальд услышал треск и оглянулся. Она чуть опустила передник, яйца соскальзывали на землю и разбивались.

Очень спокойным голосом Овэйн спросила:

– Она еще что-нибудь сказала?

Он почесал голову, на которой осталось не так-то много волос.

– Она сказала, что надвигается буря, и что они едут на север. Тулин сказал, что нам тоже надо ехать.

Они постояли еще немного. Овэйн перехватила край передника и тем самым спасла большую часть яиц. Она даже не взглянула на те, что упали. Она просто смотрела на север. Ренальд обернулся. Гроза снова перескочила вперед – и каким-то образом стала еще темнее.

– Я думаю, Ренальд, нам стоит их послушать, – сказала Овэйн. – Я соберу в доме то, что нам нужно взять с собой, а ты собери людей. Они не сказали, как долго нам придется отсутствовать?

– Нет, – сказал он. – Они даже толком не объяснили, зачем. Сказали только, что из-за бури нам нужно идти на север. И… что это конец.

Овэйн резко вдохнула.

– Ладно, ты только проследи, чтоб люди были готовы. Я займусь домом.

Она поспешила в дом, и Ренальд заставил себя отвернуться от бури. Он обошел дом и вошел на скотный двор, созывая работников. Они все были крепкими парнями и хорошими людьми. Его собственные сыновья искали счастья в другом месте, но эти шестеро его работников были ему почти как сыновья. Мерк, Фавидан, Риннин, Вешир и Адамад собрались вокруг. Все еще чувствуя ошеломление, Ренальд отправил двоих собрать животных, еще двоих – собрать зерно и провизию, оставшуюся после зимы, и последнего – за Гелени, который ушел в деревню за свежими семенами, на случай, если их собственные посевы не взойдут.

Пятеро работников разбежались кто куда. Ренальд немного постоял на скотном дворе, потом пошел в амбар, чтобы вытащить на свет полевую кузню. Это была не просто наковальня, но настоящая компактная кузня, созданная специально для того, чтобы ее перевозить. Она помещалась на колесах – в амбаре работать с кузней нельзя, из-за пыли амбар мог загореться. Он взялся за ручки и выкатил ее под навес на краю двора – тот был сложен из добрых кирпичей, и Ренальд чинил здесь вещи по мелочам, когда было нужно.

Через час у него в кузне горел огонь. Он был не таким хорошим кузнецом, как Тулин, но отец учил его, что хотя бы немного кузнечное дело знать крайне полезно. Зачем тратить впустую несколько часов на дорогу в город и обратно лишь затем, чтобы починить сломанную дверную петлю?

Тучи все еще были тут. Он старался не смотреть на них, когда отошел от кузни и направился в амбар. Тучи казались ему глазами, подсматривающими за ним через плечо.

Сквозь трещины в стенах амбара пробивался солнечный свет, освещая пыль и сено. Ренальд построил его сам, лет двадцать пять назад. Он все собирался поменять кривые балки под крышей, но теперь не до того.

Подойдя к инструментам, он, было, потянулся к одной из кос похуже… но остановился. Глубоко вздохнув, он снял со стены лучшую косу. Он вернулся к кузне и сбил косу с рукоятки.

Когда он отбрасывал деревяшку в сторону, к нему подошел Вешир – старший из рабочих – ведя с собой пару коз. Когда он увидел лезвие косы на наковальне, его лицо потемнело. Он привязал коз к столбу и быстро подошел к Ренальду, но промолчал.

Как сделать боевую косу? Тулин сказал, что она годится на то, чтобы стащить врага с лошади. Значит, ему придется заменить рукоятку косы на более длинное, прямое древко из ясеня. Ограненный конец будет выступать за пятку лезвия, превратившись в грубый наконечник копья, обитый куском олова для усиления. А потом придется нагреть лезвие и загнуть конец примерно до половины, чтоб получился крюк, которым можно стащить человека с лошади и одновременно его ранить. Он положил лезвие на горящие угли, чтобы нагреть его, и принялся завязывать фартук.

Вешир постоял с минуту, наблюдая. В конце концов, он подошел к Ренальду и взял его за плечо.

– Ренальд, что мы делаем?

Ренальд сбросил его руку.

– Мы отправляемся на север. Грядет буря, и нам нужно на север.

– Мы собираемся на север из-за какой-то бури? Что за безумие?!

Почти то же самое Ренальд сказал Тулину. Вдали загрохотал гром.

Тулин прав. Посевы… небо… еда портится без предупреждения. Даже до разговора с Тулином Ренальд знал. Знал глубоко внутри, что буря не пронесется над головой и попусту исчезнет. С ней придется сражаться.

– Вешир, – сказал Ренальд, возвращаясь к работе, – ты проработал на этой ферме… сколько уже, пятнадцать лет? Ты первый, кого я нанял. Как я обращался с тобой?

– Хорошо, – сказал Вешир. – Но, чтоб мне сгореть, Ренальд, прежде ты никогда бы не решился бросить ферму! Посевы, если мы их бросим, превратятся в пыль. Тут же не юг, где влажно. Как мы можем просто взять и уйти?

– Потому что, – ответил Ренальд, – если мы не уедем сейчас, то потом не будет иметь никакого значения, посеяли мы что-нибудь или нет.

Вешир нахмурился.

– Сынок, – сказал Ренальд, – ты сделаешь, как я скажу, и все тут. Ступай, продолжай собирать скот.

Вешир побрел прочь, но сделал, как велено. Он был хорошим парнем, но немного горячим.

Ренальд вынул лезвие из огня – металл раскалился добела. Он положил его на маленькую наковальню и принялся бить по искривленной области, где пятка лезвия соединялась с острой кромкой. Удары молота о металл казались громче, чем следовало. Они звенели, будто огромный колокол, и звуки сливались. Как будто каждый удар молота был частью бури.

Он работал, и звон ударов, казалось, превращался в слова. Как будто кто-то бормочет у него в голове все одну и ту же фразу.

«Грядет буря. Грядет буря…».

Он продолжал бить, оставив косе лезвие, но выпрямляя ее и формируя на конце крюк. Он еще не знал, зачем – но это было не важно. Грядет буря, и он должен быть готов.

* * *

Наблюдая, как кривоногие солдаты прилаживают к седлу завернутое в одеяло тело Танеры, Фалендре едва сдерживала слезы и подступающую тошноту. Она была старшей, и, если хотела, чтобы четверо выживших сул'дам проявили хоть какое-то самообладание, она должна была служить им примером. Она пыталась убедить себя, что на своем веку повидала худшее, и битвы, в которых гибло больше одной сул'дам или дамани. Но это только напоминало ей о том, как именно погибли Танера и ее Мири, поэтому она гнала эти мысли прочь.

Ненси всхлипывала, прижавшись к ее боку. Фалендре гладила ее по голове, пытаясь направить через ай'дам успокаивающие чувство. Такое часто срабатывало, но только не сегодня. Для этого ее собственные чувства были чересчур взбаламучены. Если бы только она могла забыть, что ее дамани ограждена, или кем именно. Точнее, чем. Ненси снова всхлипнула.

– Передашь ли ты сообщение, как я тебе приказал? – раздался мужской голос за ее спиной.

Нет, это был не просто мужчина. От его голоса у нее сводило живот. Она заставила себя обернуться к нему лицом, заставила себя встретить взгляд этих холодных, жестких глаз. Они менялись с каждым поворотом головы – то голубые, то серые – но всегда оставались похожими на отшлифованные драгоценные камни. Она знала много сильных мужчин, но был ли среди них хоть один настолько силен, чтобы, потеряв руку, вел бы себя как ни в чем не бывало, будто потерял всего лишь перчатку? Она почтительно поклонилась, дернув ай'дам, чтобы Ненси сделала то же самое. Пока что, для пленников, взятых при подобных обстоятельствах, с ними обходились достаточно снисходительно. Им даже дали воду для умывания, и, возможно, их скоро освободят. Однако кто знает, что может заставить изменить решение этого мужчину? Обещание свободы могло быть частью какого-то плана.

– Я передам ваше сообщение со всем вниманием, которого оно заслуживает – начала она, но затем запнулась. Как она должна к нему обращаться? – Милорд Дракон! – поспешно закончила она. От этих слов у нее пересохло в горле, но он кивнул – видимо, этого было достаточно.

Одна из марат'дамани прошла сквозь эту немыслимую дыру в воздухе. Это была молодая женщина с уложенными в длинную косу волосами. На ней было надето столько драгоценностей, что с лихвой хватило бы для Высокорожденной. И, как ни странно, посреди лба у нее была красная точка. – Насколько ты решил здесь задержаться, Ранд? – потребовала ответа она, словно молодой человек с безжалостным взглядом был слугой, а вовсе не тем, кем являлся на самом деле. – Насколько близко мы от Эбу Дар? В городе полно Шончан, знаешь ли, и не исключено, что вокруг летает куча дозорных ракенов.

– Это Кадсуане тебя отправила спросить? – сказал он, и ее щеки порозовели. – Осталось недолго. Всего несколько минут.

Молодая женщина перевела свой взгляд на остальных сул'дам и дамани, которые по примеру Фалендре делали вид, что рядом не было разглядывающей их марат'дамани, и, особенно, никаких мужчин в черных куртках. Женщины привели себя в порядок настолько, насколько могли. Сурья смыла кровь с лица и умыла свою Таби, а Малиан перевязала их головы так, что казалось, что на них надеты странные шляпы. А Сайар почти сумела отчистить следы рвоты, которой она испачкала платье.

– И все-таки я считаю, что мне следовало бы их Исцелить, – неожиданно заявила Найнив. – Ушибы головы могут вызвать побочные явления, которые так легко не проходят.

Сурья с окаменевшим лицом спрятала Таби за спину, пытаясь защитить дамани своим телом. Если бы только она могла. Светлые глаза Таби от страха чуть не вылезли из орбит.

Фалендре умоляюще протянула руку к высокому молодому человеку. К Возрожденному Дракону.

– Пожалуйста. Они получат медицинскую помощь, как только мы попадем в Эбу Дар.

– Отстань, Найнив – сказал молодой человек. – Раз не хотят, значит, не хотят. – Марат'дамани сердито нахмурилась, сжав свою косу побелевшими пальцами. – Дорога в Эбу Дар находится где-то в часе езды к западу отсюда. Если поспешишь, сумеешь оказаться в Эбу Дар к ночи. Щиты у дамани исчезнут примерно через полчаса. Это верно в отношении щитов из саидар, Найнив? – Насупившаяся женщина молча уставилась на него. – Правильно, Найнив?

– Полчаса, – наконец выдавила она. – Но все, что ты делаешь, – неправильно, Ранд ал'Тор. Отправлять этих дамани обратно неправильно, и ты это знаешь.

На мгновение, его глаза стали еще холодней. Не тверже. Это было бы невозможно. Но в эту долгую минуту они, казалось, стали ледяными безднами.

– Поступать правильно было легче, когда я должен был заботиться всего лишь о паре овец, – спокойно ответил он. – Теперь с этим сложнее. – Отвернувшись, он повысил голос. – Логайн, отправляй всех обратно через Врата. Нет, нет, Мериса, я не пытаюсь вам приказывать. Не соблаговолите ли присоединиться к нам? Они скоро закроются.

Марат'дамани, звавшие себя Айз Седай, начали проходить сквозь это безумное отверстие в воздухе, следом вперемешку с горбоносыми солдатами шли одетые в черные куртки мужчины – Аша'маны. Оставшиеся несколько солдат закончили прикреплять тело Танеры к седлу. Животных дал Возрожденный Дракон. Странно, что ему пришлось сделать им подарок после всего, что произошло.

Мужчина с безжалостным взглядом вновь повернулся к ней.

– Повтори задание.

– Я должна вернуться в Эбу Дар и передать послание нашим лидерам.

– Дочери Девяти Лун – сурово поправил Возрожденный Дракон. – Ты передашь мое послание лично ей.

Фалендре пришла в замешательство. Она была недостойна говорить с кем-либо из Высокородных, не говоря уж о Верховной Леди, дочери самой Императрицы, да живет она вечно! Но выражение лица этого человека не допускало возражений. Фалендре найдет способ.

– Я передам ей ваше послание, – продолжила она. – Я скажу ей, что… что вы не держите на нее зла за это нападение, и что вы хотите встретиться.

– Я по-прежнему хочу встретиться, – решительно поправил Возрожденный Дракон.

Насколько было известно Фалендре, Дочь Девяти Лун ничего не знала о планировавшейся встрече. Ее тайно организовала Анат. И именно поэтому Фалендре знала точно, что этот человек должен являться Возрожденным Драконом. Поскольку только сам Возрожденный Дракон мог противостоять одной из Отрекшихся, и не просто выжить, а оказаться в итоге победителем.

Неужели Анат и вправду была одной из Отрекшихся? У Фалендре ум за разум заходил от подобной идеи. Невозможно. Но все же, здесь был Возрожденный Дракон. Если он есть, если он ходит по земле, значит, могут быть и Отрекшиеся. Она понимала, что у нее в голове все перепуталось, что ее мысли ходят по кругу. Она подавила страх, с ним она разберется позже. Она должна взять себя в руки.

Она заставила себя поглядеть в ледяные самоцветы, заменявшие этому человеку глаза. Она должна сохранять хоть каплю достоинства, хотя бы ради того, чтобы подбодрить остальных выживших сул'дам. И, конечно, дамани. Если сул'дам вновь потеряют самообладание, дамани потеряют надежду.

– Я передам ей – сказала Фалендре, без дрожи в голосе, – что вы «по-прежнему» желаете с ней встречи. Что вы верите, что между нашими народами возможен мир. И я должна сказать ей, что леди Анат была одной… одной из Отрекшихся.

В стороне она заметила, как несколько марат'дамани протолкнули сквозь отверстие в воздухе Анат, которая, несмотря на пленение, сохраняла величественную осанку. Она всегда заносилась. Могла ли она быть тем, в чем ее обвинял этот человек?

Как Фалендре при встрече с дер'сул'дам объяснить эту трагедию, эту ужасную путаницу? Она испытывала непреодолимое желание скрыться, найти какое-нибудь место, чтобы спрятаться.

– Между нами должен быть мир – сказал Возрожденный Дракон. – Я прослежу за этим. Передай своей госпоже, что она сможет найти меня в Арад Домане. Я прекращу там бои против ваших войск. Дай ей знать, что я делаю это в качестве жеста доброй воли – как и то, что я отпускаю вас. Не нужно стыдиться, что вами манипулировала одна из Отрекшихся, особенно эта… тварь. В какой-то степени, теперь я чувствую себя спокойней. Я беспокоился, что кто-то из них проникнет к Шончанской знати. И должен был догадаться, что это будет Семираг. Она всегда любила трудные задачи.

Он говорил об Отрекшейся как о старой знакомой, и Фалендре почувствовала, как мороз пробежал по ее коже.

Он взглянул на нее.

– Вы можете идти – сказал он, затем развернулся и растворился в воздухе. Она многое бы отдала, чтобы Ненси научилась этому фокусу с перемещением. Последняя марат'дамани прошла в отверстие, и оно закрылось, оставив Фалендре наедине с ее товарищами. На них было жалко глядеть. Тала продолжала рыдать, а Малиан в любой момент могло стошнить. У других, несмотря на умывание, кожа лица была покрыта плохо оттертыми кровоподтеками и засохшей кровью. Фалендре была рада, что ей удалось отвертеться от Исцеления. Она видела, как один из мужчин Исцелял членов отряда Дракона. Кто знает, какая порча останется на человеке, побывавшем под этими нечестивыми руками?

– Держитесь! – скомандовала она остальным, чувствуя себя куда неуверенней, чем прозвучало в голосе. Он и вправду их отпустил! Она едва могла надеяться на подобный исход. Лучше отсюда убраться. И как можно скорее. Она заставила остальных забраться на подаренных лошадей, и, через несколько минут, они направлялись на юг, к Эбу Дар. Каждая сул'дам ехала рядом со своей дамани.

Сегодняшнее происшествие могло закончиться тем, что у нее отберут дамани и навсегда запретят пользоваться ай'дамом. В отсутствии Анат, кто-то должен понести наказание. Что скажет Верховная Леди Сюрот? Погибла дамани. Оскорблен Возрожденный Дракон.

Конечно, худшим, что может с ней произойти, будет потеря доступа к ай'дам. Они же не делают таких, как Фалендре, да'ковале, не так ли? От подобной мысли вновь возникли спазмы в желудке.

Ей придется постараться, чтобы очень осторожно объяснить все случившееся. Должен быть способ представить дело таким образом, чтобы сохранить себе жизнь.

Она дала слово Возрожденному Дракону передать послание непосредственно Дочери Девяти Лун. Она так и сделает. Но она не сможет сделать этого сразу. Нужно тщательно обдумать сложившуюся ситуацию. Очень тщательно.

Она склонилась к лошадиной шее, послав ее вперед, возглавляя остальных. Так, чтобы они не смогли заметить в ее глазах слезы разочарования, боли и страха.

* * *

Тайли Кирган, Лейтенант-Генерал Непобедимой Армии, расположилась на вершине поросшего деревьями холма. Взгляд ее был устремлен на север. Сколь сильно отличалась эта земля от ее родины – Марам Кашор, где она родилась, был засушливым островом на юго-восточной окраине Шончан. Деревья лумма там были прямыми, огромного размера, с крупными длинными листьями, растущими от вершины, словно гребень волос Высокородных.

По сравнению с ними то, что принимали за деревья в этой стране, было чахлым, кривым, мохнатым кустарником. Их ветки напоминали пальцы старых солдат, пораженные артритом за годы обращения с мечом. Как местные называли эти растения? Подлесок? Так странно… Подумать только, часть ее предков, возможно, именно отсюда отправилась в Шончан с Лютейром Пейндрагом.

Поднимая в воздух клубы пыли, внизу по дороге маршировала ее армия. Тысяча за тысячей. Их стало немного меньше, чем было раньше. Минуло две уже недели после сражения с Айил, в котором так впечатляюще сработал план Перрина Айбары. Для Тайли всегда было поучительно сражаться бок о бок с подобным человеком – и горько, и приятно одновременно. Приятно потому, что он был гениален. Горько – от беспокойной мысли, что однажды они могут столкнуться лицом к лицу на поле брани. Тайли никогда не принадлежала к тем, кто радовался трудностям в битве. Она предпочитала побеждать легко.

Некоторые генералы говорили, что без трудностей нет стимула для развития. Тайли же полагала, что для нее, вместе с солдатами, лучше развиваться на учениях, оставив трудности противнику.

Не хотела бы она столкнуться с Перрином в бою. Нет, не хотела бы. И не только потому, что он ей нравился.

Чьи-то копыта медленно зацокали по земле. Она обернулась к Мишиме, подъехавшему к ней на светлом мерине. Его шлем был привязан к седлу, а покрытое шрамами лицо имело задумчивый вид. Они были очень похожи: на собственном лице Тайли было несколько старых шрамов.

Теперь, после присвоения ей титула Высокородной, он стал более почтительным. Доставленное ракеном сообщение оказалось полной неожиданностью. Тайли была оказана великая честь, к которой она никак не могла привыкнуть.

– Никак не выбросите сражение из головы? – Поинтересовался Мишима.

– Да, – ответила Тайли. Даже спустя две недели оно не давало ей покоя. – А ты что думаешь?

– Полагаю, вы спрашиваете про Айбару? – Отозвался Мишима. Он продолжал общаться с ней, как со старым другом, хотя и не позволял себе смотреть ей в глаза. – Он – хороший солдат. Возможно, чересчур увлеченный и одержимый. Но хороший.

– Верно, – покачав головой, сказала Тайли. – Мир меняется, Мишима. И в неожиданную сторону. Сперва Айбара, затем все эти странности.

Мишима задумчиво кивнул.

– Люди избегают о них рассказывать.

– Эти чудеса случаются слишком часто, чтобы принимать их за обычный обман зрения, – произнесла Тайли. – Разведчики действительно что-то видели.

– Люди просто так не исчезают, – отозвался Мишима. – Вы считаете, что это – Единая Сила?

– Я не знаю, что это, – ответила она. Тайли посмотрела на окружающие деревья. Хотя некоторые из оставшихся позади растений, почувствовав весну, начали распускать почки, ни одно из этих даже не думало это делать. Они были похожи на скелеты, несмотря на достаточно теплую даже для посевной погоду. – У вас в Халамаке растут такие деревья?

– Не совсем такие, – ответил Мишима, – но я и прежде видел что-то подобное.

– Разве на них не должны появляться почки?

Он пожал плечами.

– Я – солдат, Леди Тайли.

– А я и не заметила. – Сухо откликнулась она.

Он хмыкнул.

– Я имел в виду, что не обращаю внимания на деревья. Они не проливают кровь. Возможно, почки должны быть, может, и нет. По эту сторону океана слишком много странного. Деревья без почек весной – всего лишь очередная диковина. Но уж лучше это, чем множество марат'дамани, заставляющих кланяться и расшаркиваться перед ними, словно перед Высокородными. – Он вздрогнул.

Тайли кивнула, хотя и не разделяла его отвращения. Не совсем. Она не была уверена, как относиться к Перрину с его Айз Седай, не говоря уже про его Аша'манов. Да и о деревьях она знала не намного больше Мишимы. Однако она интуитивно чувствовала, что почки уже должны были появиться. И те люди, которых разведчики продолжали видеть на полях – как, даже с помощью Единой Силы, они умудрялись исчезать так быстро?

Квартирмейстер вскрыл один из сухих пайков и обнаружил одну пыль. Тайли приказала бы искать вора или шутника, если бы тот не заявил, что проверял запасы за мгновение до этого. Карм был хорошим человеком. Он служил квартирмейстером уже много лет и никогда не ошибался.

Гниющее продовольствие было тут обычным явлением. Карм винил во всем стоявшую на этой странной земле жару. Впрочем, сухой паек портиться не должен, или, по крайней мере, не так внезапно. И другие приметы в последнее время были дурными. Ранее сегодня она видела двух дохлых крыс. Одна из них в пасти сжимала хвост другой. Это было худшее предзнаменование, виденное ею в жизни. При мысли о нем Тайли до сих пор бросало в дрожь.

Что-то случилось. Перрин не желал об этом распространяться, однако Тайли заметила, что на него давит какое-то бремя. Он знал куда больше, чем рассказывал.

«Мы не можем позволить себе сражаться с такими людьми», – думала она. Это была крамольная мысль, и посему она не станет обсуждать ее с Мишимой. И даже сама Тайли не смела думать подобным образом. Императрица, да живет она вечно, объявила, что эта земля должна быть возвращена. Сюрот с Галганом были выбраны предводителями сил Империи этой рискованной миссии, пока Дочь Девяти Лун не объявит себя. Тайли не были ведомы замыслы Верховной Леди Туон, но Сюрот и Галган были едины в своем желании покорить эту землю. Это было единственным, в чем они были согласны друг с другом.

Ни один из них не пожелал бы даже выслушать предложение видеть в населении этой земли союзников, а не врагов. Даже мысль о подобном была почти изменой, или, по меньшей мере, бунтом. Вздохнув, Тайли обернулась к Мишиме, готовясь отдать приказ отправить разведку на поиск места, подходящего для ночного лагеря.

И застыла. Шею Мишимы пронзала жуткая, зазубренная стрела, а она даже не услышала, как это случилось. Застыв, он встретился с ней взглядом, пытаясь что-то сказать, но лишь захлебнулся кровью. Мишима выскользнул из седла и рухнул бесформенной грудой. В тот же миг за спиной Тайли нечто огромное продралось сквозь подлесок, ломая узловатые ветви, и бросилось на неё. У нее едва хватило времени высвободить меч и вскрикнуть, когда Буран, верный боевой конь, никогда не подводивший ее в сражениях, сбросил ее на землю, встав на дыбы.

Это спасло ей жизнь, поскольку нападавший ударил мечом с широким лезвием прямо по седлу, где она была мгновение назад. Загремев броней, она вскочила на ноги и прокричала:

– К оружию! Нападение!

Ее голос слился с сотнями других, в то же самое время пытавшихся поднять тревогу. Отовсюду доносились крики людей и лошадиное ржание.

«Ловушка», – подумала Тайли, поднимая меч. – «И мы в нее попались! Где разведка? Что случилось?» – Она бросилась к пытавшемуся ее убить человеку. Он крутанулся, фыркнув.

И она впервые разглядела, что это было. Вовсе не человек, а существо с искаженными чертами лица: его голова была покрыта грубой бурой шерстью, а чересчур широкий лоб – толстой, морщинистой кожей. Глаза существа напоминали человеческие, однако нос был сплющен, словно у борова, и из пасти явственно торчали два внушительных клыка. Существо ревело, брызгая слюной из губ, так похожих на человеческие.

«Ради забытых предков», – подумала она, – «на кого мы наткнулись?» - Чудище было воплощением ночных кошмаров, обретшим плоть и явившимся убивать. Именно тем, что она всегда отрицала, считая суеверием.

Тайли бросилась на существо, отбив в сторону широкий меч, которым оно пыталось ее атаковать. Развернувшись, она выполнила Удар Веткой и по плечо отрубила руку существа. Она ударила снова, и голова существа, отделенная от тела, покатилась по земле. Прежде чем рухнуть без движения, оно сумело сделать еще три шага.

Деревья зашумели, послышался треск веток. Чуть ниже по склону, Тайли увидела, как сотни существ выскочили из подлеска и напали на ее людей, врезавшись в середину строя и сея хаос. Из-за деревьев появлялось все больше и больше чудовищ.

Как это могло произойти? Как эти создания могли оказаться столь близко к Эбу Дар! Они оказались внутри оборонительных рубежей Шончан, всего в дне пути от столицы.

Тайли бросилась вниз по склону, созывая свою почетную охрану, под рев все новых тварей, выбегавших из леса за ее спиной.

* * *

Грендаль нежилась в украшенной каменным кружевом комнате в окружении обожающих ее прекрасных мужчин и женщин, одетых лишь в прозрачные белые одеяния. Жаркий огонь играл в камине, освещая превосходный кроваво-красный ковер. На ковре было выткано изображение молодых мужчин и женщин в таких позах, которые заставили бы покраснеть даже опытную куртизанку. В открытые окна проникал дневной свет. Расположение ее дворца на возвышенности позволяло любоваться лежащими внизу соснами и мерцающим озером.

Грендаль отхлебнула кисло-сладкий сок. На ней было светло-голубое платье доманийского покроя. Она все больше привязывалась к этой моде, хотя ее платье было прозрачнее, чем следовало. Доманийки привыкли шептать, в то время как Грендаль предпочитала звонкий крик. Она сделала еще один глоток сока. Какой интересный вкус. В эту эпоху он стал экзотикой. Эти фруктовые деревья теперь росли только на далеких островах.

Без предупреждения в центре комнаты появились врата. Она еле слышно выругалась, когда одна из ее замечательных находок – молодая женщина в самом соку по имени Тураса, член доманийского Купеческого Совета – из-за этого чуть не потеряла руку. Врата впустили знойную жару, которая испортила созданное ею идеальное сочетание прохлады горного воздуха и тепла камина.

Не теряя самообладания, Грендаль заставила себя откинуться на спинку мягкого бархатного кресла. Сквозь врата шагнул посланник, весь в чёрном, и она догадалась, зачем он явился, еще до того, как он заговорил. Теперь, когда Саммаэль погиб, только Моридин знал, где ее следует искать.

– Миледи, требуется ваше присутствие…

– Да, да, – сказала она. – Встань прямо и дай мне тебя рассмотреть.

Юноша застыл на месте, сделав всего два шага по комнате. Ну, надо же! Какой милашка! Светло-золотистые волосы, столь редкие во многих уголках света, зеленые глаза, мерцавшие как заросшие мхом пруды, стройная подтянутая фигура, мускулов столько, сколько надо. Грендаль прищелкнула языком. Либо Моридин пытается ее подкупить, отправив красивого посланца, либо же это совпадение.

Нет, среди Избранных нет места совпадениям. Грендаль едва удержалась, чтобы не сплести Принуждение и не присвоить парня себе. Однако сдержалась: стоит только человеку попасть под Принуждение подобной силы, он уже никогда не оправится, да и Моридин может рассердиться. А ей следует побеспокоиться о его причудах. Он никогда, даже в прежнее время, не был полностью нормальным. Если она однажды намеревается стать Ни’блисом, то хорошо бы до времени его не раздражать, пока не настанет момент напасть.

Она выбросила посланника из головы – если нельзя его заполучить, то интересоваться нечем – и взглянула в открытые врата. Она терпеть не могла, когда ее вынуждали встречаться с Избранными на чужих условиях. И ненавидела покидать свою крепость и любимцев. А больше всего она ненавидела, когда ее вынуждали пресмыкаться перед тем, кто должен быть ее подчиненным.

Но ничего не поделаешь. Моридин был Ни’блисом. Пока. А это значило, что, невзирая на ненависть, у Грендаль не было выбора – только откликнуться на его призыв. Поэтому она отставила напиток в сторону, встала и прошла сквозь врата. На ее прозрачном светло-голубом платье сверкнула золотая вышивка.

По другую сторону врат стояла нестерпимая жара. Грендаль тут же сплела Воздух и Воду, охлаждая окружавший ее воздух. Она оказалась в здании из черного камня, в окна лился красноватый свет. Стекол не было. Этот алый оттенок намекал на закат, а в Арад Домане была едва середина дня. Но не могла же она переместиться настолько далеко, правда?

Из мебели в комнате оказались только жесткие стулья из дерева глубокого чёрного цвета. В последнее время Моридину определенно не хватало воображения. Одно только черно-красное, и все мысли сосредоточены на убийстве тех глупых мальчишек из одной деревни с ал’Тором. Неужели только она видела, что истинной угрозой был сам ал'Тор? Почему бы просто не убить его и не покончить с этим?

Наиболее очевидный ответ – потому, что до сих пор никому не хватило сил его победить, но подобная мысль ей не нравилась.

Она подошла к окну и обнаружила источник странного оттенка света. Поверхность суглинка снаружи была окрашена в красный цвет из-за значительного присутствия в почве железа. Грендаль стояла на втором этаже угольно-черной башни, очертания камней искажались от обжигающего жара, идущего с небес. Снаружи оказалось немного растительности, и даже та была покрыта черными пятнами. Значит, она где-то далеко в северо-восточной части Запустения. Давно она здесь не была. Похоже, Моридин нашел себе крепость, ну надо же.

В тени крепости расположилось скопление убогих лачуг, а вдали на местности выделялись несколько участков земли, засеянных отравленной Запустением пшеницей. Вероятно, они испытывали новый вид зерна, адаптированный к здешней среде обитания. Возможно, даже несколько разных видов; это объяснило бы деление на участки. Стражники, одетые в чёрное, невзирая на жару, патрулировали местность. Солдаты были необходимы для отражения атак различных отродий Тени, обитающих в глубине Запустения. Эти существа не повиновались никому, кроме самого Великого Повелителя. Что Моридин здесь забыл?

Ее размышления были прерваны звуком шагов, возвестившим о других прибывших. Демандред вошел через южный вход в сопровождении Месаны. Следовательно, они прибыли вместе? Они полагали, что Грендаль не в курсе их маленького альянса, соглашения, включающего Семираг. Но, честно говоря, если б они пожелали сохранить эту тайну, то неужели не догадались бы, что не стоит появляться по вызову вместе?

Скрыв улыбку, Грендаль кивнула обоим, потом выбрала самое большое и, на ее взгляд, самое удобное кресло в комнате. Она провела пальцем по гладкому темному дереву, исследуя его спрятанную под лаком структуру. Демандред и Месана встретили ее холодно, а она знала их достаточно, чтобы заметить признаки удивления в связи с ее присутствием. Значит, для них эта встреча не была неожиданной, не так ли? Но только не присутствие на ней Грендаль? Лучше всего продолжать вести себя, как ни в чем не бывало. Она понимающе улыбнулась им и заметила гневный блеск в глазах Демандреда.

Он ее раздражал, однако она бы никогда не призналась в этом вслух. Месана была в Белой Башне, выдавая себя за одну из тех, которые в эту Эпоху считались Айз Седай. Она была словно открытая книга. Благодаря собственным агентам в Белой Башне Грендаль была отлично осведомлена обо всей деятельности Месаны. И, конечно же, недавний союз с Аран’гар также оказался полезным. Аран’гар игралась с мятежными Айз Седай, осаждавшими Белую Башню.

Да, Месане не удалось ее запутать, и выследить других было столь же легко. Моридин собирал силы под знамена Великого Повелителя, готовясь к Последней Битве, и его приготовления оставляли ему совсем мало времени, чтобы заниматься югом. Хотя две его подхалимки, Синдани и Могидин, время от времени там показывались. Они были заняты тем, что собирали Друзей Тьмы, иногда попутно пытаясь исполнить приказ Моридина убить двух та’веренов – Перрина Айбару и Мэтрима Коутона.

Она была убеждена, что Саммаэль убит Рандом ал’Тором во время битвы за Иллиан. Собственно говоря, сейчас – когда Грендаль узнала, что Семираг дергала за ниточки Шончан – она была уверена, что разгадала планы каждого из семи оставшихся Избранных.

Кроме Демандреда.

Что же задумал этот проклятый мужчина? Она бы променяла все, что знала про Месану с Аран’гар, на единственный намек о планах Демандреда. Он стоял неподалеку, симпатичный, с ястребиным носом, с вечно кривыми от гнева губами. Демандред никогда не улыбался. Казалось, ничто не способно доставить ему радость. Несмотря на то, что среди Избранных он был одним из выдающихся полководцев, было не похоже, что война доставляет ему удовольствие. Как-то она слышала, как он сказал, что рассмеется в тот день, когда сломает шею Льюсу Тэрину. И только тогда.

Глупо с его стороны цеплялся за эту вражду. Он считал, что, повернись все иначе, он сам мог бы стать Драконом и воевать на другой стороне. И всё же, как бы глупо он себя не вел, он был крайне опасен, и Грендаль не нравилось быть неосведомленной о его планах. Где он устроился? Демандред любил командовать, но в мире уже не осталось ни одной бесхозной армии.

Пожалуй, кроме армии Порубежников. Может, он ухитрился проникнуть к ним? Несомненно, это был бы удачный ход. Но она наверняка бы что-то узнала – у нее были шпионы и в их лагере.

Она покачала головой, желая выпить что-нибудь, чтобы смочить губы. Северный воздух был слишком сухим; она предпочитала доманийскую влажность. Месана села, а Демандред, скрестив руки на груди, оставался стоять. У нее была короткая стрижка – волосы были острижены на уровне подбородка – и водянистые голубые глаза. Ее белое платье до пола не имело ни единого шва вышивки, и она не носила украшений. Ученый до мозга костей. Порой Грендаль думала, что Месана перешла на сторону Тени из-за широких возможностей для исследований.

Сейчас Месана, как и все они, была полностью предана Великому Повелителю, но выглядела она второсортной Избранной. Похваляясь, но не в силах выполнить обещанное, она была вынуждена объединиться с более сильными союзниками. Но она не умела ими манипулировать. Она творила зло во имя Великого Повелителя, но не была способна на величайшие злодеяния Избранных, вроде Семираг и Демандреда. Не говоря уж о Моридине.

Едва Грендаль вспомнила про Моридина, как он вошел в комнату. О, он был действительно красив. Демандред по сравнению с ним выглядел уродливой деревенщиной. Да, это тело куда лучше предыдущего. Он был настолько красив, что почти годился быть одним из ее любимцев, хотя все портил подбородок. Чересчур острый, слишком волевой. Тем не менее, иссиня-черные волосы, высокое, широкоплечее тело… Она улыбнулась, представив, как он, в полупрозрачном белом наряде, преклоняет перед ней колени, смотрит на нее с обожанием, его разум одурманен Принуждением настолько, что он не видит никого и ничего, кроме Грендаль.

При появлении Моридина Месана поднялась, и Грендаль неохотно последовала за ней. Он не был ее любимцем. Пока. Он был Ни’блисом, и в последнее время стал требовать от них все больше и больше повиновения. Великий Повелитель наделил его полномочиями. Трое Избранных неохотно склонили перед ним головы. Во всем мире они проявляли почтение только к нему. Он отметил их покорность взглядом суровых глаз, прошествовав в ту часть комнаты, где угольно-черная стена была украшена камином. Что за безумие заставило кого-то построить крепость из черного камня посреди знойного Запустения?

Грендаль села обратно. Ждать ли остальных Избранных? Если нет, то что бы это значило?

Месана заговорила прежде, чем Моридин успел что-либо сказать.

– Моридин, – сказала она, шагнув вперед, – мы должны ее спасти.

– Ты будешь говорить, когда я тебе позволю, Месана, – холодно ответил он. – Ты еще не прощена.

Она отпрянула, потом явно разозлилась на себя за это. Моридин проигнорировал ее, мельком взглянув на Грендаль прищуренными глазами. Что означает этот взгляд?

– Можешь продолжать, – в конце концов сказал он Месане. – Но помни свое место.

Губы Месаны сжались в линию, но она не стала спорить.

– Моридин, – сказала она куда менее требовательным тоном. – Ты поступил мудро, согласившись на встречу с нами. Несомненно, ты шокирован так же, как и мы. У нас недостаточно сил, чтобы спасти ее самостоятельно. Она наверняка хорошо охраняется Айз Седай и этими Аша’манами. Ты должен помочь нам ее освободить.

– Семираг заслужила свое пленение, – ответил Моридин, опершись рукой о каминную полку, не поворачиваясь к Месане.

Семираг захвачена? Грендаль едва узнала, что она выдавала себя за влиятельную шончанку! Что же она натворила, раз угодила в плен? Если там были Аша’маны, то, видимо, она умудрилась попасться самому ал’Тору!

Несмотря на изумление, Грендаль сохранила на лице понимающую улыбку. Демандред взглянул в ее сторону. Если это они с Месаной просили об этой встрече, тогда почему Моридин позвал Грендаль?

– Но подумай о том, что может выдать им Семираг! – продолжала Месана, игнорируя Грендаль. – Кроме того, она одна из Избранных. Наш долг – помочь ей.

«А еще», – подумала Грендаль, – «она участник вашего маленького союза, от которого остались вы двое. Возможно, самый сильный участник. Ее потеря бьет по вашей ставке на власть среди Избранных».

– Она ослушалась, – ответил Моридин, – Она не должна была пытаться убить ал’Тора.

– Она и не собиралась, – поспешно возразила Месана, – Наша сторонница, присутствовавшая при этом, полагает, что ее удар Огнем был спонтанной реакцией на неожиданное нападение, но никак не намерением убить.

– А что ты скажешь об этом, Демандред? – спросил Моридин, посмотрев на мужчину ниже ростом.

– Мне нужен Льюс Тэрин, – как всегда мрачно ответил Демандред низким голосом. – Семираг знает это. Также она знает, что если б она его убила, я бы ее нашел и взял взамен ее жизнь. Никто не убьет ал’Тора. Никто, кроме меня.

– Тебя или Великого Повелителя, – с угрозой в голосе сказал Моридин. – Мы все в его власти.

– Да, да, конечно. – Вмешалась Месана, делая шаг вперед, вытирая белым платьем черный, отполированный до зеркального блеска мраморный пол. – Моридин, факт остается фактом, она не собиралась убивать его, лишь схватить. Я…

– Конечно, она собиралась его схватить! – взревел Моридин, заставив Месану вздрогнуть. – Так ей и было приказано сделать. И она провалила задание, Месана. Показательно провалила, ранив его, вопреки моему недвусмысленному приказу о том, что он не должен пострадать. И за подобную некомпетентность она будет наказана. Никакой помощи для ее спасения я не дам. Более того, я запрещаю вам помогать ей. Вы меня поняли?

Месана снова вздрогнула. Демандред остался тверд как камень. Он выдержал взгляд Моридина, затем кивнул. Да, он хладнокровен. Пожалуй, она его недооценивала. Вполне возможно, что это он сильнейший в троице, и опаснее Семираг. Верно, она бесстрастна и сдержанна, но в некоторых случаях желательна эмоциональность. Она могла подтолкнуть кого-то вроде Демандреда на действия, которые более хладнокровному человеку даже не пришли бы в голову.

Моридин опустил взгляд, разминая левую руку, словно она онемела. Грендаль уловила в его взгляде намек на боль.

– Пусть Семираг сгниет, – прорычал Моридин. – Пусть узнает, каково это – быть допрашиваемой. Может быть, несколько недель спустя Великий Повелитель и найдет ей какое-то применение, но это ему решать. А теперь доложите мне о готовности.

Месана слегка побледнела, взглянув на Грендаль. Лицо Демандреда потемнело, словно он не мог поверить в то, что их станут спрашивать в присутствии другой Избранной. Грендаль широко им улыбнулась.

– Я полностью готова, – откликнулась Месана, оборачиваясь к Моридину. – Белая Башня и те глупцы, что ею правят, скоро будут моими. Я преподнесу нашему Великому Повелителю не просто расколотую Белую Башню, а целое море направляющих, которые, так или иначе, послужат нам в Последней Битве. На этот раз Айз Седай будут сражаться за нас!

– Смелое заявление, – сказал Моридин.

– Я добьюсь своего, – ровно ответила Месана. – Мои последователи поразили Башню, как незримая чума разлагает изнутри кажущихся здоровыми людей на рынке. К нашему делу присоединяется все больше и больше сторонников. Некоторые сознательно, другие невольно. Но результат будет один.

Грендаль внимательно слушала. Аран’гар утверждала, что мятежные Айз Седай в конечном счете овладеют Башней, однако Грендаль не была в этом уверена. Кто победит, ребенок или дурак? Какое это имеет значение?

– А ты? – Моридин обратился к Демандреду.

– Моей власти ничто не угрожает, – просто ответил Демандред. – Я готовлюсь к войне. Мы будем готовы.

Грендаль жаждала, чтобы он открыл больше, но Моридин не настаивал. И всё же она узнала намного больше, чем она смогла выяснить самостоятельно. Очевидно, Демандред сидел на каком-то троне и имел армию. Те движущиеся на восток Порубежники казались все более и более подходящими.

– Вы двое можете быть свободны, – сказал Моридин.

Месана зашипела, услышав приказ удалиться, но Демандред просто развернулся и зашагал прочь. Грендаль для себя решила, что за ним нужно понаблюдать. Великий Повелитель любил деятельных, и особенно вознаграждал тех, кто был способен выставить под его знамена армию. Очень может быть, что Демандред ее главный соперник. Конечно же, после Моридина.

Он не отпускал ее, поэтому она осталась сидеть, когда остальные удалились. Моридин остался на прежнем месте, опираясь одной рукой на камин. Какое-то время в черной комнате царила тишина, пока не вошел слуга в безупречной красной форме, несущий два бокала. Он был уродлив – плоское лицо с кустистыми бровями – и не заслуживал более чем одного беглого взгляда.

Она отпила из своего бокала и почувствовала вкус молодого вина, немного терпкого, но неплохого. Становилось все сложнее найти хорошее вино. Прикосновение Великого Повелителя поражало всё вокруг, портило еду, уничтожало даже то, что никогда не должно было испортиться.

Моридин, не взяв свой кубок, подал слуге знак удалиться. Разумеется, Грендаль боялась отравления. И всегда опасалась, когда пила из чужих бокалов. Тем не менее, у Моридина не было причин ее травить – он был Ни’блисом. Несмотря на то, что большинство из них противилось его приказам, он все сильнее навязывал им свою волю, ставя их на место, как своих подчиненных. Как она подозревала, если бы он пожелал, то мог бы казнить ее тысячей разных способов, и Великий Повелитель ему бы это разрешил. Поэтому она смело выпила, ожидая, когда он начнет.

– Как много ты поняла из услышанного, Грендаль? – спросил Моридин.

– Столько, сколько возможно, – осторожно ответила она.

– Я знаю, как ты жадна до информации. Могидин прославилась как «паучиха», дергая за нити издали, но ты превосходишь ее во многих отношениях. Она плетет так много паутин, что сама же в них и попадается. Ты осторожнее. Ты нападаешь тогда, когда полностью уверена, но не страшишься борьбы. Великий Повелитель одобряет твои действия.

– Мой дорогой Моридин, – улыбнувшись себе, произнесла она, – ты мне льстишь.

– Не заигрывай со мной, Грендаль, – сурово ответил Моридин. – Держи свои комплименты при себе и молчи.

Она отшатнулась, как от пощечины, но не проронила ни слова.

– Я предоставил тебе возможность послушать двух других в качестве вознаграждения, – молвил Моридин. – Ни’блис был избран, но будут и другие высокие должности в царстве Великого Повелителя. Некоторые вознесутся выше, чем другие. Сегодня ты познала вкус привилегий, которыми сможешь насладиться.

– Я живу, чтобы служить Великому Повелителю.

– Тогда послужи ему вот в чем, – сказал Моридин, глядя прямо на нее. – Ал’Тор отправился в Арад Доман. Он должен остаться невредимым, пока не встретится со мной в тот самый последний день. Но ему нельзя позволить принести мир в твои земли. Он попытается восстановить порядок. Ты должна ему помешать.

– Будет сделано.

– Тогда ступай, – сказал Моридин, резко взмахнув рукой.

Она задумчиво встала и направилась к двери.

– И Грендаль! – окликнул он.

Она остановилась, взглянув на него. Он стоял рядом с камином, отвернувшись от нее. Казалось, он уставился в никуда, просто смотрел на черные камни дальней стены. Удивительно, но когда он стоял в этой позе, то был до боли похож на ал’Тора, чье изображение ей во множестве предоставили шпионы.

– Конец близится, – сказал Моридин. – Колесо со скрипом сделало последний оборот, завод часов закончился, Змей издает последние судорожные вздохи. Он должен познать сердечные муки. Он должен почувствовать, что такое отчаяние, и должен испытать боль. Обеспечь ему это. И ты будешь вознаграждена.

Она кивнула и прошла сквозь открытые Врата обратно в свою крепость в горах Арад Домана.

Плести интриги.

* * *

Похороненная тридцать лет назад в глинистых холмах Арад Домана мать Родела Итуралде особенно любила одну поговорку: «Дела всегда идут хуже некуда, прежде чем пойти на лад». Она приговаривала так, выдергивая ему зуб, который он сломал, сражаясь игрушечным мечом с другими мальчишками. Повторила ее, когда его первая любовь предпочла ему лордика в шляпе с перьями, чьи нежные руки и усыпанный драгоценностями меч подсказывали, что тот никогда не видел настоящей битвы. И она повторила бы ее сейчас, если бы стояла рядом с ним на гребне холма, наблюдая, как Шончан маршируют в направлении к лежавшему в долине городу.

Сидя на своем спокойном мерине, он изучал город, Дарлуну, в подзорную трубу, левой рукой прикрывая ее конец от вечернего света. Он и несколько его доманийских соратников укрылись позади росших мелкими группами деревьев. Шончан потребуется удача самого Темного, чтобы их обнаружить, даже будь у них собственные подзорные трубы.

Дела всегда идут хуже некуда, прежде чем пойти на лад. Он зажег огромный пожар на землях Шончан, уничтожая их базы снабжения по всей равнине Алмот, и даже в Тарабоне. Не удивительно, что они послали такое большое войско – сто пятьдесят тысяч солдат, как минимум – чтобы потушить этот пожар. Они проявили уважение. Эти шончанские захватчики не недооценивали его. Хотелось бы, чтобы было наоборот.

Итуралде повернул подзорную трубу, разглядывая группу шончанских всадников. Это были едущие парами женщины. В каждой паре одна из женщин была одета в серое, другая в красное с синим. Несмотря на подзорную трубу, расстояние было слишком велико, чтобы рассмотреть молнии, вышитые на платьях, или соединяющие каждую пару цепочки. Дамани и сул’дам.

В этой армии была, по крайней мере, сотня таких пар, а может, и больше. Вдобавок, он заметил в небе одну из этих летающих тварей. Она снижалась, чтобы наездник смог сбросить послание для одного из военачальников. Эти создания, переносящие разведчиков, давали Шончан серьезное преимущество. Итуралде обменял бы десять тысяч солдат на одну из этих тварей. Другие предпочли бы дамани, швыряющих молнии и взрывающих землю под ногами, но Итуралде знал, что информация выигрывает битвы, и даже войны, столь же часто, как оружие.

Разумеется, оружие Шончан было столь же недосягаемым, как и их разведка. Солдаты их тоже были сильнее. Хотя Итуралде гордился своими доманийцами, многие из них были плохо обучены или слишком стары для сражений. Себя он уже был готов отнести ко второй группе – прожитые годы порой давили на плечи, словно кирпичи. Но об отставке он даже не думал. Когда он был мальчишкой, его часто охватывало нетерпение – он боялся, что к тому времени, как он повзрослеет, все великие битвы уже отгремят, и вся слава уже будет завоевана кем-то другим.

Иногда он завидовал глупости молодых.

– Они очень торопятся, Родел, – произнес Лидрин. Он был молод, со шрамом на левой половине лица и модными тонкими усиками. – Им не терпится взять этот город. – Когда началась эта компания, Лидрин был молодым и неопытным офицером. Теперь он был ветераном. Хотя они выиграли практически все схватки с Шончан, Лидрин потерял уже трех своих друзей-офицеров, и среди них беднягу Джаалама Нишура. Из их смертей Лидрин извлек для себя один из горьких уроков войны: победить – не значит выжить. И, если ты следуешь приказам, это еще не означает, что ты победишь или останешься в живых.

На Лидрине не было привычного мундира. Так же, как на Итуралде, и на всех остальных рядом с ними. Их форма была нужна в другом месте. Им пришлось довольствоваться простыми поношенными куртками и рыжевато-коричневыми штанами, многие из которых были взяты взаймы или куплены у местных.

Итуралде вновь поднял подзорную трубу, раздумывая о сказанном Лидрином. Шончан действительно шли быстро. Они планировали взять Дарлуну сходу. Они видели, какое преимущество им это даст – умный противник, вернувший Итуралде возбуждение от предстоящей схватки. Прошли годы с тех пор, как он ощущал его последний раз.

– Да, они действительно торопятся, – сказал он. – А как бы ты поступил на их месте, Лидрин? Позади тебя двухсоттысячное вражеское войско, и стопятидесятитысячное впереди. Будучи окруженным со всех сторон врагами, разве ты не торопил бы изо всех сил своих солдат, зная, что впереди можно найти надежное укрытие?

Итуралде повернул подзорную трубу, рассматривая множество рабочих, занятых весенними посевами на полях. Для этой местности Дарлуна была довольно крупным городом. Будь Итуралде помоложе – до того, как он отправился к Тар Валону, чтобы сражаться с айильцами – он бы назвал ее внушительной. Разумеется, ни один из городов на западе не мог сравниться с великими городами востока и юга, что бы там не говорили люди из Танчико или Фалме. И все же, прочная гранитная стена Дарлуны была почти двадцать футов в высоту. Не слишком красивое сооружение, но она была прочной и основательной. И город, который она защищала, был достаточно велик, чтобы заставить любого деревенского паренька разинуть в изумлении рот.

В любом случае, эти стены – самое надежное укрепление в округе, и шончанские командиры, несомненно, об этом знали. Они могли бы закрепиться на вершине холма, и тогда их дамани сражались бы особенно эффективно. Но это не только лишало их пути к отступлению, но и отрезало от снабжения. А за стеной, в городе, должны быть колодцы и зимние кладовые, в которых могла еще оставаться провизия. И Дарлуна, чей гарнизон был сейчас далеко, была слишком мала, чтобы оказать серьёзное сопротивление…

Итуралде опустил подзорную трубу. И так понятно, что происходит – шончанские передовые отряды добрались до города и требуют открыть ворота. Он прикрыл глаза, выжидая.

Рядом с ним тихо выдохнул Лидрин.

– Они не заметили, – прошептал он. – Они стягивают войска к стенам, ожидая что их впустят!

– Отдай приказ, – произнес Итуралде, открывая глаза. Есть одна потенциальная проблема, даже если у тебя есть превосходные разведчики-ракены. Когда имеешь в своем распоряжении такой замечательный инструмент, то начинаешь слишком на него полагаться. Противник может использовать эту зависимость против тебя.

Вдалеке, «фермеры» побросали свои инструменты, и вынимали из схронов в земле луки. Ворота города распахнулись, и в них показались солдаты – те самые, что, как полагала шончанская разведка, находились сейчас в четырех днях пути к северу отсюда.

Итуралде поднял подзорную трубу. Битва началась.

* * *

Пророк впивался пальцами в землю, оставляя в ней борозды, взбираясь по поросшему лесом склону холма. Его люди карабкались позади. Их осталось так мало. Так мало! Но он воспрянет вновь. Его всюду поддерживает слава Возрожденного Дракона, и везде найдутся люди, готовые за ним пойти. Люди с чистыми сердцами, такие, чьи руки жжет жажда искоренять Тень.

Да! Не стоит думать о прошлом, нужно думать о будущем, когда Лорд Дракон будет править всем миром. Тогда все будут подвластны только ему и его Пророку. Это время будет воистину славным, и никто не осмелится над ним насмехаться или противиться его воле. Тогда Пророку не придется терпеть унижение от находящихся поблизости Отродий Тени, вроде этого существа – Айбары. Славное время. И оно приближалось.

Тяжело было сконцентрироваться на грядущем признании. Окружающий мир полон скверны. Люди отвергают Дракона и падают в Тень, даже его последователи. Да! Вот причина их поражения. Вот причина огромных жертв при штурме Малдена, обороняемого этими предавшимися Тени айильцами.

Пророк был так уверен. Он считал, что Дракон защитит своих последователей и приведет их к великой победе. Тогда Пророк наконец-то смог бы исполнить свое желание. Он смог бы собственными руками убить Перрина Айбару. Смог бы свернуть его толстую, бычью шею. Сжимать ее, чувствуя, как под пальцами хрустят кости, сминается плоть и останавливается дыхание.

Пророк добрался до вершины холма и отряхнул руки. Тяжело дыша, он огляделся, ожидая, пока горстка его уцелевших последователей, с треском продиравшихся сквозь подлесок, поднимется следом. Лесной полог был густым, и сквозь него почти не проникал солнечный свет. Свет. Ослепительный свет.

В ночь перед штурмом ему явился Дракон. Явился во всем своем величии! Сияющая фигура из света в мерцающих одеждах. «Убей Перрина Айбару!» – приказал Дракон. – «Убей его!» – И тогда Пророк направил свое лучшее орудие, близкого друга Айбары.

Но это орудие, этот мальчик – не справился. Айрам мертв. Люди Пророка подтвердили это. Какая потеря! Неужели из-за этого все пошло не так? Неужели из-за этого от тысяч его приверженцев осталась лишь малая горстка? Нет. Нет! Они, должно быть, предали его, втайне поклоняясь Тени. Даже Айрам! Он – Друг Темного! Вот почему он не справился.

Его люди – потрепанные, грязные, измученные и окровавленные – начали вылезать наверх. На них была рваная одежда, которая не возвышала их над остальными. Одежда скромности и добродетели.

Пророк пересчитал их. Получилось меньше сотни. Как мало. В этом проклятом лесу было темно даже днем. Толстые стволы стояли вплотную друг к другу, а небо над головой потемнело от набежавших облаков. Подлесок из кустов костянника с тонкими переплетенными ветвями представлял собой едва ли не непреодолимую преграду и царапал кожу, словно когтями.

Из-за этого подлеска и крутого подъема войско не могло его преследовать. И, хотя Пророк сбежал из лагеря Айбары едва ли час назад, он уже чувствовал себя в безопасности. Они направятся на север, где их не смогут найти Айбара с его Приспешниками Тени. Там Пророк воспрянет вновь. Он оставался с Айбарой только пока его людей было достаточно, чтобы не подпускать к нему Друзей Тьмы Айбары.

Его славные люди – храбрые, преданные все до единого. Он оплакал убитых Приспешниками Тьмы, склонив голову и молча помолившись. Выжившие присоединились к нему. Они все устали, но их глаза горели рвением. Все, кто был слаб или недостаточно предан, бежали или погибли. Остались лучшие: самые сильные и наивернейшие. На счету каждого не один Приспешник Тьмы, убитый во имя Дракона.

Опершись на них, он воспрянет вновь. Но сперва нужно было скрыться от Айбары. Пророк еще слаб, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Но позже он убьет его. Да… Пальцы, смыкающиеся на его шее… О, да…

Пророк мог припомнить прошлое, когда его называли иначе – Масима. Те дни становились все туманнее, словно воспоминания из прошлой жизни. Масима и в самом деле переродился, как все перерождающиеся в Узоре. Он отбросил свою старую, суетную жизнь и стал Пророком.

Наконец все его люди собрались на вершине холма. Он плюнул им под ноги. Они подвели его. Трусы! Они должны были сражаться лучше! Он должен был взять этот город.

Он повернулся на север и продолжил свой путь. Пейзаж становился все более узнаваем, хотя ничего подобного в Порубежье не встречалось. Они поднимутся в горы, преодолеют их и спустятся на Равнину Алмот. Там были Принявшие Дракона, последователи Пророка, несмотря на то, что многие о нем и не знали. Там он сможет восстановиться скорее.

Пророк проломился сквозь заросли кустарника и вышел на небольшую поляну. Его люди неотступно следовали за ним. Скоро им понадобится еда, и их придется отправить на охоту. И никаких костров. Они не могли позволить себе привлечь…

– Здравствуй, Масима, – произнес чей-то тихий голос.

Он зашипел, оборачиваясь, а его люди собрались около него, хватаясь за оружие. Несколько мечей, ножи, дубины, и даже пара алебард. Пророк всмотрелся в темную прогалину, стараясь рассмотреть говорившего. Он увидел ее стоящей, сложив руки на груди, на небольшом скальном выступе неподалеку. У женщины был характерный салдэйский нос, слегка раскосые глаза и темные волосы до плеч. Она была одета в зеленое платье для верховой езды с разрезами.

Фэйли Айбара, жена Отродья Тени – Перрина Айбары.

– Взять ее! – указывая на нее пальцем, выкрикнул Пророк. Несколько человек из его отряда бросились вперед, но большая часть колебалась. Они увидели то, что не заметил он – тени среди деревьев за спиной жены Айбары. Теней людей с луками, направленными в их сторону.

Фэйли резко взмахнула рукой, и стрелы сорвались с тетивы. Те, кто последовал его приказу, пали на землю первыми, оглашая безмолвный лес своими воплями. Пророк взревел, словно каждая стрела пронзала его собственное сердце. Его возлюбленные последователи, друзья, братья!

В него попала стрела, отбросив его на землю. Вокруг него снова умирали люди. Почему, почему Дракон не защитил их? Почему? Внезапно он вновь ощутил тот же страх и ужас, что захлестнул его, когда на его глазах сраженные Предавшимися Тени айильцами один за другим рядами падали его люди.

Во всем виноват Перрин Айбара. Если бы только Пророк прозрел раньше – в те далекие дни, когда он только узнал Дракона Возрожденного!

– Это моя вина, – прошептал Пророк, когда умер последний из его людей. Потребовалась не одна стрела, чтобы остановить некоторых из них. Это наполнило его гордостью.

Медленно, он заставил себя подняться на ноги, придерживая рукой плечо, пронзенное стрелой. Он потерял слишком много крови. Голова закружилась, и он упал на колени.

Фэйли сошла с камня и вышла на поляну. За ней следовали две женщины, одетые в штаны. Они выглядели обеспокоенными, но Фэйли отмахнулась от их возражений. Она приблизилась к Пророку и достала из-за пояса нож. Превосходный клинок с литой рукоятью, изображавшей волчью голову прекрасной работы. Взглянув на него, Пророк вспомнил день, когда он заслужил свой первый клинок. Тот день, когда он получил его от отца.

– Спасибо за помощь в штурме Малдена, Масима, – встав прямо перед ним, произнесла Фэйли. Затем она размахнулась и пронзила ножом его сердце. Пророк упал на спину, горячая кровь залила его грудь.

– Порой жене приходится доделать то, чего не может муж, – услышал он обращенные к женщинам слова Фэйли. Его веки затрепетали, пытаясь закрыться. – Сегодня мы совершили плохое, но нужное дело. Не рассказывайте об этом моему мужу. Ему не следует об этом знать.

Ее голос отдалялся. Пророк пал.

Масима. Так его звали. Он заслужил меч на свой пятнадцатый день рождения. Его отец так им гордился.

«Значит, все кончено», – подумал он, не в состоянии удержать глаза открытыми. Он закрыл их, и стал падать сквозь бескрайнюю пустоту. – «Отец, я справился или подвел тебя?».

Ответа не было. И он слился с пустотой, погрузившись в бесконечное море мрака.

Глава 1. Слезы стали.

Грядущая буря

Вращается Колесо Времени, эпохи приходят и уходят, оставляя после себя воспоминания, которые постепенно превращаются в легенды. Легенды становятся мифами, но и они забываются, когда эпоха, породившая их, возвращается вновь. В эпоху, названную Третьей, Эпоху, которая будет, и которая уже когда-то была, у белоснежного шпиля, известного как Белая Башня, зародился ветер. Этот ветер не был началом, ибо у вращения Колеса Времени нет ни начала, ни конца. Однако он стал началом.

Ветер обернулся вокруг башни, погладил идеально подогнанные камни и прекрасные колышущиеся флаги. Здание было одновременно грациозным и выражающим мощь. Возможно, для тех, кто жил в нем три тысячи лет, это всего лишь метафора. Но немногие из видевших эту башню, знали, что творится внутри нее – ее сердцевина была разрушена и прогнила. По частям.

Ветер промчался сквозь город, казавшийся больше произведением искусства, чем обыденной столицей. Каждое здание было чудом, созданным дотошными руками Огир. Даже простые лавки из гранита были превращены в воплощение чуда и красоты. Здесь купол выполнен в форме восходящего солнца. Там бьет фонтан с крыши здания, созданной в виде двух встречных волн. На мостовой одной из улиц напротив друг друга стояла пара трехэтажных зданий, исполненных в форме девушек. Мраморные создания – наполовину строения, наполовину статуи – тянулись друг к другу каменными руками, словно в приветствии. Их волосы неподвижной волной спадали назад, но они были сделаны столь искусно, что, казалось, каждая прядь трепетала на ветру.

Сами улицы выглядели куда менее величественно. О, они были проложены очень тщательно, расходясь от Белой Башни подобно лучам солнца, но этот свет померк под горами мусора и отбросов, свидетельствующих о перенаселенности, вызванной осадой города. И, возможно, перенаселенность была не единственной причиной царившего на улицах беспорядка. Вывески и навесы долгое время не знали чистки и полировки. Горы отбросов копились и гнили в переулках, привлекая мух и крыс и отвращая всех прочих. В темных углах таились опасные личности, на что прежде никогда не осмелились бы, тем более так самонадеянно. И уж точно к их присутствию не относились бы с таким равнодушием.

Где же он – знаменитый закон Белой Башни? Юные глупцы, насмехаясь, утверждали, что все это результат войны и осады, и все придет в норму, едва с мятежом будет покончено. Люди постарше только качали седыми головами и ворчали, что дела еще никогда не шли настолько плохо, даже в ту пору, когда двадцать лет назад Тар Валон осаждали орды свирепых Айил.

Торговцам же не было дела ни до стариков, ни до юнцов. У них были свои проблемы, и в основном в Южном порту, из-за которого снабжение по реке почти полностью остановилось. Здесь, под надзором Айз Седай в окаймленной красной бахромой шали, трудились крепкие рабочие парни. Она с помощью Единой Силы удаляла защитные плетения и ослабляла кладку, а рабочие долбили камень и удаляли его обломки.

Засучив рукава, выставляя напоказ темную вьющуюся растительность на крепких руках, они разбивали древний камень ломами и кирками. Роняя капли пота на камень и воду, они постепенно продвигались к креплению перекрывшей вход в городскую гавань цепи. Половина этой цепи теперь представляла собой квейндияр, так же прозванный камнем мужества. Попытки выдрать цепь и освободить вход в гавань были очень утомительными. Разрушаемая стена гавани – прекрасная и неприступная, которую дополнительно укрепили с помощью Единой Силы – была лишь одним из наглядных свидетельств необъявленной войны, идущей между мятежными Айз Седай и теми, кто удерживал Башню.

Ветер промчался мимо портовых грузчиков, лениво наблюдающих за тем, как рабочие по крупицам откалывают камни, роняя серые крошки и пыль в воду. Те, что поумнее, а может, и наоборот – шептались, что подобные предзнаменования могут означать только одно. Тармон Гай’дон – Последняя Битва – близится.

Покинув пристань, ветер протанцевал вдоль защитных укреплений, прозванных Сияющими Стенами. По крайней мере, тут можно было сразу заметить чистоту, а также внимательность Гвардейцев Башни, стоявших на страже с луками в руках.

Чисто выбритые лучники в белых табардах без единого пятнышка выглядывали из бойниц, словно готовые ужалить змеи. Эти солдаты не позволят Тар Валону пасть, пока они на страже. Тар Валон и прежде всегда давал отпор врагам. Троллоки сумели проломить его стены, но были выбиты из города. Артур Ястребиное Крыло не сумел взять город штурмом. И даже Айил в черных вуалях, разорившие во время Айильской войны все окружающие земли, так и не сумели захватить его. Многие называли это великой победой. Но были и другие, которые задумывались, что случилось бы, если бы айильцы действительно захотели попасть в город.

Оставляя остров Тар Валон позади, ветер пересек западный проток Эринин по парящему над рекой Алиндейрскому мосту, словно дразнившему врагов, предлагая перейти его и умереть. За мостом ветер ворвался в Алиндейр, одну из многих окружавших Тар Валон деревушек. Деревня почти обезлюдела, поскольку все семейства укрылись в городе за мостом. Вражеская армия появилась внезапно, без предупреждения, словно принесенная молнией. Немногие удивлялись этому. Мятежное войско возглавляли Айз Седай, а люди, вынужденные постоянно жить в тени Башни, редко были уверены в том, на что те способны.

Войско мятежниц было готово действовать, и вместе с тем в нем царила неуверенность. Армия насчитывала пятьдесят тысяч бойцов, расположившихся палаточным лагерем в виде гигантского кольца вокруг лагеря поменьше, в котором находились Айз Седай. Между внутренним и внешним периметрами лагеря пролегла недавно проведенная строгая граница, предназначенная для ограничения проникновения внутрь мужчин. Особенно тех, кто мог направлять саидин.

Можно было бы подумать, что этот лагерь расположился здесь надолго. В нем чувствовалась обстановка привычной повседневной жизни. По лагерю сновали фигуры в белом, некоторые носили официальное платье послушниц, большинство же было одето во что-то похожее. Присмотревшись внимательнее, можно было увидеть, что многие из них были далеко не юны. Некоторые даже были седы. Но ко всем одинаково обращались «дитя», и они послушно стирали и зашивали одежду, чистили палатки под пристальным взглядом безмятежных Айз Седай. Стороннему наблюдателю могло показаться, что поскольку Айз Седай слишком часто поглядывали на шпиль Белой Башни, значит, они нервничают или испытывают неудобство. Но у Айз Седай всегда все под контролем. Всегда. Даже сейчас, когда они понесли непоправимую потерю – Эгвейн ал’Вир, их Престол Амерлин, попала в плен и была заключена в Башне.

Ветер поиграл парой платьев, сбросил кое-какое развешенное после стирки белье с веревки и продолжил свой путь на запад. На запад, мимо возвышавшейся Горы Дракона, мимо ее расколотой, дымящейся вершины. Над Черными Холмами, через широкие просторы Каралейнской Степи. Тут подтаявший снег жался в тень скальных выступов или прятался за редкими стволами горных елей. Весне уже пора было вступать в свои права, молодым побегам – пробить слежавшийся за зиму ковер прошлогодней соломы, а почкам – пустить тонкие листочки и побеги. И кое-где так и случилось. Но земля по-прежнему спала, сдерживая свое дыхание. Неестественная жара прошлой осени перешла прямо в зиму, выжигая из земли любую жизнь, кроме самых стойких растений. И когда, наконец, пришла зима, она явилась всей своей ледяной и снежной мощью, принеся с собой смертоносные морозы. Теперь, когда холода отступили, у редких фермеров затеплилась тщетная надежда на улучшение.

Ветер пролетел над бурой прошлогодней травой, покачал голые ветви деревьев и полетел дальше на запад. Туда, где лежала земля, которую называли Арад Доман – состоявшая из высоких холмов или невысоких гор. Но что-то незримое внезапно вторглось в этот вихрь, какое-то порождение лежащей далеко на севере тьмы. Это нечто мчалось наперекор естественному потоку и течению. Ветер смешался, дунул к югу сквозь вершины гор и бурых предгорий, к деревянной усадьбе, которая в одиночестве расположилась посреди поросших соснами холмов в восточном Арад Домане.

Ветер пролетел мимо дома и раскинувшегося перед ним военного лагеря, затрепетал на крышах шатров и ударился о сосновые ветви.

Ранд ал’Тор, Возрожденный Дракон, стоял, заложив руки за спину и глядя в открытое окно. Он по-прежнему думал о них как о «руках», хотя осталась всего одна. Левая рука оканчивалась культей. Под пальцами здоровой руки он чувствовал гладкую, исцеленную саидар кожу. Но его чувства подсказывали, что на том месте должна находиться вторая кисть.

«Сталь. Я как сталь», – думал он. – «Ничего уже не изменить, и нужно просто продолжать жить».

Сложенное из толстых сосновых и кедровых бревен в предпочитаемом состоятельными доманийцами стиле здание заскрипело и затрепетало под налетевшим порывом. Запахло тухлым мясом. В эти дни такое было не редкостью. Мясо портилось безо всякого намека, иногда всего через несколько минут после забоя. Ни засолка, ни вяленье не помогали. Это было прикосновение Темного, и оно становилось все явственнее с каждым днем. Когда оно станет всепоглощающим, словно маслянистая, отвратительная порча, что прежде окутывала саидин – мужскую часть Единой Силы?

Комната, в которой находился Ранд, была широкой и длинной. Внешние стены были сложены из толстых бревен. Внутренние стены из сосновых досок все еще пахли смолой и краской. Обстановка в комнате была скудной: на полу лежала шкура, пара древних перекрещенных мечей украшала стену над камином, на деревянной мебели виднелись клочки старой коры. Все декорации создавали ощущение идиллического домика в лесу, расположенного вдали от суеты крупных городов. Но вовсе не утлой лачуги – для этого усадьба была слишком большой и благоустроенной, скорее – убежища.

– Ранд? – Позвал тихий голос. Он не стал оборачиваться, но почувствовал, как пальцы Мин дотронулись до его руки. В следующий миг ее руки обхватили его талию, и ее голова легла на его плечо. Через узы он почувствовал ее заботу.

«Я - сталь», – вновь подумал он.

– Я знаю, тебе не нравится… – начала разговор Мин.

– Те ветки, – прервал он ее, кивнув в сторону окна. – Видишь иголки на них – там, сразу за лагерем Башира?

– Да, Ранд, но…

– Они клонятся не в том направлении. – Закончил он.

Мин смешалась, и, хотя никак это не проявила, узы подсказали ему, что она встревожена. Их окна были расположены на верхнем этаже усадьбы, и из них были хорошо видны трепещущие над лагерем знамена: Знамя Света, Стяг Дракона, принадлежавший Ранду, и знамя поменьше – три простых красных цветка на голубом поле, три королевских пенни – отмечавшее присутствие Дома Башир. Все три знамени гордо реяли над лагерем… а всего в нескольких шагах от них сосновые иглы качались в противоположную сторону.

– Темный шевелится, Мин. – Пояснил Ранд. Он мог бы решить, что подобный случай – результат его воздействия как та’верена, но то, что происходило с ним, всегда было возможно в реальности. Но чтобы ветер дул в две противоположные стороны сразу… нет, он чувствовал что-то неправильное в движении тех сосен, хотя и не мог различить отдельных иголок. Его зрение не восстановилось с того дня, когда он при нападении потерял руку. Оно было таким, словно… словно он смотрел сквозь потревоженную кем-то воду. Оно улучшалось, но медленно.

Их сегодняшний приют был одним из длинной цепи особняков, поместий и прочих отдаленных убежищ, использованных Рандом за последние несколько недель. После неудачной встречи с Семираг он хотел оставаться в движении, перемещаясь с одного места на другое. Ему было нужно время, чтобы подумать, собраться с мыслями и, по возможности, сбить со следа врагов. Поместье лорда Алгарина было раскрыто. Жаль, это было идеальное убежище. А теперь Ранду было необходимо постоянно двигаться.

На лугу под окнами салдэйцы Башира занимались установкой лагеря. Луг представлял собой ровное открытое место прямо перед особняком, окруженное рядами елей и сосен. В такое время лугом это поле можно было назвать только с большой долей иронии. Даже до прибытия армии на нем почти не было и намека на свежую траву. Он был покрыт неровными клочками старой пожухлой соломы, сквозь которую только едва начали пробиваться молодые побеги. Они были хилыми и желтыми, но и их успели вытоптать сапогами и копытами.

Весь луг был покрыт шатрами. С того места на втором этаже, где расположился Ранд, можно было принять ровные ряды небольших шатров за доску для игры в камни. Солдаты тоже заметили странный ветер. Некоторые остановились, но прочие, пригнув головы, продолжали свою работу – чистили доспехи, таскали воду к коновязи, точили мечи и копья. По крайней мере, не было ходячих мертвецов. Даже самые отважные солдаты теряли присутствие духа при виде восставших из могил привидений, а Ранду была необходима боеспособная армия.

Необходимость. Уже давно не было речи о желаниях самого Ранда, о том, чего он хотел. Он полностью сосредоточился на необходимости, и больше всего он нуждался в жизнях своих последователей. Нужны солдаты, которые будут сражаться и умирать, чтобы приблизить мир к Последней Битве. Грядет Тармон Гай’дон. И для победы необходимо, чтобы они сохраняли боеспособность.

Крутой склон холма на дальнем левом краю луга, у подножия которого расположилась усадьба, прорезало русло ручья. Он вился среди пожелтевших стрел тростника и дубовой поросли, на которой только набухали почки. К слову сказать, ручей был не слишком полноводный, но он снабжал армию достаточным количеством свежей воды.

Прямо за окном ветер сумел выправиться, и знамена развернулись в противоположную сторону. Значит, что-то неправильное творилось все-таки не с соснами, а со знаменами. Мин вздохнула свободнее, и он ощутил ее облегчение, но беспокойство за него никуда не пропало. В последнее время это чувство было постоянным. Он чувствовал его ото всех, ото всех четырех клубков эмоций где-то в глубине его разума. Три женщины, которым он позволил связаться с собой узами и одна, которая связала его против его воли. Одна из них постепенно приближалась. Авиенда, шедшая с Руарком, направлялась к усадьбе ему навстречу.

Все четверо еще пожалеют о своем решении соединиться с ним. Ему хотелось чувствовать сожаление о своем решении позволить им это сделать… точнее о разрешении, данном трем его возлюбленным. Но правда была в том, что он нуждался в Мин, в ее силе и любви. И он использует ее, как пользуется другими. Нет, в нем нет места сожалениям. Он лишь желал с такой же легкостью избавиться от чувства вины.

«Илиена!» – где-то глубоко в голове Ранда раздался голос. – «Любовь моя…».

Льюс Тэрин Теламон, Убийца Родичей, в последнее время притих. Ранд старался не задумываться над тем, что сказала Семираг в день, когда он лишился руки. Она была одной из Отрекшихся, и могла наговорить все, что угодно, лишь бы причинить жертве боль.

«Однажды, чтобы показать свои возможности, она замучила целый город». – Прошептал Льюс Тэрин. – «Она убила тысячу людей тысячей способов, чтобы узнать, будут ли их вопли чем-то отличаться. Но лжет она редко. Очень редко».

Ранд заглушил его голос.

– Ранд. – Позвала Мин тише прежнего.

Он обернулся, чтобы видеть ее лицо. Она была худенькой и гибкой, и ему часто казалось, что он нависает над ней. Ее волосы лежали короткими темными локонами, но не настолько темными, как ее бездонные, полные беспокойства глаза. Как всегда, на ней была куртка и штаны. Сегодня она выбрала темно-зеленый цвет, подходящий к оттенку хвои на соснах за окном. И, словно в противоречие строгому стилю одежды, вышивка на ней подчеркивала ее стройную фигуру. Серебряной нитью были вышиты колокольчики, спускавшиеся вдоль рукавов, из-под манжет которых выглядывали кружева. От нее шел легкий аромат лаванды, наверное, благодаря мылу, которым она недавно умывалась.

Зачем носить штаны и при этом украшаться кружевами? Ранд уже давно оставил попытки понять женщин. Все равно это не поможет ему добраться до Шайол Гул. Кроме того, не нужно понимать женщин, чтобы их использовать. Особенно, если у них была нужная ему информация.

Он скрипнул зубами.

«Нет», – решил он. – «Есть граница, через которую я не стану переступать. На некоторые вещи даже я не способен».

– Ты снова думаешь о ней. – Почти обвиняющим тоном произнесла Мин.

Он часто задумывался, нет ли таких уз, которые работали бы только в одну сторону? Он многое бы отдал за них.

– Ранд! Она же Отрекшаяся. – Продолжила Мин. – Она бы убила нас, не задумываясь.

– Она не собиралась меня убивать. – Тихо ответил ей Ранд, снова отворачиваясь к окну. – Меня она хотела оставить себе.

Мин сжалась. Боль, беспокойство. Она подумала об отвратительном мужском ай’даме, который втайне принесла с собой Семираг, выдавая себя за Дочь Девяти Лун. В тот раз хитрость Отрекшейся была раскрыта благодаря тер’ангриалу Кадсуане, что позволило Ранду опознать Семираг. Или, вернее, это Льюс Тэрин ее узнал.

За пленение одной из Отрекшихся Ранд заплатил потерянной рукой. В прошлый раз в подобной ситуации все тоже закончилось не очень хорошо. Он до сих пор не знал, куда подевался Асмодиан, и почему этот скользкий тип сбежал, но догадывался, что тот выдал многие его планы и намерения.

«Нужно было сразу его убить. Нужно было убить их всех».

Ранд кивнул, и вдруг замер. Это его мысли или Льюса Тэрина?

«Льюс Тэрин!» – Подумал Ранд. – «Ты здесь?».

Ему показалось, что он слышит отдаленный смех. Или, возможно, то были рыдания.

«Чтоб ты сгорел!» – Подумал Ранд. – «Поговори со мной! Время пришло! Мне нужны твои знания! Как ты запечатал темницу Темного? Что пошло не так, и почему ты оставил в ней лазейку? Скажи!».

Да, это определенно рыдания, а не смех. Иногда у Льюса Тэрина их было тяжело отличить. Несмотря на все сказанное Семираг, Ранд продолжал думать о мертвеце как об отдельной личности. Он же очистил саидин! Порча исчезла и больше не влияет на его разум. Он не должен сойти с ума.

«Переход к полному безумию может быть… внезапным». – Он снова, как наяву, услышал слова, произнесенные Семираг так, чтобы все могли слышать… Его секрет выплыл наружу. Но Мин в своем видении видела, что Ранд должен слиться с другим человеком. Разве это не означает, что он и Льюс Тэрин – два человека, заключенные в одном теле?

«Нет абсолютно никакой разницы в том, реален этот голос или нет». – Сказала Семираг. – «На самом деле, от этого положение только хуже…».

Ранд наблюдал за группой из шести солдат. Те осматривали коновязи, устроенные с правой стороны луга – между крайним рядом шатров и опушкой леса. Они по очереди проверяли копыта лошадей.

Ранд не мог думать о своем безумии. Вместе с тем, он не мог думать о том, что именно Кадсуане делала с Семираг. Оставались только его планы. «Север и Восток должны быть одним целым, Юг и Запад должны быть одним целым. Два должны быть одним целым». – Такой ответ он получил от странных существ в портале из краснокамня. Это предстояло сделать.

Север и Восток. Он должен заставить страны примириться, даже против их воли. На востоке сохранялось шаткое равновесие между Иллианом, Майеном, Кайриэном и Тиром. Можно сказать, они были под контролем. На юге – в Алтаре, Амадиции и Тарабоне – правили Шончан. Если они надавят посильнее, Муранди тоже окажется в их руках. Остается Андор и Илэйн.

Илэйн. Она была далеко, на востоке, но он все равно ощущал в голове клубок ее эмоций. На таком расстоянии было трудно сказать что-то определенное, но ему казалось, что она чувствовала… облегчение. Значит ли это, что ее борьба за власть в Андоре идет успешно? Что с противостоящей ей армией? И чего добиваются эти Порубежники? Они бросили свои посты, собрались вместе и отправились на юг на поиски Ранда, но не дали ни малейшего намека, что им от него нужно. Они были одними из лучших солдат к западу от Хребта Мира. Их помощь в Последней Битве была бы неоценимой. Но почему они бросили северные земли?

Он не желал с ними встречаться, из опасения, что должен будет начать новую войну. Он не мог себе позволить еще одну. О, Свет! А он-то думал, что хоть на Порубежников можно было положиться в борьбе против Тени.

Неважно, сейчас – неважно. Ему нужен мир, или что-то вроде этого, во всех землях. Он старался не думать о недавних бунтах в Тире или волнениях на границах с оккупированными Шончан землями, о постоянно интригующей кайриэнской знати. Всякий раз, когда он считал, что в какой-то стране наступило затишье, полдюжины других начинали вражду с новой силой. Как примирить этих людей, если они сами этого не хотят?

Хватка Мин на его руке усилилась, и он глубоко вздохнул. Он делал все, что мог, и теперь у него были две цели. Мир в Арад Домане и перемирие с Шончан. Смысл слов, сказанных в портале, теперь был предельно ясен: он не может воевать одновременно с Шончан и с Темным. Он должен удержать продвижение Шончан до конца Последней Битвы. А после – да пусть хоть Свет испепелит их всех.

Почему Шончан не ответили на его просьбу о встрече? Может, они рассердились из-за пленения Семираг? Он же отпустил всех сул’дам. Разве это не говорит о его добрых намерениях? Арад Доман должен подкрепить их веру. Если он сумеет прекратить бои на равнине Алмот, он продемонстрирует Шончан, что всерьез намерен добиться мира. Он заставит их это увидеть!

Ранд тяжело вздохнул и снова уставился в окно. Восемь тысяч солдат Башира занимались установкой шатров и возведением валов и рвов по периметру лагеря. Растущие укрепления темно-коричневого цвета резко контрастировали с белыми палатками. Ранд приказал Аша’манам помочь с земляными работами, и, хотя он сомневался, что те с восторгом восприняли эту грязную работу, укрепления возводились с большой скоростью. Кроме того, Ранд подозревал, что они, как и он сам, в тайне желали иметь любой предлог, чтобы прикоснуться к саидин. Он увидел небольшую группу в черных куртках, помогавшую копать землю. Вокруг них были заметны потоки. Всего в лагере было десять человек, хотя среди них только Флинн, Нэфф и Наришма были полными Аша’манами.

Одетые в короткие куртки салдэйцы быстро расседлывали лошадей и рассылали разъезды. Другие, взявшись за лопаты, строили из извлеченной Аша’манами земли укрепления. Ранд заметил недовольство на горбоносых лицах многих салдэйцев. Им не по душе была идея поставить лагерь в лесу, даже в столь редком, как на этом холме. Деревья затрудняют атаку кавалерии, кроме того, они скрывают приближение врага.

Даврам Башир собственной персоной медленно ехал верхом через лагерь, выкрикивая приказы сквозь густые усы. Рядом с ним, наряженный в длинный кафтан, шел лорд Теллаэн – дородный мужчина с тонкими доманийскими усами. Он был хорошим знакомым Башира.

Лорд Теллаэн сильно рисковал, принимая у себя Ранда и армию Возрожденного Дракона. Это могли счесть изменой. Но кто мог его наказать? В Арад Домане царил хаос. Трону угрожали сразу несколько мятежных фракций. А, кроме того, оставался великий доманийский полководец Родел Итуралде, который неожиданно успешно воевал против Шончан на юге.

Подобно своим подчиненным, Даврам Башир был без доспехов, в коротком синем кафтане. Также на нем были его любимые широкие штаны, заправленные в высокие, до колен, сапоги. Что чувствовал Башир, пойманный Рандом в сети та’верена? Башир, оказавшийся если не в прямой оппозиции своей королеве, то определенно неприятно от нее изолированным. Сколько времени он уже не докладывал о себе своему сюзерену? Разве не он обещал Ранду скорую поддержку королевы? Сколько месяцев назад это случилось?

«Я – Возрожденный Дракон», – подумал Ранд. – «Я ломаю устои и клятвы. Прежние союзы не имеют значения. Важен только Тармон Гай’дон. Тармон Гай’дон и прислужники Тени».

– Интересно, найдем ли мы здесь Грендаль? – Задумчиво произнес Ранд вслух.

– Грендаль? – Переспросила Мин. – Почему ты решил, что она тут?

Ранд покачал головой. Асмодиан упоминал, что Грендаль сидит в Арад Домане, хотя это было много месяцев тому назад. Здесь ли она? Звучит правдоподобно. Это одна из немногих крупных держав, в которых ее нужно искать. Грендаль предпочитала скрытно обосноваться подальше от остальных Отрекшихся. Следовательно, она не стала бы скрываться в Андоре, Тире и Иллиане. И, безусловно, для нее было бы нежелательно оказаться на юго-западе во время вторжения Шончан.

Ей где-то было нужно тайное убежище. Таким был привычной способ ее действий. Возможно, она расположилась где-нибудь уединенно в горах на севере страны. Нельзя с уверенностью утверждать, что она в Арад Домане. Но ему казалось, насколько он ее знал, что так было бы правильно. Знал от Льюса Тэрина. Но это была не более чем вероятность. Выслеживая ее, ему следует быть осторожным. Каждый исключенный им из игры Отрекшийся облегчает победу в Последней Битве. А из этого следует…

За закрытой дверью послышались тихие шаги.

Ранд отпустил Мин, и они оба повернулись. Ранд взялся за меч – бессмысленный жест с его стороны в текущих обстоятельствах. С потерей руки, даже несмотря на то, что она не была основной рабочей рукой, он станет легкой добычей опытного противника. И, хотя саидин представляла собой гораздо более могущественное оружие, его первой реакцией было хвататься за меч. Это следует изменить. Иначе однажды это будет стоить ему жизни.

Дверь открылась, и в нее с достоинством королевы, являющейся своим придворным, вплыла Кадсуане. Она была симпатичной женщиной с темными глазами и угловатым лицом. Ее темно-серые волосы, уложенные в пучок, были украшены золотыми подвесками тонкой работы. Каждое из украшений было ангриалом или тер’ангриалом. На ней было простое платье из плотной шерсти, перехваченное на талии желтым поясом. В тон поясу была сделана вышивка, украшавшая воротник платья. Само платье, что не удивительно, было зеленым, учитывая, что таков был цвет ее Айя. Иногда Ранду казалось, что ее строгое лицо, безвозрастное, как у любой Айз Седай, долго проработавшей с Силой, больше подошло бы Красной Сестре.

Он ослабил хватку на мече, но не отпустил его. Он ощупал пальцами обмотку рукояти. Клинок был длинным и слегка изогнутым. На покрытых лаком ножнах был изображен длинный, извивающийся красно-золотой дракон. Меч выглядел словно специально сделанным для Ранда, хотя был создан много столетий назад и найден совсем недавно. «Как странно, что его нашли именно сейчас», – подумал Ранд. – «И преподнесли мне в дар, совершенно не догадываясь о его сути…».

Он почти мгновенно к нему привык. Он чувствовал, что меч идеально ему подходит. Он никому не сказал, даже Мин, что узнал оружие. Что удивительнее всего, не от Льюса Тэрина, а самостоятельно.

Кадсуане пришла не одна. Естественно, с ней оказалась Найнив. В последнее время она часто ходила следом за Кадсуане, словно дикая кошка, заметившая, что на ее территорию вторгся чужак. Вероятно, она делала это ради него. Темноволосая Айз Седай не перестала быть Мудрой из Эмондова Луга, как бы она ни отрицала очевидное, и она не щадила тех, кто обижал ее подопечных. Если только она сама на них не нападала.

Сегодня на ней было серое платье с желтой лентой на талии поверх пояса – как он слышал, последнее веяние доманийской моды. Кроме того, на лбу у нее красовалась уже привычная красная точка. Она надела длинное золотое ожерелье и тонкий золотой пояс с подходящими по стилю браслетами и кольцами, усеянными крупными красными, зелеными и синими камнями. Украшение было тер’ангриалом – или даже набором тер’ангриалов и ангриалов, сравнимых с теми, что были у Кадсуане. Ранд время от времени слышал, как Найнив ворчала, что к ее тер’ангриалам с безвкусными камнями очень трудно подобрать подходящие платья.

В отличие от Найнив, приход Аливии стал неожиданностью. Ранд и не догадывался, что бывшая дамани участвовала в… получении сведений. Хотя, раз предполагалось, что она была сильнее Найнив, то, возможно, ее пригласили для поддержки. Когда поблизости – Отрекшаяся, осторожность не помешает.

Аливия была немного выше Найнив, и в ее волосах встречались белые пряди. Седина впечатляла – у любой женщины, направляющей Единую Силу, она свидетельствует о возрасте. О немалом возрасте. Аливия утверждала, что ей исполнилось четыреста лет. Сегодня на бывшей дамани было ярко-алое платье, словно она желала этим бросить вызов. Большинство освобожденных дамани оставались покорными, но только не Аливия. В ней бурлил фанатизм, силой которого она могла бы соперничать с Белоплащниками.

Ранд почувствовал напряжение Мин и ее недовольство. В конечном счете, Аливия поможет Ранду умереть. Это было собственное видение Мин, а ее видения никогда не врали. За исключением одного случая. Она призналась, что ошиблась на счет Морейн. Возможно, это означает, что ему не придется…

Нет. Все, что позволяет ему надеяться на жизнь после завершения Последней Битвы; все, что вселяет надежду – опасно. Он должен быть твердым, чтобы суметь принять уготованную ему судьбу. Он должен быть твердым, чтобы принять смерть, когда настанет его час.

«Ты обещал, что мы умрем». – Где-то на задворках сознания произнес голос Льюса Тэрина. – «Ты обещал!».

Кадсуане молча пересекла комнату и налила себе кубок вина с пряностями у маленького столика, приставленного к кровати. Потом она села в одно из кресел из красного кедра. По крайней мере, она не заставила его подавать вино. От нее всего можно было ожидать.

– Ну? Что вы узнали? – Спросил он, следом наполняя себе кубок. Мин направилась к кровати с резным изголовьем из кедра темно-красного цвета и села на нее, сложив руки на коленях. Она внимательно следила за Аливией.

Услышав резкий тон, Кадсуане выгнула бровь. Он вздохнул, подавляя раздражение. Он сам попросил ее стать его советницей и согласился на все ее условия. Мин сказала, что он должен научиться у Кадсуане чему-то важному – это было в другом ее видении – и, говоря начистоту, он мог признать, что ее советы неоднократно оказывались полезными. Это стоило ее претензий на уважение.

– Как прошел допрос, Кадсуане Седай? – Переспросил он спокойнее.

Она улыбнулась себе под нос.

– Неплохо.

– Неплохо? – Рявкнула Найнив. Она-то не обещала Кадсуане вести себя прилично. – Да эта женщина способна взбесить кого угодно!

Кадсуане сделала глоток вина.

– Любопытно. А чего еще ожидать от Отрекшейся, дитя? У нее было много времени попрактиковаться в том, как… бесить людей.

– Ранд, эта с… создание тверда как камень. – Сказала, повернувшись к нему Найнив. – За целый день допросов она едва выдавила из себя одно стоящее слово. Она только объясняет, какие мы тупые и отсталые, а также придумывает новые способы нашего убийства. – Найнив потянулась к своей длинной косе, но замерла, так и не дернув ее. Она справлялась все лучше. Однако Ранд не понимал, почему это ее беспокоит, поскольку всем окружающим был известен ее горячий нрав.

– Подводя итог тем ужасам, про которые рассказала девочка, – продолжила Кадсуане, кивнув на Найнив. – Она довольно точно изложила ситуацию. Пфф! Когда я сказала, что все идет «неплохо», ты должен был понять «точно так, как ты мог ожидать, учитывая все те ограничения, которые ты для нас установил». Завязав художнику глаза, нечего удивляться, что он ничего не нарисовал.

– Речь не об искусстве, Кадсуане. – Сухо перебил ее Ранд. – А о пытках. – Он заметил брошенный в его сторону взгляд Мин и почувствовал ее тревогу. Она встревожилась из-за него? Это же не его собирались пытать.

«Сундук», – прошептал Льюс Тэрин. – «Нужно было умереть, пока нас держали в сундуке. Тогда… все было бы кончено».

Кадсуане снова отпила вино. Ранд к своему даже не притронулся, так как уже знал, что оно приправлено настолько, что пить было просто невозможно. Но лучше так, чем без этого.

– Ты требуешь результатов, мальчик. – Сказала Кадсуане. – И отказываешь нам в инструментах, необходимых для их получения. Можешь звать это пыткой, допросом или игрой в куличики, я называю это глупостью. Если б нам было позволено…

– Нет! – Прорычал Ранд, махнув на нее рукой… культей… – Ты не станешь ей угрожать или вредить!

Он провел много времени в темном, неудобном сундуке, периодически выволакиваемый на свет и избиваемый. Он не позволит подвергнуться подобному ни одной женщине, находящейся в его власти. Даже Отрекшейся.

– Можешь спрашивать ее как угодно, но некоторых вещей я не допущу.

Найнив фыркнула.

– Ранд! Она же – Отрекшаяся, она опаснее любого другого на свете!

– Я в курсе, что она опасна. – Сухо ответил Ранд, сжав обрубок левой руки. Изображение дракона в свете лампы блеснуло металлом. Голову дракона поглотил огнь, который едва не убил его самого.

Найнив сделала глубокий вдох.

– Что ж, тогда ты должен понимать, что обычные правила к ней не применимы!

– Я сказал, нет! – Ответил Ранд. – Вы будете ее допрашивать, но и пальцем ее не тронете!

«Больше ни одной женщины. Я сохраню в себе эту крупицу света. Я и так причинил страдания и повинен в смерти слишком многих женщин».

– Как хочешь, мальчик, так и поступим. – Сухо произнесла Кадсуане. – Только потом не жалуйся, что мы не смогли из нее вытащить, что она вчера ела на завтрак, не говоря уже о том, где скрываются остальные Отрекшиеся. И так уже удивительно, с какой стати ты настаиваешь на продолжении этого фарса. Может, просто сдать ее Белой Башне, и делу конец?

Ранд отвернулся. Солдаты снаружи закончили проверять лошадей. Коновязи были в порядке, ровные и прямые, у каждой лошади места ровно столько, сколько нужно.

Сдать ее Белой Башне? Этого никогда не случится. Кадсуане не позволит Семираг выскользнуть из ее цепкой хватки, пока не получит все нужные ответы. Снаружи все еще было ветрено, и его знамя развевалось прямо у него перед глазами.

– Говоришь, отдать ее Белой Башне? – Переспросил он, оглядываясь на присутствующих в комнате. – А которой из Башен? Доверишь ее Элайде? Или ты имела в виду других? Сомневаюсь, что Эгвейн обрадуется, если я подсуну ей Отрекшуюся. Скорее, она отпустит Семираг и схватит вместо нее меня самого, чтобы заставить меня преклониться перед правосудием Белой Башни и потом укротить, для ровного счета.

Найнив нахмурилась.

– Ранд! Эгвейн никогда бы не стала…

– Она – Амерлин. – Ответил он, осушив кубок залпом. Вино было таким же мерзким, как он запомнил. – Она Айз Седай до мозга костей. Я для нее всего лишь пешка.

«Да», – Согласился Льюс Тэрин. – «Нам нужно держаться от них подальше. Ты знаешь, что они отказались нам помочь. Отказались! Сказали, что мой план безрассуден. Они бросили меня, оставив с сотней добровольцев, и ни одной женщины, чтобы сформировать круг. Предательницы! Это целиком их вина. Но… но именно я убил Илиену. Почему?».

Найнив что-то говорила, но Ранд ее не слушал.

«Льюс Тэрин?» – Обратился он к голосу. – «Что именно ты сделал? Женщины отказались помочь? Почему?».

Но Льюс Тэрин снова разразился рыданиями, и звук его голоса смолк вдали.

– Скажи мне! – Вскричал Ранд, бросив кубок на пол. – Чтоб ты сгорел, Убийца Родичей! Ответь мне!

В комнате повисла тишина.

Ранд заморгал. Никогда еще он… не пытался заговаривать с Льюсом Тэрином вслух при посторонних. Теперь они знали. Семираг рассказала про голоса, что он слышал, выставив Ранда обыкновенным безумцем.

Ранд поднес руку к голове, запуская ладонь в волосы. Вернее, попытался… так как он воспользовался культей, и все закончилось ничем.

«Свет!» – пронеслось у него в голове. – «Я теряю над собой контроль. В половине случаев я даже не знаю, чей голос я слышу – свой или его. Все должно было исправиться после очистки саидин. Я полагал, что буду в безопасности…».

«Никакой безопасности», – ответил Льюс Тэрин. – «Мы уже сошли с ума. Ничего не исправить». – Он начал хохотать, но вскоре смех превратился в рыдания.

Ранд обвел взглядом комнату. В темных глазах Мин было столько тревоги, что ему пришлось отвернуться. Аливия, наблюдавшая за разговором о Семираг с присущей ей проницательностью, казалась слишком понимающей. Найнив все-таки сдалась и что было сил дернула себя за косу. Кадсуане, на сей раз, ничего не сказала в ответ на его внезапный срыв. Вместо этого она допила вино. Как только она может пить эту дрянь?

Мысль была глупой и нелепой. Ему захотелось рассмеяться, вот только он не мог издать ни звука. Он вообще не был способен ничего придумать, даже самой глупой шутки.

«Свет! Я так больше не могу. Я словно в тумане, у меня сожжено полруки, а старые раны в боку открываются при любом неосторожном движении. Я иссяк, словно вычерпанный колодец. Нужно заканчивать дела и отправляться в Шайол Гул. Иначе к моменту битвы с Темным от меня не останется ничего, что он мог бы убить».

Подобной мыслью никого не рассмешишь. Скорее, можно вызвать уныние. Но Ранд не зарыдал, ведь сталь не плачет.

Пока что слез Льюса Тэрина достаточно на двоих.

Глава 2. Природа боли.

Грядущая буря

Эгвейн выпрямилась, ощущая пылающими ягодицами уже ставшую привычной боль от крепкой порки, заданной Наставницей Послушниц. Она чувствовала себя хорошенько выколоченным половиком, но, несмотря на это, спокойно разгладила свою белую юбку, затем повернулась к зеркалу и хладнокровно смахнула слезинки из уголков глаз. На этот раз – ровно по одной слезинке в каждом глазу. Она улыбнулась отражению, и они удовлетворенно кивнули друг другу.

На серебристой поверхности зеркала отражалась находившаяся за ее спиной маленькая с темной отделкой комнатка. Она выглядела очень строго. В углу стоял прочный стул с потемневшей и отполированной до блеска за долгие годы использования спинкой. Рядом находилась массивная конторка с лежавшей сверху пухлой книгой Послушниц. Хотя узкий стол, находившийся прямо за спиной Эгвейн, и был украшен кое-какой резьбой, его обивка из кожи была намного примечательней. На этом столике перебывало множество Послушниц и немало Принятых, отбывая наказание за свои провинности. В своем воображении Эгвейн представляла, что стол мог потемнеть от бесконечных потоков их слез. Она тоже приняла в этом участие, но только не сегодня. Всего две слезинки, и ни одна из них не упала со щек.

Это не значит, что ей не было больно – все тело буквально жгло от боли. И в самом деле, чем дольше она бросала вызов власти Белой Башни, тем безжалостнее становилась порка. Вместе с тем, с нарастанием частоты и боли росла и решимость Эгвейн их сносить. Она еще не научилась принимать и приветствовать боль так, как это делали Айил, но чувствовала, что уже приблизилась к этому. Айил ухитрялись смеяться под самыми жестокими пытками. Что ж, она уже могла улыбаться сразу после экзекуции. Каждый снесенный ею удар, каждый пережитый укол боли был ее победой. А победа – это всегда повод для радости, и неважно, насколько сильно задеты ее гордость или кожа.

За отражавшимся в зеркале столом стояла сама Наставница Послушниц. Ее квадратное безвозрастное лицо казалось несколько озадаченным. Сильвиана хмуро уставилась на кожаный ремень в своих руках. Она разглядывала его словно нож, отказавшийся резать, или лампу, отказавшуюся светить. Женщина принадлежала к Красной Айя, что было заметно по красной кайме ее простого серого платья и бахроме ее шали. Она была высокой и крепко сложенной, с темными волосами, собранными в пучок на затылке. Несмотря на невероятное количество наказаний, назначенных персонально Эгвейн, а, возможно, именно благодаря им, Эгвейн и сама считала ее превосходной Наставницей Послушниц во многих отношениях. Сильвиана исполняла свой долг. Свет свидетель, в Башне оставалось совсем немного тех, о ком в последнее время можно было сказать подобное.

Сильвиана посмотрела в зеркало и встретилась с Эгвейн взглядом. Она быстро отложила ремень и стерла все чувства со своего лица. Эгвейн невозмутимо повернулась к ней.

К ее удивлению, Сильвиана вздохнула.

– Когда же ты сдашься, дитя? – спросила она. – Ты проявила характер, и, должна заметить, очень сильный, но ты же знаешь, что я буду продолжать наказывать тебя, пока ты не подчинишься. Должен соблюдаться надлежащий порядок.

Эгвейн сдержала изумление. Наставница Послушниц редко обращалась к Эгвейн с чем-нибудь, кроме назначения наказания. Правда, и раньше бывали трещинки…

– Надлежащий порядок, Сильвиана? – спросила Эгвейн. – Тот, что поддерживается в Башне повсеместно?

Губы Сильвианы снова сжались в линию. Она повернулась и сделала запись в свою книгу.

– Увидимся утром. А теперь живо на ужин.

Утреннее наказание было назначено, потому что Эгвейн назвала Наставницу Послушниц по имени без добавления титула «Седай», и, возможно, потому что они обе знали, что Эгвейн не станет перед уходом делать реверанс.

– Я вернусь утром, – сказала Эгвейн, – но ужин подождет. Мне было приказано сегодня вечером прислуживать Элайде за едой. – Их свидание с Сильвианой затянулось. Эгвейн принесла с собой впечатляющий список нарушений, и теперь на еду у нее времени не осталось. Ее желудок протестовал против подобной перспективы.

На лице Сильвианы на мгновение промелькнуло какое-то чувство. Было ли это удивлением?

– И ты ничего не сказала об этом раньше?

– А разве это что-то изменило бы?

Сильвиана не ответила.

– Значит, ты поешь после того, как послужишь Амерлин. Я отдам распоряжение Госпоже Кухонь оставить для тебя какую-нибудь еду. Учитывая, как часто ты последнее время проходишь Исцеление, дитя, тебе необходимо есть. Я не допущу, чтобы ты валилась с ног от истощения. – Строгая, но справедливая. Как жаль, что она выбрала путь Красной Айя.

– Хорошо, – ответила Эгвейн.

– А после еды, – добавила Сильвиана, подняв палец, – ты должна вернуться ко мне, потому что оказала неуважение Престолу Амерлин. Для тебя, дитя, она не может быть просто «Элайдой», – она вновь повернулась к своей книге. – Кроме того, только Свет знает, в какие еще неприятности ты впутаешься к вечеру.

Покинув маленький кабинет и входя в широкий отделанный серым камнем коридор с зелеными и красными плитками на полу, Эгвейн размышляла над последним приказом. Возможно, услышав о визите Эгвейн к Элайде, Сильвиана вовсе не удивилась. Возможно, это было сочувствие. Элайда вовсе не обрадуется, когда Эгвейн будет вести себя с ней так же смело, как со всеми остальными в Башне. Не потому ли Сильвиана решила встретиться с Эгвейн после еды для заключительной порки? Имея такой приказ, Эгвейн будет вынуждена поесть, прежде чем вернуться на порку, даже если Элайда осыплет ее наказаниями. Невелика забота, но и за нее Эгвейн была благодарна. Выносить ежедневные наказания было тяжело и без пропущенных обедов.

Пока она размышляла, к ней подошли две Красных Сестры: Кэтрин и Барасин. У Кэтрин в руках была латунная чашка – очередная доза вилочника. Видимо, Элайда хотела быть уверенной, что во время ужина Эгвейн не сможет направить даже струйку Силы. Эгвейн приняла чашку без возражений и осушила ее в один прием, чувствуя слабый, но характерный привкус мяты. Небрежным движением она вернула чашку Кэтрин, и у той не оставалось выбора, кроме как принять ее, словно Красная была назначена королевским виночерпием.

Но Эгвейн не отправилась к Элайде немедленно. Затянувшееся наказание, укравшее часть ее ужина, как бы в насмешку подарило ей несколько свободных минут, и ей не хотелось являться заранее, поскольку это было бы знаком уважения к Элайде. Вместо этого она задержалась у двери Наставницы Послушниц вместе с Кэтрин и Барасин. Интересно, явится ли кое-кто в ее кабинет?

Вдали по красно-зеленым плиткам коридора проходили небольшие группки Айз Седай. Они украдкой шарили вокруг взглядом, словно зайцы, выбравшиеся на лужайку пожевать травку, но опасающиеся притаившейся лисы. Теперь Сестры даже в Башне постоянно носили шали и никогда не ходили по одиночке. Некоторые даже удерживали Силу, будто даже здесь, в самой Белой Башне, боялись нападения разбойников.

– Вы этому рады? – неожиданно для себя спросила Эгвейн. Она взглянула на Кэтрин и Барасин. Волей случая, обе принадлежали к той группе, которая схватила Эгвейн.

– В чем дело, дитя? – холодно уточнила Кэтрин. – Обращаешься к Сестре, не дожидаясь разрешения? Не терпится получить следующее наказание? – Она носила вызывающее количество красного. На ее алом платье были черные вставки, а темные волосы слегка вились, спадая назад, за спину. Эгвейн проигнорировала угрозу. Что еще они могут с ней сделать?

– Перестань пререкаться хоть на миг, Кэтрин, – сказала Эгвейн, взглянув на проходившую мимо группу Желтых, ускоривших шаг при виде двух Красных. – И попридержи свои угрозы и демонстрацию силы. Перестань и просто взгляни. Ты гордишься этим? Сотни лет в Башне не было Амерлин из Красной Айя, и теперь, когда у вас, наконец, появился шанс, ваша предводительница сотворила с Башней такое. Женщины не желают встречаться взглядом с незнакомыми Сестрами, ходят группами, а Айя ведут себя так, будто воюют друг с другом.

Кэтрин презрительно фыркнула, но долговязая Барасин заколебалась, оглянувшись через плечо на удалявшихся по коридору Желтых. Некоторые из них, в свою очередь, оглядывались на двух Красных.

– Амерлин здесь ни при чем, – ответила Кэтрин. – Всему виной предательство твоих глупых мятежниц.

«Моих мятежниц? – улыбнувшись про себя, подумала Эгвейн. – Значит, теперь ты считаешь их моими, и больше не думаешь, что я несчастная обманутая Принятая? Уже прогресс».

– Разве это мы свергли избранную Амерлин? – спросила Эгвейн. – Разве из-за нас Страж пошел на Стража? Разве мы оказались неспособны сдержать Возрожденного Дракона? Разве это мы избрали Амерлин, которая оказалась настолько деспотичной, что приказала построить ей собственный дворец? Женщину, из-за которой каждая Сестра боится, не ее ли следующей лишат шали?!

Кэтрин не ответила, словно припомнив, что ей не пристало вступать в споры с простой Послушницей. Барасин, широко раскрыв глаза, продолжала обеспокоено глядеть вслед удаляющимся Желтым.

– Думаю, что Красные, – продолжила Эгвейн, – не только не должны покрывать Элайду, а, напротив, должны стать ее самыми активными критиками. Потому, что наследие Элайды будет и вашим наследием. Запомните это.

Кэтрин сверкнула горящими гневом глазами, и Эгвейн едва не вздрогнула. Возможно, ее последние слова были слишком прямолинейны.

– Сегодня вечером ты явишься к Наставнице Послушниц, дитя, – сообщила ей Кэтрин, – и расскажешь о том, как ты проявляла неуважение к Сестрам и к самой Амерлин. – Эгвейн попридержала язык. Зачем она попусту тратила время, пытаясь убедить Красных?

За ее спиной хлопнула, закрывшись, старинная деревянная дверь, заставив Эгвейн подпрыгнуть и оглянуться. Гобелены по обеим сторонам двери вздрогнули и застыли. Эгвейн даже не поняла, что, когда выходила, оставила дверь чуточку приоткрытой. Значит, Сильвиана слышала весь их разговор?

Дальше мешкать было нельзя. По-видимому, Алвиарин этим вечером не появится. Куда она подевалась? Она всегда появлялась к тому моменту, когда наказание Эгвейн заканчивалось. Эгвейн покачала головой и направилась по коридору. Обе Красные последовали за ней. Теперь они оставались с ней все дольше и дольше, приглядывая за ней почти постоянно, за исключением времени занятий, проводившихся в помещениях других Айя.

Она постаралась вести себя так, будто эти двое были не тюремщицами, а ее почетным эскортом. И еще постаралась не замечать боль в ягодицах. Все признаки указывали на то, что она побеждала Элайду. Днем за обедом Эгвейн слышала, как Послушницы сплетничали о том, как с треском провалилась попытка Элайды взять Ранда в плен. Происшествие случилось несколько месяцев назад, но считалось секретом. Кроме того, ходил слух о том, будто Аша'маны связали узами отправленных расправиться с ними Сестер. Это была еще одна акция Элайды, о которой никто не должен был знать. Эгвейн постаралась, чтобы все эти провалы крепко засели в умах обитателей Башни, равно, как и незаконное наказание Шимерин. А Сестры всегда знали, о чем сплетничали Послушницы.

Да, Эгвейн побеждала… но такая победа не приносила удовлетворения. Кому понравится зрелище распадающихся, словно старый холст, Айз Седай? Кто обрадуется тому, что Тар Валон, один из величайших городов, завален отбросами? Как бы Эгвейн ни презирала Элайду, она не могла ликовать при виде столь некомпетентного руководства Престола Амерлин.

А этим вечером ей предстояло встретиться с Элайдой лицом к лицу. Эгвейн неторопливо шла по коридору, соразмеряя шаг таким образом, чтобы не явиться к ней раньше назначенного срока. Как вести себя во время ужина? За девять дней, прошедших с момента ее возвращения в Башню, Эгвейн не довелось даже мельком увидеть Элайду. Предстоящая встреча была опасной. Если она оскорбит Элайду хоть на волосок сильнее допустимого, ее отправят на плаху. И все же она не может унижаться и притворяться. Она не склонится перед этой женщиной, даже если это будет стоить ей жизни.

Эгвейн завернула за угол и резко встала, едва не споткнувшись. Коридор неожиданно кончился каменной стеной, украшенной яркой мозаичной картиной. На ней была изображена древняя Амерлин, восседающая на богато украшенном золотом троне, с поднятой в предостережении королям и королевам рукой. Надпись внизу гласила, что это изображение Карайган Маконар, пресекающей мятеж в Мосадорине. Эгвейн смутно припомнила, что в последний раз она ее видела на стене Библиотеки Башни, но в тот раз лицо Амерлин не было похоже на кровавую маску, и повешенных на карнизах домов тоже не было.

Побледневшая Кэтрин замерла рядом с Эгвейн. Никому не нравилось обсуждать, что комнаты и коридоры Башни неестественным образом меняли свое расположение. Эти изменения грозно напоминали, что мелочные споры о власти вторичны по сравнению с большими, ужасающими проблемами мира. Эгвейн впервые видела, чтоб изменился не только коридор, но и стенная роспись. Темный шевелится, потрясая сам Узор.

Эгвейн развернулась и с гордым видом прошествовала прочь от фрески. Эти проблемы не были для нее первостепенными. Заметив пятнышко, ты принимаешься за работу и постепенно натираешь до блеска весь пол. Эгвейн нашла свое пятнышко, нашла, с чего начать. Белая Башня должна вернуть единство.

К сожалению, обходной путь требовал больше времени. Эгвейн с неохотой ускорила шаг. Это вовсе не означало, что она торопилась, но и опаздывать не стоило. Обе надзирательницы, зашелестев юбками, также пошли быстрее. Пересекая очередной коридор, Эгвейн заметила Алвиарин, в спешке свернувшую за угол по пути к Наставнице Послушниц. Что ж, она, наконец, шла за наказанием. Что же заставило ее задержаться?

Еще два поворота, один пролет холодной каменной лестницы следом, и Эгвейн поймала себя на том, что срезала путь через сектор Красной Айя, поскольку эта дорога была кратчайшей до покоев Амерлин. На стенах висели красные гобелены, гармонируя с алой плиткой пола. У всех женщин, находившихся в коридорах, был одинаково строгий вид, их шали были одинаково тщательно расправлены, покрывая плечи и руки. Предполагалось, что здесь, в покоях собственной Айя, Красные должны ощущать безопасность, но они выглядели неуверенными и были подозрительны к каждому встречному, даже к идущим по делам слугам в форме с Белым Пламенем Тар Валона на груди. Проходя по коридорам, Эгвейн пожалела, что торопится – это придавало ей испуганный вид – но она ничего не могла с этим поделать.

В центре Башни она поднялась на несколько этажей вверх, и, наконец, добралась до приемных покоев Амерлин. Обязанности и занятия Послушницы отнимали у нее много времени, отвлекая от противостояния лже-Амерлин. Это женщина свергла Суан, приказала избить Ранда и поставила Айз Седай на самый край гибели. Элайда должна узнать гнев Эгвейн. Она должна быть унижена и пристыжена, она… Эгвейн остановилась перед позолоченной дверью Элайды.

Нет! Она легко представляла себе возможную сцену. Элайда разгневана, и в результате Эгвейн попадает в подземелья Башни. Что в этом хорошего? Она не могла сейчас конфликтовать с этой женщиной. Пока. Сейчас это привело бы лишь к мимолетному удовлетворению, сопровождаемому полным провалом. Но, Свет, не может она и склониться перед Элайдой! Амерлин так не поступают. Или…

Нет. Амерлин делает то, что должна. Что важнее – Белая Башня или гордость? Единственный способ выиграть эту битву – позволить Элайде считать, что она побеждает.

Нет. Напротив, единственный способ победить – позволить Элайде считать, что никакой битвы и не было. Сумеет ли Эгвейн сдержать язык, чтобы пережить эту ночь? Она не была в этом уверена. Тем не менее, после ужина у Элайды должно остаться ощущение, что она полностью контролирует ситуацию и что Эгвейн достаточно напугана. Лучшим способом этого добиться, не наступая на свою гордость, будет сохранять молчание. Не говорить ни слова. Сегодня вечером это будет ее оружием. Собравшись с духом, Эгвейн постучалась.

Первым сюрпризом было то, что дверь ей открыла Айз Седай. Неужто у Элайды не было для этого слуг? Эгвейн не узнала Сестру, однако лицо, лишенное признаков возраста, говорило само за себя. Женщина была из Серой Айя, на что указывала ее шаль. Она была стройной, с пышным бюстом. Ее золотисто-каштановые волосы спадали до середины спины, а в глазах застыло напряженное выражение, словно недавно она испытала большое потрясение.

Элайда находилась внутри. Эгвейн замешкалась на пороге, впервые увидев свою противницу после отбытия из Башни с Илэйн и Найнив на поиски Черных Сестер. Столь значимый момент в их судьбах, казавшийся сейчас столь далеким. Красивая и статная, Элайда, казалось, утратила крупицу своей суровости. Она сидела, слабо улыбаясь, словно размышляя о некой шутке, понятной только ей. Ее стул казался резным позолоченным троном, окрашенным в красные и белые цвета. У стола стоял второй стул, возможно, предназначенный для незнакомой Серой Сестры.

Прежде Эгвейн не доводилось бывать в покоях Амерлин, но она могла представить, как здесь все выглядело при Суан. Просто, но со вкусом. Украшений ровно столько, чтобы показать, что это – комната важного лица, однако без раздражающих излишеств. При Суан каждый предмет обстановки служил определенной цели, возможно, сразу нескольким. Столы с потайными ящичками, настенные панно, служившие одновременно картами, перекрещенные мечи над камином – хорошенько смазанные, на всякий случай, если они понадобятся Стражам.

Возможно, это было лишь игрой воображения. Как бы то ни было, Элайда не только переехала в новые покои, но и обзавелась роскошным убранством. До сих пор не все комнаты были обставлены. Поговаривали, что она каждый день добавляет что-то новое, однако и от того, что уже имелось, веяло расточительностью. Стены и потолки были завешаны красным шелком. На тайренском ковре, лежащем на полу, были столь искусно вытканы летящие птицы, что их можно было ошибочно принять за роспись. По комнате были рассеяны части мебельных гарнитуров дюжины различных стилей и моделей. Каждый предмет был покрыт щедрой резьбой и инкрустирован поделочной костью. Тут – виноградная лоза, там – рифленый зигзаг, здесь – переплетенные змеи.

Но более расточительности приводил в ярость палантин на плечах Элайды. На нем было только шесть полос – не семь, а шесть! Хотя Эгвейн не выбирала себе Айя, да и предпочла бы Зеленую, это не мешало ей чувствовать гнев при виде этого палантина, на котором отсутствовала голубая полоса. Никто не может распустить Айя, даже Престол Амерлин. Но Эгвейн прикусила язык. Этим вечером речь идет о выживании. Ради блага Башни Эгвейн сумела вытерпеть боль порки. Стерпит ли она высокомерие Элайды?

– Без реверанса? – спросила Элайда, когда Эгвейн вошла в комнату. – Мне сказали, что ты упряма. Что ж, хорошо, после этого ужина ты посетишь Наставницу Послушниц и сообщишь ей о своей ошибке. Что скажешь?

«То, что ты – чума для всех нас. Столь же мерзкая и разрушительная, как любая болезнь, поражавшая в прошлом город и его жителей. То, что ты…» – Эгвейн отвела взгляд от Элайды, и, чувствуя пронзительный стыд до самых костей, склонила голову. Элайда рассмеялась, очевидно, верно истолковав ее поступок.

– Честно говоря, я ожидала, что ты доставишь больше беспокойства, но, кажется, Сильвиана действительно понимает толк в своих обязанностях. Это хорошо. Я волновалась, что она, как и многие за последнее время в Башне, стала от них уклоняться. Замечательно. С тобой управились. Я не собираюсь ждать ужина всю ночь. – Эгвейн сжала кулаки, но промолчала.

Возле задней стены был сервирован длинный стол, на котором располагалось несколько больших серебряных блюд. Их выпуклые крышки запотели от жара содержимого. Здесь же стояла глубокая супница из серебра. В стороне, не сойдя с места у дверей, по-прежнему топталась Серая Сестра. Свет! Да женщина была напугана! Эгвейн редко доводилось видеть подобное выражение на лицах сестер. Что же ее напугало?

– Подойди, Мейдани, – обратилась Элайда к Серой. – Или ты собираешься простоять там всю ночь? Садись.

Эгвейн была потрясена. Это – Мейдани? Одна из тех шпионок, которых Шириам с остальными отправила в Белую Башню? Проверяя содержимое каждого блюда, Эгвейн быстро оглянулась. Мейдани опустилась в кресло поменьше и попроще сбоку от Элайды. Эта Серая всегда надевает столько драгоценностей к ужину? На шее Айз Седай сверкали изумруды, а её тёмно-зелёное платье из дорогого шёлка подчеркивало грудь, не самую пышную для средней женской фигуры, но довольно крупную для стройной Мейдани.

Беонин говорила, что предупредила всех Серых сестер о том, что Элайда их раскрыла. Почему же Мейдани не покинула Башню? Что ее здесь задержало? Что ж, по крайней мере, теперь испуг женщины был понятен.

– Мейдани, – произнесла Элайда, пригубив вино, – что-то сегодня ты бледнее обычного. Может, ты редко бываешь на воздухе?

– Я много работаю с древними свитками, Элайда, – нервно ответила Мейдани. – Вы не забыли?

– А-а… верно, – нараспев произнесла Элайда. – Полезно знать, как обращались с предателями в прошлом. Лишение головы кажется слишком простым наказанием. Разделившие Башню – те, кто пошел на измену – заслуживают весьма непростой кары. Ладно, продолжай свои исследования.

Мейдани села, сложив руки на коленях. Любой другой на месте Айз Седай сейчас бы промокнул испарину на лбу. Сжимая половник побелевшими от напряжения пальцами, Эгвейн помешивала суп в серебряной супнице. Элайда знала! Она знала, что Мейдани шпионка, и всё равно пригласила её на обед, чтобы поиграть с нею.

– Поторопись, девочка! – резко окликнула ее Элайда.

Эгвейн подхватила супницу, ощутив под пальцами теплые ручки, и направилась к столу. Она налила коричневатый суп с мелко нарезанными королевскими грибами в тарелки. Разнесся сильный аромат перца, заглушающий остальные запахи. Так много еды портилось – без специй этот суп был бы несъедобным. Эгвейн действовала механически, как повозка, катящаяся за волами. Ей не нужно принимать решения, не нужно отвечать. Она просто работала.

Наполнив суповые тарелки, она принесла корзинку с хлебом и разложила каждой по кусочку – не слишком черствому – в предназначенные для этого фарфоровые блюдца. Затем она вернулась и поднесла каждой по круглому кусочку масла, быстрыми, но точными движениями отделенному от основного куска несколькими взмахами ножа. Нельзя быть дочерью владельца постоялого двора и не научиться правильно подавать еду. Но даже за работой она не могла унять волнение. Каждый шаг был мучением, и вовсе не из-за жжения пониже спины. Сейчас эта физическая боль казалась пустяком. Она не могла сравниться с душевной болью, испытываемой Эгвейн в борьбе с желанием бросить вызов этой властной и высокомерной женщине.

Едва женщины принялись за суп, демонстративно не замечая долгоносиков в хлебе, Эгвейн отошла в сторону и застыла, сцепив руки перед собой. Элайда бросила взгляд в ее сторону и улыбнулась, очевидно, приметив очередной признак раболепия. В действительности же, Эгвейн не доверяла самой себе, опасаясь, что любое движение приведет к тому, что она влепит Элайде пощечину. Свет, как же это было тяжело!

– О чем говорят в Башне, Мейдани? – Спросила Элайда, макая кусочек хлеба в суп.

– Я… У меня нет времени слушать.

Элайда наклонилась вперед:

– О, несомненно, ты что-то знаешь. У тебя есть уши, а даже Серые сплетничают. Что они говорят о мятежницах?

Мейдани побледнела еще сильнее:

– Я… Я…

– Хм… – произнесла Элайда, – припоминаю, когда мы были Послушницами, Мейдани, ты соображала быстрее. Ты не впечатлила меня за эти несколько недель. Я начинаю сомневаться, как ты вообще получила шаль. Возможно, ты и не была достойной ее носить.

Глаза Мейдани широко распахнулись. В ответ Элайда улыбнулась:

– О, я всего лишь тебя дразню, дитя. Возвращайся к своему ужину.

Она шутила! Шутила! О том, как украла шаль у женщины, унизив ее до такой степени, что та сбежала из Башни. Свет! Что это нашло на Элайду? Эгвейн встречала ее и прежде, и Элайда произвела на нее впечатление человека жесткого, но не деспотичного. Власть меняет людей. Оказалось, что в случае с Элайдой титул Престол Амерлин изменил ее серьезность и строгость на вседозволенность и бессердечие.

Мейдани подняла глаза:

– Я… Я слышала: сестры волнуются из-за Шончан.

Элайда отмахнулась, продолжая прихлебывать суп:

– Вот еще. Они слишком далеко, чтобы представлять опасность. Интересно, не работают ли они тайно на Возрожденного Дракона? Все равно, я считаю, что слухи о них слишком преувеличены, – Элайда перевела взгляд на Эгвейн. – Меня всегда забавляло, что некоторые верят всему, что слышат.

Эгвейн не ответила, только едва слышно фыркнула. Как бы запела Элайда про эти «преувеличенные слухи», если бы Шончан защелкнули ай'дам на ее глупой шее? Иногда Эгвейн вновь кожей ощущала зудящий ошейник, лишающий возможности двинуться с места. Иногда это чувство лишало ее возможности свободно передвигаться, внушая слабость, чувство, будто она прикована цепью к стене. Она знала, что ей приснилось, и знала: этот ее сон – пророческий. Шончан нападут на Белую Башню. Элайда, очевидно, проигнорировала ее предупреждение.

– Нет, – произнесла Элайда, взмахом приказав Эгвейн добавить супа. – Эти Шончан не представляют опасности. Реальная опасность – это полнейшее неповиновение, демонстрируемое Айз Седай. Что мне сделать, чтобы прекратить эти бессмысленные переговоры на мостах? Сколько Сестер нужно наказать прежде, чем они признают мою власть?

Она села, отложив ложку. Эгвейн приподняла крышку супницы и вынула половник из серебряного держателя, готовясь наполнить тарелку. – Да, – продолжила Элайда, – если бы Сестры покорились, Башня не разделилась бы. Вместо того, чтобы бежать, как стая глупых испуганных птиц, мятежницам следовало подчиниться. Если бы все Сестры были послушны, мы давно заполучили бы Возрожденного Дракона и разделались с теми ужасными мужчинами из Чёрной Башни. Как думаешь, Мейдани?

– Я… Покорность, конечно же важна, Элайда.

Элайда покачала головой. Эгвейн в это время наполнила супом ее тарелку.

– Так ответил бы каждый, Мейдани. Я же спрашивала о реальных действиях. К счастью, у меня есть идея. Неужели тебе не кажется странным, что в Трех Клятвах не содержится упоминания о повиновении Белой Башне? Сестры не могут говорить ни слова лжи, не могут создавать оружия для убийства людей, не могут пользоваться Силой как оружием, кроме случаев защиты. Эти Клятвы всегда казались мне слишком неопределенными. Почему нет Клятвы о повиновении Амерлин? Если бы это простое обещание было частью нас, скольких неприятностей и трудностей мы могли бы избежать? Возможно, следует распорядиться об изменении привычного порядка.

Эгвейн застыла. Когда-то она и сама не понимала важности Клятв. Она подозревала, что многие послушницы и Принятые также сомневались в их практичности. Однако, как и любая Айз Седай, она усвоила их значимость. Три Клятвы были тем, что делало их Айз Седай. Они гарантировали, что любое действие Айз Седай направлено на благо мира. Но более всего они служили защитой от обвинений. Изменить их? Это было равносильно невообразимой катастрофе. Элайда обязана это понимать.

Улыбнувшись своим мыслям, лже-Амерлин вернулась к супу, несомненно, обдумывая четвертую Клятву, требующую повиновения. Неужели она не соображала, насколько сильно это подорвет Башню? Подобное превращало Амерлин из лидера в тирана. Эгвейн кипела от ярости, дымясь, словно суп в ее руках. Эта женщина – это существо – причина всех проблем в Белой Башне. Она вызвала раскол среди Сестер, превратив часть из них в мятежниц. Она захватила Ранда и приказала его избивать. Она была настоящим бедствием! Эгвейн почувствовала, что дрожит. Еще немного, и она взорвалась бы, высказав Элайде всю правду. Ярость все нарастала, и Эгвейн едва сдерживалась.

«Нет, – думала она. -Если я это сделаю, то моей битве конец. Я проиграю свою войну.» Посему Эгвейн сделала единственное, что было способно, на ее взгляд, ее остановить. Она уронила суп на пол. Жидкость выплеснулась на изысканный ковер, на красных, желтых и зеленых птиц.

Элайда с проклятиями вскочила и отступила от разлившейся лужи. Какая жалость! На нее не попало ни капли. Эгвейн спокойно взяла салфетку со стола и принялась вытирать лужу.

– Ты неуклюжая идиотка! – С яростью выдохнула Элайда.

– Прошу прощения, – ответила Эгвейн. – Я не хотела. – Да, не хотела. Не хотела, чтобы случился сегодняшний вечер. Не хотела, чтобы у Элайды была власть. Не хотела, чтобы Белая Башня раскололась. Не хотела выливать суп на пол, но пришлось это сделать. Теперь же ей оставалось лишь опуститься на колени и продолжить уборку.

Элайда пробормотала, кивнув:

– Этот ковер стоит больше, чем вся твоя деревня, дичок. Мейдани, помоги ей.

Серая даже не пыталась возражать. Она поспешно подошла и схватила ведерко с водой, в котором охлаждалось вино, и устремилась на помощь Эгвейн. Элайда направилась к дверям на противоположной стороне комнаты, чтобы позвать прислугу.

– Вызови меня, – прошептала Эгвейн, когда Мейдани опустилась на колени.

– Что?

– Отправь за мной, чтобы дать какое-нибудь поручение, – тихо пояснила Эгвейн, оглядываясь на стоявшую к ним спиной Элайду. – Нам надо поговорить.

Сперва Эгвейн собиралась избегать салидарских шпионок, позволяя Беонин быть связной, однако у нее накопилось слишком много вопросов. Почему Мейдани не сбежала из Башни? Какие планы были у шпионок? Приняла ли Элайда остальных столь же легко, как Мейдани, чтобы полностью их подчинить себе?

Мейдани взглянула на Элайду, затем перевела взгляд на Эгвейн.

– Возможно, временами это не заметно, но я все еще Айз Седай, дитя. Ты не можешь приказывать мне.

– Я – твоя Амерлин, Мейдани, – спокойно ответила Эгвейн, выжимая в кувшин суп, пропитавший салфетку. – И тебе лучше запомнить это. Если ты не желаешь, чтобы Три Клятвы были заменены обетами вечно служить Элайде.

Мейдани взглянула на нее, а затем отпрянула, когда Элайда стала пронзительно звать слуг. Очевидно, в последнее время ей было нелегко. Эгвейн положила руку ей на плечо.

– Элайда может быть смещена, Мейдани. Белая Башня воссоединится. Я прослежу, чтобы это случилось. Но мы должны быть мужественны. Вызови меня.

Мейдани подняла взгляд, изучая Эгвейн.

– Как… как ты это делаешь? Говорят, что тебя наказывают по три-четыре раза в день. Что в промежутках тебя Исцеляют, чтобы продолжить порку. Как ты можешь все это вынести?

– Я терплю это, потому что должна, – ответила Эгвейн, опуская руку, – как и все мы делаем то, что должны. Твоя задача следить за Элайдой трудна, и я это вижу. Но знай, что она замечена и оценена, – Эгвейн не знала наверняка, послали ли Мейдани шпионить за Элайдой, но будет лучше, если женщина станет считать, что ее мучения не напрасны.

Должно быть, она сказала нужные слова, так как Мейдани выпрямилась, воспрянув духом и кивнув:

– Спасибо.

Элайда вернулась, приведя с собой трех слуг.

– Пошли кого-нибудь за мной, – снова шепотом приказала Эгвейн. – Я одна из немногих в Башне, у кого есть хороший предлог передвигаться между разными Айя. Я могу помочь исцелить то, что было сломано, но для этого ты должна помочь мне.

Мейдани помедлила, затем кивнула:

– Хорошо.

– Эй, ты! – рявкнула Элайда, приблизившись к Эгвейн. – Вон! Я хочу, чтобы ты сказала Сильвиане выпороть тебя ремнем так, как она еще не порола ни одну женщину. Я хочу, чтобы она наказала тебя, затем Исцелила, а затем вновь наказала. Ступай!

Эгвейн встала и передала салфетку одному из слуг, затем она направилась к выходу.

– И не думай, что твоя неуклюжесть позволит тебе избежать обязанностей, – продолжила Элайда за ее спиной. – Позже ты вернешься и будешь снова мне прислуживать. А если прольешь хотя бы каплю, я велю запереть тебя в камере без окон и без света на неделю! Поняла?

Эгвейн вышла из комнаты.

Эта женщина хоть когда-нибудь была настоящей Айз Седай, способной контролировать свои эмоции? Однако и сама Эгвейн потеряла контроль. Не стоило позволять себе выходить из себя и опрокидывать суп. Она недооценила, насколько раздражающей может быть Элайда, но больше этого не произойдет. Медленно дыша, Эгвейн успокаивала себя на ходу. Гнев ничем не мог ей помочь. Когда хорек пробирается в курятник и душит куриц, на него не злятся. Просто ставят ловушку и избавляются. Гнев здесь бесполезен.

Руки Эгвейн все еще слабо пахли перцем и прочими пряностями. Она спустилась на самый нижний уровень Башни, в столовую для послушниц, находившуюся рядом с основной кухней. За последние девять дней ей часто приходилось здесь работать. Каждая Послушница была обязана выполнять работу по хозяйству. Местные запахи: древесный уголь и дым, кипящий суп, а также едкое или благовонное мыло – были ей очень знакомы. Как ни странно, они мало отличались от запахов на кухне в двуреченской гостинице ее отца.

В помещении с белыми стенами никого не было, и столы были пусты – за исключением одного, на котором стоял небольшой поднос, накрытый крышкой, чтобы сохранить тепло. Там же была ее подушка, принесенная послушницами, чтобы смягчить твердую скамью. Эгвейн подошла к столу, но подушкой, как обычно, не воспользовалась, хотя была благодарна за этот жест. Она села и сняла крышку с подноса. К сожалению, под ней оказалась лишь миска все с тем же супом. На жаркое с подливкой и тушеные вытянутые бобы, также причитавшиеся Элайде, не было и намека. Однако это была еда, за что желудок Эгвейн был признателен.

Элайда не приказывала ей отправляться за наказанием немедленно, поэтому приказ Сильвианы «поесть» получил приоритет. По крайней мере, у нее была отговорка. Она ела спокойно, в полном одиночестве. Суп и в самом деле был острым, и на языке перец чувствовался ничуть не меньше, чем в запахе, но Эгвейн не возражала. Если не обращать на это внимания, то суп был вполне сносным. Ей даже оставили несколько ломтиков хлеба, хотя и горбушки. В целом не столь уж и плохой ужин для того, кто мог остаться вовсе без него.

Эгвейн ела, погрузившись в раздумья, под грохот кастрюль в соседнем помещении, где находилась Ларас с поварятами. Она удивилась собственному спокойствию. Она изменилась. Что-то в ней стало иным. Увидев Элайду, впервые за много месяцев наконец-то встретившись с соперницей, Эгвейн взглянула на свои действия в новом свете. Раньше она считала, что подорвет авторитет Элайды и захватит власть в Белой Башне изнутри. Теперь она поняла, что подрывать авторитет Элайды ей не нужно – та и сама вполне с этим справлялась. Пожалуй, Эгвейн даже могла вообразить себе реакцию Восседающих и Глав Айя, когда Элайда объявит о своем намерении изменить Три Клятвы. Рано или поздно Элайда падет, с помощью Эгвейн или без нее.

Долг Эгвейн как Амерлин состоял не в том, чтобы ускорить это падение, а в том, чтобы сделать все возможное для сплочения Башни и ее обитателей. Раздробленность для них более непозволительна. Ее задачей было сдержать грозившие всем хаос и разрушение и восстановить Башню.

Доев суп, используя последний кусочек хлеба, чтобы собрать остатки еды со стенок миски, Эгвейн поняла, что должна стать для Сестер в Башне олицетворением силы. Времени оставалось все меньше. Что делал Ранд с миром, пока за ним никто не присматривал? Когда Шончан двинутся на север? Чтобы добраться до Тар Валона, им придется пройти через Андор. К каким разрушениям это приведет? Конечно, у нее еще есть какое-то время, чтобы восстановить Башню, но его нельзя терять.

Эгвейн отнесла миску на кухню и сама ее помыла, чем заслужила кивок одобрения от внушительной Госпожи Кухонь. После этого она направилась в кабинет Сильвианы. Ей нужно было как можно скорее закончить с наказанием. Ей еще хотелось этим вечером, как обычно, навестить Лиане. Эгвейн постучала и, открыв дверь, обнаружила Сильвиану сидящей за столом и листающей толстый том при свете двух серебряных ламп. Когда она вошла, Сильвиана заложила страницу кусочком красной материи и захлопнула книгу. Потертая обложка гласила: «Размышления о разгорающемся Пламени: История возвышения различных Амерлин.» Любопытно.

Эгвейн присела на табуретку перед столом, даже не вздрогнув от мгновенно нахлынувшей острой боли в ягодицах, и спокойно заговорила о прошедшем вечере, умолчав, что она намеренно опрокинула чашу с супом. Однако она отметила, что уронила ее после того, как Элайда заявила о замене Трех Клятв. Сильвиана при этом выглядела очень задумчивой.

– Что ж, – произнесла Наставница Послушниц, поднимаясь и доставая ремень, – сделаем, как сказала Амерлин.

Эгвейн встала.

– Да, я сказала, – ответила она и расположилась на столе, задрав юбки и сорочку. Сильвиана помедлила, затем начала порку. Странно, но Эгвейн не чувствовала желания закричать. Было больно, конечно, но она просто не могла кричать.

Каким нелепым было это наказание! Она вспомнила боль, которую испытывала при виде Сестер, встречавшихся в коридорах и смотревших друг на друга со страхом, подозрением и недоверием. Она вспомнила муку во время обслуживания Элайды от вынужденной сдержанности и молчания. И тот глубочайший ужас, охвативший ее при мысли, что все в Башне будут связаны Клятвой подчинения этому тирану.

Эгвейн вспомнила, как ей стало жаль бедную Мейдани. Ни с одной Сестрой не должны обращаться подобным образом. Одно дело – лишить свободы и заточить женщину в темницу, но издеваться, играть с ней, намекая на предстоящие пытки? Это было невыносимо. Каждое из этих воспоминаний причиняло Эгвейн боль, словно нож, пронзающий сердце. Порка продолжалась, и Эгвейн поняла, что ничего из того, что еще они могли сделать с ее телом, не могло сравниться с той душевной болью, что она испытывала при виде мучений Белой Башни под гнетом Элайды. По сравнению с этими душевными терзаниями порка была нелепой.

И тогда она рассмеялась. Смех не был притворным. Он не был вызывающим. Это был смех недоверия, неверия. Неужели они думали, что эти побои могут что-то изменить? Как нелепо!

Порка прекратилась. Эгвейн обернулась. Несомненно, это был еще не конец.

Сильвиана рассматривала ее с озабоченным выражением лица.

– Дитя? – спросила она. – С тобой все в порядке?

– Вполне.

– Ты… уверена? А с головой?

«Она думает, что я сломалась, – поняла Эгвейн. – Она бьет меня, а я смеюсь».

– С головой тоже, – ответила Эгвейн. – Я смеюсь не от того, что сломалась, Сильвиана. Я смеюсь, потому что бить меня глупо. – Сильвиана помрачнела. – Разве ты не видишь этого? – спросила Эгвейн. – Разве ты не чувствуешь боли, мучений, наблюдая за тем, как вокруг тебя рушится сама Башня? Может ли любая порка с этим сравниться? – Сильвиана не ответила.

«Теперь я понимаю, – подумала Эгвейн. – Я не осознавала, что делали айильцы. Я думала, что мне просто нужно стать жестче, и тогда я научусь смеяться над болью. Но дело совсем не в этом. Не сила воли заставляет меня смеяться, а понимание. Позволить Башне пасть, позволить Айз Седай распасться – вот какая боль для меня страшна. Я должна остановить это, ведь я – Престол Амерлин».

– Я не могу отказаться от этих наказаний, – проговорила Сильвиана. – И ты это понимаешь.

– Конечно, – сказала Эгвейн. – Но, пожалуйста, напомни мне одну вещь. Что ты сказала про Шимерин? Как вышло, что Элайда так легко забрала у нее шаль?

– Шимерин смирилась, – ответила Сильвиана. – Она вела себя так, будто и в самом деле лишилась шали. Она не сопротивлялась.

– Я не совершу этой ошибки, Сильвиана. Элайда может говорить все, что хочет, но это не изменит того, кто я и кто мы. Даже если она попытается изменить Три Клятвы, найдутся те, кто будет сопротивляться, кто будет сражаться за правду. И значит, когда ты бьешь меня, ты бьешь Престол Амерлин. А это так забавно, что мы можем посмеяться вместе.

Наказание продолжилось, и Эгвейн приняла боль, впустила ее в себя и сочла несущественной, с нетерпением ожидая завершения. Ей столько еще предстояло сделать.

Глава 3. Вопросы Чести.

Грядущая буря

Присев на вершине невысокого, покрытого травой холма в компании сестер по копью и нескольких разведчиков Истинной Крови, Авиенда наблюдала за беженцами. Они являли собой жалкое зрелище – эти доманийские мокроземцы, чьи грязные лица несколько месяцев не видели палатки-парильни, а истощенные дети были настолько измучены голодом, что даже не плакали. Единственный несчастный мул тянул свою сиротливую повозку среди сотен бедствующих людей; вещи, не поместившиеся в повозку, тащили на себе. Впрочем, и вещей у беженцев было немного. Они медленно брели на северо-восток вдоль пути, который лишь с большой натяжкой можно было назвать дорогой. Быть может, двигаясь в этом направлении, они надеялись достичь какого-нибудь поселения. Возможно, они просто бежали от неопределенности прибрежных земель.

Открытую холмистую местность изредка разнообразили небольшие группы деревьев. Беженцы не замечали Авиенду и ее спутников, несмотря на то, что их разделяло менее ста шагов. Она не понимала, как мокроземцы могут быть настолько слепы. Неужели они не следят за окрестностями, чтобы вовремя обнаружить опасность? Неужели они не осознают, что, двигаясь так близко к вершине холма, они сами позволяют следить за ними? Прежде, чем выдвигаться в этом направлении, мокроземцам следовало бы отправить на холм собственных разведчиков.

Неужто им все равно? Авиенда почувствовала, как по коже побежали мурашки. Как можно не тревожиться о глазах, следящих за тобой, глазах, возможно, принадлежащих мужчине или Деве? Или же они так страстно желали очнуться ото сна? Авиенду не страшила смерть, но она знала, что принять смерть и желать ее – это далеко не одно и то же.

«Города, – подумала Авиенда, – в них все дело». Города были зловонными, гноящимися местами, вроде незаживающих язв. Некоторые были лучше других – например, Илэйн провела восхитительную работу с Кэймлином – но даже они вмещали слишком много людей и научили их, что удобнее сидеть на одном месте. Если бы все эти беженцы привыкли путешествовать и научились использовать свои ноги, вместо того, чтобы полагаться на лошадей, как это часто делают мокроземцы, им было бы гораздо легче расстаться со своими городами. Среди Айил даже ремесленники были обучены постоять за себя, дети в течение многих дней могли самостоятельно добывать себе пищу, и даже кузнецы умели быстро преодолевать большие расстояния. Целый септ в течение часа мог прийти в движение, неся все необходимое на собственных спинах.

Мокроземцы – очень странный народ, вне всяких сомнений. И все же Авиенде было жаль беженцев. Это чувство ее удивило. Она не была бессердечной, но ее долг находился далеко отсюда – с Рандом ал’Тором. У нее не было причин переживать из-за горстки мокроземцев, которых она никогда раньше не встречала. Однако за время, проведенное в обществе ее первой сестры, Илэйн Траканд, она поняла, что не все мокроземцы – слабые и безвольные люди. Лишь большинство из них. Забота о тех, кто не может позаботиться о себе сам, приносила джи.

Наблюдая за беженцами, Авиенда старалась смотреть на них глазами Илэйн, но методы руководства Илэйн до сих пор оставались для нее загадкой. Это не было похоже на командование Девами в рейде – интуитивное и эффективное. Илэйн не стала бы наблюдать за беженцами в поисках опасности или скрытых врагов. Илэйн почувствовала бы ответственность за них, невзирая на то, что они не являлись ее подданными. Она постаралась бы снабдить их пищей, возможно, отправила бы собственный отряд для обеспечения их безопасности на пути к дому – и, сделав это, приобрела бы власть над этой частью страны.

Не так давно Авиенда не стала бы забивать себе голову этими мыслями, оставив их вождям кланов или хозяйкам крова. Но она больше не была Девой Копья и уже смирилась с этим. Теперь она жила под другим кровом. Ей было стыдно, что она пыталась противиться этому так долго.

Однако ее положение не давало ей покоя. В чем теперь ее честь? Больше не Дева, еще не Хранительница Мудрости. Вся ее личность была неразрывно связана с копьями, ее «я» было заковано в их сталь так же верно, как уголь, придающий им твердость. Она с детства знала, что, когда вырастет, станет Фар Дарайз Май. Так и случилось, она присоединилась к Девам Копья, как только это стало возможно. Она гордилась своей жизнью и своими сестрами по копью. И она служила бы своему клану и септу до тех пор, пока однажды не пала бы от копья, напоив своей кровью иссушенную почву Трехкратной Земли.

Но Трехкратная Земля была далеко, и Авиенда не раз слышала, как некоторые алгай’д’сисвай сомневались, суждено ли Айил когда-нибудь туда вернуться. Их жизнь изменилась. Авиенда не доверяла переменам. Их нельзя обнаружить или заколоть; они тише любого разведчика и смертоносней любого убийцы. Нет, она никогда им не доверяла, но она их примет. Она обязательно научится поступать как Илэйн и мыслить как вождь.

Она обретет честь в своей новой жизни. Как-нибудь.

– Они не представляют угрозы, – прошептал Гейрн, притаившийся вместе с воинами Истинной Крови по другую сторону от Дев.

Руарк, наблюдавший за беженцами, напомнил:

– Мертвецы ходят, – произнес вождь клана Таардад, – и случайных людей поражает зло Затмевающего Зрение, их кровь портится как вода в прокаженном колодце. Возможно, это бедолаги, бегущие от ужасов войны. А может быть, кто-то другой. Нам лучше не приближаться к ним.

Авиенда бросила последний взгляд на удаляющуюся колонну беженцев. Она была не согласна с Руарком; эти люди не были привидениями или монстрами. С теми всегда было что-то… не так. В их присутствии она испытывала зуд, словно перед нападением врага.

Впрочем, мудрость Руарка была неоспорима. Трехкратная Земля, где даже крошечная ветка способна убить, учит осторожности. Группа Айил спустилась с вершины холма на равнину, покрытую бурой травой. Даже спустя месяцы пребывания в мокрых землях окружающий пейзаж казался Авиенде странным. Деревья здесь были высокими, с длинными ветвями, покрытыми слишком большим количеством почек. Когда Айил ступали на участки желтой весенней травы, встречавшиеся посреди опавшей зимней листвы, лиственно-травяной настил казался настолько насыщенным водой, что Авиенда ничуть не удивилась бы, если бы эти листья начали лопаться под ее ногами. Она слышала разговоры мокроземцев о неестественно затянувшемся наступлении этой весны, но даже такая весна была изобильней, чем у нее на родине.

В Трехкратной Земле эта низина – включая холмы для организации наблюдательных постов и убежищ – была бы немедленно захвачена септом и использована для посевов. Здесь же это был просто один из тысячи других нетронутых клочков земли. Причиной этого опять же были города. Эта местность была слишком удалена от всех поселений, и потому, с точки зрения мокроземцев, была непригодна для ведения хозяйства.

Восемь айильцев скрытно и стремительно пересекли лужайку, расположившуюся между склонами холмов. Лошади не способны сравниться с ногами человека, взять хотя бы их оглушительной галоп. Кошмарные животные – и почему мокроземцы предпочитают верховую езду? Непостижимо. Авиенда могла со временем понять и принять образ мыслей вождя или королевы, но она была уверена в том, что никогда не сможет полностью постичь мокроземцев. Все они слишком странные. Даже Ранд ал’Тор.

Особенно Ранд ал’Тор. Она улыбнулась, вспомнив его серьезный взгляд. Она помнила его запах – аромат мокроземского мыла, пахнущего маслом, смешанный с тем особенным земляным мускусным запахом, который принадлежал лишь ему одному. Она выйдет за него замуж. Она не сомневалась в этом, так же как и Илэйн; теперь они стали первыми сестрами и могли вместе выйти за него замуж по всем правилам. Только как могла Авиенда выйти за кого-то замуж? Ее честь заключалась в ее копьях, но они были сломаны, а их наконечники перекованы в пряжку пояса, которую Авиенда сама подарила Ранду ал’Тору.

Однажды он сделал ей предложение. Мужчина! Предложение о браке! Еще один непонятный обычай мокроземцев. Но даже если не брать во внимание всю странность этого поступка и оскорбление, нанесенное им Илэйн, Авиенда никогда не признала бы Ранда ал’Тора своим мужем. Как он мог не понять, что женщина должна придать браку честь? Что может предложить мужчине простая ученица Хранительниц Мудрости? Неужто он хотел видеть свою жену девчонкой на побегушках? Она бы не пережила такого позора!

Должно быть, он не понимал, что делает. Авиенда не думала, что его поступок вызван намеренной жестокостью – нет, скорее глупостью. Она придет к нему тогда, когда сама будет готова, и положит к его ногам свадебный венок. Но она не может сделать этого до тех пор, пока не познает себя.

Пути джи’и’тох очень сложны. Авиенда знала, из чего складывается честь Девы, но Хранительницы Мудрости были совершенно иными созданиями. Ей казалось, что она начинала приобретать некоторый, пока еще очень малый, вес в их глазах. К примеру, они позволяли ей проводить много времени с первой сестрой в Кэймлине. Но потом неожиданно прибыли Доринда и Надере, и сообщили Авиенде о том, что она слишком мало внимания уделяет своему обучению. Они схватили ее как ребенка, тайком подслушивавшего у палатки-парильни, и отвели в расположение клана, направляющегося в Арад Доман.

А теперь… теперь Хранительницы Мудрости проявляли к ней меньше уважения, чем когда-либо ранее! Они больше не учили ее. Каким-то образом она провинилась в их глазах. От этого ей становилось дурно. Опозориться перед Хранительницами Мудрости почти так же плохо, как проявить свой страх на виду человека, храброго, как Илэйн!

До сих пор Хранительницы Мудрости позволяли Авиенде сохранять хотя бы осколки достоинства, разрешая ей отбывать наказания, но сейчас она даже не знала, чем именно опозорила себя. Прямой вопрос, безусловно, лишь увеличит ее позор. Пока она не докопается до причины, ей не исполнить свой тох. И что хуже всего, существовала опасность повторить ошибку вновь. Если ей не удастся найти выход из сложившейся ситуации, она навсегда останется ученицей Хранительниц Мудрости и никогда не сможет преподнести Ранду ал’Тору достойный свадебный венок.

Авиенда стиснула зубы. Будь на ее месте какая-нибудь другая женщина, она бы уже давно рыдала, но какую пользу могут принести рыдания? Неважно, в чем ее ошибка – она допустила ее сама, и теперь должна была исправить. Она восстановит свою честь и выйдет замуж за Ранда ал’Тора до того, как он падет в Последней Битве.

А это, в свою очередь, означало, что, в чем бы ни была причина, она должна справиться с трудностями быстро. Очень быстро.

Разведчики вернулись к отряду, ожидавшему их на небольшой поляне под сенью сосен. Земля была усеяна бурой сосновой хвоей, а небеса разрезаны стволами деревьев. По меркам кланов и септов отряд был мал – всего около двух сотен людей. В центре, облаченные в привычные коричневые шерстяные юбки и белые блузы, стояли четыре Хранительницы Мудрости. Авиенда носила схожие одежды, которые казались ей теперь настолько же естественными, как в свое время кадин’сор. Группа разведчиков распалась, мужчины и Девы поспешили присоединиться к членам своих кланов и сообществ. Руарк направился к Хранительницам Мудрости, и Авиенда последовала за ним.

Каждая из Хранительниц Мудрости – Эмис, Бэйр, Мелэйн и Надере – смерила ее взглядом. Бэйр, единственная в отряде айилка, не являвшаяся Таардад или Гошиен, прибыла совсем недавно, возможно для переговоров с другими Хранительницами. Какова бы ни была причина, все они выглядели недовольными. Авиенда замерла в нерешительности. Если она сейчас улизнет, будет ли это расценено как попытка избежать их внимания? Или же стоит остаться, рискуя навлечь на себя еще большее недовольство?

– Итак? – Эмис обратилась к Руарку. Хотя волосы Эмис были белыми, она выглядела очень молодо. Это не было следствием работы с Силой – ее волосы начали приобретать серебристый оттенок в раннем детстве.

– Все было так, как описали разведчики, прохлада моего сердца, – ответил Руарк. – Еще одна группа несчастных беженцев-мокроземцев. Я не заметил в них опасности.

Хранительницы Мудрости кивнули, так, как будто именно этого они и ожидали.

– Это десятая группа беженцев менее чем за неделю, – сказала Бэйр, выглядевшая гораздо старше остальных. Ее водянистые голубые глаза смотрели задумчиво.

Руарк кивнул.

– Ходят слухи, что Шончан атакуют западные гавани. Быть может, все эти люди уходят вглубь страны в надежде избежать нападения. – Он взглянул на Эмис. – Эта страна бурлит как вода, пролитая на очаг. Кланы не понимают, чего хочет от них Ранд ал’Тор.

– Его указания были достаточно четкими, – заметила Бэйр. – Он будет доволен, если ты и Добрэйн Таборвин обеспечите безопасность Бандар Эбана, как он и просил.

– И все же его намерения мне непонятны, – сказал Руарк, снова кивнув. – Он просит нас восстановить порядок. Значит ли это, что мы должны выполнять функции городской стражи мокроземцев? Это занятие – не для Айил. Мы ничего не захватываем, и потому не можем взять пятую часть.

При этом наши действия больше похожи на завоевание. Приказы Кар’а’Карна ясны, но, в то же время, сбивают с толку. Мне кажется, он обладает особым даром по этой части.

Бэйр улыбнулась, кивая.

– Быть может, он хочет, чтобы мы разобрались с этими беженцами.

– Но что нам с ними делать? – спросила Эмис, покачав головой. – Разве мы Шайдо, чтобы превращать мокроземцев в гай’шайн? – Тон Эмис ясно давал понять, что она думает о Шайдо и самой идее брать мокроземцев в качестве гай’шайн.

Авиенда кивнула, соглашаясь. Как сказал Руарк, Кар’а’Карн отправил их в Арад Доман, чтобы «восстановить порядок». Однако это был порядок в понимании мокроземца; Айил же устанавливали свой порядок. Невзирая на хаос непрекращающихся войн и сражений, каждый айилец знал свои обязанности и был готов действовать в соответствии с ними. Даже маленькие дети понимали, что значит честь и тох, и холд продолжил бы существовать даже в случае гибели всех вождей и Хранительниц Мудрости.

У мокроземцев все было не так. Они вели себя как дикие ящерицы, которые, внезапно выпав из корзины на раскаленные камни, разбегались в стороны, не заботясь о провианте. Как только их предводители бывали заняты или отвлекались, сразу воцарялись разбой и беспорядок. Сильные принимались притеснять слабых, и даже кузнецы не могли чувствовать себя в безопасности.

Что, по замыслу Ранда ал’Тора, Айил могли с этим поделать? Они не могли обучить джи’и’тох целый народ. Ранд ал’Тор приказал им избегать схваток с солдатами доманийцев. Однако эти солдаты – большей частью опустившиеся и превратившиеся в бандитов – сами были частью проблемы.

– Надеюсь, он объяснит больше, когда мы прибудем в его дом, – произнесла Мелэйн, покачав головой; ее рыжевато-золотистые волосы заблестели на солнце. Просторная блуза Хранительницы Мудрости уже не скрывала ее беременности. – Даже если он не сделает этого, нам лучше остаться в Арад Домане, нежели тратить время на обратный путь в страну древоубийц.

– Как пожелаете, – согласился Руарк. – В таком случае нам следует выдвигаться. Нам еще предстоит долгий бег.

Он отошел, чтобы поговорить с Бэилом. Авиенда собралась было унести ноги, но твердый взгляд Эмис заставил ее остановиться.

– Авиенда, – в голосе белокурой женщины звучала сталь, – сколько Хранительниц Мудрости отправилось на разведку каравана беженцев вместе с Руарком?

– Только я, – призналась Авиенда.

– О, так ты теперь Хранительница Мудрости? – поинтересовалась Бэйр.

– Нет, – быстро ответила Авиенда, румянец стыда окрасил ее щеки. – Я неверно выразилась.

– Тогда ты должна быть наказана, – сказала Бэйр. – Ты больше не Дева Копья, Авиенда. Разведка – не твое дело. Это задача других.

– Да, Хранительница Мудрости, – произнесла Авиенда, опустив глаза. Она не думала, что уход с Руарком навлечет на нее позор – она видела, как другие Хранительницы делают то же самое.

«Но я не Хранительница Мудрости, – напомнила она себе. – Я всего лишь ученица». Бэйр не сказала, что Хранительницы не могут ходить в разведку; она лишь сказала, что Авиенда не должна этого делать. Причина была в ней самой. И в чем-то, что она сделала – или, возможно, продолжала делать – и что сильно раздражало Хранительниц Мудрости.

Быть может, они думали, что она стала слишком мягкой за время, проведенное с Илэйн? Авиенда и сама беспокоилась, что это могло оказаться правдой. Во время пребывания в Кэймлине она с удивлением обнаружила, что ей нравятся шелка и купание в ваннах. Дошло до того, что она могла выдавить из себя лишь слабый протест, когда Илэйн приставала к ней с просьбами надеть какое-нибудь непрактичное и легкомысленное платье, украшенное вышивкой и кружевами. Хорошо, что кто-то в конце концов явился и забрал ее оттуда.

Эти кто-то стояли рядом, выжидающе глядя на нее, с лицами, столь же бесстрастными и твердыми, как красные камни пустыни. Авиенда вновь стиснула зубы. Она закончит обучение и обретет честь. Она сделает это.

Поступил сигнал выдвигаться, и группы мужчин и женщин, одетых в кадин’сор, побежали небольшими группами. Несмотря на громоздкие юбки, Хранительницы Мудрости двигались так же легко, как и воины. Эмис дотронулась до руки Авиенды.

– Мы побежим вместе, и по пути сможем обсудить твое наказание.

Авиенда выбрала такой темп, чтобы не отставать от Хранительницы более чем на один локоть. Любой айилец мог сколь угодно долго удерживать эту скорость. Ее группа, выдвинувшаяся из Кэймлина, встретилась с Руарком, двигавшимся из Бандар Эбана на встречу с Рандом ал’Тором в западной части страны. Кайриэнец Добрэйн Таборвин все еще налаживал порядок в столице, где он, по слухам, обнаружил члена правящего совета Арад Домана.

Вообще, группа Айил могла преодолеть остаток пути при помощи Перемешения. Но поскольку место встречи находилось довольно близко – всего в нескольких днях пути – и они выдвинулись достаточно рано, чтобы прибыть в положенное время, было решено не прибегать к услугам Единой Силы. Руарк планировал сам разведать местность неподалеку от поместья, которое использовалось Ранда ал’Тором в качестве его базы. После этого остальные отряды Гошиен и Таардад Айил должны были присоединиться к ним в лагере, в случае необходимости – с помощью Врат.

– Что ты думаешь о требовании Кар’а’Карна прибыть в Арад Доман, Авиенда? – спросила Эмис на бегу.

Авиенда собралась было нахмуриться, но сдержалась. А как же ее наказание?

– Это необычная просьба, – сказала Авиенда, – но у Ранда ал’Тора всегда много идей, странных даже для мокроземца. Думаю, это далеко не самое необычное поручение из всех, что он приготовил для нас.

– Тебе не кажется, что Руарку не по себе от этих поручений?

– Не думаю, что они могут смутить вождя клана, – промолвила Авиенда. – Подозреваю, что Руарк передал Хранительницам Мудрости те слова, что слышал от других. Ему не хотелось навлечь на них позор, назвав имена тех, кто говорил о своих страхах.

Эмис кивнула. С какой целью она задала эти вопросы? Наверняка она сама пришла к таким же выводам. Едва ли ей нужен был совет Авиенды.

Некоторое время они бежали в тишине, не вспоминая о наказании. Неужели Хранительницы Мудрости забыли о ее неизвестном прегрешении? Они не могли обесчестить ее таким образом. Авиенде нужно было время для того, чтобы обдумать свои поступки, иначе ее позор станет нестерпимым. Ведь она могла ошибиться снова, с куда худшими последствиями.

Эмис не внесла ясности в проблему, занимавшую Авиенду. Раньше Хранительница Мудрости была Девой Копья, так же как и она сама. Эмис была очень жесткой женщиной, даже для Айил.

– А сам ал’Тор? – спросила Эмис. – Что ты думаешь о нем?

– Я люблю его, – ответила Авиенда.

– Я не спрашивала, о чем думает глупая девчонка Авиенда, – резко сказала Эмис. – Я спросила, что думает о нем Авиенда – Хранительница Мудрости.

– Он – человек с тяжким бременем, – Авиенда старалась тщательно подбирать слова. – Боюсь, что часть своего бремени он делает тяжелее, чем она того заслуживает. Раньше я считала, что есть только один способ стать сильной, но благодаря моей первой сестре я поняла, что ошибалась. Ранд ал’Тор… Думаю, он еще не понял этого. Меня беспокоит, что он принимает твердость за силу.

Эмис вновь кивнула головой, будто выражая одобрение. Быть может, все эти вопросы были своего рода проверкой?

– Ты собираешься выйти за него замуж? – спросила Эмис.

«Мне казалось, мы решили не говорить о «глупой девчонке» Авиенде», – подумала Авиенда, но, конечно же, не произнесла этого вслух. Никто не посмел бы сказать такое Эмис.

– Я выйду за него замуж, – сказала она вместо этого. – Это не возможность, а несомненный факт. – Тон, которым это было произнесено, вызвал быстрый взгляд со стороны Эмис, но Авиенда не смешалась. Если Хранительница Мудрости ошибается – ее нужно поправлять.

– А что насчет мокроземки Мин Фаршав? – спросила Эмис. – Ясно, что она любит его. Как ты собираешься поступить с ней?

– Это мои заботы, – ответила Авиенда. – Мы придем к соглашению. Я разговаривала с Мин Фаршав и уверена, что мы найдем с ней общий язык.

– Вы станете первыми сестрами и с ней тоже? – поинтересовалась Эмис. В голосе Хранительницы чувствовалось, что ответ Авиенды ее позабавил.

– Мы достигнем согласия, Хранительница Мудрости.

– А что если нет?

– Мы сделаем это, – твердо ответила Авиенда.

– Как ты можешь быть в этом уверена?

Авиенда заколебалась. С одной стороны, ей хотелось промолчать, пробираясь сквозь заросли кустарника без листьев, и ничего не ответить Эмис. Но, с другой стороны, она была ученицей, и, хотя никто не мог заставить ее говорить, она знала, что Эмис не успокоится, пока не получит ответа. Авиенда надеялась, что своим ответом не навлечет на себя слишком много тох.

– Знаешь ли ты о видениях этой женщины – Мин? – наконец спросила Авиенда.

Эмис кивнула.

– Одно из этих видений относилось к Ранду ал’Тору и трем женщинам, которых он полюбит. Другое было связано с моими детьми от Кар’а’Карна.

Больше она ничего не сказала, и Эмис не стала давить на нее. Этого было достаточно. Обе знали, что легче встретить Каменного Пса, бежавшего с поля боя, нежели отыскать несбывшееся видение Мин.

С одной стороны, хорошо было знать, что Ранд ал’Тор станет ее мужем, даже если ей придется делить его с другими. Она, конечно, не имела ничего против Илэйн, но Мин… Авиенда даже толком не знала ее. Безусловно, удобно было знать, что с тобой будет. Но, в то же время, это внушало беспокойство. Любовь к Ранду ал’Тору была ее выбором, а не капризом судьбы. По существу, видение Мин не гарантировало, что Авиенда и вправду выйдет замуж за Ранда, поэтому, возможно, она ввела Эмис в заблуждение. Да, он полюбит трех женщин, и три женщины будут любить его, но удастся ли Авиенде сделать его своим мужем?

Нет, будущее не было определено, и, если задуматься, это обнадеживало Авиенду. В кого-то другого это вселило бы беспокойство, но только не в нее. Она вернет свою честь и выйдет замуж за Ранда ал’Тора. Может быть, он умрет вскоре после этого, но, возможно, и она падет в этот день от стрелы врага, выпущенной из засады. Беспокойство ничем не поможет.

Однако тох - совсем другое дело.

– Я оговорилась, Хранительница Мудрости, – произнесла Авиенда. – Я предположила, что видение предрекло мне, что я выйду замуж за Ранда ал’Тора. Это не так. Мы, все трое, будем любить его, а подразумевает ли это замужество, я не знаю наверняка.

Эмис кивнула. Авиенда поправила себя достаточно быстро, и потому не навлекла на себя тох. Это радовало. Ей не хотелось увеличить свой позор.

– Ну хорошо, – сказала Эмис, глядя на дорогу прямо перед собой. – Давай поговорим о твоем сегодняшнем наказании.

Авиенда немного расслабилась. Итак, у нее было достаточно времени, чтобы понять, что она сделала не так. Айильские наказания казались мокроземцам странными, но они вообще имели весьма слабое представление о чести. Честь не в том, чтобы быть наказанным; лишь приняв и выдержав испытание, ты можешь вновь обрести честь. В этом вся суть тох – через добровольное унижение ты возвращаешь то, что было потеряно. Авиенду удивляла неспособность мокроземцев понять это; более того, было странно, что они сами интуитивно не следуют джи’и’тох. Зачем жить, не зная чести?

Эмис, правда, не скажет Авиенде, что она сделала не так. Но, поскольку раздумье не приносило никаких результатов, стоило попытаться найти ответ, побеседовав с Эмис. Это не нанесет слишком большого урона ее чести.

– Да, – осторожно начала Авиенда, – я должна быть наказана. За время, проведенное в Кэймлине, я могла стать слабой.

Эмис фыркнула.

– Ты не слабее, чем была, когда носила копья, девочка. Я думаю, ты даже стала сильнее. Время, которое ты провела с первой сестрой, было очень важным для тебя.

Значит, дело было не в этом. Когда Доринда и Надере пришли за ней, они сказали, что ей необходимо продолжить обучение у Хранительниц Мудрости. Но за все время, пока они двигались в Арад Доман, Авиенда не получила ни одного урока. Ей поручали таскать воду, штопать шали и заваривать чай. Она подвергалась всем видам наказаний, так и не получив толкового объяснения, в чем же она была не права. И всякий раз, когда она совершала какой-нибудь обыденный поступок – к примеру, сходила в разведку, когда ее не звали – ее наказывали куда строже, чем нарушение того заслуживало.

Ей уже начинало казаться, что наказания и есть та вещь, которой ее учили Хранительницы Мудрости, но этого просто не могло быть. Она не какая-нибудь мокроземка, чтобы ее обучали путям обретения чести. В чем был смысл постоянных необъяснимых наказаний, если не в предупреждении повторения какой-то серьезной ошибки?

Эмис, протянув руку к своему боку, отвязала что-то, висевшее на талии. Она держала шерстяной мешочек размером с кулак.

– Мы решили, – сказала она, – что были слишком беспечны при твоем обучении. Время не ждет, и мы больше не можем с тобой нежничать.

Авиенда скрыла свое удивление. Их прежние наказания были нежными?

– Поэтому, – продолжала Эмис, протягивая ей мешочек, – ты возьмешь это. Внутри – семена. Одни черные, другие коричневые, третьи белые. Сегодня вечером, перед сном, ты разложишь их по цветам и подсчитаешь число семян каждого цвета. Если ты ошибешься, мы смешаем их снова, и ты начнешь сначала.

Авиенда обнаружила, что бежит, открыв рот от изумления, и едва не остановилась как вкопанная. Таскать воду – это полезный труд. Чинить одежду – это полезный труд. Готовить пищу также было необходимо, особенно когда в отряде не было гай’шайн.

Но это… Это была бесполезная работа! Не просто незначительная, а абсолютно ненужная. Это наказание применялось только к самым упрямым или навлекшим на себя наибольший позор людям. Это было… все равно, что услышать, как Хранительницы Мудрости объявили ее да’тсанг.

– Ослепи меня Свет! – прошептала Авиенда, заставляя себя бежать дальше. – Что же я натворила?

Эмис посмотрела на нее, и Авиенда отвернулась. Они обе знали, что ей не хочется услышать ответ на свой вопрос. Авиенда молча взяла мешочек. Это было самое унизительное наказание из всех, что когда-либо выпадали на ее долю.

Эмис присоединилась к другим Хранительницам Мудрости, бежавшим неподалеку. Авиенда сбросила оцепенение, к ней вернулась решимость. Ее вина оказалась серьезней, чем она предполагала. Наказание, придуманное Эмис, лишь подтверждало это.

Авиенда открыла мешочек и заглянула внутрь. Там находились тысячи крохотных семян и три маленьких мешочка из алгода, по одному для зернышек каждого цвета. Наказание специально было выбрано так, чтобы все стали свидетелями позора Авиенды. Что бы она ни натворила, она нанесла оскорбление не только Хранительницам Мудрости, но и всем окружающим, даже если они – как и сама Авиенда – не знали об этом.

Это значит, что ей придется настойчивей искать причину.

Глава 4. Сумерки.

Грядущая буря

Гавин смотрел на запад, наблюдая за тем, как последние лучи заходящего солнца сжигают облака. Само солнце было окутано завесой беспросветного мрака, той же, что по ночам скрывала звезды. Облака сегодня были неестественно высокими. Часто в пасмурные дни вершина Драконовой Горы была не видна, но эта густая серая мгла висела так высоко, что большую часть времени она едва касалась острой, сломанной верхушки.

– Нападем на них, – прошептал Джисао, прятавшийся на вершине холма рядом с Гавином.

Гавин перевел взгляд с заходящего солнца на небольшую деревушку внизу. В ней все уже должны были разойтись по домам, кроме, возможно, какого-нибудь крестьянина, в последний раз проверяющего свою скотину перед сном. Улицы должны были погрузиться в темноту, и лишь несколько сальных свечей еще могли светиться в окнах, пока люди завершали свою вечернюю трапезу.

Но темно не было. И не было ночного покоя. Деревня освещалась бушующим пламенем факелов в руках дюжины крепких мужчин. В свете этих факелов и угасающего солнца Гавин различал на них ничем не примечательную черно-коричневую форму. Он не мог видеть трех звезд на их эмблемах, но знал, что они там есть.

Со своей отдаленной позиции Гавин увидел, как из домов вывалились несколько новеньких с напуганными и обеспокоенными лицами и присоединились к остальным на переполненной людьми площади. Эти крестьяне не были рады встрече с вооруженным отрядом. Женщины вцепились в детей, а мужчины осмотрительно не поднимали глаз. “Мы не хотим неприятностей” – демонстрировал их вид. Несомненно, они слышали от жителей других деревень, что эти захватчики были дисциплинированы. Солдаты платили за товары, а юношей не забирали на службу насильно – хотя и желающих не прогоняли. Очень необычно для нападающей армии. Но Гавин знал, что думали эти люди. Войско возглавляли Айз Седай, а кто мог сказать, что обычно, а что нет, когда в дело были замешаны эти женщины?

Хвала Свету, с этим патрулем сестер не было. Вежливые, но строгие солдаты выстроили жителей в шеренгу и тщательно их осмотрели. Затем пара патрульных обследовала каждый дом и амбар. Они ничего не взяли и ничего не сломали. Все прошло четко и точно. Гавину даже казалось, что он слышит, как офицер приносит мэру свои извинения.

– Гавин? – спросил Джисао. – Я насчитал только дюжину. Если мы отправим отряд Родика зайти с севера, то отрежем их с обеих сторон и раздавим между нами. Уже достаточно стемнело, и они не заметят нашего приближения. Взять их будет совсем не сложно.

– А жители? – спросил Гавин. – Среди них есть дети.

– Раньше нас это не останавливало.

– Раньше все было по-другому, – ответил Гавин, качая головой. – Последние три деревни, которые они обыскали, указывают прямо на Дорлан. Если пропадет этот отряд, следующему захочется узнать, что же это они здесь чуть не обнаружили. Мы привлечем внимание целой армии.

– Но…

– Нет, Джисао, – мягко сказал Гавин, – мы должны знать, когда отступить.

– Значит, мы зря проделали весь этот путь.

– Мы проделали его ради возможности, – произнес Гавин, пятясь с вершины, чтобы не выделяться на фоне горизонта. – А теперь, когда я изучил эту возможность, мы не станем ее использовать. Только дурак пускает стрелу лишь потому, что видит перед собой птицу.

– Но почему бы не выстрелить, если птица прямо перед носом? – спросил Джисао, присоединяясь к Гавину.

– Потому, что иногда результат не стоит стрелы, – ответил Гавин. – Идем.

Внизу, в темноте, с занавешенными фонарями стояла часть тех, кого искали солдаты в деревне. Должно быть, Гарет Брин был сильно раздосадован, узнав о разбойничьем отряде, скрывающемся где-то поблизости. Он усердно пытался выдавить их, но местность вблизи Тар Валона была щедро усеяна деревушками, лесами и укромными лощинами, в которых мог укрыться небольшой и подвижный ударный отряд. До сих пор Гавину удавалось скрывать своих Отроков, время от времени совершая удачные вылазки или устраивая засады войскам Брина. Это было все, что можно было сделать с тремя сотнями человек. Особенно если имеешь дело с одним из пяти Великих Полководцев.

«Неужели мне суждено сражаться с каждым, кто когда-либо был моим наставником?» – Гавин взял поводья своего коня и отдал безмолвный приказ отступать, подняв правую руку и резко указав ей в направлении от деревни. Люди двинулись без лишних вопросов, пешими, ведя лошадей под уздцы, чтобы не привлекать внимания.

Гавин думал, что уже смирился со смертью Хаммара и Коулина; сам Брин учил его тому, что иногда на поле боя союзники внезапно становятся врагами. Он сразился со своими бывшими учителями, и он победил. И хватит об этом.

Однако в последнее время его память, казалось, упорно откапывала эти тела и постоянно напоминала ему о них. Почему теперь, когда прошло столько времени?

Гавин подозревал, что чувство вины было вызвано встречей с Брином, его первым и самым важным учителем искусства войны. Он помотал головой, ведя Вызова сквозь сгущающиеся сумерки. Он старался вести людей подальше от дороги, на случай, если разведчики Брина расставили часовых. Полсотни бойцов Гавина старались идти как можно тише, а упругая земля заглушала стук лошадиных копыт.

Если Брин был удивлен нападениям на своих разведчиков, то Гавин был удивлен не меньше, обнаружив те три звезды на форме убитых им людей. Как смогли враги Белой Башни привлечь величайшего военного гения Андора? Что вообще делал Капитан-Генерал Королевской Гвардии, сражаясь на стороне мятежных Айз Седай? Он должен был быть в Кэймлине и защищать Илэйн.

Ниспошли Свет, чтобы Илэйн добралась до Андора. Она не могла оставаться с мятежницами, когда ее страна нуждалась в королеве. Ее долг перед Андором был важнее долга перед Белой Башней.

«А как же твой долг, Гавин Траканд?» – подумал он про себя.

Он не был уверен в том, что у него все еще оставался долг. Или честь. Возможно, чувство вины перед Хаммаром и кошмары о битве и смерти у Колодцев Дюмай были вызваны постепенным осознанием того, что он мог выбрать не ту сторону. Его верность принадлежала Илэйн и Эгвейн. Что же тогда он до сих пор делал здесь, сражаясь в битве, до которой ему не было дела, на стороне, по всей видимости, противоположной той, что выбрали они?

«Они всего лишь Принятые», – сказал он себе. – «Илэйн и Эгвейн не выбирали сторону – они лишь делают то, что им приказано!» – Но все, сказанное ему Эгвейн месяцы назад в Кайриэне, говорило о том, что решение она приняла сама.

Она выбрала свою сторону. Хаммар выбрал сторону. Гарет Брин, несомненно, выбрал сторону. И только Гавин желал оставаться на обеих сторонах сразу. Это противоречие разрывало его на части.

Через час Гавин приказал сесть на лошадей и двигаться к дороге. Он надеялся, что разведчики Брина не станут продолжать поиски за пределами деревни. Если же станут, то следы пятидесяти всадников будет сложно не заметить. Этого не избежать. Поэтому лучшее, что можно сделать, это добраться до твердой земли, где их следы скроет тысячелетнее дорожное движение. Две пары бойцов выдвинулись вперед, еще две пары приотстали, заняв свои посты. Остальные сохраняли тишину, несмотря на оглушительный стук копыт перешедших на галоп лошадей. Никто не спросил, почему они отступают, но Гавин знал, что этот вопрос их интересует так же, как и Джисао.

Они были хорошими людьми. Наверное, даже слишком хорошими. Пока они ехали, Раджар поравнялся с Гавином. Еще несколько месяцев назад он был юнцом. Но теперь Гавин не мог думать о нем иначе, чем как о солдате, ветеране. Некоторые наживают опыт годами. Другие – в течение месяцев, видя, как гибнут их друзья.

Взглянув наверх, Гавин не увидел звезд. Они прятали от него свои лица за облаками, как айильцы за черными вуалями.

– Где мы ошиблись, Раджар? – спросил он, продолжая скакать.

– Ошиблись, Лорд Гавин? – переспросил Раджар. – Я не думаю, что мы где-то ошиблись. Мы не могли знать заранее, какие деревни решит осмотреть этот патруль, и что он не повернет на старый Фургонный Тракт, как вы надеялись. Кого-то это, возможно, и озадачило, но отступить было правильным решением.

– Я говорил не о вылазке, – сказал Гавин, покачав головой. – Я говорил о том растреклятом положении, в котором мы оказались. Ты не должен был участвовать в набегах за припасами и тратить время, убивая лазутчиков; сейчас ты уже был бы Стражем у какой-нибудь новоиспеченной Айз Седай. – «А я – я должен был вернуться в Кэймлин, к Илэйн».

– Колесо плетет так, как желает Колесо, – ответил его более низкий спутник.

– Что ж, тогда оно вплело нас в дыру, – пробормотал Гавин, вновь бросая взгляд на затянутое облаками небо. – И Элайда не очень спешит вытащить нас из нее.

Раджар укоризненно посмотрел на Гавина.

– У Белой Башни свои методы и мотивы, лорд Гавин. Не нам о них судить. Что хорошего в Страже, подвергающем сомнению приказы своей Айз Седай? Это отличный способ погубить обоих, вот что я скажу.

«Ты не Страж, Раджар. Вот в чем проблема!» Гавин промолчал. Похоже, никого из Отроков не беспокоили эти вопросы. Для них мир был намного проще. Выполняй то, что приказывает Белая Башня и Престол Амерлин. И неважно, если эти приказы кажутся созданными для того, чтобы убить тебя.

Три сотни юнцов против более чем пятидесяти тысяч закаленных солдат под началом самого Гарета Брина? Желала того Амерлин или нет, но это была смертельная ловушка. Единственной причиной, по которой Отроки смогли продержаться столь долго, было знакомство Гавина с методами своего учителя. Он знал, куда Брин будет посылать патрули и разведчиков, и знал, как ускользнуть из его сетей.

И все равно усилия были тщетными. Гавину не хватало людей для серьезных атак, тем более, когда рядом был окопавшийся для осады Брин. Кроме того, поразительной чертой было полное отсутствие линий снабжения. Откуда они брали продовольствие? Они закупались в близлежащих деревнях, но этого было явно мало, чтобы всех прокормить. Как они вообще смогли принести с собой все необходимое, двигаясь при этом так быстро, чтобы неожиданно появиться в середине зимы?

Атаки Гавина были практически бессмысленны. Этого было достаточно, чтобы понять, что Амерлин просто хочет избавиться от него и его Отроков. До Колодцев Дюмай у него были подозрения на этот счет. Теперь же он все больше в этом уверялся. «И, несмотря на это, ты продолжаешь следовать ее приказам», – подумал он про себя.

Он потряс головой. Разведчики Брина были в опасной близости от его лагеря, и он больше не мог убивать их, не выдавая этим себя. Настало время вернуться в Дорлан. Возможно, у Айз Седай были мысли о том, что делать дальше.

Гавин прижался к коню и продолжил ночную скачку. «Свет, хотел бы я видеть звезды», – подумал он.

Глава 5. Рассказ о крови.

Грядущая буря

Ранд шел по изрытому копытами лугу мимо развевающихся на ветру знамен и растянутых палаток. С дальнего западного конца лагеря со стороны коновязей слышалось конское ржание. Повсюду чувствовался стойкий запах отлично устроенного военного лагеря: дым и запах от готовящейся в походных котлах пищи затмевал изредка доносящийся запах лошадиного навоза и немытых тел.

Люди Башира организовали очень опрятный бивак, занимаясь тысячей разных дел, без которых невозможно представить армию: правкой мечей, промасливанием кожаных доспехов, починкой седел и доставкой воды из ручья. Слева, на противоположном краю луга, где оставалось место между рядами палаток и худосочными деревцами, растущими по берегам ручья, группа всадников проводила учебные атаки. Пролетая на лошадях по разбитой полоске луга, солдаты старались удерживать на цели свои сверкающие копья. Целью упражнений было не только поддерживать их навыки, но и дать размяться лошадям.

Как всегда, за Рандом следовал целый хвост из свиты. Девы несли стражу, при этом Айил с опаской поглядывали на солдат-салдэйцев. С каждой стороны от Ранда находилось несколько Айз Седай – теперь он без них никуда. Узор не оставил места его прежнему желанию держать всех Айз Седай на расстоянии вытянутой руки. Колесо плело так, как желало само, и, как показал опыт, Ранд нуждался в этих Айз Седай. Его желания больше не имели значения, теперь он это ясно понимал.

Лишь небольшое облегчение доставляло то, что многие Айз Седай, находившиеся в лагере, поклялись ему в верности. Всякий знает, что Айз Седай по-своему понимают любую клятву, и они сами решат, что для них будет означать их «верность».

Элза Пенфелл – его сегодняшняя спутница – была одной из тех, кто принес клятву верности. У Зеленой сестры было довольно милое лицо, если забыть про накладываемый на него отпечаток безвозрастности Айз Седай. Для Сестры она была приятной, несмотря на то, что участвовала в похищении Ранда и держала его в ящике, извлекая на свет только ради очередных побоев.

На задворках его разума зарычал Льюс Тэрин.

Это все в прошлом. Элза принесла Ранду клятву. Этого достаточно, чтобы ее использовать. Вторая его спутница была менее предсказуема – она была частью свиты Кадсуане. Худая Желтая сестра с голубыми глазами, темными пышными волосами и вечной улыбкой – Кореле Ховиан – не давала никакой клятвы поступать так, как он требовал. Несмотря на это, он чувствовал соблазн доверять ей, поскольку она уже однажды пыталась спасти ему жизнь. Только благодаря ей, и еще Самитзу и Дамеру Флинну, Ранд смог выжить. Одна из двух незаживающих ран в его боку осталась напоминанием о том дне, как подарок от проклятого кинжала Падана Фейна. Нескончаемая боль от ее разлагающегося зла перекрывала боль прежней раны, полученной давным-давно в схватке с Ишамаэлем.

Скоро из одной из этих ран, а может, и из обеих сразу, прольется его кровь на камни Шайол Гул. Он не был уверен, они ли станут причиной его смерти или нет; с таким обилием источников угрозы для жизни Ранда даже Мэт не смог бы сделать верной ставки…

Едва Ранд подумал о Мэте, его взор заслонило видение – жилистый кареглазый парень в широкополой шляпе готовился к броску костей в окружении небольшой группы зрителей, состоящей из солдат. На губах Мэта была усмешка, он как обычно выступал на публику, но не было похоже, чтобы кто-то делал ставки на этот бросок.

Видения появлялись, едва он начинал думать о Мэте или Перрине, и Ранд перестал пытаться от них избавиться. Он понятия не имел, почему они возникали. Возможно, это его природа та’верен пересекалась с двумя другими та’верен из его родной деревни. Чем бы это ни было, он пользовался этой возможностью. Всего лишь еще один инструмент. Похоже, Мэт оставался с Отрядом Красной Руки, но больше не скрывался по лесам. Было тяжело определить под этим углом, но, похоже, он находился где-то неподалеку от города. По крайней мере, поблизости от широкой дороги.

Уже какое-то время рядом с Мэтом не появлялась крохотная темнокожая женщина. Кто она? Куда исчезла?

Видение пропало. Хорошо бы Мэт поскорее вернулся. Мэт нужен ему у Шайол Гул, с его тактическим гением.

Один из квартирмейстеров Башира – сутулый мужчина с кривыми ногами и пышными усами – заметил Ранда и быстрым шагом направился навстречу. Ранд махнул ему рукой. Ему сейчас было некогда выслушивать рапорт о снабжении. Квартирмейстер мгновенно отдал честь и вернулся к своим делам. Когда-то Ранд удивлялся, насколько быстро ему подчиняются. Теперь удивление прошло – для солдат исполнительность была естественным делом. Ранд был своего рода королем, хотя и не носил сейчас Корону Мечей.

Пройдя мимо всех палаток и коновязей, Ранд миновал незаконченную земляную насыпь и вышел из лагеря. Здесь начиналась сосновая роща, которой порос плавно спускающийся склон холма. Притаившись среди деревьев, здесь находилась площадка для Перемещений – огороженный веревками в целях безопасности квадратный кусок земли.

Один проход как раз был открыт. Небольшая группа людей проходила сквозь него, ступая на покрытую опавшей сосновой хвоей землю. Ранд мог видеть плетение Врат, значит, они были созданы с помощью саидин.

Большая часть прибывших была одета в разноцветные одежды Морского Народа. Несмотря на прохладную погоду, торсы мужчин были обнажены, а на женщинах были свободные яркие блузы. На всех были надеты широкие штаны, и все они носили серьги в ушах или носах – сложную систему украшений, указывающую на соответствующий статус каждого человека…

Пока он ждал прибытия оставшихся представителей Морского Народа, один из солдат, охранявших площадку для Перемещений, подошел к нему с запечатанным посланием. Письмо было отправлено с помощью Аша’мана от одного из союзников Ранда на востоке. И в самом деле, когда он вскрыл его, оказалось, что оно от Дарлина, короля Тира. Покидая его, Ранд отдал приказ готовить армию к маршу на Арад Доман. Теперь сборы армии закончились и Дарлин – в который раз – запрашивал новые приказы. Разве никто не может просто делать то, что им было сказано?

– Отправьте гонца, – приказал Ранд солдату, нетерпеливо убирая письмо. – Передайте Дарлину продолжать мобилизацию. Я желаю, чтобы он собрал каждого тайренца, способного держать в руках оружие, а так же обучил их сражаться или определил в походные мастерские. Последняя Битва близко. Очень близко.

– Да, милорд Дракон, – отдав честь, ответил солдат.

– Передайте ему, что я отправлю Аша’мана, когда захочу, чтобы он выступил, – продолжил Ранд. – Я не отказался от мысли задействовать его в Арад Домане, но сперва хочу узнать, что выяснили Айил.

Солдат поклонился и отступил в сторону. Ранд повернулся к Морскому Народу. Одна из них как раз направлялась в его сторону.

– Корамур, – обратилась она, кивнув. Харине была симпатичной женщиной средних лет с сединой в волосах. Ее светло-голубого цвета блуза была настолько яркой, что была способна впечатлить даже Лудильщика. У нее было по пять колец в каждом ухе и золотая цепочка с золотыми медальонами, идущая от носа.

– Я не ожидала, что ты придешь встретить нас лично, – продолжила она.

– У меня есть к вам вопросы, не терпящие отлагательства.

Харине выглядела пораженной. Она была послом Морского Народа к Корамуру, как звали у них Ранда. Они так взбесились из-за того, что Ранд столько времени провел без их присутствия, что он пообещал постоянно держать кого-нибудь из них поблизости, хотя Логайн отметил, что они с неохотой отправили Харине обратно. Почему? Может она получила повышение и стала слишком важной персоной, чтобы состоять при нем? Разве кто-то может быть слишком важным для посла к Корамуру? Чем больше он узнавал о Морском Народе, тем меньше понимал.

– Я постараюсь на них ответить, – осторожно ответила Харине. За ее спиной носильщики проносили через врата остатки ее вещей. Флинн оставался по другую сторону, удерживая проход открытым.

– Хорошо, – сказал Ранд, прохаживаясь перед ней взад-вперед во время разговора. Порой он чувствовал неимоверную усталость – до самых печенок – но знал, что должен продолжать двигаться. Никогда не останавливаться. Если он остановится, враги его обнаружат. Либо из-за умственного и физического переутомления он тут же упадет.

– Скажи, – приказал он, не останавливая движения. – Где обещанные вами корабли? Доманийцы голодают, а зерно гниет в восточных портах. Логайн говорит, вы согласились с моими требованиями, но я что-то не вижу кораблей. Прошло несколько недель!

– Наши корабли быстры, – раздраженно ответила Харине. – Но не забывайте про большое расстояние и то, что нам приходится плыть через воды, патрулируемые Шончан. Захватчики очень скрупулезны, и нашим кораблям приходится их избегать и даже в некоторых случаях спасаться бегством. Вы ожидали, что мы сумеем доставить провизию немедленно? Возможно, из-за уверенности в этих ваших Вратах вы стали слишком нетерпеливым, Корамур. Мы же вынуждены мириться с реалиями мореплавания и войной, даже если вам этого не хочется.

Тон, которым она это произнесла, говорил о том, что и ему придется с этим смириться.

– Я жду от вас результатов, – покачав головой, ответил Ранд. – Никаких задержек. Я знаю, вам не нравится, когда вас принуждают выполнять обязательства, но я не потерплю от вас никаких задержек только затем, чтобы отстоять собственную позицию. Из-за вашего промедления умирают люди.

Харине словно дали пощечину:

– Корамур, конечно, на самом деле не думает, что мы можем не выполнить нашу Сделку?

Морской Народ по своей природе упрям и горд, а Госпожи Волн из них – самые-самые. Им бы посоревноваться с Айз Седай. Он помедлил. «Мне не следовало давить на нее так сильно только потому, что я расстроен из-за других дел».

– Нет, – наконец, ответил он. – Конечно же, я так не думаю. Ответь мне, Харине, как сильно тебя наказали за твою часть соглашения?

– Меня подвесили за ноги обнаженной и секли, пока я не обессилела и не перестала кричать, – едва она это произнесла, ее глаза расширились от шока. Часто, под воздействием природы та’верен Ранда, люди выбалтывали то, о чем не собирались рассказывать.

– Так сурово? – искренне пораженный, воскликнул Ранд.

– Все не так уж плохо, как могло быть. Я осталась Госпожой Волн моего клана.

Но было очевидно, что она потеряла часть авторитета, или заработала огромный тох, или как там треклятый Морской Народ называет честь. Даже в свое отсутствие он причиняет боль и страдания!

– Я рад твоему возвращению, – выдавил он из себя, наконец, без улыбки, но более мягким тоном. Это было лучшее из всего, на что он был способен. – Ты меня потрясла, Харине, своей стойкостью.

Она благодарно кивнула.

– Мы исполним нашу Сделку, Корамур. Можете о ней не беспокоиться.

Но его беспокоил еще один вопрос:

– Харине. Я хотел бы задать один деликатный вопрос о вашем народе.

– Можете спрашивать. – Ответила она настороженно.

– Как Морской Народ поступает с мужчинами, способными направлять?

Она заколебалась.

– Эти знания не положено знать привязанным к суше.

Ранд посмотрел ей в глаза.

– Если ты ответишь, я в ответ отвечу на любой твой вопрос, – лучший способ общаться с Ата’ан Миейр не давить или угрожать, а предложить обмен.

Она подумала и сказала:

– Согласна, но только если вы ответите на два моих вопроса.

– Я отвечу на один вопрос, Харине, – ответил он, подняв палец. – Но обещаю ответить максимально правдиво. Это честная сделка, и ты это знаешь. Я теряю терпение.

Харине прижала палец к губам:

– Значит, в Свете – согласие достигнуто.

– Верно, – согласился Ранд. – В Свете. Итак, ответ на мой вопрос?

– Мужчинам, которых вы имели в виду, дают выбор, – ответила Харине. – Они могут сделать шаг с носа своего корабля с камнем в руках, который привязан к ногам, либо их высадят на необитаемый остров без пищи и воды. Второй вариант более позорный, но некоторые, чтобы пожить еще немного, делают этот выбор.

Не так уж отличается от обычая его собственного народа укрощать мужчин.

– Саидин теперь чиста, – сказал он, обращаясь к ней. – Теперь этот обычай следует прекратить.

Она надула губы, глядя на него.

– Ваши… мужчины говорили об этом, Корамур. Некоторым будет трудно это принять.

– Это правда, – твердо ответил он.

– Я не сомневаюсь, что вы в это верите.

Ранд сжал зубы, сдерживая очередной взрыв гнева. Его здоровая рука сжалась в кулак. Он убрал порчу! Он, Ранд ал’Тор, исполнил то, чего не бывало со времен Эпохи Легенд! И как это воспринимается окружающими? С сомнением и подозрением. Большинство просто считают его сумасшедшим, вообразившим «очищение», которого в действительности никогда не было.

К способным направлять мужчинам всегда относились подозрительно. Но только они могли подтвердить слова Ранда! Он рассчитывал на радость и восхищение его победой, но ему следовало бы понять, что так не будет. Несмотря на то, что когда-то мужчины Айз Седай были столь же уважаемы, как их коллеги-женщины, это было слишком давно. Дни Джорлена Корбесана прошли и потерялись в веках. Все вокруг помнят только Разлом и Безумие.

Они ненавидят направляющих мужчин. И тем не менее, следуя за Рандом, они служат одному из них. Разве для них не очевидно это противоречие? Как же их убедить, что больше нет причин убивать тех, кто может прикасаться к Единой Силе? Они нужны ему! Среди тех, кого Морской Народ бросил в пучину океана, мог оказаться второй Джорлен Корбесан!

Он застыл. До Разлома Джорлен Корбесан был одним из самых талантливых Айз Седай, создавшим одни из самых потрясающих тер’ангриалов, когда-либо виденных Рандом. Правда, Ранд их не видел. Это были воспоминания Льюса Тэрина, а не его собственные. Лаборатория Джорлена в Шароме была уничтожена, а сам он погиб из-за отдачи Силы при бурении Скважины.

«О, Свет!», – подумал в отчаянии Ранд. – «Я растворяюсь… растворяюсь в нем».

А самым пугающим было то, что Ранд больше не желал отталкивать Льюса Тэрина. Он знал способ запечатать Скважину, пусть не идеально, но Ранд-то вообще не имел представления, с какой стороны подступиться к этой задаче. Судьба всего мира могла зависеть от воспоминаний погибшего безумца.

Окружающие Ранда люди выглядели потрясенными, а у Харине был одновременно неловкий и слегка испуганный вил. Ранд понял, что снова бормотал себе под нос, и резко себя оборвал.

– Я принимаю твой ответ, – выдавил он. – Каков твой вопрос?

– Я задам его позже, – ответила она. – Мне нужно подумать.

– Как пожелаешь, – он развернулся. Его свита из Айз Седай, Дев и прочих, последовала за ним. – Стража площадки для Перемещений проводит тебя в твою комнату и доставит вещи. – Их оказалась целая гора. – Флинн, за мной!

Пожилой Аша’ман проскочил во Врата, едва последний носильщик прошел на другую сторону к портовым докам. Он дождался, пока проход не сожмется в тонкую сверкающую полоску и исчезнет совсем, а затем поспешил следом за Рандом. Он перемигнулся и обменялся улыбками с Кореле, связавшей его узами Стража.

– Извините, что заставил столько ждать моего возвращения, лорд Дракон.

У Флинна было покрытое морщинами лицо, и на макушке остался всего лишь клок волос. Он был скорее похож на фермера, каких Ранд неоднократно встречал в Эмондовом Лугу, но, несмотря на это, он всю жизнь был солдатом. Флинн явился к Ранду, так как хотел научиться Исцелению, а вместо этого Ранд превратил его в смертоносное оружие.

– Ты исполнил приказ, – ответил Ранд, возвращаясь к лугу. Ему хотелось обвинить именно Харине в предвзятости целого мира, но это было бы нечестно. Нужен иной выход – способ заставить остальных прозреть.

– У меня всегда неважно получались Переходные Врата, – продолжил Флинн. – Не то, что у Андрола. Мне бы следовало…

– Флинн! – оборвал его Ранд. – Достаточно.

Аша’ман покраснел.

– Прошу прощения, милорд Дракон.

В стороне Кореле мягко рассмеялась, потрепав Флинна по плечу.

– Не злись на него, Дамер, – пожурила она его с легким мурандийским акцентом. – Он с самого утра похож на зимний буран.

Ранд оглянулся на нее, но в ее улыбке не было и признака фальши. Независимо от того, что Айз Седай в целом думали о мужчинах, способных направлять Силу, те, что взяли себе в Стражи Аша’манов, были заботливы, словно наседки со своим потомством. Она связала узами одного из его людей, но это не отменяло факт того, что он остался его человеком. Он – Аша’ман, и это основное, и уже потом – Страж.

– Что скажешь, Элза? – спросил Ранд, поворачиваясь ко второй Айз Седай. – Я имею в виду порчу и то, что сказала Харине?

Круглолицая женщина не торопилась с ответом. Она шла, заложив руки за спину. На ее темно-зеленом платье был совсем немного вышивки. Очень практично для Айз Седай.

– Если милорд Дракон утверждает, что порча была очищена, – осторожно ответила она, – не стоит высказывать сомнение при посторонних слушателях.

Ранд поморщился. Типичный ответ Айз Седай. С клятвой или без, Элза поступает так, как хочет.

– О! Мы же обе были в Шадар Логоте, – закатила глаза Кореле. – Мы обе видели то, что ты сделал, Ранд. Кроме того, когда мы соединяемся с милым Дамером, я могу чувствовать мужскую половину Силы. Она изменилась. Порча ушла. И это ясно как день, хотя направлять мужские потоки все равно, что бороться со смерчем.

– Да, – ответила Элза. – Но, тем не менее, вам, лорд Дракон, нужно понимать, насколько трудно остальным будет в это поверить. Во времена Безумия потребовались десятилетия, чтобы осознать, что мужчины Айз Седай приговорены сойти с ума. Скорее всего, потребуется не меньше времени, чтобы вновь преодолеть столь въевшееся во всех недоверие.

Ранд заскрипел зубами. Они добрались до небольшого холма на краю лагеря, находившегося сразу за земляным валом. Он продолжил подниматься наверх, Айз Седай последовали следом. Здесь был устроен невысокий деревянный помост – подобие защитной башни для лучников, чтобы было удобнее стрелять поверх насыпи.

Ранд ступил на самый верх холма. Его тут же окружили Девы. Оглядывая четко спланированный салдэйский лагерь, он едва замечал солдат, отдающих ему честь.

И это все, что останется после него? Порча очищена, но мужчин до сих пор убивают или изгоняют за то, с чем они не могут справиться? Он связал с собой большинство народов. Но ему было отлично известно, чем туже привязь, тем сильнее она щелкает, если ее разрезать. Что случится после его смерти? Войны и опустошение, сравнимые с Разломом? Он ничем не смог помочь в прошлый раз, когда им овладели безумие и печаль после гибели Илиены. Способен ли он предотвратить повторение подобного? Существует ли выбор?

Он – та’верен. Вокруг него изгибался и формировался Узор. И, вдобавок, он быстро выучил один урок о королевской жизни: чем больше власти у короля, тем меньше он властен над собой. Долг действительно тяжелее горы. Он не реже пророчеств толкает тебя под руку. Или они – одно и тоже? Едины ли долг и пророчество? Природа та’верен и место в истории? Способен ли он изменить свою жизнь? Может ли он оставить после себя лучший мир, а не напуганное, растерзанное и истекающее кровью человечество?

Он смотрел на лагерь, в котором шли по своим делам люди, паслись в поисках клочка пожухлой недоеденной травы лошади. Несмотря на то, что Ранд приказал армии двигаться налегке, все равно остался обоз – женщины, что стирают и готовят еду, кузнецы, конюхи, чтобы приглядывать за лошадьми и имуществом, мальчишки, которых использовали на посылках и учили обращаться с оружием. Салдэйя была страной на границе с Запустением, и война была их образом жизни.

– Порой я им завидую, – прошептал Ранд.

– Милорд? – переспросил Флинн, шагнув ближе.

– Людям в лагере, – пояснил Ранд. – Они исполняют приказы, каждый день исполняют, и порой весьма жесткие, но, несмотря на это, они гораздо свободнее меня.

– Свободнее вас, милорд? – почесав узловатым пальцем покрытое морщинами лицо, снова переспросил Флинн. – Вы же самый могущественный человек на свете! Вы – та’верен! Я думал, вам подчиняется даже Узор!

Ранд покачал головой.

– Все не так, Флинн. Те люди внизу, они в любой момент могут уехать, куда глаза глядят. Сбежать, если будет угодно. Оставить битвы другим.

– Я знавал прежде парочку салэйцев, милорд, – ответил Флинн. – Простите, но я сомневаюсь, что кто-нибудь из них способен поступить так, как вы сказали.

– Но они могут, – ответил Ранд. – Это возможно. Несмотря на законы и клятвы, они свободны. А я, несмотря на то, что кажется, что я поступаю как хочу, связан по рукам и ногам так сильно, что путы врезаются в мою плоть. Вся моя власть и могущество ничто по сравнению с судьбой. Моя свобода всего лишь иллюзия, Флинн. Поэтому я им завидую. Иногда.

По всей очевидности, затруднившись с ответом, Флинн сложил руки за спиной.

«Мы все делаем то, что должны.», – из памяти Ранда всплыли слова Морейн. – «Как велит Узор. У некоторых свободы меньше, чем у других. И нет разницы, сами мы выбираем или оказываемся избраны. Что должно быть, то обязательно случится.».

Она понимала. «Морейн, я пытаюсь», – мысленно ответил он ей. – «Я исполню то, что должно».

– Мирод Дракон! – позвал его чей-то голос. Ранд обернулся и увидел одного из разведчиков Башира, взбегающего на холм. Девы с опаской позволили приблизиться темноволосому юноше.

– Милорд! – отсалютовав, повторил разведчик. – К лагерю приближаются Айил. Мы заметили двоих, крадущихся среди деревьев в полумиле ниже по склону.

Девы тут же начали обмениваться знаками на своем тайном языке жестов.

– Никто из этих Айил вам при этом не помахал рукой, солдат? – сухо уточнил Ранд.

– Милорд? – переспросил тот. – С какой стати им так делать?

– Они – Айил. Если вы их заметили, значит, они хотели, чтобы вы их увидели. А это значит, что они наши союзники, а не враги. Сообщите Баширу, что мы скоро увидим Руарка и Бэила. Пора позаботиться об Арад Домане.

Или пришло время его уничтожить. Порой трудно понять разницу.

* * *

Был черед Мерисы:

– Планы Грендаль. Расскажи все, что ты про них знаешь, – на лице у высокой Айз Седай, из Зеленой Айя, как и сама Кадсуане, застыло безжалостное выражение. Она стояла, сложив руки на груди, сбоку в ее темных волосах был воткнут серебряный гребень.

Тарабонка была отличным выбором для допроса. Или, скорее, она была лучшим из того, что было у Кадсуане под рукой. Мериса не проявляла ни капли беспокойства от такой близости к самому пугающему из всех созданий и была настойчива при допросе. Только она слегка перестаралась с суровостью. Например, то, как сильно она затянула волосы в пучок, или как бравировала своим Стражем-Аша’маном.

Комната, в которой они находились, была расположена на втором этаже доманийского особняка, занятого Рандом. Внешние стены были сложены из круглых бревен, а внутренние были из подходящих по оттенку темных досок. Эта комната прежде была спальней, но сейчас в ней остался минимум мебели. Не осталось даже коврика на ошкуренном деревянном полу. Из всей мебели остался единственный стул, на котором сидела Кадсуане.

Она сделала маленький глоток чая, намеренно демонстрируя спокойствие. Это важно, особенно если внутри не чувствуешь ни капли спокойствия. В данный конкретный момент Кадсуане хотелось раздавить чашку руками, а затем провести час или около того, прыгая на осколках.

Она сделала еще один глоток.

Источник ее разочарования – и объект допроса Мерисы – со связанными за спиной руками висел вверх ногами, удерживаемый в воздухе потоками Силы. У пленницы были короткие вьющиеся волосы и темная кожа. Своей безмятежностью, несмотря на обстоятельства, ее лицо было похоже на лицо Кадсуане. Отгороженная щитом пленница, одетая в простое коричневое платье, примотанное потоками Воздуха к ногам, чтобы подол не загораживал лицо, каким-то образом выглядела хозяйкой положения.

Мериса стояла перед пленницей. Наришма – последний из присутствующих в комнате – стоял, прислонившись к стене.

Кадсуане не контролировала допрос. Пока до этого не дошло. Позволить другому вести допрос – большое преимущество: можно подумать и все хорошенько спланировать. За дверью находились Эриан, Сарен и Несан – они поддерживали щит. Их было ровно на две больше, чем считалось необходимым в обычной ситуации.

С Отрекшимися нельзя рисковать.

Их пленницей была Семираг. Чудовище, которое многие считали легендой. Кадсуане не знала, какие истории про эту женщину считать правдой. Но то, что она знала наверняка – эту женщину не так-то просто запугать, вывести из равновесия или управлять ей. В этом и была проблема.

– Итак? – потребовала Мериса. – У тебя есть ответ на мой вопрос?

Семираг наградила Мерису холодным презрением в голосе:

– Знаешь, что случается с человеком, если заменить его кровь чем-нибудь другим?

– Я не…

– Он, конечно же, умирает, – отрезала Семираг, словно полоснула Мерису бритвой. – Смерть часто случается внезапно, и мгновенная смерть наименее интересна. Экспериментируя, я выяснила, что кое-что способно заменить кровь куда эффективнее, позволяя объекту прожить немного дольше после переливания.

Она замолчала.

– Ответь на вопрос, – продолжила Мериса, – или тебе снова предстоит повисеть за окном…

– Разумеется, переливание тоже требует использования Силы, – снова прервала ее Семираг. – Другие способы недостаточно быстрые. Я даже придумала собственное плетение. С его помощью можно мгновенно выкачать кровь из тела и поместить ее в емкость и одновременно закачать заменитель в вены.

Мериса заскрипела зубами и покосилась на Наришму. На Аша’мане как обычно были черные куртка и штаны. Его длинные темные волосы были заплетены в косички с колокольчиками на концах. Наришма стоял, расслабленно прислонившись спиной к бревенчатой стене. У него было юное лицо, с каждым днем приобретавшее опасные черты. Возможно, это был результат совместных тренировок с другими Стражами Мерисы, или, может, из-за общения с людьми, которые собирались допрашивать одну из Отрекшихся.

– Я предупреждаю… – начала Мериса.

– Один объект прожил целый час после переливания, – спокойным тоном, словно поддерживая беседу, продолжила Семираг. – Я считаю это одним из своих величайших достижений. Разумеется, он все это время испытывал чудовищную боль. Чистую боль, настоящую агонию, каждым сосудом своего тела, вплоть до самых мелких в пальцах. Не знаю лучшего способа причинить боль всему телу разом.

Она посмотрела Мерисе в глаза.

– Когда-нибудь я покажу тебе это плетение.

Мериса слегка побледнела.

Взмахнув рукой, Кадсуане сплела из Воздуха щит вокруг головы Семираг, блокировав ее слух, затем сплела из потоков Огня и Воздуха два шара света и поместила их прямо напротив глаз Отрекшейся. Свет не был настолько ярким, чтобы ее ослепить или повредить глаза, зато мешал смотреть. Это было личное изобретение Кадсуане. Многие Сестры додумывались лишить пленников слуха, но оставляли им зрение. Никто не знает наверняка, кто умеет читать по губам, а Кадсуане не хотелось недооценивать свою пленницу.

Мериса перевела взгляд на Кадсуане. В ее глазах промелькнуло раздражение.

– Ты теряешь над ней контроль, – решительно заявила Кадсуане, поставив чашку на пол рядом со стулом.

Мериса помедлила, но потом кивнула, не скрывая вспышки гнева. Скорее всего, на себя саму.

– Эта женщина! На ней ничто не срабатывает! – воскликнула она. – Она ни разу не изменила тон, что бы мы с ней ни делали. Любое наказание, которое я успеваю придумать, порождает новые угрозы. И каждая ужаснее предыдущей. Свет! – она снова скрипнула зубами, сложила руки на груди по-новому и засопела носом. Наришма выпрямился, словно хотел подойти, но она успокаивающе махнула ему рукой. Мериса была примечательно тверда в обращении со своими Стражами, хотя была способна покусать любого, кто попытался бы указать им их место.

– Мы можем ее сломать, – сказала Кадсуане.

– Сумеем ли?

– Ха! Безусловно. Она же человек, как и любой другой.

– Это верно, – ответила Мериса. – Хотя, ей ведь три тысячи лет. Три тысячи, Кадсуане!

– Большую часть жизни она провела в заточении, – с презрительным фырканьем парировала Кадсуане. – Подумай, быть веками запертой в темнице Темного в каком-нибудь трансе или сне. Вычти все эти годы, и она тут же станет похожей на одну из нас. И, могу себе вообразить, гораздо моложе, чем некоторые.

Это был мягкий намек на ее собственный возраст, что редко являлось предметом обсуждения среди Айз Седай. То, что этот разговор вообще состоялся, было очевидным доказательством того, насколько Мериса была выведена из равновесия этой Отрекшейся. Айз Седай учились сохранять внешнее спокойствие, но были причины, почему Кадсуане убрала из комнаты удерживающих ограждающий щит. Они слишком много выдавали. Даже непробиваемая в обычных условиях Мериса во время допросов слишком часто теряла над собой контроль.

Безусловно, и Мериса, и остальные, как многие нынешние женщины из Башни, еще не до конца научились быть истинными Айз Седай. Этим девочкам позволили вырасти мягкими и слабыми, склонными к спорам. Некоторых даже удалось запугать так, что они принесли присягу Ранду ал’Тору. Иногда Кадсуане хотелось всех их отправить отбывать наказание на пару десятков лет.

А может это просто в Кадсуане заговорил возраст. Она была стара, и от этого стала слишком нетерпима к глупости. Два столетия назад она поклялась себе, что доживет до Последней Битвы, независимо от того, сколько на это потребуется времени. Использование Единой Силы продлевает жизнь, а она установила, что решимость и упорство способны продлить жизнь еще дольше. Она была одной из самых старых среди ныне живущих людей на свете.

К сожалению, прожитые годы научили ее, что ни точное планирование, ни решимость не могут заставить жизнь идти так, как тебе хочется, но она не переставала досадовать, когда это происходило. Кто-нибудь мог подумать, что прожитые годы научат ее еще и терпению, но случилось с точностью до наоборот. Чем старше она становилась, тем меньше она была намерена ждать, поскольку точно знала, как мало ей осталось.

Любой старик, заявляющий, что старость научила его терпению – либо лжец, либо маразматик.

– Ее можно сломать, и она будет сломлена, – повторила Кадсуане. – Я не собираюсь позволить кому-то, кто знает плетения Эпохи Легенд, просто отправиться на виселицу. Мы выдавим из нее все знания до последней крупинки из ее мозга, даже если нам придется применить к ней ее же собственные плетения.

– Ай’дам. Если бы только лорд Дракон позволил нам применить к ней… – начала Мериса, взглянув на Семираг.

Если Кадсуане когда и подмывало изменить данному слову, то это как раз был тот самый случай. Только ай’дам на женщину и… но нет, чтобы заставить кого-нибудь говорить с помощью ай’дама, ты будешь вынужден причинить ему боль. А это все равно, что пытка, а ал’Тор запретил их применять.

Под действием огоньков Кадсуане Семираг закрыла глаза, но по-прежнему была сдержанной и собранной. Что творится у этой женщины в голове? Может, она ждет спасения? Или она старается вынудить их побыстрее ее казнить, чтобы избежать пыток? Возможно, она действительно считает, что способна сбежать, а потом излить месть на своих бывших тюремщиков Айз Седай? Скорее всего, последнее, и было сложно не чувствовать хотя бы намек на страх. Женщина знала много трюков с Единой Силой, которые не сохранились за прошедшие века. Три тысячи лет это очень, очень долгий срок. Может ли Семираг неизвестным способом пробить ограждающий щит? Если да, почему до сих пор не сумела? Кадсуане не могла чувствовать себя полностью спокойно, пока не доберется до этого чая из корня вилочника.

– Кадсуане, ты можешь ее освободить от плетений, – выпрямляясь, заявила Мериса. – Я собралась. Боюсь, как я и предупреждала, нам придется вывесить ее на какое-то время за окно. Возможно, нам удастся напугать ее ожиданием боли. Она не знает про глупое требование ал’Тора.

Кадсуане наклонилась, распуская плетение огней перед глазами Отрекшейся, но не распустила щит из Воздуха, мешающий слышать. Глаза Семираг резко распахнулись и встретились взглядом с Кадсуане. «Да, она знает, кто здесь главный». Их взгляды встретились.

Мериса продолжила распросы про Грендаль. Ал’Тор решил, что другая Отрекшаяся может скрываться где-то в Арад Домане. Кадсуане же была больше заинтересована в других вопросах, но Грендаль тоже хорошее начало.

На этот раз Семираг ответила Мерисе молчанием, и Кадсуане поймала себя на размышлениях об ал’Торе. Мальчишка сопротивлялся ее урокам с таким же упорством, как Семираг – допросам. О, по правде, он научился кое-чему малозначительному: как обращаться к ней с должной степенью уважения, как, по крайней мере, притворяться цивилизованным. Но ничему более.

Кадсуане ненавидела расписываться в собственном поражении. Хотя это было еще не поражение, но близко к этому. Парню было предначертано судьбой разрушить мир и, может быть, одновременно спасти. Первое было неизбежно, второе спорно. Она бы предпочла поменять их местами, но желания столь же бесполезны, как монеты из дерева. Можете раскрашивать их как пожелаете, но они останутся деревянными.

Скрипнув зубами, она прогнала мальчишку из головы. Ей нужно приглядывать за Семираг. Каждый раз, когда она заговаривает, может стать ключом. Семираг, игнорируя Мерису, снова сцепилась с ней взглядом.

Как же сломать одну из самых могущественных из когда-либо живших женщин? Женщину, совершившую в легендарном прошлом бесчисленные зверства, даже до освобождения Темного? Вглядываясь в эти темные, ониксовые глаза, Кадсуане осознала одну вещь. Запрет ал’Тора причинять боль этой женщине был бессмысленным. Ее невозможно сломать болью. Семираг была величайшим палачом среди всех Отрекшихся, завороженным смертью и агонией.

Нет, так ее не сломать, даже если им разрешат применить пытки. Вглядываясь в эти глаза, Кадсуане с неприятным холодком поняла, что заметила в этом создании что-то от себя самой. Возраст, хитрость и нежелание уступать.

Это ставило перед ней вопрос. Если бы ей дали поручение сломить Кадсуане, как бы она приступила к этой задаче?

Эта мысль была настолько беспокоящей, что она почувствовала облегчение, когда парой мгновений позже допрос был прерван появлением Кореле. Худенькая неунывающая мурандийка была предана Кадсуане и была сегодня приставлена приглядывать за ал’Тором. Сообщение Кореле о том, что мальчишка ал’Тор скоро встретится с айильскими вождями, послужило сигналом к концу допроса. Трое сестер, удерживающих ограждающий щит, увели Семираг в комнату, где они ее свяжут и вставят кляп с помощью потоков Воздуха.

Кадсуане проводила взглядом Отрекшуюся, удерживаемую плетениями Воздуха, и покачала головой. Семираг только открывала сегодняшнее представление. Пора разобраться с мальчишкой.

Глава 6. Когда железо тает.

Грядущая буря

Родел Итуралде повидал много полей боя. Кое-что остается неизменным. Мертвецы, лежащие грудами, как кучи тряпья. Торопящиеся поживиться вороны. Стоны, крики, всхлипы и бормотание тех, кому не повезло умереть сразу.

Но каждое поле боя имело и свой собственный образ. Битву можно читать, как след пробежавшей дичи. Трупы, лежащие необычно ровными рядами, указывали на пехотинцев, попавших во время атаки под залпы стрелков. Разбросанные и растоптанные тела говорили о пехоте, разбежавшейся от атаки тяжелой кавалерии. Эта битва видела массу Шончан, раздавленных о стены Дарлуны, подле которых они отчаянно бились. И были расплющены о ее камни. Одна часть стены там, где дамани пытались прорваться в город, была полностью разрушена. Уличные бои были бы выгодны для Шончан. Но они не успели.

Итуралде ехал через этот беспорядок на своем чалом мерине. Битва – это всегда беспорядок. Аккуратные битвы встречаются только в сказках или в исторических книгах. В них они отчищены и отскоблены шершавыми руками ученых, ищущих краткости. "Нападавшие победили, пятьдесят три тысячи погибших" или "Оборонявшиеся устояли, двадцать тысяч павших".

Что напишут об этой битве? Это зависит от того, кто будет писать. Они не станут описывать кровь, пропитавшую превратившуюся в грязь землю. Или тела – разломанные, продырявленные и искалеченные. Изуродованную разбушевавшимися дамани местность. Возможно, они запомнят числа; это часто кажется важным книжникам. Здесь полегла половина стотысячной армии Итуралде. На любом другом поле боя потеря пятидесяти тысяч разозлила бы его и покрыла позором. Но он противостоял превосходящей его втрое армии, да еще и поддерживаемой дамани.

Он последовал за разыскавшим его юным посыльным, мальчиком лет двенадцати, в красно-зеленой шончанской форме. Они миновали упавшее знамя, свисающее со сломанного, торчащего из грязи древка. На нем были изображены шесть чаек на фоне солнца. Итуралде ненавидел незнание Домов и имен своих противников, но с заморскими Шончан узнать их не представлялось возможным.

Тени, отбрасываемые заходящим вечерним солнцем, располосовали землю. Скоро покрывало тьмы укроет тела, и выжившие смогут на время сделать вид, что поле стало братской могилой для их друзей. И для тех, кого их друзья убили. Он обогнул небольшой холмик, выехав к россыпи тел шончанской элиты. Большинство погибших носили похожие на головы жуков шлемы. Побитые, сломанные или пробитые. Мертвые глаза пусто смотрели из отверстий за искривленными жвалами.

Шончанский генерал был жив, пусть жизнь и едва в нем теплилась. Он был без шлема, на губах выступала кровь. Он прислонился к большому, покрытому мхом валуну, опершись на свернутый плащ, словно в ожидании трапезы. Конечно, этот образ портили его вывернутая нога и обломок копья, торчащий из живота.

Итуралде спешился. Как и большинство его подчиненных, он был одет в рабочую одежду – простые штаны и куртку коричневого цвета, позаимствованные у тех, кто, устроив ловушку, переоделся в его военную форму.

Без формы он чувствовал себя неправильно. Такой человек, как этот генерал Туран, не заслуживал солдата в лохмотьях. Итуралде жестом приказал посыльному остаться за пределом слышимости, и подошел к шончанину в одиночестве.

– Так значит, это ты. – Сказал Туран, глядя на него снизу вверх, с протяжным шончанским акцентом. Он был плотного сложения, совсем невысоким, с горбатым носом. Его коротко стриженные черные волосы были выбриты на два пальца в ширину с каждой стороны головы. Его шлем с тремя белыми перьями лежал рядом с ним на земле. Он с трудом поднял руку в черной перчатке и стер кровь с края рта.

– Я. – Ответил Итуралде.

– В Тарабоне тебя зовут «Великим Генералом».

– Зовут.

– И заслуженно. – Закашлявшись, подтвердил Туран. – Как у тебя это получилось? Наши разведчики… – он зашелся в кашле.

– Ракены. – сказал Итуралде, как только стих кашель. Он опустился на корточки рядом со своим врагом. Заходящее солнце медленно опускалось за горизонт, освещая поле боя проблеском красно-золотого света.

– А армия позади нас?

– В основном, женщины и подростки. – Сказал Итуралде. – Ну и изрядное количество фермеров. В форме, позаимствованной у моих солдат.

– А что, если бы мы развернулись и атаковали?

– Вы бы не стали. Ваши ракены доложили, что та армия больше вашей. Лучше преследовать меньшие силы впереди вас. Еще лучше идти к городу, который, согласно докладам ваших разведчиков, почти незащищен, даже если это означало заставлять ваши войска двигаться маршем почти до полного изнеможения.

Туран закашлялся опять, кивая.

– Да. Да, но город был пуст. Как ты сумел поместить туда войска?

– Разведчики в воздухе, – сказал Итуралде, – не могут заглянуть внутрь домов.

– Вы приказали, чтобы Ваши войска так долго прятались внутри зданий?

– Верно. – Ответил Итуралде. – Ежедневно чередуясь, небольшая часть могла выходить для работы на полях.

Туран недоверчиво покачал головой.

– Ты понимаешь, что ты сделал. – В его голосе не было угрозы. На самом деле, там была изрядная доля восхищения. – Верховная Леди Сюрот никогда не смирится с этим поражением. Теперь, она должна будет разгромить вас, хотя бы для того, чтобы сохранить лицо.

– Я знаю. – Сказал Итуралде, поднимаясь. – Но я не могу победить, атакуя вас в ваших крепостях. Нужно было, чтобы вы пришли ко мне сами.

– Ты не понимаешь, какой численностью мы располагаем… – сказал Туран. – Те, кого ты разбил сегодня, это лишь ветерок по сравнению с тем штормом, который ты поднял. Сегодня спаслось достаточно моих людей, чтобы рассказать о твоей хитрости. Больше она не сработает.Он был прав. Шончан быстро учились. Итуралде вынужден был прекратить свои набеги в Тарабоне из-за быстрой реакции Шончан.

– Ты знаешь, что не можешь нас победить. – тихо сказал Туран. – Я вижу это в твоих глазах, Великий Генерал.Итуралде кивнул.

– Тогда почему? – спросил Туран.

– Почему ворона летает? – спросил Итуралде.

Туран слабо кашлянул.

Итуралде и вправду знал, что не может выиграть войну с Шончан. Как ни странно, каждая из его побед все более убеждала его в конечном поражении. Шончан были умны, хорошо укомплектованы и очень дисциплинированы. Более того, они были настойчивы.

Туран должен был понять, что обречен, как только открылись ворота. Но он не сдался; он сражался до тех пор, пока его армия не была рассеяна, разбежавшись во всех направлениях, так, что уставшие войска Итуралде не сумели их догнать. Туран понимал. Иногда капитуляция обходится слишком дорого. Никто не радуется смерти, но для солдата бывают намного худшие исходы. Оставить свою родину захватчикам… нет, Итуралде не мог так поступить. Даже если победить невозможно.

Он делал то, что необходимо, и тогда, когда необходимо. И прямо сейчас Арад Доману нужно было сражаться. Они проиграют, но их дети будут помнить, что их отцы сражались. И их сопротивление будет важно через сотню лет, когда начнется восстание. Если оно начнется.

Итуралде встал, намереваясь вернуться к ожидавшим его солдатам.

Туран напрягся, потянувшись за мечом. Итуралде приостановился, повернувшись обратно.

– Ты сделаешь это? – спросил Туран.

Итуралде кивнул, вынув свой собственный меч из ножен.

– Это честь для меня. – Сказал Туран и закрыл глаза. Отмеченный цаплей меч Итуралде моментом позже срубил его голову. На мече Турана тоже была цапля, едва видная на сверкающей части клинка, что сумел вытащить шончанин. Жаль, что им не довелось скрестить клинки, хотя, в некотором смысле, они это делали на протяжении последних нескольких недель, пусть и на ином уровне.

Итуралде вытер меч, затем вложил его в ножны. В качестве последнего жеста он поднял меч Турана и вогнал его в землю рядом с павшим генералом. Затем Итуралде вновь сел на коня и, кивнув на прощание посыльному, направился обратно через погрузившееся в тень поле трупов.

Пришло время воронов.

* * *

– Я пыталась соблазнить некоторых слуг и стражников, – тихо сказала Лиане, сидя рядом с прутьями камеры – но это трудно. – Она улыбнулась, глядя на Эгвейн, которая сидела на табурете за пределами камеры. – Мне кажется, сейчас я не слишком-то привлекательна.

Эгвейн ответила ей кривой улыбкой – по-видимому, она понимала. На Лиане было то же самое платье, в котором ее схватили, и его с тех пор ни разу не стирали. Раз в три дня она полоскала его в тазу в той же воде, что ей по ведру предоставляли по утрам, после того, как обтиралась сама с помощью влажной тряпки. Но это было пределом тому, что можно добиться без мыла. Она заплела волосы в косу для того, чтобы придать им видимость аккуратности, но ничего не могла поделать с обломанными ногтями.

Лиане вздохнула, думая об утренних часах, проведенных ею в углу камеры, обнаженной, в ожидании, когда просохнут белье и платье. То, что она была доманийкой, не значило, что ей нравилось расхаживать у всех на виду без единой нитки. Правильное соблазнение требует умения и утонченности; в наготе нет ни того, ни другого.

Ее камера была не так уж и плоха в сравнении с другими. У нее была небольшая кровать, ей приносили пищу, много воды, и ежедневно меняли ночной горшок. Но не выпускали наружу и держали под надзором двух сестер, удерживающих ограждающий щит. Единственным посетителем, не считая тех, кто пытался выудить из нее информацию о Перемещении, была Эгвейн.

Амерлин сидела на табурете с задумчивым выражением лица. И она действительно была Амерлин. Было невозможно думать о ней иначе. Как могло столь юное дитя так быстро освоиться? Эта прямая спина, это самообладание. Умение управлять состояло не столько из той силы, которая у тебя есть, сколько из той, которую ты демонстрируешь людям. На самом деле это похоже на то, как следует обходиться с мужчинами.

– Ты что-нибудь… слышала? – Спросила Лиане. – О том, что они собираются со мной делать?

Эгвейн покачала головой. Две Желтые сестры сидели на лавке неподалеку, болтая при свете лампы, стоявшей на столе рядом с ними. Лиане не ответила ни на один вопрос, который ей задали ее тюремщицы, а закон Башни был весьма строг касательно допроса Сестры. Они не могли причинить ей вред, особенно с использованием Силы. Но они могли просто оставить ее гнить в одиночестве.

– Спасибо, что навещаешь меня по вечерам, – сказала Лиане, дотянувшись сквозь прутья решетки до руки Эгвейн. – Думаю, я обязана тебе тем, что не сошла с ума.

– Это доставляет мне удовольствие. – Ответила Эгвейн, хотя в ее глазах можно было заметить намек на изнеможение, которое она, несомненно, испытывала. Некоторые из Сестер, посещавших Лиане, упоминали о побоях, которые Эгвейн сносила в качестве "наказания" за свою непокорность. Странно, что находившаяся в обучении Послушница могла подвергаться побоям, а пленница, которую допрашивали, – нет. Но, несмотря на боль, Эгвейн навещала Лиане практически каждую ночь.

– Я увижу тебя свободной, – пообещала Эгвейн, продолжая держать ее за руку. – Тирания Элайды долго не продержится. Я уверена, что осталось недолго.

Лиане кивнула, отпустив руку, и поднялась. Эгвейн ухватилась за прутья решетки, помогая себе встать на ноги, слегка при этом поморщившись. Она кивнула Лиане на прощание и затем, нахмурившись, заколебалась.

– Что такое? – спросила Лиане.

Эгвейн отняла руки от решетки и поглядела на ладони. Казалось, они покрыты блестящей, похожей на воск субстанцией. Нахмурившись, Лиане поглядела на прутья и была потрясена, увидев на железе отпечатки ладоней Эгвейн.

– Что, ради Света… – сказала Лиане, ткнув в один из прутьев. Он прогнулся под ее пальцем, как теплый воск на краю подсвечника.

Неожиданно камни под ногами Лиане прогнулись, и она почувствовала, что тонет. Она закричала. Капли растопленного воска начали дождем падать с потолка, растекаясь по ее лицу. Они не были теплыми, но каким-то образом оказались жидкими. И они были цвета камня!

Запаниковав, она открыла рот, пошатнулась и заскользила, все глубже погружаясь в расплавившийся пол. Ее поймала чья-то рука; она взглянула вверх, туда, где за нее ухватилась Эгвейн. На глазах у Лиане решетка таяла, железные прутья оплавлялись по краям, а затем растекались.

– Помогайте! – Закричала Эгвейн Желтым за пределами камеры. – Чтоб вы сгорели! Хватит таращиться!

Напуганная Лиане нащупывала точку опоры, пытаясь вытянуть себя по прутьям ближе к Эгвейн, но хватала руками лишь воск. Кусок решетки остался в ее руке, растекаясь под пальцами, а пол свернулся вокруг нее, засасывая вниз.

А затем ее обхватили потоки Воздуха и выдернули наружу. Комната накренилась, когда ее отбросило на Эгвейн, сбивая девушку с ног. Две Желтые, беловолосая Мусарин и низенькая Джеларна, вскочили на ноги, окруженные сиянием саидар. Мусарин звала на помощь, глядя широко раскрытыми глазами на тающую камеру.

Лиане выпрямилась, слезая с Эгвейн, и поковыляла прочь от камеры, разглядывая свои ноги и платье, покрытые странным воском. Здесь, в коридоре, пол казался прочным. Свет, как бы ей сейчас хотелось, чтобы она могла обнять Источник сама! Но она была слишком опоена вилочником, не говоря уже о щите.

Эгвейн с помощью Лиане поднялась на ноги. В комнате стало тихо, все они вглядывались в камеру при мерцающим свете лампы. Таяние прекратилось, прутья были разорваны, верхние половинки застыли с каплями металла на кончиках, нижние прогнулись вовнутрь. Многие были буквально размазаны по камню во время спасения Лиане. Пол комнаты воронкой прогнулся внутрь – камни вытянулись. На этих камнях были заметны глубокие борозды там, где Лиане пыталась вырваться.

Лиане стояла с бешено бьющимся сердцем, осознавая, что прошло только несколько секунд. Что им делать? Бежать в страхе? Будет ли таять остальной коридор?

Эгвейн шагнула вперед и постучала носком ноги по одному из прутьев. Тот не поддался. Лиане тоже шагнула вперед, и ее платье хрустнуло, кусочки камня посыпались с него словно известка. Она нагнулась и отряхнула подол, почувствовав, что его покрывает камень, а не воск.

– Подобные события стали происходить все чаще. – Спокойно сказала Эгвейн, глянув на двоих Желтых. – Темный становится сильнее. Последняя Битва приближается. Что ваша Амерлин предпринимает по этому поводу?

Мусарин взглянула на нее. Высокая пожилая Айз Седай выглядела сильно обеспокоенной. Лиане, беря пример с Эгвейн, заставила себя стать спокойной и встала рядом с Амерлин. С ее платья продолжали сыпаться крупинки камня.

– Да, ладно. – Сказала Мусарин. – Послушница, тебе следует вернуться в свою комнату. А ты… – она взглянула сначала на Лиане, потом на остатки камеры. – Нам придется… тебя переселить.

– И, полагаю, выдать мне новое платье, – сказала Лиане, скрестив руки на груди.

Мусарин сверкнула глазами на Эгвейн.

– Ступай. Это больше не твое дело, дитя. Мы позаботимся о заключенной.

Эгвейн стиснула зубы, но затем повернулась к Лиане.

– Будь сильной. – Сказала она и поспешила прочь по коридору.

Изнуренная, обеспокоенная плавящим камни пузырем зла, Эгвейн, шелестя подолом, шла по направлению к тому крылу Башни, где находились помещения послушниц. Что же нужно, чтобы эти глупые женщины поняли, что времени на препирания не осталось!

Час был поздним, и в коридорах только изредка встречались женщины, но послушниц среди них не было. Эгвейн миновала нескольких слуг, выполнявших ночную работу, их обутые в тапочки ноги тихо ступали по каменным плиткам. Эта часть Башни была достаточно населена, поэтому на стенах горели притушенные лампы, дававшие оранжевый отсвет. Сотни полированных плиток отражали мерцающее пламя, напоминая глаза, следившие за движением Эгвейн.

Трудно было осознать, как этот тихий вечер мог обернуться ловушкой, едва не погубившей Лиане. Если нельзя доверять даже земле, то чему можно? Эгвейн тряхнула головой, слишком уставшая, слишком измученная, чтобы в данный момент думать о решении. Она едва заметила, что плитки из серых превратились в темно-коричневые. Она просто продолжала идти вперед, углубляясь в крыло Башни, считая двери, которые прошла. Ее была седьмой…

Она замерла, хмуро уставившись на пару Коричневых сестер: Мэйнадрин, салдейку, и Нигайн. Эти двое говорили приглушенным шепотом, и нахмурились, заметив Эгвейн, когда та проходила мимо. С чего бы им быть в помещении послушниц?

Постой-ка. В помещении послушниц не было коричневых плиток. В этой части они должны бы были быть неопределенно-серыми. И двери в коридоре были расставлены слишком широко. Это совсем не похоже на помещение послушниц! Неужели она настолько устала, что шла совсем в другом направлении?

Она вернулась назад, снова миновав двух Коричневых сестер, нашла окно и выглянула наружу. Широкий белый прямоугольник крыла Башни простирался вокруг нее, как и должно было быть. Она не потерялась.

Озадаченная, она оглянулась назад на коридор. Мэйнадрин скрестила руки на груди, разглядывая Эгвейн своими темными глазами. Высокая и тонкая Нигайн приблизилась к Эгвейн.

– Что ты делаешь здесь в такое позднее время, дитя? – Потребовала ответа она. – За тобой послала Сестра? Ты должна спать у себя в комнате.

Эгвейн, не говоря ни слова, указала на окно. Нигайн, хмурясь, выглянула наружу. И замерла, тихонько охнув. Она оглянулась на коридор, затем обратно в окно, как будто не могла поверить, где она оказалась.

В считанные минуты Башня погрузилась в безумие. Всеми забытая Эгвейн стояла в сторонке в коридоре вместе с группой сонных послушниц, глядя, как сестры спорят друг с другом возбужденными голосами, пытаясь решить, что делать. Оказалось, что две части Башни поменялись местами, и спящие Коричневые сестры были перемещены с верхних уровней в это крыло. Комнаты послушниц – нетронутые – оказались в Коричневом секторе. Никто не помнил ни движения, ни вибрации в момент переноса, и никаких швов не осталось. Ряд плиток был разрезан ровно посредине и затем соединен с плитками той секции, которая была передвинута.

«Становится все хуже и хуже», – подумала Эгвейн, когда Коричневые сестры решили, что, на данный момент, им придется принять это изменение. Не могут же они, в конце концов, переселиться в крохотные комнатушки послушниц.

Это оставляло Коричневых разделенными, половина в крыле, половина на старом месте, с кучкой послушниц среди них. Разделение, хорошо отражающее менее заметные разделения, которые терпели Айя. В конце концов, вымотанная Эгвейн с остальными послушницами были отправлена спать, хотя теперь ей пришлось преодолеть множество лестничных пролетов, прежде чем она добралась до своей постели.

Глава 7. Планы на Арад Доман.

Грядущая буря

– Надвигается буря, – сказала Найнив, посмотрев в окно усадьбы.

– Да, – Дайгиан, сидевшая в кресле перед камином, даже не удосужилась бросить взгляд за окно. – Я думаю, ты права, дорогая. Могу поклястья, кажется, что эта облачность не пропадает несколько недель.

– Всего лишь одну неделю, – сказала Найнив, держа в руке длинную темную косу, и посмотрела на Айз Седай. – Уже более десяти дней я не видела ни клочка ясного неба.

Дайгиан нахмурилась. Это была Сестра из Белой Айя, пухленькая, с пышными формами. Она носила на лбу подвеску с камешком, как давным-давно Морейн – но у Дайгиан это был подобающий ей белый лунный камень. Видимо, эта традиция была связана с принадлежностью к кайриэнской знати, как и четыре цветных разреза на платье.

– Десять дней, говоришь? – произнесла Дайгиан. – Ты уверена?

Еще бы! Найнив всегда обращала внимание на погоду – ведь это одна из обязанностей деревенской Мудрой. Теперь она Айз Седай, но это не значит, что она перестала быть собой. Погода всегда оставалась с ней, в глубине разума. В шепоте ветра Найнив могла почувствовать дождь, солнце или снег.

Впрочем, с недавних пор ее ощущения совсем не походили на шепот. Скорее, они были будто далекие крики – и становились все громче. Или как волны, что разбиваются друг о друга, все еще далеко к северу, но так, что их все труднее не замечать.

– Что ж, я уверена, – сказала Дайгиан, – что не впервые в истории облачность продолжается десять дней подряд!

Найнив покачала головой, дергая за косу.

– Это ненормально, – сказала она. – И когда я говорю о буре, то не имею в виду облака в небе. Буря еще далеко, но она идет, и она будет ужасной. Хуже всего, что я когда-либо видела. Гораздо хуже.

– Ну, значит, – произнесла Дайгиан слегка неловко, – мы разберемся с ней, когда она придет. Может, присядешь, чтобы мы могли продолжить?

Найнив бросила взгляд на пухленькую Айз Седай. Дайгиан была крайне слаба в Единой Силе. Вероятно, Белая сестра была слабейшей Айз Седай, встречавшейся Найнив. По традиции – по негласному правилу – это значило, что Найнив позволялось руководить.

К несчастью, положение Найнив все еще было под вопросом. Эгвейн пожаловала ей шаль специальным указом, равно как и Илэйн; она не проходила испытания и не клялась на Жезле. Для большинства – даже тех, кто принял Эгвейн как истинную Амерлин – эти упущения делали Найнив чем-то меньшим, чем Айз Седай. Она уже не воспринималась как Принятая, но и не вполне была равна сестре.

С сестрами в компании Кадсуане было особенно трудно, поскольку они не приняли сторону ни Белой Башни, ни мятежниц. А с сестрами, давшими клятву Ранду, дело обстояло еще хуже: большая часть до сих пор сохраняла верность Элайде, не видя никакой проблемы в том, чтобы поддерживать сразу обоих. Найнив никак не могла понять, о чем думал Ранд, когда позволил сестрам поклясться ему в верности. Она несколько раз ему объясняла, в чем он ошибся – довольно разумно – но в эти дни говорить с Рандом было все равно что с камнем, только с еще меньшими результатами. И бесконечно сильнее приводило в ярость.

Дайгиан терпеливо ждала, пока она сядет. Найнив предпочла не устраивать поединок воли и послушалась. Дайгиан все еще страдала от потери Стража – Аша’мана Эбена, который погиб в бою с Отрекшимися. Сама Найнив в это время была полностью поглощена передачей Ранду огромного количества саидар.

Найнив все еще помнила переполнявший ее восторг – невероятную эйфорию, мощь и острое чувство жизни – который пришел, когда она зачерпнула так много Силы. Это пугало ее. Она была рада, что тер’ангриал, через который она прикоснулась к такой мощи, разрушился.

Но мужской тер’ангриал, ключ доступа к мощному са’ангриалу, все еще оставался невредим. Насколько она знала, Ранду не удалось убедить Кадсуане вернуть статуэтку ему. Ей и не следует. Ни один человек – даже Дракон Возрожденный – не должен направлять столько Единой Силы. То, что он может захотеть совершить…

Она говорила Ранду, что ему следует забыть о ключе доступа. Но это было все равно, что обращаться к камню… большому рыжеволосому каменному идиоту с непробиваемым лицом. Найнив хмыкнула под нос, и Дайгиан подняла бровь. Она хорошо справлялась со своим горем, хотя Найнив – ее комната в доманийской усадьбе находилась рядом с комнатой Дайгиан – слышала, как та плачет по ночам. Тяжело потерять Стража.

«Лан…».

Нет, о нем сейчас лучше не думать. С Ланом все будет в порядке. Ему угрожает опасность только в конце пути длиной в тысячи миль – именно там он хотел броситься на Тень, как одинокая стрела, выпущенная в кирпичную стену…

«Нет! – сказала она себе. – Он будет не один. Я об этом позаботилась».

– Хорошо, – сказала Найнив, заставив себя сосредоточиться, – давай продолжим.

Она не проявляла почтения к Дайгиан. Она оказывала ей услугу, отвлекая ее от горя. Во всяком случае, так ей объяснила Кореле. И, разумеется, они встречались не ради пользы для Найнив – ей ничего не надо доказывать, она – Айз Седай, и не важно, что думают или на что намекают все остальные!

Это всего лишь уловка, чтобы помочь Дайгиан. Только уловка, и ничего более.

– Вот восемьдесят первое плетение, – сказала Белая сестра. Свечение саидар окружило ее, и она направила, свивая очень сложное плетение из Воздуха, Огня и Духа. Сложное, но бесполезное: плетение создало три огненных кольца, пылавших в воздухе необычным светом. Зачем это нужно? Найнив уже знала, как создавать огненные шары и шары света; зачем попусту тратить время и учить плетения, повторяющие то, что она уже знает, только гораздо сложнее? И почему цвет каждого из колец должен чуть-чуть отличаться?

Найнив равнодушно взмахнула рукой, повторяя плетение в точности.

– Честно говоря, – сказала она, – это самое бесполезное из всего списка! Какой смысл во всем этом?

Дайгиан поджала губы. Она ничего не ответила, но Найнив знала, что та думает, что все это должно было даваться Найнив гораздо труднее, чем у нее выходило сейчас. В конце концов Белая сестра заговорила:

– Нам не положено много рассказывать тебе об испытании. Единственное, что я могу сказать – ты будешь должна повторять эти плетения в точности в условиях, когда тебя будут постоянно и сильно отвлекать. Когда придет время, ты поймешь.

– Сомневаюсь, – отрезала Найнив, три раза повторив плетение, пока говорила. – Поскольку – как мне кажется, я уже сказала дюжину раз – я не собираюсь проходить испытание. Я уже Айз Седай.

– Конечно, дорогая.

Найнив заскрипела зубами. Все это было плохой идеей. Когда она попробовала сойтись с Кореле – предположительно, с членом ее собственной Айя – та отказалась признать ее равной. О, она была, как обычно, очень мила, но намек прозвучал ясно. Казалось, что она даже полна сочувствия. Сочувствия! Как будто Найнив нужна ее жалость! Она намекнула, что если Найнив будет знать сто плетений, которые каждая Принятая учит для испытания на Айз Седай, то это может помочь придать ей убедительности.

Проблема состояла в том, что таким образом Найнив угодила в ситуацию, когда с ней по сути снова обращались как с ученицей. Разумеется, она видела пользу в том, чтобы знать сто плетений – слишком мало времени она изучала их, а фактически все сестры их знали. Но когда она согласилась на занятия, она не хотела дать понять, что она все еще считает себя ученицей!

Она потянулась к косе, но остановилась. По ней видны все чувства – и это еще одна причина подобного отношения к ней остальных сестер. Ах, если бы только у неё было безвозрастное лицо!…

Следующее плетение Дайгиан создало хлопок в воздухе, и вновь плетение было без нужды сложным. Найнив скопировала его, едва задумавшись – и одновременно фиксируя его в памяти.

Дайгиан уставилась на плетение с отсутствующим выражением лица.

– Что? – раздраженно воскликнула Найнив.

– Хм? А, ничего. Просто… когда я в последний раз это сплела, я хотела им напугать… я… не важно.

Эбен, ее Страж, был совсем юным – пятнадцать или шестнадцать лет, и она была очень к нему привязана. Эбен и Дайгиан играли вместе, как мальчик со старшей сестрой, а не как Айз Седай со Стражем.

«Юноше было всего шестнадцать, – подумала Найнив, – и он мертв. Ранду действительно нужно вербовать таких юных?».

Лицо Дайгиан застыло. Она гораздо лучше управлялась со своими чувствами, чем это вышло бы у Найнив.

«Свет, пусть я никогда не окажусь в такой ситуации, – подумала она. – По крайней мере много, много лет». Лан пока не был ее Стражем, но она собиралась заполучить его, как только будет такая возможность. В конце концов, он теперь ее муж. Ее все еще злило, что его узы принадлежали Мирелле.

– Я могла бы помочь, – сказала Найнив, наклонившись вперед и положив руку Дайгиан на колено. – Если попробовать Исцеление, возможно…

– Нет, – отрезала та.

– Но…

– Я сомневаюсь, что тебе удастся помочь.

– Все на свете можно Исцелить, – упрямо сказала Найнив, – даже если мы еще не знаем, как. Все, кроме смерти.

– И что ты сделаешь, дорогая? – спросила Дайгиан. Найнив задумалась, не нарочно ли та отказывается звать ее по имени – или это невольное следствие их отношений. Она не могла использовать «дитя», как с настоящей Принятой, но звать ее «Найнив» подразумевало равенство.

– Я могла бы что-нибудь сделать, – ответила Найнив. – Твоя боль должна быть последствием уз, а значит, имеет отношение к Единой Силе. Если Сила причиняет тебе боль, то Сила может и убрать ее.

– А зачем бы мне этого хотеть? – спросила Дайгиан; она снова владела собой.

– Ну… потому что это больно. Ты страдаешь.

– Мне и должно быть больно. Эбен мертв. Ты захочешь забыть боль, потеряв своего громадного увальня? Отсечь твои чувства к нему, как отрезают отмершую плоть, а оставшуюся здоровой прижигают?

Найнив открыла рот, но остановилась. Захочет ли она? Это не такой простой вопрос – ее чувство к Лану было подлинным, а не привнесенным узами. Он был ее мужем, она любила его. Дайгиан собственнически относилась к Стражу, но это была привязанность тетушки к любимому племяннику. Это совершенно разные вещи.

Но захотела бы Найнив, чтобы пропала боль? Она закрыла рот, внезапно осознав, как благородны слова Дайгиан.

– Я понимаю. Прости.

– Ничего страшного, дорогая, – ответила Дайгиан. – Временами мне это кажется простым и логичным, но я боюсь, что остальные не могут это принять. В самом деле, некоторые могут утверждать, что логичность решения зависит от момента и от человека. Показать тебе следующее плетение?

– Да, пожалуйста, – Найнив нахмурилась. Она была настолько сильна в Единой Силе – одна из сильнейших ныне живущих Айз Седай – что редко задумывалась о своих способностях. Примерно так же очень высокий человек редко обращает внимание на рост других людей – поскольку все остальные ниже его, и их разница в росте не имеет значения.

Каково быть этой женщиной, которая в памяти многих пробыла Принятой дольше любой другой? Женщиной, которая еле-еле добилась шали – как говорили многие, «зацепилась кончиком пальца»? Дайгиан должна быть почтительна ко всем без исключения Айз Седай. Если встречались две сестры, Дайгиан всегда оказывалась подчиненной. Если встречалось более двух сестер, Дайгиан подавала им чай. Предполагалось, что перед более сильными сестрами Дайгиан будет лебезить и расшаркиваться. Ну, не совсем – она все же была Айз Седай – но, тем не менее…

– С этой системой что-то не так, Дайгиан, – рассеянно сказала Найнив.

– С испытанием? Мне кажется целесообразным, что должен быть способ проверить пригодность каждого, и сплетать потоки в трудных условиях – на мой взгляд, полностью отвечает такой необходимости.

– Я не об этом, – сказала Найнив. – Я говорю о системе, как к нам относятся. Как мы относимся друг к другу.

Дайгиан вспыхнула. Ссылаться на чужие способности в Силе было неуместно – но у Найнив никогда не получалось соответствовать чьим-то ожиданиям. Особенно когда от тебя ожидают глупости.

– Вот ты сидишь здесь, – сказала она, – зная столько же, сколько остальные Айз Седай – да, держу пари, даже больше, чем некоторые – но ты обязана слушаться любую Принятую, только что отцепившуюся от материнского передника, едва она получит шаль.

Дайгиан покраснела еще больше.

– Нам надо продолжать.

Это просто было неправильно. Тем не менее, Найнив оставила этот вопрос. Она уже один раз попалась в эту западню, когда учила женщин Родни отстаивать свои интересы перед Айз Седай. Довольно скоро они стали спорить и с Найнив, чего она совершенно не добивалась. Она не была уверена, что хотела подобного переворота и среди самих Айз Седай.

Она попыталась вернуться к учебе, но ощущение неминуемой бури продолжало притягивать ее взгляд к окну. Комната находилась на втором этаже и предоставляла хороший обзор лагеря, находящегося снаружи. Совершенно случайно Найнив заметила мелькнувшую Кадсуане: этот седой пучок с невинно выглядящими тер’ангриалами невозможно не узнать даже издалека. Айз Седай быстрым шагом пересекала двор бок о бок с Кореле.

«Что она делает?» – подумала Найнив. Быстрота, с которой шла Кадсуане, вызвала у нее подозрения. Что случилось – что-то с Рандом? Если он опять попал в беду…

– Дайгиан, извини, – Найнив встала. – Я только что вспомнила, что мне надо кое за чем присмотреть.

Та вздрогнула.

– Да… конечно, Найнив. Я полагаю, мы сможем продолжить в другой раз.

Только выбежав за дверь и слетев вниз по лестнице, Найнив осознала, что Дайгиан только что назвала ее по имени. Она улыбалась, выходя на лужайку.

В лагере были айильцы. Само по себе это не было необычным; Ранда часто сопровождал целый отряд Дев, служивших охраной. Но эти айильцы были мужчинами в пыльном коричневом кадин’сор и с копьями. Многие из них носили головные повязки с эмблемой Ранда.

Именно поэтому Кадсуане так торопилась: если прибыли айильские клановые вожди, то Ранд захочет с ними встретиться. Найнив в раздражении пересекла лужайку – ту едва ли можно было назвать зеленой. Ранд не послал за ней. Вероятно, дело было не в том, что он не хотел ее участия, а попросту в том, что шерстеголовый болван и не подумал об этом. Возрожденный Дракон он или нет, но он редко считал нужным посвящать других в свои планы. Ей казалось, что в конце концов он должен уже был понять, насколько важны советы кого-то слегка поопытнее, чем он сам. Сколько раз его похищали, ранили и лишали свободы из-за его безрассудства?

Все остальные в лагере могут кланяться, расшаркиваться или сходить по нему с ума, но Найнив знала, что он всего лишь овечий пастух из Эмондова Луга. Он попадает в неприятности точно так же, как в детстве, когда они проказничали на пару с Мэтримом. Только теперь вместо суматохи, посеянной среди деревенских девушек, он мог ввергнуть в хаос целые народы.

На дальнем северном конце лужайки – прямо напротив усадьбы, близко к передней части вала – пришедшие айильцы разбивали лагерь и ставили палатки песочного цвета. Они располагали их не так, как салдэйцы: вместо прямых рядов айильцы предпочитали небольшие группы, организованные по сообществам. Некоторые из людей Башира приветствовали проходящих мимо айильцев, но помощи никто не предлагал. Айильцы порой были вспыльчивы, а салдэйцы, хотя Найнив и считала их разумнее многих, все же были Порубежниками. Раньше стычки с айильцами составляли их образ жизни, да и Айильская война не так далеко ушла в прошлое. Сейчас они сражались на одной стороне, но это не мешало салдэйцам быть настороже – теперь, когда явилось айильское войско.

Найнив огляделась в поисках Ранда или хоть какого-нибудь знакомого айильца. Она сомневалась, что Авиенда окажется с ними; она должна быть вместе с Илэйн в Кэймлине и помогать той удерживать трон Андора. Найнив все еще чувствовала себя виноватой за то, что бросила их, но кто-то же должен был помочь Ранду очистить саидин. Нельзя оставить человека с подобным наедине… но где же он?

Найнив остановилась на границе между салдэйским и новым айильским лагерями. Солдаты с пиками уважительно ей кивнули. Айильцы в коричневом и зеленом скользили по траве, двигаясь плавно, словно вода.

Женщины в зеленом и синем носили белье от ручья невдалеке от усадьбы. Сосны с широкими иголками дрожали на ветру. В лагере царил переполох, как на деревенской лужайке в Бел Тайн. В какую сторону пошла Кадсуане?

Она почувствовала, как на северо-востоке направляют Силу. Найнив улыбнулась и решительным шагом тронулась с места, ее желтая юбка со свистом рассекала воздух. Направлять станет только Айз Седай или Хранительница Мудрости. Само собой, вскоре она увидела айильскую палатку побольше, возведенную у края лужайки. Она направилась прямо к ней, и ее взгляды – а может, ее репутация – заставляли салдэйских солдат убираться у нее с дороги. Охранявшие вход Девы не попытались остановить ее.

Ранд, одетый в черное и красное, стоял внутри и перелистывал карты на прочном деревянном столике. Левую руку он держал за спиной. Рядом стоял Башир, кивая сам себе и изучая маленькую карту, которую держал перед собой.

Когда Найнив вошла, Ранд поднял глаза. Когда он стал так похож на Стража, откуда у него взялся этот быстрый оценивающий взгляд? Эти глаза замечают любую угрозу, а тело напряжено, как будто он ждет нападения в любую минуту. «Я не должна была позволить этой женщине забрать его из Двуречья, – подумала она. – Посмотрите-ка, на кого он стал похож».

Тут же она нахмурилась – это было глупо. Останься Ранд в Двуречье, он сошел бы с ума и, вероятно, уничтожил бы всех – конечно, если бы троллоки, Исчезающие и сами Отрекшиеся не выполнили эту задачу первыми. Не приди Морейн за Рандом, он сейчас был бы мертв, и с ним ушел бы свет и надежда мира. Ей попросту было трудно избавиться от старых предубеждений.

– А, Найнив, – сказал Ранд, расслабившись и вернувшись к картам. Он жестом показал Баширу, что надо внимательно рассмотреть одну из них, затем обернулся к ней. – Я как раз хотел послать за тобой. Руарк и Бэил здесь.

Найнив подняла бровь и скрестила руки на груди.

– Н-да? – спросила она ровно – А я было решила, что все эти айильцы в лагере значат, что на нас напали Шайдо…

От ее тона его лицо напряглось, и его глаза вдруг стали… опасными. Но затем он просветлел, встряхнув головой, как будто хотел, чтобы та прояснилась. Что-то от прежнего Ранда – того Ранда, который был простым пастухом – казалось, вернулось.

– Да, разумеется, ты бы заметила, – произнес он. – Я рад, что ты здесь. Мы начнем, когда вернутся клановые вожди. Я настоял на том, чтобы прежде, чем мы начнем, они проследили, как устроятся их люди.

Он жестом предложил ей сесть; на полу лежали подушки, а стульев не было. Айильцы презирали стулья, а Ранд, конечно, хотел, чтобы им было удобно. Найнив разглядывала его, удивляясь тому, как сильно натянуты ее собственные нервы. Он всего лишь шерстеголовая деревенщина – неважно, сколько он приобрел влияния. Да, именно так.

Но она не могла выбросить из головы это выражение его глаз, эту вспышку гнева. Говорят, что корона многих меняет к худшему. Она собиралась проследить, чтобы такого не произошло с Рандом ал’Тором, но где ей искать убежище, если он вдруг решит заключить ее под стражу? Он же не станет так поступать, правда? Только не Ранд.

«Семираг сказала, что он безумен, – подумала Найнив. – Сказала… что он слышит голоса из прошлой жизни. Именно это происходит, когда он наклоняет голову, будто прислушиваясь к чему-то, неслышному другим?».

Ее пробрала дрожь. Мин, само собой, была здесь в палатке – она сидела в углу и читала книгу «Зарождение Разлома». Мин слишком внимательно смотрела на страницы: она, конечно, слушала разговор Ранда с Найнив. Что она думала о переменах в нем? Она была к нему ближе, чем кто-либо другой – настолько близка, что, будь они все в Эмондовом Лугу, Найнив бы устроила им словесную порку, пока у них не закружится голова. Но хоть они уже не были в Эмондовом Лугу. и она перестала быть Мудрой, она удостоверилась в том, чтобы ее недовольство дошло до Ранда. Он просто ответил:

– Если я женюсь на ней, моя смерть причинит ей еще больше боли.

Само собой, это была очередная глупость. Если ты собрался ввязаться во что-то опасное, то тем более следует пожениться. Это очевидно. Найнив устроилась на полу, расправила юбки и намеренно не стала думать о Лане. Ему нужно пройти такой длинный путь, и…

И она должна убедиться, что получит его узы до того, как он доберется до Запустения. На всякий случай.

Внезапно она выпрямилась. Кадсуане. Ее тут не было; если не считать охраны, в палатке находились только Ранд, Найнив, Мин и Башир. Неужели она задумала что-то, что Найнив…

И тут вошла Кадсуане. Седая женщина была одета в простое платье бронзового оттенка. Она привлекала внимание самим присутствием, а не одеждой – и, конечно, в ее седых волосах блестели золотые украшения. Кореле вошла вслед за ней.

Кадсуане сплела стража от подслушивания – Ранд не стал возражать. Он должен больше проявлять себя – эта женщина практически приручила его, и Найнив тревожило, сколько всего Кадсуане сходило с рук. Взять, к примеру, допрос Семираг. Отрекшиеся слишком могущественны и опасны, чтоб с ними нежничать. Семираг надо было усмирить в момент, когда они схватили ее… хотя мнение Найнив на этот счет и было напрямую связано с тем, как они держали в плену Могидин.

Кореле улыбнулась Найнив; у нее была склонность расточать всем улыбки. Кадсуане, как обычно, не обратила на Найнив внимания. Очень хорошо – Найнив не требовалось ее одобрение. Кадсуане считала, что она может всем указывать только потому, что пережила всех остальных Айз Седай. Но Найнив знала, что мудрость мало зависит от возраста. Кенн Буйе был совсем старым, а разума у него было не больше, чем у кучи камней.

Многие из остальных Айз Седай и командиров просочились в палатку за следующие несколько минут; быть может, Ранд на самом деле послал гонцов, в том числе и за Найнив. В числе новоприбывших были Мериса и ее Стражи – одним из них был Аша'ман Джахар Наришма, с колокольчиками, звеневшими на концах косичек. Также пришли Дамер Флинн, Элза Пенфелл и кое-кто из офицеров Башира. Когда кто-то входил, Ранд бросал на него внимательный, настороженный взгляд – но быстро возвращался к своим картам. У него развивается паранойя? Иногда безумцы начинают подозревать всех.

В конце концов появились Руарк и Бэил вместе с еще несколькими айильцами. Они вступили в большой вход палатки, будто крадущиеся коты. Странно, что с ними пришла группа Хранительниц Мудрости – Найнив почувствовала их, когда они оказались близко. Подобные собрания у айильцев часто считались либо делом вождей кланов, либо делом Хранительниц Мудрости – примерно так же, как в Эмондовом Лугу дела обстояли с Советом Деревни и Кругом Женщин. Попросил ли Ранд присутствовать всех, или они сами решили прийти вместе, имея на это свои причины?

Оказывается, Найнив ошиблась насчет Авиенды; она была потрясена, увидев высокую рыжеволосую айилку за спинами Хранительниц. Когда та покинула Кэймлин? И зачем она таскает эту старую тряпку с обтрепанными краями?

Найнив не удалось ничего спросить у Авиенды, поскольку Ранд кивнул Руарку и остальным, приглашая их сесть. Они сели, а Ранд остался стоять у стола с картами. Он заложил руки за спину, сжимая ладонью культю, и задумчиво воззрился на окружающих. Без всякого вступления он обратился к Руарку:

– Расскажи, что ты делал в Арад Домане. Мои разведчики сообщают, что этот район вряд ли можно назвать мирным.

Руарк принял у Авиенды чашку чая – значит, она все еще считается ученицей – и повернулся к Ранду. Пить он не стал.

– У нас было очень мало времени, Ранд ал'Тор.

– Мне не нужны извинения, – сказал Ранд. – Только результаты.

Лица некоторых Айил вспыхнули от гнева, а Девы у выхода обменялись яростными жестами.

Сам Руарк не выказал гнева, хотя Найнив заметила, что его рука крепче сжала чашку.

– Я разделил с тобой воду, Ранд ал'Тор, – сказал он. – Я не думаю, что ты пригласил бы меня сюда, чтобы оскорблять.

– Не ради оскорблений, Руарк, – ответил Ранд. – Только ради правды. Нам нельзя попусту тратить время.

– Нет времени, Ранд ал'Тор? – произнес Бэил. Вождь клана Гошиен был очень высоким мужчиной и, казалось, нависал над людьми, даже когда сидел. – Ты оставил многих из нас в Андоре без дела на целые месяцы – точить копья и пугать мокроземцев! Теперь ты посылаешь нас в эту землю с невыполнимым приказом, а через какие-то недели прибываешь сам и требуешь результат?

– Вы были в Андоре, чтобы помочь Илэйн, – сказал Ранд.

– Она не хотела нашей помощи и не нуждалась в ней, – фыркнул Бэил. – И она была права. Я бы лучше бегом пересек всю Пустыню с единственным мехом с водой, чем позволил кому-то вручить мне руководство моим кланом.

Лицо Ранда вновь потемнело, взгляд предвещал бурю – и Найнив опять вспомнила о шторме, назревавшем на севере.

– Эта земля разбита на части, Ранд ал'Тор, – сказал Руарк гораздо более спокойным голосом, чем Бэил. – Говорить об этом не значит приносить извинения, а быть осторожным при виде трудного задания не значит струсить.

– Нам нужен здесь мир, – прорычал Ранд. – Если вы не способны…

– Мальчик, – произнесла Кадсуане, – может, тебе стоит остановиться и подумать? Сколько ты знаешь случаев, когда айильцы тебя подводили? Сколько раз ты сам подводил их, оскорблял их и причинял им боль?

Ранд захлопнул рот, а Найнив заскрипела зубами – почему она не сказала это сама? Она посмотрела на Кадсуане, которой дали стул, – Найнив не помнила, чтобы та когда-либо сидела на полу. Стул с мягким красным сиденьем явно принесли из усадьбы – он был из светлых рогов элгилрима, которые тянулись, будто открытые ладони. Авиенда подала Кадсуане чай, и та осторожно отпила из чашки.

С явным усилием Ранд овладел собой.

– Руарк, Бэил, прошу меня извинить. Последние несколько месяцев были… утомительными.

– У тебя нет к нам тох, – сказал Руарк. – Но прошу тебя, сядь. Давайте разделим тень и поговорим вежливо.

Ранд громко вздохнул, кивнул и сел перед двумя вождями. Присутствующие Хранительницы – Эмис, Мелэйн, Бэйр – похоже, не собирались участвовать в беседе. Они наблюдали, вдруг поняла Найнив, совсем как она.

– Нам нужен мир в Арад Домане, друзья, – с этими словами Ранд развернул карту на полу палатки.

Бэил покачал головой.

– Добрэйн Таборвин добился больших успехов в Бандар Эбане, – сказал он, – но Руарк был прав, когда назвал эту землю разбитой. Она как фарфоровая чаша Морского Народа, которую сбросили с вершины горы. Ты приказал нам узнать, кто тут заправляет, и выяснить, сможем ли мы восстановить порядок. Ну, судя по всему – здесь не заправляет никто. Каждый город остался сам по себе.

– А Совет Торговцев? – спросил Башир, сев рядом и потирая костяшками пальцев усы, пока он разглядывал карту. – Мои разведчики говорят, что власть в какой-то степени все еще принадлежит им.

– Это верно для тех городов, где они правят, – ответил Руарк. – Но их влияние слабое. Только одна из них осталась в столице, но там от нее мало что зависит. Мы остановили бои на улицах, но на это ушло много сил. – Он покачал головой. – Вот что получается, когда пытаешься подчинить больше земель, чем холды и клан. Без короля эти доманийцы не знают, кто отвечает за все.

– Где он? – спросил Ранд.

– Никто не знает, Ранд ал'Тор. Он исчез. Кто-то говорит, несколько месяцев назад, другие – что прошли годы.

– Его могла заполучить Грендаль, – пробормотал Ранд, пристально изучая карту. – Если она здесь. Да, вероятно, она здесь. Но где? Она не поселится в королевском дворце – это на нее не похоже. У нее должен быть свой дом, такой, где она сможет демонстрировать трофеи. Какое-то место, которое само по себе трофей… но не такое, о котором подумают сразу. Да… я знаю. Ты прав. Раньше она поступала именно так…

Какая фамильярность! Найнив пробрала дрожь. Авиенда встала на колени рядом с ней и протянула чашку чая. Найнив взяла ее, встретившись с девушкой глазами, и шепотом начала формулировать вопрос, но Авиенда коротко мотнула головой. «Позже», казалось, читалось в ее жесте. Она поднялась и удалилась в глубину комнаты, и там, поморщившись, взяла тряпку и принялась по одной выдергивать из нее нитки. Какой в этом смысл?

– Кадсуане, – Ранд перестал бормотать и заговорил нормальным голосом. – Что ты знаешь о Совете Торговцев?

– Там в-основном женщины, – ответила Кадсуане, – и очень хитроумные, должна сказать. Впрочем, это эгоистичный народец… Их обязанность – выбрать короля, и после исчезновения Алсалама они должны были найти ему замену. Слишком многие видят в этом открывающиеся возможности, и поэтому они не могут прийти к согласию. Можно предположить, что перед лицом беспорядка они разделились, чтобы укрепить власть в родных городах, и борются за положение и союзы, предлагая друг другу на рассмотрение собственные кандидатуры короля.

– А доманийская армия, которая сражается с Шончан? – спросил Ранд. – Это их работа?

– Я ничего об этом не знаю.

– Ты имеешь в виду этого Родела Итуралде, – сказал Руарк.

– Да.

– Он хорошо сражался двадцать лет назад, – произнес Руарк, потирая квадратный подбородок. – Он один из тех, кого вы зовете великим полководцем. Я был бы не прочь станцевать с ним танец копий.

– Ни в коем случае, – отрезал Ранд. – По крайней мере, пока я жив. Нам нужно защитить эту землю.

– И ты хочешь, чтобы мы сделали это без боя? – удивился Бэил. – Этот Родел Итуралде, по слухам, бьется с Шончан как песчаная буря, вызывая их ярость даже лучше тебя, Ранд ал'Тор. Он не будет спать, пока ты захватываешь его родину.

– Еще раз, – произнес Ранд, – мы пришли не захватывать.

Руарк вздохнул.

– Тогда зачем посылать нас, Ранд ал'Тор? Почему не твоих Айз Седай? Они понимают мокроземцев. Эта страна – будто целое королевство детей, а мы – горстка взрослых, которые должны заставить их слушаться. А ты еще и запрещаешь нам их шлепать.

– Вы можете сражаться, – сказал Ранд, – но только если необходимо. Руарк, все это вышло за границы возможностей Айз Седай вернуть порядок; ты – можешь это сделать. Люди боятся айильцев – они будут вас слушаться. Если мы остановим войну доманийцев с Шончан, то, возможно, Дочь Девяти Лун поймет, что я всерьез хочу мира. Тогда она, может быть, согласится на встречу со мной.

– Почему не поступить так, как ты делал раньше? – спросил Бэил. – Захватить эту землю для себя?

Башир кивнул, бросив взгляд на Ранда.

– В этот раз не сработает, – ответил Ранд. – Война здесь потребует слишком много усилий. Ты говорил об Итуралде – он сдерживает Шончан с совсем скудными запасами и небольшой группой людей. Стоит ли бросать вызов настолько изобретательному человеку?

Казалось, Башир задумался – как будто он и правда прикидывал, как бросить вызов этому Итуралде. Мужчины! Все они одинаковы. Предложи им попробовать силы в чем-нибудь сложном, и им уже интересно – какая разница, что их, вероятно, в итоге насадят на пику?

– Немного на свете найдется людей, подобных Роделу Итуралде, – сказал Башир. – Он бы невероятно помог нашему делу. Мне всегда было интересно, удалось бы мне победить его.

– Нет, – повторил Ранд, глядя на карту. Найнив видела только, что на ней обозначены скопления войск, помеченные записями. Айильцы представляли собой организованный беспорядок угольно-черных меток в верхней части Арад Домана; силы Итуралде находились глубоко внутри Равнины Алмот, где они сражались с Шончан. Центр Арад Домана походил на море беспорядочных черных пометок – скорее всего, личные войска дворян.

– Руарк, Бэил, – сказал Ранд. – Я хочу, чтобы вы захватили членов Совета Торговцев.

В палатке воцарилась тишина.

– Мальчик, а ты уверен, что это разумно? – спросила Кадсуане в конце концов.

– Им угрожает опасность со стороны Отрекшихся, – ответил Ранд, отсутствующе барабаня пальцами по карте. – Если Грендаль и вправду завладела Алсаламом, то не будет никакого толку в том, чтобы получить его назад. Ее Принуждение настолько сильное, что у него едва сохранится разум младенца. Она не отличается утонченностью и никогда не отличалась. Нам нужно, чтобы Совет Торговцев избрал нового короля. Это единственный способ вернуть королевству мир и покой.

Башир кивнул.

– Смело.

– Мы не похитители людей, – нахмурился Бэил.

– Вы то, что я скажу, – тихо произнес Ранд.

– Мы все еще свободный народ, Ранд ал’Тор, – сказал Руарк.

– Своим пришествием я изменю Айил, – Ранд тряхнул головой. – Я не знаю, чем вы станете, когда всему этому придет конец, но вы не сможете остаться такими, как раньше. Мне нужно, чтобы вы взялись за это задание. Среди моих последователей я доверяю вам больше всех. Если нам нужно захватить членов Совета и не развязать этим еще большую войну, то мне понадобится ваша изобретательность и скрытность. Вы можете проникнуть в их дворцы и поместья так же, как вы пробрались в Тирскую Твердыню.

Руарк и Бэил, хмурясь, поглядели друг на друга.

– Как только вы захватите Совет Торговцев, – продолжил Ранд, очевидно не интересуясь их беспокойством, – отправьте айильцев в города, где те правили. Убедитесь, что положение в городах не ухудшится. Восстановите порядок так же, как в Бандар Эбане. Начните охоту на грабителей и силой добейтесь, чтоб исполняли закон. Скоро прибудут припасы от Морского Народа. Сначала займитесь городами у побережья, затем двигайтесь вглубь страны. Через месяц доманийцы должны бежать к вам, а не от вас! Предложите им безопасность и пищу, и порядок восстановится сам.

Удивительно разумный план. Ранд и вправду умен – для мужчины. В нем много хорошего, и, может быть, у него душа предводителя – если только он сможет держать себя в руках.

Руарк продолжал тереть подбородок.

– Даврам Башир, нам бы очень помогло, будь с нами кто-то из ваших салдэйцев. Мокроземцам не нравится идти за Айил. Если они будут думать, что всем заправляют мокроземцы, то они скорее явятся к нам за помощью.

Башир расхохотался.

– Из нас к тому же получатся неплохие мишени! Едва мы схватим нескольких членов Совета, остальные тут же подошлют к нам убийц.

Руарк рассмеялся, как будто счел это хорошей шуткой. У айильцев было весьма странное чувство юмора.

– Мы позаботимся, чтобы ты выжил, Даврам Башир. Если у нас ничего не выйдет, то мы сделаем из тебя чучело, посадим на твою лошадь, и из тебя получится прекрасный колчан для их стрел!

Бэил громко расхохотался, а Девы у входа вновь принялись обмениваться жестами.

Башир хмыкнул, хотя он тоже вряд ли понял шутку.

– Ты уверен, что хочешь именно этого? – спросил он Ранда. Тот кивнул.

– Отдели часть своего войска и пошли ее с айильскими отрядами, как решит Руарк.

– А что будем делать с Итуралде? – Башир снова посмотрел на карту. – Как только он поймет, что мы вторглись на его родину, миру конец.

Ранд легонько побарабанил пальцами по карте.

– Я разберусь с ним сам, – наконец сказал он.

Глава 8. Чистые рубашки.

Грядущая буря

Небо хозяина доков, так оно называлось. Эти серые облака, закрывающие солнце, бурные и мрачные. Возможно, в отличие от Суан, остальные в этом лагере вблизи Тар Валона не замечали постоянных облаков. Но ни один моряк их не пропустит – они недостаточно темные, чтобы предвещать бурю, но и недостаточно светлые, чтобы намекать на спокойную воду.

Такое небо, как это, было неоднозначным. Ты можешь уйти в море и не увидеть ни капли дождя или намека на бурю. Или в мгновение ока оказаться посреди бури. Он обманчив, этот облачный покров.

В большинстве портов берут ежедневную пошлину с каждого корабля, вставшего на якорь в их гавани, но в дни шторма, когда рыбаки сидять без улова, плата уменьшается вдвое или не взимается вообще. В такие, как этот, облачные, но без уверенности в предстоящем шторме, дни хозяева доков брали плату за день в полном размере. И тогда рыбаку приходилось выбирать: оставаться в порту и ждать или отправиться на лов, чтобы оплатить портовые сборы. Чаще всего буря не начиналась. Большинство таких дней были безопасными.

Но если в подобный день начинался шторм, он всегда был очень скверным. Много самых ужасных бурь возникло именно из неба хозяина дока. Вот почему некоторые рыбаки звали подобные облака иначе. Они называли их покрывалом рыбы-льва. Прошло много дней с тех пор, как на небе можно было увидеть какую-либо иную картину. Суан вздрогнула, плотнее закутавшись в шаль. Такие облака – плохой знак.

Она сомневалась, что много рыбаков решили сегодня выйти в море.

– Суан? – позвала ее Лилейн слегка раздраженным голосом. – Поторопись. И я не хочу больше слышать суеверную ерунду про небо. Честное слово. – Высокая Айз Седай развернулась и пошла дальше.

«Суеверную? – подумала Суан негодующе. – Тысяча поколений мудрости не может быть суеверием. Это здравый смысл!» Но она промолчала и поторопилась за Лилейн. Вокруг нее лагерь Айз Седай, верных Эгвейн, продолжал жить своей обычной жизнью, четкой, как механизм часов. Есть вещь, которая у Айз Седай получается особенно хорошо, – устанавливать порядок. Палатки были разделены на группы по Айя, будто подражая планировке Белой Башни. Там было мало мужчин, и большинство из тех, кто проходил мимо – солдаты из армии Гарета Брина с поручениями, конюхи, ухаживающие за лошадьми – спешно исполняли свои обязанности. Среди работающих было значительно больше женщин, многие из которых дошли до того, что вышили пламя Тар Валона на юбках и лифах.

Единственной странностью этого лагеря, не считая того, что вместо комнат были палатки, а вместо выложенных плитками коридоров – деревянные мостки, было количество послушниц. Их были сотни и сотни. Действительно, их число, должно быть, превысило тысячу – куда больше, чем было в Башне в последнее время. Когда Айз Седай воссоединятся, пустовавшие десятилетиями покои послушниц снова будут открыты. Им даже, наверное, потребуется вторая кухня.

Семейки послушниц суетились вокруг, и большинство Айз Седай старались их не замечать. Некоторые делали это по привычке – кто обращает внимание на послушниц? Другие поступали так из недовольства. По их мнению, женщины, по возрасту годящиеся в матери и бабушки – более того, многие уже являлись матерями и бабушками – не должны были быть вписаны в книгу послушниц. Но что поделать? Эгвейн ал’Вир, Престол Амерлин, объявила, что так должно быть.

Проходя мимо, Суан все еще чувствовала замешательство некоторых Айз Седай. Эгвейн должна была находиться под их контролем. Что пошло не так? Когда Амерлин ускользнула от них? Суан могла бы еще сильнее раздуться от самодовольства, наслаждаясь их видом, если бы не волновалась об Эгвейн, остающейся в плену в Белой Башне. Это действительно было покрывало рыбы-льва. Возможно, великий успех, но возможно, и великая катастрофа. Она поторопилась за Лилейн.

– Каково положение на переговорах? – спросила Лилейн, не удосужившись посмотреть на Суан.

«Могла бы сходить на одно из собраний и выяснить сама», – подумала Суан. Но Лилейн хотела казаться контролирующей ситуацию, а не предпринимающей активные действия. И ее вопрос Суан там, где все могли слышать, также был умышленным шагом. Суан была известна как одно из доверенных лиц Эгвейн, и все еще помнили, что когда-то она сама была Амерлин. Что именно Суан ответит Лилейн было неважно, однако отчет перед ней в присутствии свидетелей увеличивал влияние Лилейн в лагере.

– Они проходят не очень хорошо, Лилейн, – сказала Суан. – Посланницы Элайды ничего не обещают и принимают возмущенный вид, когда мы поднимаем важные вопросы, такие, как восстановление Голубой Айя. Я сомневаюсь, что у них есть полномочия от Элайды на заключение соглашений.

– Хмм, – глубокомысленно протянула Лилейн, кивая группе послушниц. Они присели в реверансе. Проявив прозорливость, Лилейн стала благосклонно отзываться о новых послушницах.

Нелюбовь же к ним Романды была хорошо известна. Теперь, когда Эгвейн не было, Романда начала намекать, что, как только примирение будет достигнуто, с этой глупостью – пожилыми послушницами – должно быть быстро покончено. Несмотря на это, все больше и больше других сестер видели мудрость Эгвейн. Среди новых послушниц были очень сильные, и немало из них будут возвышены до Принятых в момент, когда они попадут в Белую Башню. Выражая молчаливое одобрение этим женщинам, Лилейн за последнее время привязала себя еще одной ниточкой к Эгвейн.

Суан пристально посмотрела на удаляющуюся семью послушниц. Они приседают в реверансе перед Лилейн почти так же быстро и с тем же почтением, как и перед Амерлин. Становилось ясно, что после месяцев равновесия Лилейн начала с заметным перевесом выигрывать битву против Романды.

И это было очень большой проблемой.

Не то, чтобы Суан не нравилась Лилейн. Она способная, волевая и решительная. Когда-то они были подругами, хотя их отношения коренным образом изменились, когда изменилось положение Суан.

Да, можно сказать, что ей нравится Лилейн. Но она не доверяет этой женщине и очень не хочет видеть ее в качестве Амерлин. В другое время Лилейн бы хорошо справилась с этой ролью. Но этот мир нуждался в Эгвейн, и, несмотря на дружбу, Суан не могла позволить этой женщине занять место законной Амерлин. И ей было необходимо убедиться в том, что Лилейн не предпримет никаких действий, чтобы предотвратить возвращение Эгвейн.

– Ну, – сказала Лилейн, – нам надо будет обсудить переговоры в Совете. Амерлин хочет, чтобы они продолжались, так что, разумеется, мы не можем позволить им прекратиться. Но все-таки должен быть способ сделать их эффективными. Пожелания Амерлин должны быть учтены, не так ли?

– Несомненно, – решительно ответила Суан.

Лилейн уставилась на нее, и Суан прокляла себя за то, что позволила себе показать эмоции. Лилейн должна была поверить в то, что Суан на ее стороне.

– Прости, Лилейн. Эта женщина приводит меня в бешенство. Почему Элайда продолжает переговоры, если она не соглашается ни с одним пунктом?

Лилейн кивнула.

– Да. Но кто может сказать, почему Элайда делает то, что она делает? Сообщения Амерлин указывают на то, что правление Элайды в Башне было… в лучшем случае беспорядочным.

Суан просто кивнула. К счастью, кажется, Лилейн не подозревала Суан в отсутствии преданности. Или ее это не волновало. Примечательно, какой безобидной считали Суан теперь, когда ее сила так сильно уменьшилась.

Быть слабой было для нее чем-то новым. С первых ее дней в Белой Башне сестры заметили ее силу и острый ум. Слухи о том, что она станет Амерлин, возникли почти сразу же. Временами казалось, что Узор сам толкал Суан прямо на Престол Амерлин. Хотя ее поспешное восшествие на него, когда она была столь молодой, стало сюрпризом для многих, сама она не была шокирована. Когда забрасываешь как наживку кальмара, не стоит удивляться, что поймаешь клыкастую рыбу. Если хочешь поймать угря, используй что-нибудь совершенно иное.

Сначала, когда она только была Исцелена, ее уменьшившаяся сила стала разочарованием. Но это изменилось. Да, это приводило в бешенство – быть ниже столь многих по положению и испытывать недостаток в уважении от окружающих. Тем не менее, из-за того, что она стала слабее в силе, многие, похоже, решили, что она также стала слабее в политике. Разве могут они так быстро все позабыть? Она находила свое новое положение среди Айз Седай более свободным.

– Да, – сказала Лилейн, кивая другой группе послушниц. – Я думаю, пора отправить посланников в незавоеванные ал’Тором королевства. Мы можем не удерживать саму Белую Башню, но это не повод забрасывать руководство миром.

– Да, Лилейн, – сказала Суан. – Но можешь ли ты быть уверена в том, что Романда не будет с этим спорить?

– А почему она должна? – Презрительно спросила Лилейн. – В этом нет смысла.

– Немногое из того, что делает Романда, имеет смысл, – сказала Суан. – Я думаю, она не соглашается, только чтобы досадить тебе. Но я действительно видела на неделе, как она болтает с Маралендой.

Лилейн нахмурилась. Мараленда была дальней родственницей дому Траканд.

Суан скрыла улыбку. Удивительно, сколько ты можешь совершить, когда люди списывают тебя счетов. На скольких женщин она не обращала внимания, потому что им недоставало видимой силы? Насколько часто ею манипулировали так же, как она сейчас манипулирует Лилейн?

– Я разберусь с этим, – сказала Лилейн. Неважно, что она выяснит. Пока она занята Романдой, она не сможет тратить много времени на захват власти у Эгвейн.

Эгвейн. Амерлин необходимо поторопиться и закончить со своими интригами в Белой Башне. Какой смысл подрывать положение Элайды, если без присмотра Эгвейн сестры вне Башни разделятся? Суан могла только сбивать с толку Романду и Лилейн как можно дольше, особенно сейчас, когда у Лилейн было столь явное преимущество. О Свет! Иногда она чувствовала себя так, будто пытается жонглировать живой и смазанной маслом щукой-серебрянкой.

Суан проверила расположение солнца за небом хозяина доков. Был поздний вечер.

– Рыбий потрох! – проворчала она. – Мне нужно идти, Лилейн.

Лилейн бросила на нее беглый взгляд.

– У тебя стирка, полагаю? Для этого твоего бандита-генерала?

– Он не бандит, – огрызнулась Суан и выругалась про себя. Она потеряет большую часть своего преимущества, если продолжит огрызаться на тех, кто считает себя выше нее.

Лилейн улыбнулась, ее глаза светились, будто она знала что-то особенное. Несносная женщина. Друзья они там или нет, но Суан уже наполовину решила стереть…

Нет.

– Извини, Лилейн, – выдавила из себя Суан. – Я едва не выхожу из себя, когда думаю о том, что этот мужчина требует от меня.

– Да, – сказала Лилейн, изогнув губы в улыбке. – Я обдумывала это, Суан. Амерлин, возможно, сносила запугивание Брином сестры, но я не буду это поддерживать. Ты теперь одна из моих помощниц.

«Одна из твоих помощниц?» – подумала Суан. - «Я думала, что буду поддерживать тебя до возвращения Эгвейн».

– Да, – Лилейн задумалась. – Я считаю, что пора положить конец твоей службе Брину. Я выплачу твой долг, Суан.

– Выплатишь мой долг? – переспросила Суан, чувствуя подступающую панику. – Разумно ли это? Не то, чтобы я возражала против освобождения от этого человека, но мое положение предоставляет мне весьма полезные возможности подслушивать его планы.

– Планы? – нахмурившись, спросила Лилейн.

Суан внутренне сжалась. Последнее, что она хотела, – это намекать на непорядочность Брина. Свет, этот мужчина настолько прямодушен, что рядом с ним Стражи с исполнением своих клятв выглядят жалко.

Ей следовало просто позволить Лилейн покончить с этим глупым прислуживанием, но от этой мысли у нее скрутило желудок. Брин уже был разочарован тем, что она нарушила свою клятву несколько месяцев назад. Ну, она не нарушала клятву, она просто отсрочила время ее исполнения. Но попробуй убедить в этом упрямого дурака!

Если сейчас она выберет простой путь, что тогда он подумает о ней? Он подумает, что он победил, что она показала свою неспособность держать слово. Она ни за что не позволит этому случиться.

Кроме того, она не собиралась позволить Лилейн стать своей освободительницей. Это всего лишь передало бы ее долг от Брина к Лилейн. Эта Айз Седай потребует его выплаты куда более изощренными способами; за каждую монету придется платить, и не только преданностью.

– Лилейн, – мягко сказала Суан. – Я ни в чем не подозреваю хорошего генерала. Но, как бы то ни было, он контролирует наши армии. Можем ли мы доверить ему делать то, что требуется, без какого-либо присмотра?

Лилейн фыркнула.

– Я не уверена, что хоть одному мужчине можно доверять, не руководя им.

– Я ненавижу стирать его белье, – сказала Суан. Действительно, ненавидела. Несмотря на то, что она не перестанет этого делать за все золото Тар Валона. – Но если долг требует от меня находиться рядом, держа ухо востро…

– Да, – сказала Лилейн, медленно кивая. – Да, я понимаю, ты права. Я не забуду твоей жертвы, Суан. Хорошо, ты свободна.

Лилейн развернулась, мельком взглянув на свою руку, будто тоскуя о чем-то. Возможно, о том дне, когда она в качестве Амерлин сможет подставить кольцо Великого Змея для поцелуя, прощаясь с другой сестрой. Свет, Эгвейн надо срочно возвращаться. Щука-серебрянка в масле! Проклятая щука-серебрянка в масле!

Суан отправилась к окраине лагеря Айз Седай. Армия Брина окружала этот лагерь большим кольцом, но она была на дальней от Брина стороне этого кольца. Чтобы дойти до шатра генерала, придется потратить добрых полчаса. К счастью, она нашла возницу, который грузил припасы для армии, доставленные через Врата. Невысокий седой мужчина немедленно согласился позволить ей доехать вместе с репой, хотя он выглядел озадаченным тем, что она не поехала на лошади, как подобало Айз Седай. Ну, было не так уж далеко, и поездка вместе с овощами была куда менее унизительной, чем тряска на лошади. Если Гарет Брин захочет пожаловаться на ее медлительность, то получит нагоняй. Точно получит!

Она устроилась сзади, напротив бугристого мешка с репой, свесив прикрытые коричневой юбкой ноги с телеги. Повозка поехала под небольшой уклон, и Суан могла рассмотреть лагерь Айз Седай с его белыми шатрами, напоминающий своей организацией город. Армия окружала его кольцом с шатрами меньшего размера, расположенными прямыми линиями, и уже вокруг них разрасталось кольцо тех, кто прибился к лагерю.

Окружающий ландшафт был коричневым, зимний снег растаял, но лишь кое-где пробивались редкие ростки. Сельская местность была покрыта зарослями дубов; тени в долинах и вьющиеся струйки дыма из труб указывали на далекие деревни. Удивительно, какими знакомыми, какими желанными казались эти луга. Когда она впервые пришла в Белую Башню, она была уверена, что никогда не полюбит эту окруженную сушей страну.

Теперь большую часть своей жизни, куда больше, чем в Тире, она прожила в Тар Валоне. Порой было трудно припомнить ту девчонку, которая чинила сети и ранним утром отправлялась с отцом их ставить. Она стала кем-то другим, женщиной, которая торговала секретами охотнее, чем рыбой.

Тайны, могущественные, господствующие надо всем тайны. Они стали ее жизнью. Никакой любви после юношеских увлечений. Не было времени на привязанности или на дружбу. Она сосредоточилась на одной вещи – на поиске Дракона Возрожденного. Помогать ему, направлять, в надежде его контролировать.

Морейн погибла, преследуя ту же цель, но, в конце концов, она-то смогла выбраться из Башни и увидеть мир.

Суан стала старше – духом, если не телом – запертая в Башне, дергая за ниточки и подталкивая мир в нужном направлении. И у нее неплохо получалось. Время покажет, было ли этих попыток достаточно.

Она не сожалела о своей жизни. Но в данный момент, проезжая мимо армейских шатров, когда повозка тряслась на ямах и выбоинах, гремя как сухие рыбные кости в котле, она завидовала Морейн. Как часто Суан смотрела в окно на прекрасный зеленый пейзаж до тех пор, пока её не начало от него воротить? Они с Морейн истово боролись за спасение мира, но при этом отреклись от многих радостей в жизни.

Возможно, Суан сделала ошибку, оставшись в Голубой Айя, в отличие от Лиане, которая воспользовалась их усмирением и последующим Исцелением, чтобы сменить Айя на Зеленую. «Нет», – подумала Суан, пока повозка грохотала, распространяя запах горькой репы. – «Нет, я все еще сосредоточена на спасении этого проклятого мира». Для нее не будет возможности стать Зеленой. Хотя при мыслях о Брине ей хотелось, чтобы Голубые, в определенном отношении, были немного более похожи на Зеленых.

У Суан-Амерлин не было времени на привязанности, но что насчет Суан-помощницы? Чтобы направлять людей тихими манипуляциями, требовалось куда больше навыков, чем чтобы заставлять их, пользуясь силой Престол Амерлин, и это доставляло большее удовлетворение. Но это также сняло с нее сокрушительную тяжесть ответственности, которую она ощущала в течение тех лет, когда возглавляла Белую Башню. Может быть, в ее жизни еще есть место еще для некоторых перемен?

Повозка достигла дальней стороны военного лагеря, и она тряхнула головой, коря себя за собственную глупость, затем спрыгнула и поблагодарила возчика. Разве она девочка, едва повзрослевшая, чтобы в первый раз на целый день отправиться на лов черной рыбы? Бесполезно так думать о Брине. По крайней мере, сейчас. Предстояло очень многое сделать.

Она шла по окраине лагеря, оставляя армейские шатры по левую руку. Темнело; фонари, сжигающие драгоценное масло, освещали неорганизованно расставленные лачуги и палатки справа от нее. Впереди она видела небольшой круговой частокол на армейской стороне лагеря. Он не был достаточно большим, чтобы окружить целую армию, его хватало всего лишь на то, чтобы оградить несколько дюжин офицерских шатров и большие шатры командования. В случае крайней необходимости он мог быть использован как укрепление, однако большую часть времени он был командным центром – Брин полагал, что полезно установить физический барьер, отделяющий основной лагерь от места, где он проводил совещания со своими офицерами. В противном случае, с беспорядком в той части лагеря, где находились гражданские, и с такой длинной границей, которую требовалось патрулировать, для шпиона было бы слишком просто подобраться к его шатрам.

Частокол был закончен всего на три четверти, но работа продвигалась быстро. Возможно, если осада продлится достаточно долго, он огородит так всю армию. Но на данный момент Брин считал, что небольшой укрепленный командный пост не только даст солдатам ощущение безопасности, но и научит их должной субординации.

Впереди из земли вырастали восьмифутовые деревянные колья, словно стоящая плечом к плечу шеренга часовых с поднятыми вверх копьями. Пока шла осада, было немало тех, кто тратил свои силы на подобную работу. Часовые у ворот знали, что ее следовало пропустить, и она быстро направилась к шатру Брина. У нее было белье для стирки, правда, большая его часть, возможно, останется на утро. Она намеревалась встретиться с Эгвейн в Тел’аран’риоде, как только стемнеет, а зарево заката уже начинало блекнуть.

Палатка Брина, как обычно, была освещена очень скупо. Пока люди снаружи безрассудно растрачивали свое масло, он экономил. Большинство его подчиненных жили лучше него. Глупый мужчина. Суан вошла в шатер, не спросив разрешения.

Если он достаточно глуп, чтобы переодеваться, не зайдя за ширму, он достаточно глуп и для того, чтобы его за этим увидели.

Он сидел за своим столом при тусклом свете одинокой свечи. Оказалось, он читал рапорты разведчиков.

Позволив пологу шатра опуститься за ней, Суан фыркнула. Ни одной лампы! Мужчина!

– Ты испортишь себе зрение, если будешь читать при таком скудном свете, Гарет Брин.

– Я читал при свете одной свечи большую часть своей жизни, Суан, – сказал он, переворачивая страницу и даже не поднимая глаз. – И, чтобы ты знала, мое зрение осталось таким же, каким было, когда я был мальчишкой.

– Да? – спросила Суан. – Так ты говоришь, что твое зрение было плохим изначально?

Брин ухмыльнулся, но продолжил чтение. Суан снова фыркнула, достаточно громко, чтобы быть уверенной, что он это услышит. Затем она сплела шар света и повесила его рядом со столом. Глупый мужчина. Она не позволит ему ослепнуть настолько, чтобы пасть в битве от удара, который он не увидит. Оставив свет возле его головы, возможно, слишком близко к нему, чтобы он не чувствовал себя удобно, не отодвинувшись, она пошла снимать одежду с веревки для сушки белья, которую она натянула посередине шатра. Он не возмутился тому, что она использовала внутреннее пространство его шатра для сушки белья, и даже ничего не убрал. Вот разочарование. Она уже предвкушала, какое ему за это будет наказание.

– Женщина из наружного лагеря подходила ко мне сегодня, – сказал Брин, отодвигая свой стул в сторону, и взял еще одну стопку страниц. – Она предлагала мне услуги прачки. Она организовала группу прачек в лагере, и заявила, что сможет стирать мои вещи куда лучше и быстрее, чем одна растерянная служанка.

Суан замерла, задержав взгляд на Брине, который просматривал свои бумаги. Его челюсть подсвечивалась слева ровным белым светом от ее шара, а справа – мерцающим светом оранжевой свечи. Одни мужчины с возрастом становились слабее, другие начинали выглядеть уставшими или неряшливыми. Брин же просто стал изысканным, как колонна, сделанная мастером-каменотесом, а потом предоставленная стихиям. Возраст не уменьшил его полезность или его силу. Он просто дал ему характер, посыпав серебром виски, покрыв его твердое лицо морщинами мудрости.

– И что ты ответил этой женщине? – спросила она.

Брин перевернул страницу.

– Я сказал ей, что меня все устраивает, – он посмотрел на нее. – Должен сказать, Суан, я удивлен. Я предполагал, что Айз Седай мало знают о подобной работе, но моя форма раньше редко представляла собой такое совершенное сочетание жесткости и удобства. Тебя стоит похвалить.

Суан отвернулась от него, пряча румянец. Глупый мужчина! Перед ней короли опускались на колени! Она правила Айз Седай и планировала спасение человечества! А он похвалил ее за то, что она хорошо стирает?

Что самое главное, со стороны Брина это был честный и значимый комплимент. Он не смотрел свысока на прачек или посыльных. Он со всеми обращался одинаково. Человек не становился достойным в глазах Гарета Брина из-за того, что был королем или королевой; заработать уважение мог тот, кто держал свое слово и выполнял свой долг.

Для него комплимент хорошо постиранным вещам значил столько же, сколько и медаль, врученная солдату, защитившему свою землю в бою с врагом.

Она оглянулась на него. Он все еще смотрел на нее. Глупый мужчина! Она торопливо взяла другую его рубашку и начала складывать ее.

– Ты так вразумительно и не объяснила, почему ты нарушила свою клятву, – сказал он.

Суан замерла, глядя на дальнюю стенку шатра, покрытую тенями от висящего белья. -

– Я думала, ты понял, – сказала она, продолжая складывать. – У меня была важная информация для Айз Седай в Салидаре. Кроме того, не могла же я позволить сбежать Логайну, не так ли? Я должна была найти его и доставить в Салидар.

– Это оправдания, – сказал Брин. – О, я знаю, что все это правда. Но ты – Айз Седай. Ты можешь привести четыре факта и использовать их, чтобы скрыть правду, так же успешно, как другие используют ложь.

– Ты обвиняешь меня во лжи? – требовательно поинтересовалась она.

– Нет, – сказал он. – Только в клятвопреступлении.

Она посмотрела на него широко раскрытыми глазами. Что ж, сейчас она выскажет ему все, что…

Она колебалась. Он смотрел на нее, с двух сторон облитый светом, глаза были задумчивы. Взгляд сдержанный, но без обвинения.

– Этот вопрос привел меня сюда, – сказал он. – Именно поэтому я искал тебя все это время. Именно поэтому я принес клятву мятежным Айз Седай, хотя у меня было мало желания быть втянутым в очередную войну в Тар Валоне. Я сделал все это, потому что мне необходимо было понять. Я должен был узнать. Почему? Почему женщина с такими глазами – с такими страстными, преследующими меня глазами – нарушила свою клятву?

– Я же сказала тебе, что собиралась вернуться и исполнить эту клятву, – сказала Суан, отворачиваясь от него и хватая рубашку, висящую перед ней, чтобы расправить ее.

– Еще одно оправдание, – сказал он мягко. – Еще один ответ Айз Седай. Я когда-нибудь услышу от тебя всю правду, Суан Санчей? Кому-нибудь хоть когда-нибудь это удавалось?

Он вздохнул, и она услышала шорох бумаги, пламя свечи слабо колыхалось от его плавных движений, когда он вернулся к своим рапортам.

– Когда я была Принятой в Белой Башне, – тихо сказала Суан. – Я была одной из четверых людей, которые присутствовали при том, как Пророчество возвестило о появлении на свет Дракона Возрожденного на склоне Драконовой Горы, – Шуршание замерло.

– Одна из двух других присутствовавших, – продолжила Суан, – умерла на месте. Другая умерла вскоре после этого. Я уверена, что она – Престол Амерлин – была убита Черными Айя. Да, они существуют. Если ты кому-нибудь скажешь, что я это подтвердила, я вырву тебе язык.

– Как бы то ни было, перед смертью Амерлин отправила Айз Седай на поиски Дракона Возрожденного. Все эти женщины исчезли одна за другой. Наверное, Черные под пыткой вытянули их имена у Тамры, прежде чем убить ее. Она вряд ли так легко выдала эти имена. Я все еще иногда вздрагиваю, думая о том, через что ей пришлось пройти.

– Вскоре нас осталось только двое, тех, кто знал, – продолжила Суан. – Морейн и я. Мы не должны были услышать Пророчество. Мы были всего лишь Принятыми, случайно оказавшимися тогда в комнате. Я уверена, что Тамра каким-то образом смогла скрыть наши имена от Черных, ведь если бы она не смогла этого сделать, нас бы убили, как и остальных.

– Нас осталось двое. Всего двое в целом мире, кто знал, что надвигается. В конце концов, всего двое тех, кто служил Свету. И потому я делала то, что должна была, Гарет Брин. Я посвятила свою жизнь подготовке прихода Дракона. Я поклялась довести нас до того момента, когда Последняя Битва окончится. Сделать все возможное – все возможное – чтобы вынести выпавшую мне ношу. Был всего один человек, кому я была уверена, что могу доверять, и теперь она мертва.

Суан повернулась, встретив его взгляд. Легкий ветерок колебал стенки шатра и заставил колыхаться пламя свечи, но Брин сидел неподвижно, глядя на нее.

– Теперь ты понимаешь, Гарет Брин, – сказала она. – Мне пришлось отсрочить исполнение клятвы, данной тебе, из-за других клятв. Я поклялась пройти через это до конца, а Дракон еще не встретил свою судьбу в Шайол Гул. Клятвы, данные человеком, должны быть исполнены в порядке их важности. Когда я принесла тебе клятву, я не обещала тут же начать служить тебе. Я была очень внимательна к этому. Ты назовешь это игрой слов Айз Седай, но я назову это иначе.

– Как? – спросил он.

– Делать то, что необходимо, чтобы защитить тебя, твои земли и твоих людей, Гарет Брин. Ты винишь меня в потере сарая и нескольких коров. Ну, тогда, я полагаю, ты примешь во внимание, чего будет стоить твоим людям, если Дракон Возрожденный не справится. Иногда платить по счетам стоит так, чтобы отдать более важный долг. Я надеюсь, что солдат это поймет.

– Ты должна была рассказать мне, – сказал он, не отводя глаз. – Ты должна была объяснить мне, кто ты.

– Что? – спросила Суан. – И ты бы мне поверил?

Он заколебался.

– Кроме того, – прямо сказала она. – Я не доверяла тебе. Наши предыдущие встречи не были особенно… дружественными, насколько я помню. Могла ли я взять на себя такой риск, Гарет Брин, в отношении человека, которого я не знала? Могла ли я передать ему контроль над секретами, которые знала я одна, над секретами, которые должны были быть переданы новой Престол Амерлин? Должна ли я была тратить хотя бы мгновение, когда у всего мира на шее затягивается петля? – она не отводила взгляд, в ожидании ответа.

– Нет, – наконец признал он. – Чтоб мне сгореть, Суан, нет. Ты не должна была ждать. И в первую очередь ты не должна была давать той клятвы!

– Тебе следовало внимательнее слушать, – сказала она, фыркнув и, наконец, отведя от него взгляд.- Когда ты в следующий раз поклянешься служить кому-то, советую тебе заранее обговаривать временные рамки.

Брин поворчал, а Суан сдернула последнюю рубашку с веревки, заставив ее трястись, оставляя размытую тень на задней стенке шатра.

– Ну, – сказал Брин, – я сказал себе, что ты будешь у меня работать ровно столько, сколько потребуется на то, чтобы добиться от тебя этого ответа. Теперь я знаю. И я бы сказал, что…

– Стой! – рявкнула Суан, обернувшись, и наставив на него палец.

– Но…

– Не говори этого, – пригрозила она. – Или я заткну тебе рот и оставлю висеть в воздухе до завтрашнего заката. Не думай, что я так не поступлю.

Брин сидел молча.

– Я еще не закончила с тобой, Гарет Брин. – она взмахнула рубашкой, находившейся у нее в руке, а затем сложила ее. – Я скажу тебе, когда закончу.

– Свет, женщина, – пробормотал он почти шепотом. – Если бы я знал, что ты Айз Седай, прежде чем гнаться за тобой в Салидар… Если бы я знал, что я делаю…

– Что? – требовательно поинтересовалась она. – Ты не стал бы за мной охотиться?

– Конечно, стал бы, – сказал он негодующе. – Я бы просто был осторожнее и, возможно, пришел бы более подготовленным. Я отправился охотиться на кабана с ножом для кролика вместо копья!

Суан опустила последнюю сложенную рубашку поверх остальных, затем подняла всю кучу. Она бросила на него страдальческий взгляд:

– Я сделаю все возможное, чтобы представить, что ты не сравнивал меня с кабаном, Брин! Будь добр быть поосторожнее со своим языком, иначе останешься без служанки, и тебе придется позволить тем женщинам из лагеря стирать твое белье.

Он озадаченно посмотрел на нее. А затем просто рассмеялся. Ей самой не удалось сдержать усмешку. Ну, после этого обмена он будет знать, кто контролирует ситуацию.

Но… Свет! Почему она рассказала ему о Пророчестве? Она редко кому о нем говорила! Сложив все рубашки в корзину, она взглянула на Брина, который все еще качал головой и посмеивался.

«Когда клятвы больше не будут сдерживать меня», – думала она, - «когда я буду уверена, что Дракон Возрожденный делает то, что должен, возможно, тогда будет еще время… На этот раз я действительно с нетерпением жду окончания этого дела. Удивительно.».

– Тебе стоит идти спать, Суан, – сказал Брин.

– Еще рано, – ответила она.

– Да, но солнце уже зашло. Каждый третий день ты ложишься спать необычайно рано, вешая на шею то странное кольцо, которое ты прячешь под подушкой на своем тюфяке, – Он перевернул лист бумаги на столе. – Пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания Амерлин.

Она повернулась к нему с отвисшей челюстью. Он ведь не мог знать о Тел’аран’риоде, верно? Она заметила, что он удовлетворенно улыбается. Ну, возможно, он не знал о Тел’аран’риоде, но, очевидно, он догадался, что кольцо и ее режим каким-то образом связаны с общением с Эгвейн. Ловко. Он посмотрел в ее сторону поверх стопки бумаг, когда она проходила, и его глаза сверкнули.

– Невыносимый человек, – пробормотала она, садясь на свой тюфяк и распуская шар света. Потом, медленно вытащив кольцо-тер’ангриал и повесив его на шею, она повернулась к Брину спиной и попыталась заставить себя уснуть. Каждый третий день она следила за тем, чтобы проснуться рано и к вечеру быть усталой. Как бы ей хотелось засыпать так же легко, как и Эгвейн.

Невыносимый… невыносимый мужчина! Ей нужно чем-то отплатить ему. Мыши в простынях. Это было бы хорошей расплатой.

Она слишком долго лежала, но, в конце концов, смогла уговорить себя заснуть, едва улыбаясь своим мыслям, представляя подходящий план мести. Она очнулась в Тел’аран’риоде, одетая в аморальную, едва прикрывающую ее сорочку. Она взвизгнула и, сосредоточившись, немедленно избавилась от нее, заменив на зеленое платье. Зеленое? Почему зеленое? Она сделала его голубым. Свет! Почему Эгвейн всегда так хорошо удается контролировать вещи в Тел’аран’риоде, в то время как Суан с трудом удерживает свою одежду от того, чтобы та не менялась от каждой праздной мысли? Наверняка это как-то связано с тем, что Суан приходится носить эту неполноценную копию тер’ангриала, которая не работает так же хорошо, как и оригинал. Из-за него она выглядела ненастоящей для тех, кто видел ее.

Она стояла в середине лагеря Айз Седай, окруженная шатрами. Полог любого сооружения в одно мгновение мог быть открыт, в следующее же закрыт. Небо было взволновано яростной, неистовой, но странно беззвучной бурей. Любопытно, однако вещи в Тел’аран’риоде часто бывают странными. Она закрыла глаза, желая оказаться в кабинете Наставницы Послушниц в Белой Башне. Открыв глаза, она оказалась именно там. Маленькая комнатка, обитая деревянными панелями, с крепким письменным столом и кушеткой, на которой пороли провинившихся.

Ей бы хотелось, чтобы у нее было кольцо-оригинал, но оно бдительно оберегалось Восседающими. Она должна быть благодарна даже за малый улов, как любил говорить ее отец. Она могла вообще остаться без кольца. Сестры считали, что этот экземпляр находился у Лиане, когда та была захвачена.

Все ли с ней в порядке? В любой момент лже-Амерлин могла распорядиться о казни. Суан слишком хорошо знала, какой злобной могла быть Элайда. Порой ее пронзало острое чувство грусти при мысли о бедном Алрике. Чувствовала ли Элайда хоть каплю вины, хладнокровно убивая Стража, прежде чем женщина, которую она уничтожала, была должным образом смещена?

– Меч, Суан? – неожиданно прозвучал голос Эгвейн. – Это что-то новенькое.

Суан потупила взгляд, шокированная темё что держит проклятый меч, явно предназначенный для сердца Элайды. Она заставила его исчезнуть, а затем посмотрела на Эгвейн. Эта девушка выглядела как подобает Амерлин, одетая в великолепное золотое платье, а ее каштановые волосы были замысловато уложены и украшены жемчужинами. Ее лицо еще не было безвозрастным, но Эгвейн уже очень хорошо давалось спокойствие Айз Седай. Действительно, она, казалось, заметно преуспела в этом с момента ее захвата.

– Вы хорошо выглядите, Мать, – сказала Суан.

– Спасибо, – сказала Эгвейн, слегка улыбнувшись. Она раскрывалась перед Суан больше, чем перед кем-либо другим. Они обе знали, как сильно Эгвейн полагалась на обучение Суан, чтобы стать той, кто она есть.

«Хотя, вероятно, она все равно бы этого достигла, – признала Суан. – Но не настолько быстро».

Эгвейн осмотрела комнату вокруг, ее лицо чуть искривилось в гримасе.

– Я понимаю, что это я предложила это место для встречи в прошлый раз, но в последнее время я достаточно насмотрелась на эту комнату. Встретимся в столовой для послушниц. – Она исчезла.

Странный выбор, очень неподходящий для того, чтобы избавиться от нежелательных ушей. Суан и Эгвейн не единственные, кто использует Тел’аран’риод для тайных встреч. Суан закрыла глаза – это не было необходимо, но, казалось, помогало ей – и представила столовую послушниц, с ее рядами скамеек и голыми стенами. Когда она открыла глаза, она была там, как и Эгвейн. Амерлин опустилась на величественный стул, появившийся позади нее и грациозно подхвативший ее в этот момент. Суан недостаточно доверяла себе, чтобы делать что-нибудь настолько сложное; она просто села на одну из скамеек.

– Мне кажется, нам стоит чаще встречаться, Мать, – сказала Суан, постукивая по столу, чтобы привести в порядок мысли.

– О? – спросила Эгвейн, выпрямившись. – Что-нибудь случилось?

– Есть немного, – сказала Суан, – и, боюсь, что-то из этого пахнет так же мерзко, как улов недельной давности.

– Говори.

– Одна из Отрекшихся была в нашем лагере, – сказала Суан. Она не хотела думать об этом слишком часто. Это знание заставляло ее кожу покрыться мурашками.

– Кто-нибудь умер? – спросила Эгвейн. Ее голос звучал спокойно, хотя глаза напоминали сталь.

– Нет, благословение Свету, – сказала Суан. – кроме тех, о ком ты уже знаешь. Романда связала события. Эгвейн, эта тварь какое-то время скрывалась среди нас.

– Кто?

– Делана Мосалэйн, – сказала Суан. – Или ее служанка – Халима. Скорее всего, Халима, ведь я знала Делану долгое время.

Глаза Эгвейн лишь немного расширились. Халима прислуживала Эгвейн. До Эгвейн дотрагивалась и служила одна из Отрекшихся. Она достойно приняла новости. Как и подобает Амерлин.

– Но Анайя была убита мужчиной, – сказала Эгвейн. – Это были разные убийцы?

– Нет. Анайя была убита не мужчиной, а женщиной, направляющей саидин. Это должно быть так – это единственное, в чем есть смысл.

Эгвейн медленно кивнула. Где дело касается Темного, там все возможно. Суан улыбнулась с гордостью и удовлетворением. Девочка училась быть Амерлин. Свет, она и есть Амерлин!

– Еще что-то? – спросила Эгвейн.

– Не очень много по этому поводу, – сказала Суан. – К несчастью, они сбежали от нас. Исчезли в тот же день, как мы их раскрыли.

– Что послужило предупреждением для них, хотела бы я знать.

– Ну, это касается одной из двух других вещей, о которых мне надо тебе рассказать, – Суан глубоко вздохнула. Худшее было позади, но и следующую часть будет немногим легче перенести. – В тот день было заседание Совета, на котором была Делана. На том собрании Аша’ман заявил, что почувствовал, как в лагере направляет мужчина. Мы думаем, что именно это известило ее. Мы смогли связать эти события уже после того, как Делана сбежала. Тот же Аша’ман, который рассказывал, что его товарищ наткнулся на женщину, которая направляла саидин.

– И почему в лагере был Аша’ман? – спокойно спросила Эгвейн.

– Он пришел как посол, – объяснила Суан. – От Дракона Возрожденного. Мать, по-видимому, некоторые из мужчин, последовавших за ал’Тором, связали узами Айз Седай.

Эгвейн моргнула.

– Да, я слышала об этом. Но надеялась, что эти слухи были преувеличением. Этот Аша’ман сказал, кто дал Ранду разрешение совершать подобное зверство?

– Он – Дракон Возрожденный, – сказала Суан, состроив недовольную гримасу. – Не думаю, что он считает, будто ему нужно разрешение. Но, говоря в его защиту, кажется, он не знал, что это произошло. Женщины, которых связали его мужчины, были посланы Элайдой уничтожить Черную Башню.

– Да, – Эгвейн, наконец, проявила каплю эмоций. – Значит, эти слухи верны. Слишком верны.

Ее красивое платье сохраняло свою форму, но изменило свой цвет на коричневый – цвет одежды айильцев. Кажется, Эгвейн не заметила этой перемены.

– Неужели катастрофическое правление Элайды никогда не закончится?

Суан тряхнула головой.

– Нам предложили сорок семь Аша’манов, чтобы связать их в качестве своего рода возмещения ущерба за женщин, которых связали люди ал’Тора. Едва ли равноценный обмен, но Совет, тем не менее, решил принять это предложение.

– Как будто у них был выбор, – сказала Эгвейн. – Позже нам придется разобраться с глупостью Дракона. Возможно, его люди действовали без его прямых указаний, но Ранд должен принять за это ответственность. Мужчины. Связывающие женщин!».

– Они утверждают, что саидин очищена, – сказала Суан. Эгвейн подняла бровь, но возражать не стала.

– Да, – сказала она. – Полагаю, что это может быть правдой. Конечно, нам потребуется дополнительное подтверждение. Но порча появилась, когда все выглядело так, будто победа достигнута. Почему бы ей не исчезнуть, когда все приближается к чистому безумию?

– Я не смотрела на это с такой стороны, – сказала Суан. – Ну, что мы будем делать, Мать?

– Позволим Совету заняться этим вопросом, – сказала Эгвейн. – кажется, это на время займет их руки.

– Было бы лучше держать их самих в руках, если бы вы вернулись, Мать.

– Со временем вернусь, – сказала Эгвейн. Она откинулась на спинку и сплела пальцы на коленях, каким-то образом выглядя куда старше, чем ее лицо позволяло предположить. – Сейчас моя работа – здесь. Тебе придется приглядеть, чтобы Совет делал то, что следует. Я верю в тебя.

– И я ценю это, Мать, – сказала Суан, сдерживая разочарование. – Но я теряю над ними контроль. Лилейн начала считать себя второй Амерлин, и она делает это, притворяясь, что поддерживает тебя. Она поняла, что притворство – будто бы она действует от твоего имени – идет ей на пользу.

Эгвейн поджала губы.

– Я думала, что Романда получит преимущество, учитывая то, что она вычислила Отрекшуюся.

– Я думаю, она предполагала, что удерживает преимущество, – сказала Суан. – но она потратила слишком много времени, наслаждаясь своей победой. Лилейн без малейшего усилия стала самой преданной слугой Амерлин из когда-либо живших. Если ее послушать, можно подумать, что вы с ней лучшие друзья! Она причислила меня к своим помощницам, и каждый раз, когда Совет собирается, звучит это постоянное «Эгвейн хотела этого» и «помните, что Эгвейн сказала, когда мы это сделали.».

– Умно, – сказала Эгвейн.

– Блестяще, – сказала Суан, вздыхая, – Но мы знали, что одна из них, в конечном счете, уберет другую со своей дороги. Я продолжаю обращать ее внимание на Романду, но не знаю, сколько еще смогу сбивать ее с толку.

– Делай все возможное, – сказала Эгвейн, – но не волнуйся, если Лилейн перестанет вестись.

Суан вздрогнула.

– Но она захватывает твое место!

– Укрепляя его, – сказала Эгвейн, улыбаясь. Она наконец заметила, что ее платье стало коричневым, и в мгновение ока вернула ему изначальный цвет, не прерывая разговора. – Уловка Лилейн увенчается успехом, только если я не смогу вернуться. Она использует мое имя, как источник власти. Когда я вернусь, у нее не будет выбора, кроме как признать мое лидерство. Она потратит все свои силы, укрепляя мои позиции.

– А если вы не вернетесь, Мать? – мягко спросила Суан.

– Тогда для Айз Седай будет лучше, если у них будет сильный лидер, – сказала Эгвейн. – Если Лилейн станет той, кто обеспечит эту силу, так тому и быть.

– Ты знаешь, у нее есть серьёзные основания сделать так, чтобы ты не вернулась, – сказала Суан. – Как минимум, она ставит против тебя.

– Ну, нельзя ее за это винить. – Эгвейн позволила своему лицу расслабиться настолько, чтобы пропустить легкую гримасу. – Я бы тоже соблазнилась поставить против себя, если бы была снаружи. Тебе просто придется иметь с ней дело, Суан. Я не могу позволить сбить себя с толку. Не тогда, когда я вижу так много возможностей здесь, и не тогда, когда за провал придется заплатить куда более высокую цену.

Суан знала, что значит, когда Эгвейн так упрямо стискивает зубы. Сегодня больше не будет уговоров. Суан просто придется попытаться на следующей их встрече.

От всего этого – очищение, Аша’маны, раскол в Башня, – Суан бросало в дрожь. Хотя она большую часть жизни готовилась к этим дням, ее беспокоило то, что они наконец настали.

– Последняя Битва действительно приближается, – сказала Суан, больше для себя.

– Да, – откликнулась Эгвейн серьезным тоном.

– И я встречу ее с жалкими остатками моих прежних сил, – сказала Суан, состроив недовольную гримасу.

– Ну, возможно, мы сможем достать тебе ангриал, когда Башня снова воссоединится, – сказала Эгвейн, – мы будем использовать все, что у нас есть, когда выступим против Тени.

Суан улыбнулась.

– Это было бы неплохо, но не необходимо. Полагаю, я всего лишь ворчу по привычке. Я все-таки учусь справляться со своим… новым положением. Теперь, когда я увидела в нем определенные преимущества, это не так уж сложно сделать.

Эгвейн нахмурилась, будто пытаясь понять, как преимущества могут быть в том, что твои силы уменьшились. Наконец она тряхнула головой.

– Илэйн однажды упомянула в разговоре со мной комнату в Башне, наполненную предметами Силы. Я полагаю, она действительно существует?

– Конечно, – сказала Суан, – подземное хранилище. Это на втором уровне подвала, на северо-восточной стороне. Маленькая комнатка с неприметной деревянной дверью, но ты не сможешь ее пропустить. Она единственная запертая в том коридоре.

Эгвейн кивнула для себя.

– Ну, я не могу победить Элайду грубой силой. Но все же полезно об этом знать. Есть еще что-нибудь примечательное, о чем ты можешь мне сообщить?

– В данный момент нет, Мать, – сказала Суан.

– Тогда возвращайся и поспи, – Эгвейн поколебалась. – И в следующий раз мы встретимся через два дня. Здесь, в столовой для послушниц, хотя, возможно, нам захочется начать встречаться снаружи в городе. Я не доверяю этому месту. Если в нашем лагере была Отрекшаяся, я готова поспорить на половину отцовской гостиницы, что в Белой Башне тоже шпионит кто-то из них.

Суан кивнула.

– Очень хорошо.

Она закрыла глаза и очень скоро обнаружила, что моргает, проснувшись в шатре Брина. Свеча не горела, и она могла слышать тихое дыхание Брина с его тюфяка на другой стороне шатра. Она села и посмотрела на него, хотя было слишком темно, чтобы увидеть что-нибудь помимо теней. Странно, но после разговора об Отрекшихся и Аша’манах присутствие стойкого генерала успокаивало ее.

«Если ли еще что-то примечательное, о чем я могу тебе сообщить, Эгвейн?» - подумала Суан, вставая, чтобы переодеться в ночную сорочку. – «Думаю, что я, должно быть, влюбилась. Это достаточно примечательно?» Для нее это казалось куда более странным, чем очищение от порчи или женщина, способная направлять саидин.

Тряхнув головой, она засунула тер’ангриал обратно в тайник, затем уютно закуталась в одеяло.

Она воздержится от мышей, но только на этот раз.

Глава 9. Покидая Малден.

Грядущая буря

Холодный весенний ветерок коснулся лица Перрина. Такой ветерок должен был бы нести с собой запахи пыльцы и бодрящей утренней росы, запахи почвы, взрытой ростками, пробивающимися к свету, новой жизни и переродившейся земли.

Этот ветер нес с собой только запахи крови и смерти.

Перрин повернулся спиной к ветру, присел и начал проверять колеса фургона. Повозка была крепкой конструкцией из древесины ореха, потемневшей от времени. На первый взгляд она выглядела исправной, но Перрин приучился уделять особое внимание снаряжению из Малдена. Шайдо относились к фургонам и волам не с таким презрением, как к лошадям, но они, так же, как и все Айил, предпочитали путешествовать налегке. Они не ухаживали за фургонами и телегами, и Перрин во время проверки находил немало скрытых изъянов.

– Следующий! – громко крикнул он, проверив ступицу первого колеса. Это было адресовано толпящимся людям, ожидающим возможности поговорить с ним.

– Милорд, – прозвучал голос. Он был низким и грубым, похожим на звук трения дерева по дереву. Герард Арганда, Первый Капитан Гэалдана. Он пах хорошо смазанными доспехами.

– Я вынужден поднять вопрос о нашем отбытии. Позвольте мне отправиться вперед вместе с Ее Величеством.

Под «Ее Величеством» подразумевалась Аллиандре, королева Гэалдана. Перрин продолжал заниматься колесом; он не был настолько же хорошо знаком с плотницким делом, как с кузнечным, но его отец обучил каждого из своих сыновей распознавать признаки неполадок у фургонов. Лучше решить проблемы до выезда, чем застрять, как рак на мели, посреди путешествия. Пальцы Перрина пробегали по гладкому, темному орешнику. Рисунок дерева был хорошо виден, и он выискивал пальцами трещины, проверяя каждую из точек напряжения. Все четыре колеса выглядели неплохо.

– Милорд? – спросил Арганда.

– Мы отправимся все вместе, – сказал Перрин. – Таков мой приказ, Арганда. Я не хочу, чтобы беженцы решили, что мы их бросаем.

Беженцы. Ему надо было заботиться о сотне с лишним тысяч человек. Сотня тысяч! Свет, это было много больше населения всего Двуречья. И Перрин отвечал за обеспечение каждого из них. Фургоны. Многим невдомек важность хорошего фургона. Он лег на спину, собираясь проверить оси, и ему открылся вид на хмурое небо, частично скрытое ближайшей городской стеной Малдена.

Город был велик по меркам северной Алтары. Это скорее была крепость, чем город, с устрашающими стенами и башнями. До вчерашнего дня земли вокруг нее служили пристанищем Шайдо, но теперь их не осталось: многие убиты, другие бежали, их пленники освобождены силами союза Перрина и Шончан.

Шайдо оставили ему две вещи: запах крови и сотню тысяч беженцев на попечении. Хотя он и был рад, что освободил их, его задача была совсем другой – спасти Фэйли.

Еще одна группа Айил приближалась к его позиции, но они сначала замедлились, а потом встали лагерем, более не стремясь к Малдену. Возможно, они были предупреждены спасшимися Шайдо о том, что перед ними находится большая армия, которая нанесла им поражение, несмотря на их способных направлять Хранительниц Мудрости. Похоже, эта новая группа позади Перрина имела так же мало желания нападать на него, как и он на них.

Это давало ему время. По крайней мере, немного.

Арганда продолжал смотреть. На капитане была начищенная кираса, а шлем с прорезью для глаз зажат под мышкой. Коренастый мужчина не принадлежал к раздувшимся от собственной важности офицерам, он был простолюдином, тянувшим лямку, начав с простого солдата. Он хорошо сражался и выполнял приказы. Обычно.

– Я не собираюсь уступать, Арганда, – сказал Перрин, подтягиваясь по влажной земле под днище фургона.

– Можем мы хотя бы использовать Врата? – спросил Арганда, встав на колени и едва не касаясь коротко стриженной седеющей головой земли, пока он заглядывал под фургон.

– Аша'маны едва не мертвы от усталости, – рявкнул Перрин. – И ты это знаешь.

– Они слишком устали, чтобы делать большие Врата, – сказал Арганда, – но, может быть, они смогут Переместить небольшую группу. Миледи изнурена пленом! Ты же не собираешься заставить ее проделать этот путь пешком!

– Беженцы тоже устали, – ответил Перрин. – Аллиандре может ехать на лошади, но отправится одновременно с остальными. Дай Свет, чтобы поскорее.

Арганда вздохнул, но кивнул головой. Он поднялся, пока Перрин ощупывал ось. Он мог бы определить напряжение в дереве на глаз, но предпочитал ощупать. Прикосновение было надежней. Там, где дерево ослабло, всегда можно было найти трещину или скол и понять, что оно готово сломаться. На дерево в этом можно было положиться.

В отличие от людей. В отличие от него самого.

Он стиснул зубы. Ему не хотелось думать об этом. Он должен был работать, должен был делать хоть что-нибудь для того, чтобы отвлечься. Он любил работать. В последнее время для этого предоставлялось слишком мало возможностей.

– Следующий! – его голос эхом отразился от днища фургона.

– Милорд, мы должны атаковать! – прозвучал возбужденный голос позади повозки.

Перрин, закрыв глаза, откинул голову на утоптанную траву. Бертайн Галенне, Лорд-Капитан Крылатой Стражи, был в Майене тем же, кем Арганда в Гэалдане. За исключением этого единственного совпадения, оба капитана были настолько разными, насколько это вообще возможно. Из-под фургона Перрин мог видеть большие, ладно скроенные сапоги Бертайна, украшенные пряжками в виде ястребов.

– Милорд, – продолжил Бертайн, – я уверен, хорошая атака Крылатой Гвардии рассеет этот айильский сброд. Да ведь мы легко разделались с айильцами здесь, в городе!

– Тогда с нами были Шончан, – сказал Перрин, закончив осмотр задней оси и пробираясь к передней. Он надел свою старую, запачканную куртку. Фэйли отчитает его за это. Он должен был изображать из себя лорда. Но неужели она и вправду хочет, чтобы он надевал красивую куртку, собираясь час валяться на грязной траве, уставившись в днища фургонов?

В первую очередь, Фэйли не хотела бы видеть его лежащим на грязной траве. Перрин задумался, положив руку на переднюю ось, размышляя о ее волосах цвета воронова крыла и выдающемся салдэйском носе. Ей принадлежала вся его любовь без остатка. Она была для него всем.

У него получилось – он ее спас. Так почему же он чувствовал себя едва ли не так же плохо, как раньше? Он должен был радоваться, впасть в восторг и почувствовать облегчение. Он так за нее волновался. И вот теперь, когда она в безопасности, все равно все было не так. Почему-то. В чем-то, что он не мог объяснить.

Свет! Неужели ничто не работает так, как должно? Он потянулся к карману, желая потрогать завязанную узлами веревку, которую он когда-то там носил. Но он выбросил ее. «Прекрати!» – подумал он. – «Она вернулась. Мы можем продолжить, как ни в чем не бывало, ведь так?».

– Ну ладно, – продолжил Бертайн, – я допускаю, что уход Шончан может осложнить атаку. Но эта вставшая лагерем группа Айил меньше той, что мы уже разбили. А если ты волнуешься, можно послать известие той шончанской генеральше и позвать ее назад. Она, конечно, захочет опять биться рядом с нами!

Перрин заставил себя вернуться к реальности. Его собственные глупые проблемы были неважны; сейчас ему было нужно, чтобы фургоны поехали. Передняя ось была в норме. Он повернулся и выбрался из-под фургона.

Бертайн был среднего роста, хотя три пера, торчащие из шлема, заставляли его казаться выше. На нем были начищенные до блеска доспехи, а на глазу, как всегда, красная повязка – Перрин не знал, где он потерял глаз. Он выглядел воодушевленным, словно решил, что молчание Перрина означает, что они будут атаковать.

Перрин встал, отряхивая свои простые коричневые штаны.

– Мы уходим, – сказал он, затем поднял руку, пресекая дальнейший спор. – Мы победили септы здесь, но они были накачаны вилочником, и на нашей стороне были дамани. Мы устали, изранены и вернули Фэйли. У нас нет больше причин для битвы. Мы отступаем.

Бертайн не выглядел довольным, но кивнул и пошел прочь, топча грязь, к своим всадникам. Перрин взглянул на небольшую группу людей, которые собрались вокруг фургонов, чтобы поговорить с ним. Когда-то подобное занятие его удручало. Оно казалось бесполезным, поскольку многие просители уже знали, что именно он ответит.

Но им нужно было услышать эти ответы от него самого, и Перрин начинал понимать важность этого. Кроме того, их вопросы помогали ему отвлечься от странного напряжения, которое он ощущал после освобождения Фэйли.

Перрин перешел к следующему фургону, его маленькая свита последовала за ним. Около пятидесяти фургонов выстроились в длинный обоз. Первые были уже загружены спасенным из Малдена имуществом; середина обоза была в процессе погрузки, и оставалось осмотреть только два фургона. Он хотел оказаться подальше от Малдена еще до захода солнца. Возможно, это даст ему достаточно форы, чтобы оказаться в безопасности.

Если только эти новые Шайдо не решат преследовать его ради мести. С такой толпой людей под началом Перрина их мог бы выследить даже слепой.

Солнце – сияющее пятно за покрывалом облаков – начало клониться к горизонту. Свет, что за неразбериха, весь этот хаос с организацией беженцев и отдельными армейскими лагерями! А ведь предполагалось, что отход будет самой простой частью!

Лагерь Шайдо был разрушен. Его люди обчистили и сложили многие из брошенных палаток. Земля вокруг города, теперь расчищенная, представляла собой вытоптанную траву и грязь, усыпанную мусором. Шайдо, как и все Айил, предпочитали располагаться за пределами городских стен, а не внутри. Несомненно, странные люди. Кто станет с презрением отвергать хорошую кровать, не говоря уж о выгодной позиции, в пользу палатки за городской стеной?

Вот только Айил презирали города. Большинство зданий были либо сожжены во время первого штурма Шайдо, либо разграблены. Двери выломаны, окна разбиты, пожитки брошены на улицах и втоптаны в грязь гай'шайн, бегавшими за водой.

Люди, как муравьи, все еще суетились вокруг, проходя через городские ворота и по бывшему лагерю Шайдо, забирая все, что могли погрузить на повозки. Им придется бросить фургоны, как только они решат Перемещаться – Грейди не мог создавать достаточно большие для фургонов Врата – но на данный момент они будут весьма кстати. Кроме того, нашлось достаточное число волов; их проверял кто-то другой, чтобы убедиться, что они годятся для перевозки фургонов. Какая досада, что Шайдо позволили многим из городских лошадей разбежаться. Однако приходится пользоваться тем, что есть.

Перрин подошел к следующему фургону, начав проверку с длинного дышла, в которое будут запряжены волы.

– Следующий!

– Милорд, – произнес скрипучий голос, – я полагаю, что следующий – это я.

Перрин бросил взгляд на говорившего: Себбан Балвер, его секретарь. У него было сухое, узкое лицо и вечная сутулость, делавшие его похожим на сидящего на ветке стервятника. Хотя его куртка и штаны были чистыми, Перрину казалось, что с них при каждом шаге должны осыпаться клубы пыли. От него пахло плесенью, как от древней книги.

– Балвер, – сказал Перрин, проводя рукой по дышлу, затем проверяя сбрую. – Я думал, ты беседуешь с пленниками.

– Я и вправду был занят своей работой, – сказал Балвер. – Но мне стало любопытно. Так ли необходимо было позволять Шончан забрать с собой всех захваченных Шайдо, способных направлять?

Перрин глянул на заплесневелого секретаря. Хранительницы Мудрости, которые могли направлять, были приведены в бессознательное состояние вилочником; пока они были без сознания, их отдали Шончан в полное распоряжение. Это решение не добавило Перрину популярности среди его айильских союзников, но он не мог позволить этим способным направлять Силу женщинам слоняться вокруг, решая, как ему отомстить.

– Не понимаю, зачем они мне, – сказал он Балверу.

– Ну, милорд, есть множество вещей, представляющих большой интерес. Например, выяснилось, что многие из Шайдо стыдятся поведения своего клана. Между самими Хранительницами Мудрости были трения. Кроме того, они имели дело с весьма любопытными личностями, которые предоставили им предметы Силы из Эпохи Легенд. Кем бы они ни были, они могли создавать Врата.

– Отрекшиеся, – сказал Перрин, пожимая плечами, и опустился на колено, проверяя правое переднее колесо. – Сомневаюсь, что мы сможем определить, кто именно. Вероятно, они маскировались.

Краем глаза он увидел, как Балвер скривил губы на его ответ.

– Ты не согласен? – спросил Перрин.

– Нет, милорд, – сказал тот – По моему мнению, эти "предметы", которые получили Шайдо, весьма подозрительны. Айильцев одурачили, хотя зачем, я пока не могу определить. Однако если бы у нас было больше времени на обыск города…

Свет! Неужели каждый человек в лагере придет просить его о чем-нибудь, чего, как он сам знает, получить не может? Он опустился на землю, чтобы проверить заднюю часть ступицы. Что-то в ней его беспокоило.

– Мы уже знаем, Балвер, что нам противостоят Отрекшиеся. Вряд ли они примут с распростертыми объятиями то, что Ранд вновь их запечатает, или что он там собирается сделать.

Проклятые цветные пятна, показывающие Ранда его внутреннему взору! Он снова заставил их исчезнуть. Они появлялись, когда бы он ни подумал о Ранде или Мэте, принося с собой их образы.

– В любом случае, – продолжил Перрин, – я не понимаю, чего ты хочешь лично от меня? Мы забираем с собой Шайдо-гай'шайн. Девы набрали их достаточно. Ты можешь их допрашивать. Но отсюда мы уходим.

– Да, милорд, – сказал Балвер – Просто жаль, что мы потеряли этих Хранительниц Мудрости. Мой опыт показывает, что среди Айил они обладают наибольшим… пониманием.

– Шончан их хотели, – сказал Перрин, – так что они их и получили. Я не позволю Эдарре давить на меня по этому поводу, а, кроме того, что сделано, то сделано. Чего ты от меня ждешь, Балвер?

– Полагаю, можно послать сообщение, – сказал Балвер, – с просьбой задать несколько вопросов Хранительницам Мудрости, когда они проснутся. Я… – Он остановился, а затем склонился вниз, чтобы взглянуть на Перрина. – Милорд, это несколько отвлекает. Нельзя ли найти кого-нибудь другого для проверки фургонов?

– Все остальные или слишком устали, или слишком заняты, – сказал Перрин. – Я хочу, чтобы беженцы ожидали в лагерях, готовые двигаться по первому приказу. А большинство солдат обшаривают город в поисках припасов – каждая горстка зерна, которую они найдут, будет нужна. Половина запасов уже испорчена. Я не могу им в этом помочь, потому что мне надо быть там, где люди могут меня найти.

Он это принял, как бы его это ни злило.

– Да, милорд, – сказал Балвер, – но, конечно же, вы можете быть где-то, где будете доступны, без ползания под фургонами.

– Это работа, которую я могу делать, пока люди говорят со мной, – сказал Перрин. – Вам не нужны мои руки, только мой язык. И этот язык говорит тебе, чтобы ты забыл об Айил.

– Но…

– Я больше ничего не могу сделать, Балвер, – твердо сказал Перрин, глядя на него сквозь колесные спицы. – Мы направляемся на север. Я покончил с Шайдо, по мне так пусть они хоть сгорят.

Балвер вновь скривил губы, от него пахло легкой досадой.

– Конечно, милорд, – сказал он, быстро поклонившись. После чего ретировался.

Перрин вылез наружу и встал, кивнув молодой женщине в грязном платье и стоптанных туфлях, стоявшей рядом с вереницей фургонов.

– Ступай приведи Линкона, – сказал он. – Скажи ему, чтобы взглянул на ступицу этого колеса. Думаю, втулка раскололась, и, похоже, проклятая штука готова развалиться на месте.

Молодая женщина кивнула, сорвавшись с места. Линкон был мастером-плотником, неудачливым настолько, что навещал родственников в Кайриэне как раз во время нападения Шайдо. Воля была почти полностью из него выбита. Возможно, именно ему следовало бы проверять фургоны, но Перрин не знал, мог ли он доверить провести надлежащую проверку человеку с таким затравленным взглядом. Хотя он казался вполне пригодным для того, чтобы поправлять то, на что ему указывали.

И, правду говоря, пока Перрин двигался, он чувствовал, что он что-то делал, продвигался вперед. И не задумывался о других проблемах. Фургоны починить было просто. Не то, что людей, совсем не то.

Перрин повернулся, оглядывая пустой лагерь, пестрый от кострищ и брошенного тряпья. Фэйли возвращалась к городу; она отправляла некоторых из своих последователей разведать окрестности. Она была поразительна.

И красива. Эта красота была не только в ее лице или худощавой фигуре, красота была в том, как легко она командовала людьми, как быстро все схватывала на лету. Она была талантлива в том, в чем никогда не был Перрин.

Он не был тупым; он просто любил все обдумывать. Но он никогда не умел ладить с людьми, не то, что Мэт или Ранд. Фэйли доказала, что ему и не надо ладить с людьми, даже с женщинами, до тех пор, пока его понимает один человек. Ему не надо уметь разговаривать с другими людьми до тех пор, пока он может разговаривать с ней.

Но теперь он не мог найти слов. Он беспокоился о том, что произошло с ней во время ее плена, но вероятности не волновали его. Они злили его, но ничего из того, что произошло, не было ее виной. Ты делаешь то, что должен, чтобы выжить. Он уважал ее за ее силу.

«Свет!» – подумал он. – «Я опять думаю! Надо продолжать работать.».

– Следующий! – крикнул он, склоняясь, чтобы продолжить осмотр фургона.

– Если б я видел только твое лицо, парень, и ничего больше, – сказал веселый голос, – я бы решил, что мы проиграли эту битву.

Перрин с удивлением обернулся. Он даже не заметил, что Тэм ал'Тор был среди тех, кто хотел с ним поговорить. Толпа поредела, но в ней все еще оставалось некоторое количество посыльных и слуг. Позади, опираясь на свой посох, ждал коренастный и крепкий пастух. Вся его голова покрылась серебром. Перрин помнил время, когда она была черной, как смоль – когда Перрин был всего лишь мальчишкой и еще не был знаком с молотом и наковальней.

Пальцы Перрина потянулись вниз, к молоту у пояса. Он предпочел его топору. Это было правильное решение, хотя он опять потерял над собой контроль в битве за Малден. Не это ли его беспокоило?

Или то, как ему нравилось убивать?

– Что тебе, Тэм? – спросил он.

– Я просто пришел с отчетом, милорд, – сказал Тэм. – Двуреченцы готовы к маршу, каждый человек, на всякий случай, с парой палаток за спиной. Из-за вилочника мы не можем воспользоваться водой из города, так что я направил нескольких парней к акведуку, чтобы оии наполнили несколько бочек. Мы могли бы воспользоваться фургоном для того, чтобы привезти их обратно.

– Отлично, – сказал Перрин, улыбаясь. Наконец-то кто-то делает то, что нужно, не нуждаясь в его приказе. – Скажи двуреченцам, что я намерен отправить их домой, как только будет возможно. Сразу же, как только Грейди и Неалд окрепнут настолько, чтобы создать Врата. Хотя это может потребовать времени.

– Я ценю это, милорд, – сказал Тэм. Странно было слышать, как он использовал этот титул. – Не мог бы я недолго поговорить с тобой с глазу на глаз?

Перрин кивнул, видя, что к фургону приближается Линкон, приметный благодаря своей хромоте. Перрин с Тэмом отошли от группы охранников и слуг в тень Малденской стены. Мох зеленел у подножия тяжелых глыб, лежавших в основании крепости; странно, что мох был зеленее затоптанной, покрытой грязью травы. Этой весной не зеленело ничего, кроме мха.

– Что такое, Тэм? – спросил Перрин, как только они отошли на достаточное расстояние.

Тэм потер лицо; на нем выступала седая щетина. В последнее время Перрин сильно подгонял своих людей, так что времени на бритье не было. Тэм носил простую синюю куртку, а толстый плащ был, наверное, желанной защитой от горного ветра.

– Парни интересуются, Перрин, – сказал Тэм чуть менее официальным тоном, когда они оказались наедине. – Ты имел в виду именно то, что сказал, по поводу отказа от Манетерен?

– Ага, – сказал Перрин. – Это знамя не принесло ничего, кроме проблем, с тех пор, как было поднято. Пусть Шончан, да и все остальные, знают. Я не король.

– У тебя есть королева, которая принесла тебе вассальную клятву.

Он обдумывал слова Тэма, пытаясь найти лучший ответ. Когда-то такое поведение заставляло людей думать, что он тугодум. Теперь люди полагали, что его задумчивость означает, что Перрин хитер и обладает острым умом. Вот какую разницу создают несколько причудливых слов перед твоим именем!

– Я думаю, ты правильно сделал, – неожиданно сказал Тэм. – Называя Двуречье Манетереном, можно было бы восстановить против себя не только Шончан, но и саму королеву Андора. Это могло бы подразумевать, что ты хочешь владеть не только одним Двуречьем, но что, возможно, ты хочешь завоевать все земли, которые когда-то принадлежали Манетерен.

Перрин покачал головой.

– Я не собираюсь ничего завоевывать, Тэм. Свет! Я не собираюсь удерживать даже то, что люди называют моим. Чем раньше Илэйн займет трон и направит приличного лорда в Двуречье, тем лучше. Мы могли бы покончить со всем этим "Лордом Перрином", и все могло бы быть как раньше.

– А королева Аллиандре? – спросил Тэм.

– Она могла бы взамен принести клятву Илэйн, – упрямо сказал Перрин. – А то и прямо Ранду. Ему вроде нравится копить королевства. Как ребенку, играющему в трясучку.

От Тэма пахло беспокойством. Озабоченностью. Жизнь могла бы быть и попроще. Ей следовало бы быть.

– Что?

– Я уж было решил, что ты смирился с этим, – сказал Тэм.

– Ничего не изменилось со времени перед пленением Фэйли, – сказал Перрин. – И мне по-прежнему не нравится это знамя с волчьей головой. Возможно, настало время убрать и это знамя тоже.

– Люди верят в это знамя, Перрин, парень, – тихонько сказал Тэм. Он обычно говорил негромко, но это заставляло прислушиваться к его словам. Кроме того, обычно он говорил дело. – Я отозвал тебя в сторону, чтобы предупредить. Если ты дашь парням возможность вернуться домой, кое-кто ею воспользуется. Но не многие. Я слышал, как большинство клялись, что последуют за тобой до Шайол Гул. Они знают, что приближается Последняя Битва, да и кто этого не знает со всеми этими знамениями, что происходят последнее время. Они не хотят оставаться позади.

Он поколебался.

– Да, полагаю, и я не хочу, – от него пахло решимостью.

– Поглядим, – сказал, нахмурившись, Перрин. – Поглядим.

Он отослал Тэма с приказом забрать фургон и отправить его за этими бочками с водой. Солдаты подчинятся; Тэм был Первым Капитаном Перрина, хотя для Перрина все это выглядело задом наперед. Он мало знал о прошлом Тэма, но тот воевал давным-давно на Айильской Войне; он держал меч в руках еще до того, как Перрин появился на свет. А теперь он выполнял приказы Перрина.

Как и все. И они хотели продолжать выполнять! Неужели они не поняли? Он оперся спиной о стену Малдена, стоя в тени, а не пошел обратно к своей свите.

Только теперь, прокрутив в голове, он понял, что это было частью того, что его беспокоило. Не совсем, но отчасти, вместе с тем, что его заботило. Даже теперь, когда Фэйли была спасена.

В последнее время он не был хорошим руководителем. Конечно, он никогда не был образцовым, даже тогда, когда Фэйли была с ним и могла его направлять. Но в ее отсутствие у него получалось еще хуже. Намного хуже. Он игнорировал приказы Ранда, игнорировал все на свете, лишь бы ее вернуть.

Но что еще мог он делать? Его жена была похищена!

Он ее спас. Но, делая это, он бросил всех остальных. И из-за него погибли люди. Хорошие люди. Люди, которые ему верили.

Стоя в этой тени, он вспоминал момент – всего день назад – когда его товарищ пал под айильскими стрелами, с сердцем, отравленным Масимой. Айрам был другом, которого Перрин отбросил в своей погоне за Фэйли. Айрам заслуживал лучшего.

«Я не должен был позволять этому Лудильщику взять в руки меч», – думал он, но ему не хотелось решать эту проблему прямо сейчас. Он не мог. Слишком многое нужно было сделать. Он отошел от стены, собираясь проверить последний фургон.

– Следующий! – крикнул он, приступив к делу.

Аравайн Карнел вышла вперед. Амадицийка больше не носила одежду гай'шайн; вместо этого на ней было надето простое, не очень чистое светло-зеленое платье, найденное среди уцелевших в Малдене вещей. Она была пухлой, но на её лице всё еще были видны следы измождения, оставленного пленом. В ней была решимость. Она удивительно хорошо справлялась с управлением, и Перрин подозревал, что она благородных кровей. Было в ней что-то такое: уверенность в себе, умение отдавать приказы. Чудо, что эти качества пережили ее плен.

Склоняясь к фургону, чтобы проверить первое колесо, он подумал, как странно, что Фэйли выбрала Аравайн для руководства беженцами. Почему не какого-нибудь юнца из Ча Фэйли? Эти щеголи могли раздражать, но порой они проявляли удивительные способности.

– Милорд, – сказала Аравайн, ее отработанный реверанс служил еще одним свидетельством ее происхождения. – Я закончила подготовку людей к отбытию.

– Так скоро? – спросил Перрин, подняв взгляд от колеса.

– Это было не настолько трудно, как мы полагали, милорд. Я приказала им разобраться по национальности, потом по месту рождения. Неудивительно, что кайриэнцы образуют самую большую группу, за ними идут алтаранцы, потом амадицийцы, ну и немного остальных. Несколько доманийцев, немного тарабонцев и отдельные Порубежники и тайренцы.

– Многие ли смогут выдержать одно- или двухдневный переход, не передвигаясь в фургонах?

– Большинство, милорд, – сказала она. – Больных и стариков выгнали из города, как только Шайдо его взяли. Эти люди привыкли, что их принуждают к тяжелой работе. Они утомлены, милорд, но никто не желает ждать здесь, учитывая этих других Шайдо, ставших лагерем в полудне хода отсюда.

– Хорошо, – сказал Перрин – Пусть начинают двигаться немедленно.

– Немедленно? – удивленно спросила Аравайн.

Он кивнул.

– Я хочу, чтобы они поскорее отправились по этой дороге на север, как только ты сможешь это организовать. Я отправлю Аллиандре с ее гвардейцами возглавить движение.

Это должно сдержать жалобы Арганды, а беженцев уберет с дороги. Девы справятся лучше и эффективнее со сбором припасов. В любом случае, сбор почти закончен. Его людям придется выдерживать дорожные тяготы всего несколько недель. После этого они смогут переместиться через Врата куда-нибудь, где безопасней. Возможно, в Андор, или Кайриэн.

Эти Шайдо за спиной нервировали его. Они могут решить напасть в любой момент. Лучше убраться подальше и лишить их соблазна.

Аравайн сделала реверанс и поспешила начать приготовления, а Перрин возблагодарил Свет за то, что нашелся еще кто-то, кто не видел необходимости о чем-то просить или сомневаться в его решениях. Он послал мальчишку уведомить Арганду о предстоящем выступлении и закончил проверку фургона. Затем он поднялся, вытирая руки о штаны.

– Следующий! – сказал он.

Никто не вышел. Вокруг него оставалась только охрана, посыльные и несколько возчиков, которые ждали своей очереди, чтобы запрячь волов и отправить фургоны на погрузку. Девы собрали большую кучу продовольствия и припасов посреди бывшего лагеря, и Перрин смог разглядеть стоящую там Фэйли, управляющую погрузкой.

Перрин отослал свою свиту к ней на помощь и остался один. Без дела.

Как раз то, чего он хотел избежать.

Опять подул ветер, принеся с собой ужасный смрад смерти. Он также принес и воспоминания. Ярость битвы, страсть и возбуждение от каждого удара. Айил были великолепными воинами, лучшими на земле. Каждый обмен ударами был почти равным, и Перрин получил свою долю ран и синяков, хотя все они уже были Исцелены.

Схватка с Айил заставляла его чувствовать себя живым. Каждый убитый им был мастером копий, каждый из них мог бы убить его. Но он победил. В те моменты боя он чувствовал влекущее возбуждение. Возбуждение от того, что он наконец-то что-то делал. После двух месяцев ожидания, каждый удар на шаг приближал его к Фэйли.

Больше никаких разговоров. Больше никакого планирования. У него была цель. А теперь она пропала.

Он чувствовал себя опустошенным. Это было как… как тогда, когда отец пообещал ему подарок на Ночь Зимы. Перрин ждал месяцы, был в нетерпении, выполняя работы по хозяйству, чтобы заслужить неведомый подарок. Когда он, наконец, получил маленькую деревянную лошадку, он на мгновение был в восторге. Но на следующий день его охватила ужасная тоска. Не из-за подарка, а из-за того, что ему больше было нечего ждать. Восторг прошел, и только потом он понял, насколько более ценным было для него предвкушение, чем сам подарок.

Вскоре после этого он начал ходить к Мастеру Лухану в кузницу, в конце концов став его подмастерьем.

Он был рад, что Фэйли вернулась. Он ликовал. Но все же, что ему теперь делать? Эти проклятые люди видели в нем своего предводителя. Некоторые даже считали его своим королем! Он никогда не просил об этом. Он заставлял их свернуть знамена каждый раз, как они доставали их, до тех пор, пока Фэйли не убедила его в том, что они могут принести пользу. Он до сих пор не верил, что знамя с головой волка находилось на своем месте, надменно рея над его лагерем.

Но мог ли он спустить его? Люди и вправду равнялись на это знамя. Он мог чувствовать запах гордости, когда они проходили мимо него. Он не мог отвернуться от них. Их помощь понадобится Ранду – ему нужна будет помощь каждого в Последней Битве.

Последняя Битва. Мог ли такой человек, как он, человек, не желавший командовать, вести эти силы к самому важному моменту в их жизни?

Цвета закружились, показав ему Ранда, сидящего, по всей видимости, в каменном тайренском доме. Старый друг Перрина сидел с сумрачным выражением лица, как человек, озабоченный тяжкими думами. Даже просто сидя, он выглядел величественно. Вот он выглядел так, как полагалось выглядеть королю – в богатой красной куртке, с благородной осанкой. А Перрин был простым кузнецом.

Он вздохнул, качая головой, и развеял образ. Ему нужно было найти Ранда. Он мог чувствовать, как что-то тащило его, тянуло его.

Ранд нуждался в нем. Теперь он сосредоточится на этом.

Глава 10. Последний табак.

Грядущая буря

Родел Итуралде тихо пыхтел трубкой. Поднимающийся из нее дым вился подобно змеиным кольцам. Дымные завитки свивались между собой, собирались под потолком и просачивались наружу сквозь щели в рассохшейся деревянной крыше. Доски стен покоробило от старости – посеревшая древесина треснула и расщепилась, раскрыв широкие сквозные дыры. В углу горела жаровня, а в щелях свистел ветер. Итуралде даже немного беспокоило, не унесет ли этот домик следующим порывом ветра.

Он сидел на табурете за столом, на котором были разложены карты. На краю стола лежал его кисет, придавив помятый листок бумаги – тот был потрепанным от многократного сворачивания и длительного ношения в кармане кафтана.

– Итак? – спросил Раджаби. Вместе с решительным характером ему достались толстая шея, карие глаза, широкий нос и подбородок, похожий на картофелину. Он был уже абсолютно лыс и слегка напоминал огромный валун. И действовал он тоже как валун. Его было очень тяжело сдвинуть с места, но если вы преуспели, ужасно трудно остановить. Он одним из первых присоединился к делу Итуралде, несмотря на то, что незадолго перед этим бунтовал против короля.

После победы Итуралде у Дарлуны прошло почти две недели. Эта победа выжала из него много сил.

Возможно, даже слишком много. «Ах, Алсалам», – подумал он. – «Надеюсь, все это того стоило, дружище. И также надеюсь, что ты не спятил. Раджаби, может быть, и валун, но Шончан – лавина, и мы спустили ее прямо себе на головы».

– Что теперь? – не унимался Раджаби.

– Ждем, – ответил Итуралде. Свет, как же он ненавидел ждать. – Потом будем сражаться. Или снова сбежим. Я пока не решил.

– Тарабонцы…

– Не придут, – ответил Итуралде.

– Но они обещали!

– Обещали, – Итуралде сам к ним ездил, воодушевлял, просил сразиться с Шончан еще раз. Они кричали, приветствовали его, но не торопились действовать. Они будут тянуть до последнего. Он уже с полдюжины раз водил их сражаться «в последний раз». Они уже поняли, к чему идет дело в этой войне, и он уже больше не мог на них положиться, если даже когда-то мог.

– Проклятые трусы, – пробормотал Раджаби. – Испепели их Свет! Мы справимся без них. Как раньше.

Итуралде задумчиво выдул большое облако дыма из трубки. Он решил наконец докурить двуреченский табак. Эти листья были в его запасах последними. Он берег их уже несколько месяцев. Отличный аромат. Лучший из всех.

Он вновь изучил карты, положив меньшую из них прямо перед собой. Он был уверен, что карты могли бы быть и получше.

– Этот новый шончанский генерал, – сказал Итуралде, – ведет триста тысяч солдат с двумя сотнями дамани.

– Мы раньше били войска и покрупнее. Смотри, как мы справились в Дарлуне! Ты разбил их в пух и прах, Родел!

И чтобы это проделать, от Итуралде потребовались все его мастерство, знания и удача – до капли. И даже при этом, он потерял намного больше половины своих людей. Теперь он бежит, хромая, от второй, ещё более крупной армии Шончан.

На этот раз они не допустят прежних ошибок. Шончан не стали полагаться на одних только ракенов. Его бойцы перехватили несколько пеших разведчиков, что означало, что дюжины остались непойманными. В этот раз Шончан были точно известны и силы Итуралде, и их дислокация.

Теперь его враги не позволяли себя пасти и погонять, наоборот, они охотились на него без устали, избегая всех расставленных им ловушек. Итуралде планировал отступать все глубже и глубже в Арад Доман, это давало преимущество его войскам, и растягивало пути снабжения Шончан. Он прикидывал, что так сможет протянуть еще месяца четыре или пять. Но теперь эти планы превратились в дым. Он строил их до того, как обнаружил, что целая проклятая армия Айил резвится в Арад Домане. Если верить донесениям – а когда они касались Айил, они часто были преувеличены, и поэтому он не был уверен, насколько этим отчетам можно верить – на севере, включая Бандар Эбан, находилось свыше сотни тысяч айильцев.

Сотня тысяч! Это все равно, что две сотни тысяч доманийцев. Или даже больше. Итуралде отлично помнил Битву Кровавого Снега, которая была двадцать лет назад – тогда, кажется, он за каждого павшего айильца заплатил десятью бойцами.

Он оказался загнан в угол, как орех, попавший меж двух камней. Лучшее, что он смог придумать, это отступить сюда, в заброшенный стеддинг. Это даст ему преимущество против Шончан, но очень небольшое. Их армия в шесть раз больше, и даже самый зеленый командир знает, что сопротивление в таких условиях равно самоубийству.

– Ты когда-нибудь видел выступление мастера-жонглера, Раджаби? – спросил Итуралде, изучая карту.

Краем глаза Итуралде заметил замешательство на лице похожего на быка мужчины.

– Я видел менестрелей, которые…

– Нет, я говорю не про менестреля, а про мастера.

Раджаби покачал головой.

Итуралде задумчиво пыхнул трубкой, перед тем как продолжить:

– А я однажды видел. Он был придворным бардом в Кэймлине. Проворный малый, очень остроумный, но в том стиле, что больше пришелся бы по вкусу простому обществу. Барды обычно не жонглируют, но этот парень не отказывался, когда его просили. Я так понимаю, ему нравилось таким образом развлекать Дочь-Наследницу.

Он вынул трубку изо рта, примяв табак.

– Родел, – напомнил Раджаби – Шончан…

Родел поднял палец, зажав трубку в зубах перед тем, как продолжить:

– Бард начал жонглировать тремя шарами. Потом он спросил нас, сумеет ли он справиться, если добавить еще один. Мы подбодрили его, и он жонглировал сперва четырьмя, потом пятью, шестью. С каждым добавленным шаром наши аплодисменты становились громче, и всякий раз он спрашивал, справится ли он со следующим. Мы, естественно, отвечали «да».

– Их стало семь, восемь, девять. Наконец в воздухе оказалось десять шаров, летающих в таком сложном узоре, что я не мог за ними уследить. От него требовалось много мастерства, чтобы удержать их в движении, но он успевал наклоняться и подхватывать почти упущенные шары. Он был слишком сосредоточен, чтобы спрашивать, сможет ли он справиться с новым шаром, но толпа не унималась, и просила еще. Одиннадцать! Давай одиннадцатый! И вот его помощник добавляет в этот хаос еще один шар.

Итуралде выдохнул дым.

– Он их уронил? – спросил Раджаби.

Родел покачал головой.

– Последний «шар» оказался вовсе не шаром. Это был своего рода трюк, как у Иллюминаторов. На полпути к барду он внезапно ярко вспыхнул и окутал все дымом. Когда дым рассеялся, бард уже пропал, а на полу в ряд лежали десять шаров. Когда я огляделся, то заметил его сидящим с кубком вина за столом вместе с нами и флиртующим с женой лорда Финндала.

Бедняга Раджаби выглядел окончательно сбитым с толку. Он любил короткие и предельно ясные ответы. Итуралде был солидарен с ним в этом, но в эти дни, при необычно облачном небе и ощущении постоянных сумерек, он чувствовал философский настрой.

Он протянул руку и взял со стола из-под кисета измятый лист бумаги, затем передал его Раджаби.

«Нанесите Шончан мощный удар», – прочел Раджаби. – «Отбросьте их, заставьте забраться в лодки и убраться обратно за их проклятый океан. Полагаюсь на тебя, старый друг. Король Алсалам», – Раджаби опустил письмо. – Я знаю о его приказах, Родел. Я пришел сюда не из-за него, я здесь из-за тебя.

– Да, но я сражаюсь за него, – ответил Итуралде. Он был человеком короля, им и останется. Он поднялся, выбил золу из трубки и растер её каблуком сапога. Он отложил трубку, забрал у Раджаби письмо и направился к дверям.

Ему нужно принять решение: остаться и принять бой, или сбежать в место похуже, но выиграть время?

Когда Итуралде вышел навстречу облачному утру, лачуга скрипела, и деревья качались от ветра. Конечно, хижина не была огирской постройки. Для этого она была слишком хрупкой. Стеддинг был заброшен долгое время. Его бойцы разбили лагерь между деревьев. Не самое лучшее место для военного лагеря, но нужно варить суп из того, что есть под рукой, а стеддинг был слишком удобен, чтобы просто пройти мимо. Кто-нибудь другой отступил бы в город и попытался укрыться за его стенами, но здесь, среди этих деревьев, Единая Сила была бесполезной. Бессилие шончанских дамани было важнее, чем стены любой высоты.

«Нам следует остаться», – решил Итуралде, наблюдая за работой своих людей, возводящих частокол и копающих рвы. Ему претила мысль о вырубке деревьев в стеддинге. Раньше он был близко знаком с несколькими огир и очень их уважал. Эти массивные дубы, возможно, почерпнули живительную силу еще в те дни, когда здесь жили огир. Срубать их было преступлением. Но нужно делать то, что должно. Бегство дало бы ему немного времени, но вместе с тем могло с легкостью отнять его. У него была пара дней до атаки Шончан. Если ему удастся хорошенько окопаться, то, возможно, им придется начать осаду. Стеддинг заставит их колебаться, а лес послужит дополнительным укрытием для его небольшого войска.

Он ненавидел быть загнанным в угол. Возможно, поэтому он так долго собирался с мыслями, хотя глубоко внутри уже знал, что пришло время остановиться. Шончан все-таки загнали его в угол.

Он пошел дальше вдоль укреплений, кивая работающим, чтобы они увидели его. У него осталось сорок тысяч бойцов, что было чудом, учитывая все странности, с которыми им пришлось столкнуться. Эти люди уже должны были дезертировать, но они своими глазами видели, как он выигрывал самые невероятные сражения, подбрасывал в воздух шар за шаром под все нарастающие аплодисменты. Они считали его непобедимым. Они просто не понимали, что, когда подбрасываешь в воздух всё больше шаров, не только само представление становится более зрелищным.

Падение в конце тоже будет более впечатляющим.

Он держал эти мрачные мысли при себе, обходя вместе с Раджаби лесной лагерь, проверяя частокол. Он возводился с приличной скоростью – бойцы устанавливали толстые колья в свежевырытые ямы. Закончив проверку, Итуралде кивнул своим мыслям:

– Мы остаемся, Раджаби. Сообщи командирам отрядов мое решение.

– Некоторые считают, что оставаться здесь означает верную смерть, – откликнулся Раджаби.

– Они ошибаются, – ответил Итуралде.

– Но…

– Никто не знает наверняка, Раджаби, – сказал Итуралде. – Посадить на эти деревья внутри частокола лучников, и они станут почти такими же эффективными, как крепостные башни. Нам нужно будет подготовить подступы к укреплениям. Расчистить столько леса, сколько сумеем, затем поставить заграждения из этих бревен внутри частокола для второй линии обороны. Мы укрепимся. Возможно, я ошибся в тарабонцах, и они придут на помощь. Или король приведет откуда-нибудь спрятанную армию, чтобы нас вытащить. Кровь и пепел, а может, мы и сами с ними справимся! Посмотрим, как им понравится сражаться без своих дамани. Мы выживем.

Раджаби заметно распрямился, став гораздо увереннее. Итуралде догадывался, что именно это он и хотел услышать. Как и все остальные, Раджаби верил в Маленького Волка. Они не верили, что он может проиграть.

Итуралде знал правду. Но если суждено умереть, то нужно сделать это достойно. В юности Итуралде часто мечтал о войнах и воинской славе. Постаревший Итуралде отлично знал, что в битве нет никакой славы, зато есть честь.

– Милорд Итуралде! – закричал посыльный, спешивший к нему вдоль незаконченной стены частокола. Это был юный мальчуган – такому Шончан, возможно, сохранили бы жизнь. В противном случае, Итуралде отправил бы его и таких же, как он, восвояси.

– Да? – повернувшись ему навстречу, спросил Итуралде. Раджаби, словно небольшая скала, застыл рядом.

– Человек, – запыхавшись, пояснил мальчишка. – Разведчики задержали его на входе в стеддинг.

– Явился, чтобы сражаться в наших рядах? – спросил Итуралде. Добровольцы были частым явлением. Многих привлекали жажда славы, или, по крайней мере, желание получать регулярный паек.

– Нет, милорд, – отдуваясь, ответил мальчишка. – Он сказал, что ему нужно встретиться с вами.

– Шончанин? – рявкнул Раджаби.

Мальчишка покачал головой:

– Нет. Но у него богатые одежды.

Значит, какой-то посланец от знати. Доманиец или, возможно, ренегат-тарабонец. Кто бы он ни был, он уже вряд ли что-то испортит.

– Он пришел один?

– Да, сэр.

Храбрец.

– Тогда веди его, – приказал Итуралде.

– Где вы его примете, милорд?

– Что? – выпалил Итуралде. – Ты думаешь, я какой-нибудь капризный купец с шикарным дворцом? Вон та поляна вполне сойдет. Давай, веди его, но поторопись. И проследи, чтобы его хорошо охраняли.

Паренек кивнул и убежал. Итуралде махнул рукой паре солдат и отправил гонцов за Вакедой и другими офицерами. Шимрон погиб, сгорел дотла, попав под удар огненного шара дамани. И это было скверно. Итуралде с радостью променял бы на него многих других офицеров.

Большинство офицеров явились раньше незнакомца. Долговязый Анкаер, одноглазый Вакеда, который до увечья мог бы быть привлекательным, коренастый Меларнед, юный Лидрин, который не бросил Итуралде даже после гибели отца.

– Что это я слышал? – спросил Вакеда, скрещивая руки на груди. – Мы остаемся в этой западне? Родел, у нас не хватит сил, чтобы сражаться. Если они придут, то нас зажмут.

– Ты прав, – просто ответил Итуралде.

Вакеда обернулся к остальным, потом обратно к Итуралде. Часть его раздражения ушла от столь прямого ответа.

– Что ж… тогда почему мы не бежим? – в последнее время он горячился не так часто, как всего несколько месяцев ранее, когда Итуралде только начинал свою кампанию.

– Я не стану лгать или подслащать правду, – ответил Итуралде, обращаясь сразу ко всем. – Мы попали в тяжелое положение. Но мы окажемся в еще более плохом положении, если сбежим. Не осталось щели, в которой мы могли бы спрятаться. Эти деревья дают нам преимущество, и мы можем укрепиться. Стеддинг не позволит использовать дамани, и одно это стоит того, чтобы здесь остаться. Мы примем бой здесь.

Анкаер кивнул, по-видимому, поняв всю тяжесть ситуации.

– Мы должны довериться ему, Вакеда. До сих пор он был прав.

Вакеда кивнул.

– Я согласен.

Проклятые глупцы. Четыре месяца назад половина из них убили бы его при первой же встрече за то, что он оставался верен королю. Теперь же они считали, что он способен совершить невозможное. Какая жалость, а он уже начал надеяться, что сможет убедить их поддержать Алсалама. – Ну, ладно, – сказал он, указывая на полосу укреплений. – Вот, что нам следует сделать, чтобы укрепить слабые места в обороне. Я хочу…

Он остановился, заметив приближающуюся сквозь просеку группу. Посыльный мальчишка бежал рядом с отрядом солдат, сопровождавших человека в красно-золотом кафтане.

Что-то в этом пришельце привлекло внимание Итуралде. Возможно, его рост. Молодой человек был таким же высоким, как айилец, и таким же светловолосым. Но Айил не носят прекрасные кафтаны с богатой золотой вышивкой. При нем был меч, и то, как пришелец двигался, навело Итуралде на мысль, что он умел с ним обращаться. Он шел твердым, размеренным шагом, словно считал окружавших его солдат почетным караулом. Стало быть, какой-то лорд, и притом привыкший повелевать. Почему же он явился один, а не отправил какого-нибудь посыльного?

Молодой лорд остановился неподалеку перед Итуралде и его генералами, поочередно всех оглядев, и затем обратился к Итуралде:

– Родел Итуралде? – спросил он. Что у него за акцент? Андорский?

– Да, – осторожно подтвердил Итуралде.

Молодой лорд кивнул.

– Описание Башира очень точное. Похоже, ты сам себя здесь запер. Ты в самом деле надеешься выстоять против армии Шончан? Их больше в несколько раз, а ваши тарабонские союзники не проявляют… должного рвения укрепить вашу оборону.

Он проницателен, кем бы он ни был.

– У меня нет привычки обсуждать мою оборону с незнакомцами, – ответил Итуралде, изучая молодого человека. Он был крепким, худым и поджарым, хотя тяжело что-то сказать, не видя того, что под кафтаном. Он был правшой, а при внимательном изучении Итуралде отметил, что его левая кисть отсутствует. На обеих его руках были заметны странные красно-золотые татуировки.

Но эти глаза. Это были глаза, много раз видевшие смерть. Он не просто молодой лорд. Он молодой генерал. Итуралде прищурился.

– Кто ты?

Незнакомец встретился с ним взглядом.

– Я – Ранд ал’Тор, Возрожденный Дракон. И ты мне нужен. Ты и твоя армия.

Несколько человек за спиной Итуралде выругались, и Итуралде оглянулся на них. Вакеда был настроен скептически, Раджаби удивлен, а юный Линдрин откровенно пренебрежителен.

Итуралде опять посмотрел на новоприбывшего. Возрожденный Дракон? Этот юнец? Очень может быть. Большинство слухов сходились на том, что Дракон – юноша с рыжими волосами. Но, вместе с тем, одни слухи утверждали, что он десяти футов роста, а другие – что у него глаза в полутьме светятся. И еще о нем ходят сказки, будто его видели в небе над Фалме. Кровь и пепел, Итуралде даже не знал, верит ли в то, что Дракон действительно возродился!

– У меня нет времени на споры, – продолжил незнакомец невозмутимо. Он выглядел… старше, чем казался на первый взгляд. И его вовсе не волновало то, что его окружали вооруженные солдаты. На самом деле, то, что он явился один… должно было походить на глупый жест. Но вместо этого заставило Итуралде задуматься. Только человек, подобный Возрожденному Дракону, мог бы прийти вот так в военный лагерь – абсолютно один – и ожидать при этом повиновения.

Чтоб ему сгореть, если одно это не заставляет Итуралде ему поверить Либо этот человек тот, кем он себя назвал, либо он полный идиот.

– Если мы выйдем за пределы стеддинга, я докажу, что могу направлять, – продолжил незнакомец. – Возможно, это что-то будет значить. Дайте мне уйти, и я приведу десять тысяч Айил и несколько Айз Седай, которые поклянутся, что я тот, за кого себя выдаю.

Еще слухи говорили, что Айил подчиняются Дракону. Люди вокруг Итуралде закашляли и принялись озираться, чувствуя себя неуютно. Многие из них до перехода к Итуралде были Принявшими Дракона. Сказав пару верных слов, этот Ранд ал’Тор, или кто он там на самом деле, может посеять смуту в лагере Итуралде.

– Даже, если мы предположим, что я тебе поверил, – осторожно начал Итуралде, – я не понимаю, что это меняет. У меня есть война. У тебя, полагаю, есть свои дела.

– Ты и есть мои дела, – заявил ал’Тор с жестким взглядом, готовым, как казалось, проникнуть внутрь черепа Итуралде и поискать внутри что-нибудь полезное. – Ты должен заключить мир с Шончан. Эта война ничего не дает. Я хочу отправить тебя в Приграничье. У меня нет людей, чтобы сторожить Запустение, а Порубежники бросили свои посты.

– У меня есть приказы, – ответил Итуралде, покачав головой. Постой-ка. Он бы не стал выполнять требование этого юноши, даже если бы у него не было приказов. Разве что… эти глаза. У Алсалама были почти такие же глаза, когда они оба были моложе. Глаза, требующие повиновения.

– А, твои приказы, – сказал ал’Тор. – От короля? Значит, поэтому ты с такой настойчивостью борешься с Шончан?

Итуралде кивнул.

– Я о тебе наслышан, Родел Итуралде, – продолжил ал’Тор. – Люди, которым я доверяю и которых я уважаю, доверяют тебе и уважают тебя. Вместо того, чтобы убегать и прятаться, ты окопался здесь, чтобы принять заведомо смертный бой. И все из-за твоей преданности королю. Это я одобряю. Но настало время свернуть и принять бой, который чего-то стоит. Который стоит всего на свете. Идем со мной, и я дам тебе трон Арад Домана.

Встревоженный Итуралде резко выпрямился:

– Похвалив меня за преданность, ты предлагаешь мне свергнуть моего короля!

– Твой король мертв, – ответил ал’Тор. – Либо мертв, либо его разум стал мягче воска. Чем больше я размышляю, тем больше уверен, что его захватила Грендаль. В хаосе, царящем в этой стране, я чувствую ее руку. Все полученные тобой приказы, скорее всего, исходят от нее. Но вот почему она хочет, чтобы ты сражался с Шончан, я понять пока не могу.

Итуралде фыркнул.

– Ты так говоришь про одну из Отрекшихся, словно приглашал ее в гости на ужин.

Ал’Тор вновь скрестил с ним взгляды.

– Я помню каждого из них – их лица, их привычки, то, как они говорят и действуют – словно знаком с ними тысячу лет. Порой я помню их лучше, чем собственное детство. Я – Дракон Возрожденный.

Итуралде моргнул. «Чтоб мне сгореть», – подумал он. – «Я ему верю. Проклятый пепел!».

– Давай… давай взглянем на твои доказательства.

Конечно, последовали возражения, в основном от Лидрина, который решил, что это слишком опасно. Остальные выглядели потрясенными. И это люди, которые присягнули ему в верности, ни разу его не видев. В ал’Торе чувствовалась некая… сила, которая затягивала Итуралде, требуя выполнять все, что ему сказано. Что ж, сперва посмотрим на его доказательства.

Они отправили гонцов за лошадьми, чтобы выехать из стеддинга, но ал’Тор уже говорил с ним так, будто Итуралде стал его подчиненным.

– Возможно, Алсалам жив, – сказал он, пока они ждали. – Если так, я понимаю, почему ты не хочешь занять этот трон.

Может, тогда Амадиция? Мне нужен кто-то, чтобы там править и присматривать за Шончан. Там сейчас сражаются Белоплащники, и я не уверен, сумею ли я остановить этот конфликт до начала Последней Битвы.

Последняя Битва. О, Свет!

– Я не приму эту корону, если ты убьешь их короля, – ответил Итуралде. – Если Белоплащники сами его уже убили, или Шончан, тогда возможно.

Король! О чем это он? «Что б тебе сгореть!» – подумал он. – «Дождись сперва доказательств, а после уже думай о тронах!». Было что-то в этом человеке, рассуждавшем о событиях, подобных Последней Битве, которой человечество боялось тысячи лет, словно об обыденном рапорте дневального.

Прибыли солдаты с лошадьми, и все – Итуралде, ал’Тор, Вакеда, Раджаби, Анкаер, Миларнед и еще полдюжины офицеров – сели в седла.

– Я привел в вашу страну много Айил, – начав движение, сказал ал’Тор. – Я надеялся использовать их для восстановления порядка, но это заняло больше времени, чем я хотел. Я планирую держать под охраной членов Совета Торговцев; если они будут в моих руках, мне, возможно, удастся наладить стабильность в Арад Домане. Как ты считаешь?

Итуралде не знал, что и думать. Держать под охраной Совет Торговцев? Звучит очень похоже на их похищение. Во что Итуралде дал себя втянуть?

– Может сработать, – неожиданно для себя ответил он. – Свет, если подумать, возможно, это лучший план из всех.

Ал’Тор кивнул, глядя перед собой, двигаясь мимо частокола вдоль просеки к границе стеддинга.

– И все равно, мне нужно обеспечить безопасность Порубежья. Я позабочусь о твоей родине. Проклятые порубежники! Что они затевают? Но нет, нет. Не сейчас. Они могут подождать. Нет, он справится. Он сможет продержаться. Я отправлю его с Аша’манами, – внезапно ал’Тор повернулся к Итуралде. – Как бы ты поступил, если бы я дал тебе сотню мужчин, способных направлять Единую Силу?

– Безумцев?

– Нет, большинство из них вполне нормальны, – ответил ал’Тор без малейшей обиды. – То безумие, что охватило их до того, как я очистил саидин, не пропало, потому что очищение порчи не может их исцелить, но только несколько из них совсем спятили. И им не станет хуже, так как саидин теперь чиста.

Саидин? Чиста? Если б только у Итуралде были собственные люди, способные направлять… Собственные дамани, в каком-то смысле. Итуралде задумчиво поскреб подбородок. Все произошло слишком быстро, но генерал обязан уметь принимать быстрые решения.

– Я бы сумел использовать их разумно, – ответил он, наконец. – Весьма разумно.

– Хорошо, – сказал ал’Тор. Они выбрались из стеддинга. Воздух здесь ощущался иначе. – Тебе придется присматривать за большой территорией, но большинство способных направлять мужчин, которых я тебе передам, умеют создавать Переходные Врата.

– Врата? – переспросил Итуралде.

Ал’Тор посмотрел на него, потом сжал зубы и закрыл глаза, содрогнувшись, словно от приступа тошноты. Встревоженный Итуралде выпрямился, положив руку на меч. Яд? Или он ранен?

Но нет, ал’Тор открыл глаза, и в их глубине появилась искра экстаза. Он повернулся, взмахнув рукой, и воздух перед ним разрезала полоса света. Раздались проклятья со стороны окружавших Итуралде офицеров, они попятились. Одно дело, когда мужчина заявляет о том, что способен направлять Силу, другое – увидеть, как это происходит прямо под твоим носом!

– Это – Переходные Врата, – сказал ал’Тор, когда полоса света развернулась в огромную черную дыру, висящую в воздухе. – Их размер зависит от силы Аша’мана, они могут быть достаточно широкими для фургона. Вы сможете перемещаться практически куда угодно с огромной скоростью, иногда и мгновенно, в зависимости от обстоятельств. С несколькими обученными Аша’манами твоя армия может позавтракать в Кеймлине утром, и спустя пару часов пообедать в Танчико.

Итуралде вновь поскреб подбородок.

– Что ж, на это стоило посмотреть. Воистину стоило.

Если верить этому человеку, и эти Врата действительно работают так, как он описывает… – С помощью этой штуки я смог бы очистить Тарабон от Шончан, а может и все земли!

– Нет, – выпалил ал’Тор. – Мы заключим с ними мир. По донесениям моих разведчиков, это будет трудно сделать без обещания отдать им твою голову. Я не хочу их сердить еще больше. У нас нет времени на свары. Есть дела и поважнее.

– Нет ничего важнее моей родины, – ответил Итуралде. – Даже если эти приказы поддельные, я знаю Алсалама. Он бы со мной согласился. Мы не потерпим врага на земле Арад Домана.

– Тогда обещаю, – сказал ал’Тор, – что я прослежу, чтобы Шончан убрались из Арад Домана. Даю слово. Но мы не станем с ними больше сражаться. В обмен на это ты отправишься в Порубежье и защитишь его от вторжения. Сдерживай троллоков, если они явятся, и одолжи мне несколько офицеров, чтобы помочь сохранить Арад Доман. Будет проще восстановить порядок, если люди увидят собственных дворян, сотрудничающих со мной.

Итуралде задумался, хотя уже знал свой ответ. Эти Врата способны вытащить его людей из смертельной ловушки. С айильцами на своей стороне – с таким союзником, как Возрожденный Дракон – у него на самом деле есть шанс сохранить Арад Доман. Славная смерть, конечно, хороша, но возможность с честью продолжить битву… это была куда более ценная награда.

– Согласен, – сказал Итуралде, протянув руку.

Ал’Тор пожал ее.

– Сворачивай лагерь. К вечеру ты окажешься в Салдэйе.

Глава 11. Смерть Адрина.

Грядущая буря

«Я думаю, его снова стоит наказать», – сказала Лериан на языке жестов Дев Копья. – «Он как ребенок. А когда ребенок лезет во что-то опасное, его наказывают. Если дитя порежется потому, что его вовремя не научили, что надо держаться подальше от ножей, позор ляжет на его родителей».

«Предыдущее наказание не пошло впрок», – возразила Суриал. – «Он принял его, как подобает мужчине, а не ребенку, но не изменил своего поведения».

«Тогда мы обязаны попытаться снова», – ответила Лериан.

Авиенда сбросила свой булыжник в груду камней около сторожевого поста, затем развернулась обратно. Она сделала вид, что не знает Дев, которые следили за подступами к лагерю, и они отвечали ей взаимностью. Говорить с ней, пока она отбывает наказание, значило лишь усилить ее позор, и ее сестры по копью никогда бы такого не сделали.

Также она ничем не показала, что понимает их разговор. Хотя никто и не ждал, что бывшая Дева Копья забудет язык жестов, сейчас стоило промолчать. Язык жестов принадлежал Девам.

Авиенда выбрала большой камень из второй груды и зашагала обратно в лагерь. Она не могла сказать, продолжили ли Девы свой разговор, потому что больше не могла видеть их руки. Но тема их разговора ее задела. Их возмущение касалось того, что Ранд отправился на встречу с генералом Роделом Итуралде без охраны. Это был не первый случай, когда он поступал так глупо. Казалось, он не желает – или не способен – научиться вести себя подобающим образом. Каждый раз, когда он подвергал себя опасности, отказываясь от охраны, он оскорблял Дев, словно давал каждой из них пощечину.

Вероятно, у Авиенды был небольшой тох к своим сестрам по копью. Обучить Ранда ал'Тора айильским обычаям было ее прямой задачей, и она явно с ней не справилась. Увы, ее тох к Хранительницам Мудрости был еще больше, даже если она пока и не смогла понять его причину. Меньшему долгу перед сестрами по копью придется ждать своего часа.

Ее руки болели от таскания камней, тяжелых и скользких, которые пришлось доставать из реки, протекавшей возле поместья. Лишь время, проведенное с Илэйн, когда она была вынуждена купаться в воде, придало ей сил входить в эту реку. Здесь ей не в чем было себя упрекнуть. И, в конце концов, эта река была небольшой – мокроземцы, возможно по ошибке, называли ее ручьем. Ручей – это маленький горный поток, в который можно окунуть руки или наполнить бурдюк водой. Все, что нельзя перешагнуть, определенно является рекой.

День, как всегда, выдался пасмурный, и в лагере было тихо. Люди, еще недавно суетившиеся после прибытия Айил, теперь стали квелыми. Лагерь никак нельзя было назвать неухоженным. Даже будучи мокроземцем, Даврам Башир был слишком аккуратным командиром, чтобы позволить такое. Тем не менее, люди действительно передвигались не спеша. Она слышала, что некоторые жаловались, будто вид темного неба их угнетает. Какие все же странные эти мокроземцы! Как погода может влиять на настроение? Она могла понять, когда раздражались из-за отсутствия набегов или плохой охоты. Но из-за туч в небе? Неужели здесь так мало ценили прохладу?

Продолжая идти, она покачала головой. Она выбирала камни потяжелее. Поступить иначе – значило облегчить наказание, и она не сделала бы этого, хотя каждый шаг ранил ее честь. Она должна была пройти через весь лагерь, у всех на виду, выполняя бесполезную работу! Она предпочла бы предстать перед всеми нагой вне палатки-парильни, или пробежать тысячу кругов вокруг лагеря, или быть побитой так, что не сможет ходить.

Добравшись до поместья, она опустила камень, тайком вздохнув от облегчения. Два солдата-мокроземца из отряда Башира охраняли вход в здание, в дополнение к двум Девам, стоявшим на другом конце пути Авиенды. Наклонившись, чтобы взять большой камень из второй груды, сваленной под стеной, она случайно услышала их разговор.

– Чтоб мне сгореть, как жарко! – пожаловался один из мужчин.

– Жарко? – спросил другой, поглядев на пасмурное небо. – Ты шутишь.

Первый часовой обмахивался рукой, пыхтя и потея. – Разве ты не чувствуешь?

– Может, у тебя лихорадка или что-то вроде нее?

Мужчина покачал головой.

– Мне всего лишь не нравится жара, вот и все.

Авиенда подняла свой булыжник и начала обратный путь через луг. После некоторых раздумий она пришла к заключению, что мокроземцев объединяет одна отличительная черта: они любят жаловаться. В течение первых месяцев пребывания в мокрых землях она считала это постыдным. Неужели этого стражника совсем не заботило то, что показывая свою слабость, он терял лицо перед товарищем?

Они все были такими, даже Илэйн. Если послушать ее разговоры о болях, недомоганиях и нервных срывах во время беременности, можно было подумать, что она при смерти! Но если жаловалась и Илэйн, Авиенда отказывалась принимать жалобы как проявление слабости. Ее первая сестра не станет так себя позорить.

Следовательно, в таком поведении присутствовала некая скрытая честь. Возможно, мокроземцы демонстрируют свои слабости товарищам как знак доверия и расположения. Если друзьям известны твои слабости, это даст им преимущество, если вы решите станцевать с ними танец копий. А может, жалобы были лишь мокроземским способом выразить смирение, как гай'шайн демонстрируют честь своим служением.

Она поделилась своими предположениями с Илэйн, а в ответ услышала лишь теплый смех. Возможно, это был один из аспектов общества мокроземцев, который запрещалось обсуждать с чужаками? Может, Илэйн рассмеялась, потому что Авиенда узнала что-то, что для нее не предназначалось?

В любом случае, это, несомненно, был способ продемонстрировать честь, и это удовлетворило Авиенду. Если бы только ее собственные проблемы с Хранительницами Мудрости были столь же просты! Если бы мокроземцы вели себя столь неестественно и непоследовательно, Авиенда не стала бы удивляться. Но что прикажете ей делать, когда именно поведение Хранительниц Мудрости было таким странным?

Она была недовольна, но не поведением Хранительниц, а собой. Она была сильной и храброй. Не настолько, конечно же, как некоторые другие; ей оставалось лишь мечтать стать такой же бесстрашной, как Илэйн. Тем не менее, проблем, с которыми Авиенда была не в состоянии справиться с помощью копий, Единой Силы или своего ума, существовало не много. И все же разобраться в причинах своего текущего затруднительного положения никак не удавалось.

Достигнув другого конца лагеря, она положила свой камень и отряхнула руки. Девы неподвижно застыли в раздумьях.

Авиенда подошла к другой груде и подхватила продолговатый камень с зазубренными краями. Он был в три ладони шириной и из-за гладкой поверхности так и норовил выскользнуть из пальцев. Ей пришлось порядком повертеть его, прежде чем она приноровилась. Авиенда направилась обратно к дому мимо палаток салдэйцев по вытоптанной, сухой после зимы траве.

Илэйн сказала бы, что Авиенда недостаточно обдумала проблему. Илэйн сохраняла спокойствие и рассудительность, когда все другие нервничали. Авиенда порой приходила в отчаяние оттого, насколько ее первая сестра любила поговорить, прежде чем действовать. «Мне нужно стать больше похожей на нее. Я должна помнить, что больше не являюсь Девой Копья. Я не могу решать задачу с помощью оружия».

Она должна была подойти к решению проблемы так же, как это делала Илэйн. Это было единственным способом вернуть свою честь, и лишь после этого она могла заявить свои права на Ранда ал'Тора и сделать его своим так же, как Илэйн или Мин. Она ощущала его через узы. Ранд находился в комнате, однако не спал. Он был слишком требовательным к себе и спал очень мало.

Камень едва не выскользнул из пальцев, и она чуть не споткнулась, с трудом сохранив равновесие и ухитрившись его не выронить из ослабевших рук. Некоторые из проходивших мимо солдат Башира выглядели удивленными, и Авиенда почувствовала, что краснеет. Хотя они могли и не знать, что она несла наказание, ей стало перед ними стыдно.

Как в данной ситуации поступила бы Илэйн? Хранительницы Мудрости были сердиты на Авиенду за то, что она «недостаточно быстро учится». Но по-прежнему отказывались ее учить. Они лишь задавали ей вопросы. Вопросы о том, что она думает об их нынешнем положении, что она думает о Ранде ал'Торе или о том, как Руарк провел встречу с Кар'а'карном.

Авиенда не могла избавиться от ощущения, что эти вопросы были испытанием. Может, она ответила неправильно? Если так, то почему они не научили ее, как следует отвечать?

Хранительницы не считали ее мягкой. Что же она упустила? Что сказала бы Илэйн? Авиенде хотелось, чтобы ее копья снова были при ней и она могла пустить их в ход. Атаковать, испытать себя в поединке, излить свой гнев.

«Нет», – яростно подумала она. – «Я намерена научиться поступать, как подобает Хранительнице Мудрости. Я снова обрету честь!».

Она дошла до дома, опустила свой камень и вытерла пот со лба. Хотя Илэйн и научила ее не замечать жару и холод, она все равно потела, выполняя тяжелую работу.

– Адрин? – обратился к товарищу один из часовых у дверей. – Свет, ты в самом деле выглядишь паршиво.

Авиенда взглянула в сторону входа в поместье. Жаловавшийся на жару часовой прислонился к дверному косяку, приложив руку ко лбу. Он действительно выглядел неважно. Авиенда обняла саидар. Исцеление не было ее сильной стороной, но, возможно, она могла бы…

Внезапно мужчина вскинул руки, вцепившись в кожу на висках. Его глаза закатились, а пальцы оставляли глубокие раны в его плоти. Однако вместо крови из ран брызнуло угольно-черное вещество. Даже на расстоянии Авиенда ощущала исходивший от него нестерпимый жар.

Другой стражник в ужасе отпрянул, когда из разодранных щек его товарища потек струями черный огонь. Наружу, вскипая и шипя, сочилась черная смола. На мужчине загорелась одежда, и от жара начала съеживаться плоть. Он не проронил ни звука.

Авиенда пришла в себя от потрясения и мгновенно сплела Воздух в незамысловатое плетение, чтобы оттащить второго часового на безопасное расстояние. Его друг теперь представлял собой дрожащую гору смолы с торчавшими из нее почерневшими костями. Черепа не осталось совсем. Жар был столь велик, что Авиенде пришлось отступить, потянув за собой уцелевшего стражника.

– Нас… нас атаковали! – прошептал мужчина. – С помощью Единой Силы!

– Нет, – произнесла Авиенда. – Это нечто гораздо хуже. Беги за помощью!

Казалось, от шока он не может сдвинуться с места, но она подтолкнула его, заставляя двигаться, и он побежал. Не похоже, чтобы смола начала растекаться, что само по себе уже было благословением, но от нее уже загорелась дверная рама. Это грозило тем, что все здание могло вспыхнуть прежде, чем кто-либо внутри узнает об опасности.

Авиенда сплела Воздух и Воду, намереваясь погасить пламя. Однако потоки задрожали и начали истончаться, едва достигнув пламени. Плетение не распалось, но огонь ему каким-то образом сопротивлялся.

Авиенда отступила еще на шаг от ужасного, нестерпимого пламени. Лоб щипало от пота, и ей пришлось поднять руку, защищая лицо от жара. Она едва могла различить обугленные остатки в самом его центре, которые начали мерцать темно-красным и белым, подобно раскаленным до предела углям. Вскоре чернота почти совсем исчезла. По фасаду здания принялось распространяться пламя. Авиенда услышала раздавшиеся изнутри крики.

Встряхнувшись и зарычав, она свила Землю и Воздух, вырвав вокруг себя куски земли. Она швырнула их в огонь, стремясь сбить пламя. Ее плетения не способны были вытянуть жар из пламени, однако это не мешало девушке использовать плетения, чтобы швырять предметы в огонь. Куски поросшей травой земли шипели и посвистывали, бледные стебли вспыхивали, обращаясь в пепел под действием невероятного жара. Авиенда продолжала работать, истекая потом как от усилий, так и от жары.

Вдалеке она услышала крики людей, требовавших ведра; возможно, выживший стражник был среди них.

Ведра? Конечно же! В Трехкратной Земле вода была слишком ценна, чтобы использовать ее для борьбы с огнем. Ее заменяли грязь и песок. Однако здесь для этих целей использовали бы воду. Авиенда отступила еще на несколько шагов, высматривая реку, текущую вокруг поместья. Она смогла только различить ее поверхность, в которой отражались танцующие оранжево-красные языки пламени. Огонь охватил уже практически весь фасад здания! Она почувствовала, что внутри направляли: Айз Седай или Хранительницы Мудрости. Хотелось надеяться, что им удастся покинуть здание через черный ход. Огонь проник во внутренний коридор, и выбраться наружу из комнат больше не представлялось возможным.

Авиенда сплела огромную колонну из Воздуха и Воды, вытягивая струю прозрачной жидкости из реки, направляя ее к себе. Столб воды трепетал в воздухе, словно изображенное на стяге Ранда существо: прозрачный извивающийся дракон, который обрушился на огонь. Пар с шипением вырвался наружу и захлестнул ее.

Жар был силен, и ее кожу ошпарило волной пара, однако она не отступила. Она продолжала вытягивать больше, переправляя толстый столб воды к темному холмику, который едва могла разглядеть сквозь пар.

Как нестерпимо жарко! Авиенда вновь сделала несколько шагов назад и, стиснув зубы, продолжила работать. Внезапно раздался новый взрыв, когда второй столб воды из реки врезался в огонь. В итоге, вместе с ее собственным, этот направил сюда почти весь речной поток. Авиенда моргнула. Другой столб управлялся потоками, которые она не могла видеть, однако она смогла заметить в окне второго этажа фигуру со вскинутой рукой и сильно напряженным лицом. Нэфф, один из Аша'манов Ранда. Поговаривали, что он был особенно силен в обращении с Воздухом.

Огонь отступил, осталась лишь смолистая груда, пышущая сильным жаром. Рядом с ней в стене возле входа в поместье зияло черное отверстие. Авиенда продолжала вытягивать воду и направлять ее на черную массу, хотя начинала ощущать нарастающую усталость. Чтобы справиться с таким огромным количеством воды, ей пришлось черпать саидар почти на пределе своих возможностей.

Вскоре шипение воды прекратилось. Авиенда ослабила поток, а потом свела его на нет. Земля вокруг нее превратилась в мокрую раскисшую грязь, в воздухе витал тяжелый запах влажной золы. В грязной воде плавали головешки и щепки, а в тех местах, где Авиенда вырвала из земли куски грунта, образовались глубокие лужи. Она нерешительно шагнула вперед, разглядывая глыбу – все, что осталось от невезучего солдата. Вещество было гладким и черным, словно обсидиан, и влажно поблескивало. Подобрав длинную обугленную деревяшку, вырванную из стены напором воды, она ткнула ею в субстанцию. Та застыла и стала твердой.

– Чтоб ты сгорел! – проревел голос. Авиенда подняла глаза. Ранд ал’Тор шагнул в дыру, которая теперь красовалась в фасаде особняка. Он всматривался в небо, потрясая кулаком. – Я – тот, кто тебе нужен! Очень скоро ты получишь свою битву!

– Ранд, – нерешительно позвала Авиенда. Солдаты окружили лужайку и выглядели так, словно готовились принять бой. Из комнат поместья выглядывали изумленные слуги. Все происшествие с пожаром заняло не больше пяти минут.

– Я остановлю тебя! – проревел Ранд, вызвав у солдат и слуг испуганные возгласы. – Слышишь меня! Я приду за тобой! Не трать впустую свою силу! Она понадобится тебе, когда я приду!

– Ранд! – позвала Авиенда.

Он замер, затем ошеломленно посмотрел на нее. Она встретилась с ним взглядом и почувствовала его гнев, что пылал так же, как страшные языки пламени всего пару минут назад. Он развернулся и ушел обратно в здание, поднявшись по почерневшим от огня ступеням.

– Свет! – раздался обеспокоенный голос. – И часто происходят подобные вещи, когда он рядом?

Авиенда повернулась и увидела молодого человека в незнакомой форме, стоящего и наблюдающего за случившимся. Он был долговяз, со светло-каштановыми волосами и смуглой кожей медного оттенка. Она не помнила его имени, но была твердо уверена, что это был один из офицеров, которые вернулись с Рандом после встречи с Роделом Итуралде.

Она повернулась спиной к суматохе, прислушиваясь к командам, которые неподалеку выкрикивали солдаты. Прибыл Башир и сразу же принял на себя командование, распорядившись взять под наблюдение периметр лагеря, хотя, похоже, он просто пытался чем-то занять людей. Это не было началом вражеской атаки. Всего лишь очередное прикосновение Темного к миру, как и портившееся мясо, появляющиеся из ниоткуда жуки и крысы и люди, внезапно умирающие от странных болезней.

– Да, – ответила Авиенда на вопрос мужчины. – Часто. По крайней мере, чаще рядом с Кар'а'карном, чем в других местах. А у вас случалось что-то подобное?

– Я слышал разные слухи, – сказал он. – Но не придавал им значения.

– Не все, что говорят – является преувеличением, – сказала она, глядя на почерневшие останки солдата. – Узилище Темного слабеет.

– Проклятый пепел, – отворачиваясь, произнес молодой человек. – Во что ты втянул нас, Родел? Покачав головой, мужчина двинулся прочь.

Офицеры Башира начали отдавать приказы, организуя уборку. Покинет ли теперь Ранд поместье? Когда появлялись пузыри зла, многим людям хотелось бежать. Но пока ее узы с Рандом не доносили никакого чувства спешки. Скорее… казалось, он отправился отдыхать! Его настроение становилось столь же изменчивым, как и у Илэйн во время беременности.

Покачав головой, Авиенда, взявшись помогать, принялась собирать головешки. Пока она трудилась, из здания вышли несколько Айз Седай и принялись осматривать повреждения. Фасад дома был покрыт черными пятнами, а вместо дверей зияла дыра, по крайней мере, футов пятнадцать шириной. Одна из женщин, Мериса, оценивающе взглянула на Авиенду. – Жаль, – сказала она.

Авиенда выпрямилась, подняв головню, ее одежда оставалась мокрой. Из-за этих скрывающих солнце облаков пройдет еще много времени, прежде чем она высохнет.

– Жаль что? – спросила она. – Поместье?

Грузный Лорд Теллаэн, хозяин поместья, сидел на стуле в холле здания и стонал, вытирая лоб и качая головой.

– Нет, – сказала Мериса. – Жаль тебя, дитя. Твои навыки в работе с плетениями впечатляют. Если бы мы забрали тебя в Белую Башню, то к этому времени уже стала бы Айз Седай. Твои плетения несколько грубоваты, но под руководством сестер ты бы быстро исправила этот недостаток.

Сзади послышалось фырканье, и Авиенда резко повернулась. Позади нее стояла Мелэйн. Золотоволосая Хранительница Мудрости сложила руки под грудью, ее растущий вместе с ребенком живот уже начал выпирать. Она не выглядела довольной. Как Авиенда позволила ей неуслышанной подобраться к себе со спины? Из-за усталости она стала беспечной.

Мериса с Мелэйн уставились друг на друга; затем высокая Айз Седай резко развернулась, взметнув зеленые юбки, и ушла, чтобы поговорить со слугами, оказавшимися в огненной ловушке, и узнать, не требуется ли кому-то из них Исцеление. Мелэйн проводила ее взглядом, затем покачала головой.

– Несносная женщина! – пробормотала она. – Подумать только, как мы когда-то их превозносили!

– Хранительница Мудрости? – переспросила Авиенда.

– Я сильнее большинства Айз Седай, Авиенда, а ты намного сильнее меня. Ты можешь контролировать и понимать плетения, которые большинство из нас ставят в тупик. Другим, чтобы изучить то, что дано тебе от природы, требуется стараться изо всех сил. А она говорит: «Твои плетения несколько грубоваты»! Сомневаюсь, что любая из Айз Седай, исключая, возможно, Кадсуане Седай, сможет справиться с тем, что ты сотворила с той водой. Чтобы переместить воду на такое расстояние, тебе пришлось использовать силу реки и скорость её течения.

– Я правда так сделала? – моргнув, спросила Авиенда.

Мелэйн кинула на нее быстрый взгляд, затем снова тихо фыркнула себе под нос. – Да, именно это ты и сделала. Ты очень талантлива, дитя.

Авиенда была польщена: Хранительницы Мудрости хвалили редко, но от чистого сердца.

– Однако ты отказываешься учиться, – продолжила Мелэйн. – Времени почти не осталось! Сейчас я хочу спросить тебя о другом. Что ты думаешь о плане ал'Тора похитить этих доманийских торговых вождей?

Авиенда снова захлопала глазами, поскольку от усталости почти не могла думать. В первую очередь, то, что доманийцы используют купцов в качестве правителей, никак не укладывалось в ее голове. Как может торговец вести за собой людей? Разве им не положено все внимание уделять своим товарам? Это просто нелепо. Неужели мокроземцы никогда не перестанут ее удивлять своими странными обычаями?

И почему Мелэйн задала ей этот вопрос именно сейчас?

– Вроде бы его план хорош, Хранительница Мудрости, – сказала Авиенда. – Тем не менее, копьям не понравилось, что их хотят использовать для похищения. Мне кажется, Кар'а'карн должен был озвучить его как предложение защиты – принудительной защиты – торговцев. Вождям намного легче принять то, что их используют для защиты, а не для похищения.

– Это одно и то же, как ни назови.

– Тем не менее, очень важно, как это назвать, – сказала Авиенда. – Если бы оба определения были равноценны, то не было бы бесчестия.

Глаза Мелэйн сверкнули, и Авиенда уловила намек на улыбку на ее губах. – Что еще ты думаешь об этой встрече?

– Ранд ал'Тор, кажется, до сих пор считает, что Кар'а'карн может повелевать, подобно королю мокроземцев. Это мой позор. Я не смогла указать ему верный путь.

Мелэйн махнула рукой.

– Никакого позора здесь нет. Всем нам известно, насколько упрям Кар'а'карн. Его пытались наставить на правильный путь и Хранительницы Мудрости, но никто в этом не преуспел.

Вот оно как… Стало быть, ее провинность перед Хранительницами Мудрости не в этом. В чем же тогда? Авиенда раздраженно скрипнула зубами, заставив себя продолжать.

– Все равно ему стоит об этом напоминать, снова и снова. Руарк – мудрый и терпеливый человек, но не все клановые вожди такие. Я знаю, что некоторые из них задаются вопросом, не было ли решение следовать за Рандом ал'Тором ошибочным.

– Ты права, – сказала Мелэйн. – Однако взгляни, что произошло с Шайдо.

– Я не сказала, что они правы, Хранительница, – ответила Авиенда. Несколько солдат неловко пытались поднять блестящую черную глыбу. Она словно вплавилась в землю. Авиенда понизила голос. – Они неправы, сомневаясь в Кар'а'карне, но они также обсуждают все между собой. Ранд ал’Тор должен понять, что они не будут бесконечно одно за другим терпеть его оскорбления. Они не восстанут против него, как Шайдо, но я считаю вполне вероятным, что Тимолан, например, может просто вернуться в Трехкратную Землю и оставить Кар'а'карна наедине с его высокомерием.

Мелэйн кивнула.

– Не волнуйся. Нам известна такая… возможность.

Это означало, что Хранительницы Мудрости были отправлены успокоить Тимолана, вождя Миагома Айил. И это был не первый раз. Знал ли Ранд ал'Тор, как тяжело приходится Хранительницам Мудрости, старающимся за его спиной поддерживать к нему лояльность среди Айил? Похоже, нет. Он рассматривал их всех как единую, присягнувшую ему группу, которую он мог использовать. Это было одним из главных заблуждений Ранда. Он не понимал, что Айил, как и многие другие люди, не терпят, когда их используют в качестве инструментов. Он связал кланы не так сильно, как ему хотелось бы верить. Ради него кровную месть лишь отложили. Как он не мог понять, насколько это было неслыханно? Разве он не видел, сколь шаток возникший союз?

Однако, кроме того, что он был мокроземцем по рождению, он еще и не был Хранительницей Мудрости. Немногие из самих Айил замечали то, что делали Хранительницы в разных областях повседневной жизни. Насколько проще казалась жизнь, когда она была Девой Копья! Она сама была бы поражена, узнав, как много их труда оставалось ею не замечено.

Мелэйн слепо уставилась на разрушенное здание.

– Жалкие остатки, – произнесла она, словно разговаривая сама с собой. – А если он бросит нас опаленными и сломанными, как те доски? Что тогда станет с Айил? Побредем ли мы обратно в Трехкратную Землю и продолжим жить, как раньше? Многие не захотят уходить. Эти земли предлагают слишком многое.

На мгновение Авиенда опешила под весом этих слов. Она едва ли задумывалась, что произойдет после того, как Кар'а'карн закончит с ними. Она сосредоточилась на настоящем – на обретении чести и защите Ранда ал'Тора в Последней Битве. Однако Хранительница Мудрости не может раздумывать лишь над тем, что будет сегодня или завтра. Она должна мыслить на годы вперед и рассчитывать все для тех времен, что еще принесут ветры.

Жалкие остатки. Он навсегда изменил Айил как народ. Что будет с ними?

Мелэйн оглянулась на Авиенду, выражение ее лица смягчилось. – Ступай к палаткам, дитя, и отдохни. Ты выглядишь, как шарадан, три дня ползший на животе по песку.

Авиенда взглянула на свои руки и увидела на них хлопья сажи от пожара. Одежда ее промокла и испачкалась, и, как она полагала, лицо было не чище. Руки болели оттого, что она весь день таскала камни. Едва она осознала свою усталость, как та, казалось, обрушилась на нее, словно буря. Авиенда сжала зубы и заставила себя выпрямиться. Она не опозорит себя тем, что свалится с ног! Но, едва она повернулась, чтобы уйти, как ей было сказано:

– Да, кстати, Авиенда, – окликнула Мелэйн. – Твое наказание мы обсудим завтра.

Она обернулась, потрясенная.

– За то, что ты не закончила с камнями, – пояснила Мелэйн, вновь осматривая повреждения. – И за то, что ты недостаточно быстро учишься. Ступай.

Авиенда вздохнула. Очередные вопросы и очередное незаслуженное наказание. Взаимосвязь была, но в чем она заключалась?

Сейчас она была слишком измождена, чтобы думать об этом. Она мечтала лишь о своей постели. Как назло, в памяти всплывали мягкие, роскошные перины во дворце Кэймлина. Она постаралась выкинуть эти мысли из своей головы. Если крепко спать, уткнувшись в подушки и накрывшись одеялом, то слишком расслабишься и не проснешься, если кто-то попытается убить тебя посреди ночи! И как только она позволила Илэйн убедить себя спать в одной из этих мягких перьевых смертельных ловушек?

Очередная мысль пришла ей в голову, едва она отогнала подальше предыдущую – предательская мысль. Мысль о спящем в своих покоях Ранде ал'Торе. Она могла пойти к нему…

Нет! Ни за что, пока она не вернет обратно свою честь. Она не явится к нему как бродяжка. Она придет как женщина чести. Если только она когда-нибудь поймет, что она делает неправильно.

Покачав головой, Авиенда направилась к палаткам Айил с краю луга.

Глава 12. Непредвиденные встречи.

Грядущая буря

Погруженная в размышления, Эгвейн шла по гулким залам Белой Башни,. За ней следовала пара ее Красных охранниц. В последнее время они выглядели недовольными – Элайда все чаще велела им следить за Эгвейн, и, хотя они менялись, их почти всегда оставалось двое. И еще, казалось, они чувствовали, что Эгвейн считала их скорее своим сопровождением, чем конвоем.

Прошло уже больше месяца с тех пор, как Суан в Тел'аран'риоде сообщила ей тревожные новости, но Эгвейн никак не могла выбросить их из головы. Происходящее свидетельствовало о том, что мир разваливается на части. В такое время Белая Башня должна быть источником стабильности. Вместо этого она погрязла в раздорах, а в это время люди Ранда ал'Тора связывают сестер узами. Как Ранд мог такое позволить? Очевидно, в нем мало осталось от того юноши, с которым она росла. Эгвейн, конечно, тоже повзрослела. Прошли те дни, когда, казалось, что им судьбой предназначено пожениться и жить на маленькой ферме в Двуречье.

Это, как ни странно, навело ее на мысли о Гавине. Сколько прошло с тех пор, как она виделась с ним в последний раз, украдкой целуясь в Кайриэне? Где он сейчас? Все ли с ним в порядке?

«Соберись», – сказала она себе. – «Приберись там, где стоишь, перед тем приступать к уборке в остальном доме. Гавин может сам о себе позаботиться; он уже не раз это доказывал. Порой слишком старательно».

Суан с остальными сами справятся с Аша'манами. Другие новости были куда тревожнее. Отрекшаяся была в лагере? Женщина, но направляющая саидин, а не саидар? Когда-то Эгвейн сказала бы, что такое невозможно. Но она видела в залах Башни призраков, и ее коридоры, похоже, меняли свое положение каждый день. Это был просто еще один знак.

Она вздрогнула. Халима прикасалась к Эгвейн, массируя ее голову, будто бы помогая от головных болей. Но боли прошли, едва Эгвейн была захвачена. Почему она раньше не додумалась, что Халима, должно быть, сама же их и вызывала? Что еще замышляла эта женщина? С какими скрытыми препятствиями придется столкнуться Айз Седай, какие еще ловушки она расставила?

Не торопись, убирай по чуть-чуть. Очисти то, до чего можешь дотянуться, потом двигайся дальше. Суан вместе с остальными придется разобраться и с тем, что натворила Халима.

Сзади у Эгвейн все болело, но боль для нее становилась все более несущественной. Иногда она смеялась во время наказания, иногда нет. Порка не имела значения. Боль намного сильнее – из-за того, что творилось в Тар Валоне – требовала куда больше внимания. Она кивнула группе проходивших мимо послушниц в белых платьях, и они ответили ей реверансами. Эгвейн нахмурилась, но не стала их отчитывать – только понадеялась, что их не накажут идущие следом Красные за проявленное к Эгвейн уважение.

Ее целью были покои Коричневой Айя, та часть, которая теперь находилась в нижней части крыла. Мейдани не спешила вызвать Эгвейн на урок до сегодняшнего дня. И только сегодня, спустя несколько недель после обеда с Элайдой, она вызвала ее к себе. Удивительно, но Бенней Налсад тоже решила провести с ней сегодня урок. Эгвейн не разговаривала с шайнаркой из Коричневых с той первой встречи несколько недель назад. Ее уроки никогда не повторялись дважды у одной и той же сестры. И все же это имя было первым в списке ее визитов на сегодня.

Оказавшись в восточном крыле, в котором теперь размещались покои Коричневых, двое Красных неохотно остались снаружи, ожидая ее возвращения. Наверняка Элайда хотела бы, чтобы они пошли с Эгвейн, но, раз Красные сами ревностно охраняли свои владения, то было маловероятно, чтобы сестры из других Айя, даже такие спокойные, как Коричневые, пустили пару Красных сестер на свою территорию. Войдя в помещение с узором из коричневых плиток на полу, Эгвейн ускорила шаг, проходя мимо суетящихся женщин в простых неярких платьях. День обещал быть напряженным, наполненным встречами с сестрами, наказаниями и привычной для послушниц работой – уборкой пола или другими делами по хозяйству.

Она подошла к двери в аппартаменты Бенней, но замерла в нерешительности. Большинство сестер соглашались учить Эгвейн только по приказу, и чаще всего это заканчивалось неприятностями. Некоторые из обучавших Эгвейн относились к ней неприязненно из-за ее связи с мятежницами, других раздражало то, с какой легкостью она могла сплетать потоки, а третьи по-прежнему приходили в ярость из-за того, что послушница не проявляла к ним должного почтения.

И все же, эти "уроки" были для Эгвейн одним из лучших вариантов посеять семена сомнений против Элайды. Одно было посеяно во время их первой встречи с Бенней. Интересно, дало ли оно всходы?

Эгвейн постучала и, услышав приглашение, вошла. Гостиная была завалена всевозможными учебным хламом. Похожие на миниатюрные башенки стопки и стопки книг, опиравшиеся друг на друга. Скелеты разнообразных существ на различных стадиях сборки – их хватало на целый зверинец. Эгвейн вздрогнула, заметив стоящий в углу скрепленный бечевкой полный человеческий скелет с пометками, сделанными чернилами прямо на костях.

Пройти можно было с трудом, а свободным оставалось лишь личное мягкое кресло Бенней с одинаково потертыми подлокотниками, на которых, очевидно, лежали локти Коричневой сестры во время долгих ночей, проведенных за чтением книг. Низкий потолок казался еще ниже из-за подвешенных к нему чучел птиц и хитрых астрономических приборов. Чтобы добраться до Бенней, которая рылась в кипе книг с кожаными переплетами, Эгвейн пришлось пригнуться, проходя под моделью Солнца.

– А, – сказала она, заметив Эгвейн. – Отлично.

Она была худой, даже скорее костлявой, а ее темные волосы с возрастом тронула седина. Они были собраны в пучок, и Коричневая сестра, как и многие остальные, носила простое платье, вышедшее из моды пару веков назад.

Бенней направилась к своему мягкому креслу, не обращая внимания на пару жестких кресел у камина, которые со времени прошлого визита Эгвейн обросли кипами бумаг. Эгвейн расчистила для себя табурет, сняв на пол пыльный скелет крысы и поместив его между двумя стопками книг о правлении Артура Ястребиное Крыло.

– Ну что ж, полагаю, можно начать урок, – сказала Бенней, устраиваясь в кресле.

Эгвейн сохраняла внешнее спокойствие. Сама ли Бенней вызвалась вновь учить Эгвейн? Или ей приказали? Эгвейн допускала, что на простодушную Коричневую сестру могли постоянно сваливать обязанности, за которые никто не хотел браться.

По просьбе Бенней Эгвейн выполнила несколько плетений, уровень которых намного превосходил навыки большинства послушниц, но легких для Эгвейн, даже ослабленной корнем вилочника. Она попыталась выведать отношение Коричневой сестры к случившемуся перемещению ее комнат, но Бенней, как и большинство Коричневых, с которыми об этом беседовала Эгвейн, предпочитала не касаться этой темы.

Эгвейн выполнила еще несколько плетений. Вскоре она начала гадать, в чем же смысл этой встречи. Разве во время предыдущего урока Бенней не просила ее выполнить практически те же самые плетения?

– Очень хорошо, – повторила Бенней, наливая себе чай из чайника, греющегося на маленькой жаровне. Эгвейн она чаю не предложила. – Ты действуешь умело. Но интересно, насколько острый у тебя ум, сможешь ли ты найти выход из сложной ситуации, как должна уметь это делать Айз Седай?

Эгвейн не ответила, вместо этого демонстративно налив себе чаю. Бенней не возражала.

– Предположим… – задумалась Бенней, – Предположим, ты оказалась в ситуации, когда между тобой и несколькими сестрами из твоей Айя возник конфликт. Ты узнала то, чего знать не должна, и лидеры твоей Айя очень тобой недовольны. Тебя вдруг начинают назначать на самую неприятную работу, словно пытаются затолкать под ковер и забыть о твоем существовании. Скажи-ка, как бы ты поступила в этой ситуации?

Эгвейн чуть не поперхнулась чаем. Коричневая сестра сделала не слишком тонкий намек. Значит, она начала наводить справки о Тринадцатом Хранилище? И из-за этого попала в неприятности? Немногим полагалось знать про секретные хроники, о которых походя упомянула Эгвейн во время своего прошлого визита.

– Ну что ж, – начала Эгвейн, прихлебывая чай, – попробую судить объективно. Думаю, лучше взглянуть на ситуацию с позиции лидеров Айя.

Бенней слегка нахмурилась.

– Возможно.

– Значит, можем ли мы предположить в описанной тобой ситуации, что эти секреты были доверены Айя на хранение? Что ж, хорошо. Тогда, с их точки зрения, тщательно оберегаемая информация оказалась под угрозой разоблачения. Представь, как это выглядит со стороны. Некто узнал секрет, который знать не должен. Это наводит на тревожную мысль об утечке среди посвященных в тайну людей.

Бенней побледнела.

– Полагаю, это так.

– Лучший способ выйти из ситуации состоит из двух частей, – продолжила Эгвейн, отпив еще чаю. Вкус был ужасным. – Во-первых, лидеров Айя нужно успокоить. Они должны знать, что в утечке информации нет их вины. На месте предполагаемой сестры, попавшей в неприятности, – если бы я не сделала ничего плохого – я бы пошла и все им объяснила. Тогда бы они смогли прекратить поиски виновного.

– Но, – возразила Бенней, – скорее всего, это не поможет сестре, которая, как мы предполагаем, оказалась в этой неприятной ситуации, избежать наказания.

– Но не навредит, – сказала Эгвейн. – Наверняка ее "наказывают", чтобы она не мешала, пока лидеры Айя ищут предателя. Когда они узнают, что на самом деле его нет, они, скорее всего, с симпатией отнесутся к сестре, попавшей в такое положение, особенно после того, как она предложит им хороший выход из ситуации.

– Выход? – переспросила Бенней. В ее руках застыла позабытая чашка чая. – И какой выход ты бы предложила?

– Самый лучший – это доверие. Очевидно, кое-кто из сестер знает эти секреты. Поэтому, если наша сестра доказала свою надежность и способности, возможно, лидеры ее Айя поймут, что лучше всего будет сделать ее одной из хранительниц этих секретов. Если подумать, это довольно простой выход.

Беннай задумалась, прямо над ее головой медленно крутилось на нитке чучело маленькой птички.

– Да, но сработает ли это?

– Это определенно лучше, чем работать в какой-нибудь заброшенной кладовой, сортируя свитки, – ответила Эгвейн. – Иногда незаслуженного наказания избежать не удается, но лучше не давать другим забыть, что оно действительно незаслуженно. Если она смирится со своим положением, то скоро все решат, что она заслуживает такого обращения.

«Спасибо тебе, Сильвиана, за этот небольшой урок».

– Да, – сказала Бенней, кивая. – Да, я думаю, ты права.

– Всегда готова помочь, Бенней, – ответила Эгвейн тихо, продолжая пить чай. – В подобных, разумеется, гипотетических ситуациях.

На секунду Эгвейн испугалась, что зашла слишком далеко, обратившись к Коричневой по имени. Но Бенней встретилась с ней взглядом, и потом даже чуть-чуть склонила голову в знак благодарности.

Если бы этот час, проведенный с Бенней, был единственной встречей на сегодня, Эгвейн все равно решила бы, что день прошел не зря. Несмотря на это, выйдя из «логова» Бенней, она неожиданно обнаружила послушницу, ожидающую её с указанием явится к Белой сестре по имени Нагора. У Эгвейн еще оставалось время до встречи с Мейдани, поэтому она пошла. Она не могла пренебречь вызовом к сестре, хотя ей, несомненно, потом придется отрабатывать за то, что не скребла полы.

У Нагоры Эгвейн пришлось тренироваться в логике, а заданные ей «логические задачки» были сильно похожи на просьбу о помощи – помочь разобраться со Стражем, который все больше впадал в уныние от старости и неспособности сражаться. Эгвейн помогла как могла; Нагора заявила, что у нее «блестящая логика», после чего отпустила ее. После этого Эгвейн получила еще один вызов, на этот раз от Суаны, одной из Восседающих Желтой Айя.

От Восседающей! Впервые одна из них позвала Эгвейн к себе. Она поспешила на встречу и была встречена горничной. Покои Суаны были больше похожи на сад, чем на жилье. Должность Восседающей позволяла Суане иметь апартаменты с окнами, и на всем внутреннем пространстве балкона она разбила сад. Кроме того, у нее были расставлены зеркала, отражающие солнечный свет внутрь комнаты, которая была уставлена горшками с миниатюрными деревцами и кустами в больших чанах с землей. Даже имелась маленькая грядка с морковью и редиской. Эгвейн с легкой брезгливостью заметила в одном из ящиков небольшую кучку гнилых клубней – вероятно, только что собранных, но каким-то образом уже успевших испортиться.

В комнате сильно пахло базиликом, чабрецом и дюжиной других трав. Несмотря на проблемы Башни, несмотря на гнилые растения, она почувствовала воодушевление от витавшего в комнате запаха жизни – вспаханной земли и свежей зелени. А Найнив еще жаловалась, что сестры в Белой Башне пренебрегали полезными свойствами трав! Если бы только она могла провести немного времени с пухлой, круглолицей Суаной!

Женщина показалась Эгвейн необыкновенно приятной. Суана повторила с ней серию плетений, многие из которых относились к Исцелению, которым Эгвейн никогда особо не блистала. И все же, должно быть ее мастерство произвело впечатление на Восседающую, потому что в середине урока – Эгвейн в это время сидела на табурете с подушкой между двумя деревцами в кадках, а Суана в более удобном кресле с кожаной обивкой – тон беседы изменился.

– Думаю, мы были бы очень рады видеть тебя среди Желтых, – сказала женщина.

Эгвейн открыла рот от удивления:

– У меня никогда не было таланта к Исцелению.

– Дело не в таланте, дитя, – сказала Суана. – Для того, чтобы быть Желтой, нужна страсть. Если ты любишь все исправлять, чинить то, что сломано, ты найдешь здесь свое призвание.

– Благодарю, – ответила Эгвейн. – Но Амерлин не принадлежит ни к одной Айя.

– Да, но она избирается из одной из них. Подумай об этом, Эгвейн. Я думаю, тебе у нас понравится.

Разговор получился неожиданно интересным. Суана явно не считала Эгвейн Амерлин, но факт того, что она пыталась завербовать Эгвейн в свою Айя, кое о чем говорил. Это значило, что она относилась к Эгвейн, как к законной сестре, по крайней мере, в какой-то степени.

– Суана, – сказала Эгвейн, проверяя, как далеко она может зайти, – Восседающие решили, что делать с напряженными отношениями между Айя?

– Я не представляю, что тут можно сделать, – ответила Суана, бросив взгляд на заросший балкон. – Если другие Айя решили, что Желтые их враги, то я не могу заставить их поумнеть.

«Они, наверно, говорят то же самое про вас», – подумала Эгвейн, но вместо этого сказала:

– Кто-то должен сделать первый шаг. Скорлупа недоверия становится все прочнее, и скоро ее будет трудно разбить. Может, если некоторые Восседающие из разных Айя вместе пообедают за одним столом, или их увидят прогуливающихся по коридорам в компании друг друга, то это послужит примером для всей Башни.

– Возможно… – сказала Суана.

– Они вам не враги, Суана, – сказала Эгвейн, позволив себе более твердый тон.

Женщина посмотрела на Эгвейн, нахмурившись, словно вспомнив, от кого она слышит совет.

– Ну что ж, я думаю, тебе пора. Уверена, у тебя на сегодня еще много дел.

Эгвейн вышла, осторожно обходя склоненные ветви и ряды горшков. Как только она покинула Желтый сектор Башни и вновь встретила свой эскорт из Красной Айя, на ум ей пришла интересная закономерность. Она была на трех встречах, и ей не было назначено ни одного наказания. Она не знала, что и думать. Она ведь даже двоих из них прямо в лицо назвала по имени!

Они были почти готовы ее признать. К сожалению, это была лишь малая часть битвы. Основной задачей было сделать так, чтобы Белая Башня выжила, несмотря на раздор, который сеяла Элайда.

* * *

Апартаменты Мейдани оказались неожиданно удобными и уютными. Эгвейн всегда считала Серых сестер похожими на Белых – полностью лишенными страстей, отличными дипломатами, у которых не было времени на лишние эмоции и легкомыслие.

Здесь же вся обстановка указывала на страсть к путешествиям. На стенах, словно произведения искусства, были развешены карты в изысканных рамах. По бокам одной из них висела пара айильских копий, на другой были изображены острова Морского Народа. В то время как многие предпочли бы фарфор, который обычно ассоциируются с Морским Народом, у Мейдани имелась небольшая коллекция серег и цветных раковин, заботливо обрамленная и снабженная небольшой табличкой с датами приобретения.

Гостиная походила на музей, посвященный путешествиям ее хозяйки. Брачный нож из Алтары, украшенный четырьмя сверкающими рубинами, висел рядом с небольшим кайриэнским флагом и шайнарским мечом. Под каждым предметом была маленькая табличка, разъясняющая его значимость. Брачный нож, например, был подарен Мейдани за ее помощь в разрешении спора между двумя знатными родами после смерти очень влиятельного землевладельца. Его жена подарила этот нож в знак благодарности.

Кто бы мог подумать, что женщина, которая всего несколько недель назад за обедом вела себя так беспомощно, обладает такой замечательной коллекцией? Даже ковер, привезенный из таинственной Шары – подарок Мейдани от купца в благодарность за исцеление его дочери – имел собственную табличку. Ковер был необычным. Свитый из какого-то материала, напоминающего тонкий крашенный тростник, он по краям был украшен кисточками из необычного серого меха. На узоре были изображены странные животные с длинными шеями.

Сама Мейдани сидела в причудливом кресле, сплетенном из ивовых прутьев и больше похожем на куст, случайно принявший форму кресла. В любом другом месте Башни оно было бы совершенно неуместно, но отлично смотрелась здесь, где каждый предмет был по-своему необычным. Они не подходили друг к другу, но, тем не менее, были единой коллекцией даров, обретенных в странствиях.

К удивлению Эгвейн, Серая выглядела совсем не так, как на обеде у Элайды. Вместо яркого платья с глубоким вырезом она была одета в простое закрытое белое платье, длинное и расклешенное. Оно было скроено словно специально, чтобы скрыть грудь. Ее темно-золотые волосы были собраны на затылке, и на ней не было никаких украшений. Интересно, был ли этот контраст умышленным?

– Ты не спешила вызывать меня, – сказала Эгвейн.

– Я не хотела вызвать подозрения Амерлин, – ответила Мейдани, пока Эгвейн шла по экзотическому ковру из Шары. – Кроме того, я до сих пор не уверена, как к тебе относиться.

– Мне не важно, как ты ко мне относишься, – спокойно сказала Эгвейн, усаживаясь в большое дубовое кресло с табличкой, утверждающей, что это подарок ростовщика из Тира. – Амерлин не нуждается в расположении тех, кто за ней следует, пока они ей повинуются.

– Ты захвачена и повержена.

Эгвейн вскинула бровь, встретив взгляд Мейдани.

– Захвачена, верно.

– Совет мятежниц, должно быть, уже избрал новую Амерлин.

– Я точно знаю, что не избирал.

Мейдани помедлила. Раскрытие наличия связи с мятежными Айз Седай было рискованным шагом, но если она не сможет сохранить верность Мейдани и других шпионок, тогда она действительно влипла. Эгвейн полагала, что сможет легко добиться ее поддержки, с учетом того, какой испуганной Мейдани выглядела за ужином. Но, похоже, женщиной было не так просто управлять, как показалось на первый взгляд.

– Ну что ж, – сказала Мейдани. – Даже если это так, ты должна знать, что они выбрали тебя, чтобы сделать своей марионеткой – куклой, которой можно управлять.

Эгвейн посмотрела женщине в глаза.

– У тебя нет реальной власти, – слегка дрожащим голосом продолжила Мейдани.

Эгвейн продолжала смотреть ей в глаза. Разглядывая ее, Мейдани постепенно мрачнела. На безвозрастном, гладком лице Айз Седай появились морщинки. Она всматривалась в глаза Эгвейн словно каменщик, исследующий трещины в кирпиче перед тем, как использовать его в кладке стены. Видимо, то, что она увидела, лишь еще больше ее смутило.

– Итак, – продолжила Эгвейн, как будто не услышав предыдущее высказывание, – объясни, почему ты не сбежала из Башни. Хотя я верю, что слежка за Элайдой важна, ты должна понимать, что теперь, когда Элайда знает, кому ты на самом деле верна, ты находишься в большой опасности. Почему же ты не уходишь?

– Я… не могу сказать, – ответила Мейдани, отведя глаза.

– Я приказываю тебе как твоя Амерлин.

– Я все равно не могу сказать. – Мейдани опустила глаза, словно стыдясь.

«Занятно», – подумала Эгвейн, скрывая разочарование.

– Очевидно, ты не понимаешь всю серьезность ситуации. Или ты признаешь мою власть, или признаешь власть Элайды. Середины нет, Мейдани. И я обещаю тебе: если Элайда останется на Престоле Амерлин, ты почувствуешь, как жестоко она расправляется с теми, кого считает предателями.

Мейдани продолжала смотреть в пол. Несмотря на ее начальное сопротивление, казалось, что вся ее решимость испарилась.

– Ясно. – Эгвейн встала. – Ты предала нас, не так ли? Ты перешла на сторону Элайды до того, как тебя раскрыли, или после того, как созналась Беонин?

Мейдани тут же встрепенулась.

– Что? Нет! Разумеется, я нас не предавала! – Вид у нее был нездоровый: лицо побледнело, губы сжались в тонкую линию. – Как ты только могла подумать, что я поддерживаю эту ужасную женщину? Мне отвратительно то, что она сделала с Башней.

Что ж, это было весьма недвусмысленно; очень сложно найти лазейку в этом ответе, чтобы обойти Три Клятвы. Или Мейдани говорила правду, или она из Черной Айя, хотя Эгвейн не верилось, что Черная сестра подставит себя, высказывая открытую ложь, которую довольно легко можно разоблачить.

– Почему же тогда ты не сбежала? – спросила Эгвейн. – Зачем осталась?

Мейдани помотала головой.

– Я не могу сказать.

Эгвейн сделала глубокий вдох. Что-то в этом разговоре ее раздражало.

– Ты, по крайней мере, скажешь мне, почему ты так часто обедаешь с Элайдой? Уж наверно не потому, что тебе нравится такое обхождение.

Мейдани покраснела.

– Мы с Элайдой были подругами по подушке, когда были послушницами. Остальные решили, что, если я возобновлю наши отношения, то, возможно, смогу узнать что-нибудь ценное.

Эгвейн скрестила руки на груди.

– Очевидно, безрассудно полагать, что она тебе поверит. Хотя жажда власти толкает Элайду на необдуманные действия, поэтому, возможно, этот план не был совсем уж глупым. Несмотря на это, она никогда не станет тебе доверять, ведь теперь она знает, на чьей ты стороне.

– Я знаю. Но было решено, что я не подам вида, что знаю об этом. Если бы я ушла, это выдало бы нашу осведомленность о том, что нас разоблачили, а это одно из немногих ценных преимуществ, которые у нас есть.

Не настолько ценное, чтобы она не могла сбежать из Башни. Своим присутствием она ничего не могла добиться. Тогда почему? Казалось, что-то держит женщину. Что-то серьезное. Может, обещание?

– Мейдани, – сказала Эгвейн, – я должна знать, что ты мне не договариваешь.

Она помотала головой, вид у нее был испуганным. «Во имя Света!» – подумала Эгвейн. – «Я не стану обходиться с ней так же, как это делает Элайда за ужином».

Эгвейн откинулась.

– Выпрямись, Мейдани. Ты же не какая-нибудь жеманная послушница. Ты Айз Седай. Так и веди себя соответственно.

Женщина встрепенулась и сверкнула глазами в ответ на язвительное замечание. Эгвейн одобрительно кивнула.

– Мы исправим весь вред, нанесенный Элайдой, и я займу свое законное место Амерлин. Но у нас много работы.

– Я не могу…

– Да, – перебила ее Эгвейн. – Ты не можешь рассказать мне, в чем дело. Я подозреваю, здесь замешаны Три Клятвы, хотя Свет знает как именно. Мы можем обойти это препятствие. Ты не можешь рассказать, почему ты осталась в Башне. Но ты можешь мне показать?

Мейдани вздернула подбородок.

– Я не уверена. Я бы могла отвести тебя… – она внезапно смолкла. Да, одна из Клятв не позволяла ей продолжить. – Должно быть, я смогу показать, – нескладно закончила Мейдани. – Я не уверена.

– Так давай выясним. Насколько опасно будет позволить моим Красным надзирательницам последовать за нами?

Мейдани побледнела.

– Очень.

– Тогда мы должны от них избавиться, – сказала Эгвейн, размышляя, с отсутствующим видом постукивая ногтем по подлокотнику своего большого дубового кресла. – Мы могли бы выйти из сектора Серых другим путем, но если нас заметят, это может вызвать лишние вопросы.

– В последнее время Красные постоянно шпионят у выходов из нашего сектора, – сказала Мейдани. -Подозреваю, что все Айя так же следят друг за другом. Уйти незамеченными будет трудно. За мной они не пойдут, но если увидят тебя…

Шпионки, следящие за другими Айя? Свет! Неужели все так плохо? Смахивает на разведку вражеского лагеря. Она не могла пойти на риск быть замеченной вместе с Мейдани, но, если пойти одной, то это тоже привлечет внимание – Красные знали, что Эгвейн должна быть под охраной.

Проблема могла быть решена только одним способом. Эгвейн посмотрела Мейдани в глаза. Насколько можно ей доверять?

– Ты даешь слово, что не поддерживаешь Элайду и признаешь мой авторитет?

Женщина заколебалась, потом кивнула.

– Даю.

– Если я кое-что тебе покажу, клянешься ли ты не открывать этого никому без моего разрешения?

Она нахмурилась.

– Да.

Эгвейн решилась. Глубоко вздохнув, она обняла Источник.

– Смотри внимательно, – сказала она, сплетая потоки Духа. Ослабленная корнем вилочника, она была недостаточно сильна, чтобы открыть врата, но могла показать Мейдани плетение.

– Что это? – спросила Мейдани.

– Это называется "врата", – ответила Эгвейн. – Они используются для Перемещения.

– Перемещение невозможно! – быстро возразила Мейдани. – Эта способность утеряна вот уже… – она запнулась, вытаращив глаза.

Эгвейн позволила плетению исчезнуть. И тут же Мейдани с решительным видом обняла Источник.

– Подумай о месте, куда ты хочешь попасть, – инструктировала ее Эгвейн. – Ты должна хорошо знать место, из которого перемещаешься, чтобы это сработало. Полагаю, твоя собственная комната тебе хорошо знакома. Выбери место, где наверняка никого нет – врата могут быть опасны, если откроются не там, где надо.

Мейдани кивнула, качнув золотистой прической, и сосредоточилась. Она искусно скопировала плетение Эгвейн, и прямо между ними открылись врата – сверкающая белая линия прорезала воздух и развернулась в прямоугольник. Вход оказался со стороны Мейдани, Эгвейн видела только мерцающее пятно, похожее на поток теплого воздуха, искажающего свет. Она обошла врата и увидела сквозь них темные плиты коридора. Белые и коричневые плиты пола чередовались между собой, и в коридоре не было видно окон. «Подвалы Башни», – догадалась Эгвейн.

– Быстрее, – сказала Эгвейн. – Если я не выйду из вашего сектора через час, мои Красные спутницы начнут интересоваться, что это меня так задержало. То, что ты вызвала меня, уже подозрительно. Будем надеяться, что Элайда не настолько подозрительна, чтобы все сопоставить.

– Да, Мать, – ответила Мейдани, поспешно подхватив со стола бронзовый светильник с трепещущим язычком пламени. Внезапно она остановилась.

– Что? – спросила Эгвейн.

– Просто я удивлена.

Эгвейн чуть не спросила, что тут такого удивительного, но потом она все поняла по глазам Мейдани. Она была удивлена тому, как быстро подчинилась. Тому, насколько естественна была мысль об Эгвейн как Амерлин. Женщина пока признала ее власть не полностью, но была к этому близка.

– Скорее, – повторила Эгвейн.

Мейдани кивнула и шагнула во врата, за ней последовала Эгвейн. Хотя в коридоре по другую сторону не было пыли, воздух был затхлым. На стенах не было украшений, которые встречались в коридорах верхних ярусов, и единственным звуком было тихое шуршание крыс. Крысы в Белой Башне! Когда-то это показалось бы невероятным. Неработающие малые стражи были лишь еще одной невероятностью поверх постоянно растущей кучи.

Это место не пользовалось частым вниманием слуг. Вероятно, поэтому Мейдани выбрала его для открытия врат. Хорошо и правильно, но все же она, наверно, проявила излишнюю осторожность. Подъем из подвалов Башни в главные коридоры, чтобы найти то, что Мейдани хочет ей показать, отнимет драгоценное время. И это, в свою очередь, вызовет дальнейшие проблемы. Что произойдет, если другие сестры обратят внимание на то, что Эгвейн ходит по коридорам без привычного эскорта Красных?

Не успела Эгвейн высказать вслух свои опасения, как Мейдани двинулась вперед. Но не вверх по коридору к лестнице, а вглубь, в подвалы Башни. Эгвейн нахмурилась, но последовала за ней.

– Я не уверена, что мне будет позволено показать тебе, – тихо сказала Мейдани, шурша на ходу юбками, что по звуку напоминало шуршание крыс за стеной. – И все же должна предупредить – то, что ты узнаешь, будет для тебя неожиданным. И, возможно, опасным.

Имела ли Мейдани в виду физическую или политическую опасность? Что касается последней, то Эгвейн и так уже увязла по уши. Все же она кивнула, серьезно относясь к предостережению.

– Понимаю. Но если в Башне происходит что-то опасное, я должна об этом знать. Это не только мое право, но и обязанность.

Мейдани ничего больше не сказала. Она вела Эгвейн извилистыми переходами, бормоча, что не мешало бы взять с собой Стража. Видимо, он был в городе с каким-то поручением. Коридор извивался почти как тело Великого Змея. Как раз когда Эгвейн начала проявлять нетерпение, Мейдани остановилась у закрытой двери. Она ничем не выделялась среди дюжины дверей других позабытых кладовых основного коридора. Мейдани нерешительно подняла руку, затем резко стукнула.

Дверь немедленно распахнулась, и в ней показался рыжеволосый Страж с квадратным подбородком, который окинул их острым взглядом. Он посмотрел на Мейдани, затем повернулся к Эгвейн, и его лицо помрачнело. Его рука дернулась, словно он с трудом удержался, чтобы не вцепиться в меч, висевший у него на боку.

– Это, должно быть, Мейдани, – прозвучал женский голос изнутри комнаты, – пришла доложить о своей встрече с девочкой. Адсалан?

Страж сделал шаг в сторону, открывая вид маленькой комнаты с ящиками вместо стульев. На них сидели четыре женщины, все Айз Седай. И, что удивительно, все они были из разных Айя! Эгвейн давно не видела, чтобы четверо разных Айя даже прогуливались вместе по коридорам, не говоря уж о совместном совещании. Среди них не было Красных, и все четверо были Восседающими.

Сине – пышная женщина в белом платье, отделанном серебром, Восседающая из Белой Айя – имела густые черные волосы и брови, ее бледно-голубые глаза рассматривали Эгвейн безо всякого выражения. Рядом с ней сидела Дозин, Восседающая из Желтой Айя. Она была стройной и высокой для кайриэнки, ее дорогое розовое платье было украшено золотой вышивкой. Ее волосы украшали сапфиры, в тон камню в подвеске на лбу.

Юкири, Серая сестра, сидела рядом с Дозин. Юкири была одной из самых маленьких женщин, которых Эгвейн когда-либо встречала, но она всегда вела себя так, что казалась главной, даже когда рядом находились высокие Айз Седай. Последней была алтаранка Саэрин, Восседающая от Коричневых. Как и многие Коричневые сестры, она носила платье без украшений – сейчас на ней было рыжевато-коричневое. На ее оливковой коже, на левой щеке темнела царапина. Эгвейн очень мало знала о ней. Из всех сестер в комнате она казалась менее других потрясенной появлением Эгвейн.

– Что ты наделала? – ошеломленно воскликнула Сине, обращаясь к Мейдани.

– Адсалан, затащи их внутрь, – сказала Дозин, вставая и поспешно взмахивая рукой. – Если кто-нибудь будет проходить мимо и увидит здесь эту девчонку ал'Вир…

Мейдани сжалась при этих резких словах, – да, с ней еще придется много поработать, прежде чем она опять станет вести себя как Айз Седай. Эгвейн сама шагнула в комнату, чтобы грубый Страж не втащил ее силком. Мейдани вошла за ней, и Адсалан со стуком захлопнул дверь. Комната была освещена парой светильников, которые не давали достаточно света, как будто добавляя скрытности этому тайному собранию.

Судя по тому, как на ящиках расположились Восседающие, их можно было счесть тронами, поэтому Эгвейн тоже уселась на один из них.

– Тебе не давали разрешения садиться, девочка, – холодно сказала Саэрин. – Мейдани, что означает этот произвол? Твоя клятва должна была удержать тебя от такой ошибки!

– Клятва? – переспросила Эгвейн. – И о какой же клятве идет речь?

– Помолчи, девочка, – бросила Юкири, хлестнув Эгвейн потоком Воздуха поперек спины. Это было столь слабое наказание, что Эгвейн чуть не рассмеялась.

– Я не нарушила клятву! – быстро сказала Мейдани, встав рядом с Эгвейн. – Вы приказали мне не говорить никому об этих встречах. Что ж, я подчинилась – я ей не сказала. Я показала. – В женщине тлела искра сопротивления. Это хорошо.

Эгвейн не до конца понимала, что происходит, но собрание четырех Восседающих было очень благоприятным стечением обстоятельств. Она никогда бы не подумала, что ей представится шанс поговорить со столькими сразу, и, если они встретились по собственному желанию, то, возможно, не поддались всеобщему разложению, происходящему в Башне.

Или их встреча была устроена с темными намерениями? Неизвестные Эгвейн клятвы, встречи вдали от обитаемых покоев Башни, Страж у дверей… эти женщины были из четырех Айя или из одной? Не угодила ли она невольно в самое гнездо Черных?

Ее сердце забилось сильнее, и Эгвейн заставила себя не делать поспешных выводов. Если они были Черными, тогда она попалась. Если нет, тогда у нее много работы.

– Весьма неожиданная оплошность, – спокойно сказала Сине, обращаясь к Мейдани. – Теперь, Мейдани, мы будем внимательнее относиться к формулировке приказов.

Юкири кивнула.

– Я не думала, что ты, как маленькая, из одной только злости нас выдашь. Мы должны были помнить, что ты, как и все мы, попытаешься обойти или исказить клятву в своих интересах.

«Подожди-ка», – подумала Эгвейн. – «Это похоже на…».

– Разумеется, – сказала Юкири. – Думаю, наказание будет соответствовать твоему проступку. Но что мы будем делать с девочкой, которую она привела? Она не клялась на Жезле, поэтому было бы…

– Вы взяли с нее четвертую клятву, так? – перебила Эгвейн. – О чем, ради Света, вы думали?

Юкири глянула на нее, и Эгвейн почувствовала очередной удар потоком Воздуха.

– Тебе не давали разрешения говорить.

– Амерлин не нуждается в разрешении, чтобы говорить, – ответила Эгвейн, свысока глядя на женщин. – Что вы наделали, Юкири? Вы предали все, что делает нас теми, кто мы есть! Клятвы не должны использоваться, как инструмент управления. Неужели вся Башня обезумела заодно с Элайдой?

– Это не безумие, – вдруг сказала Саэрин, вклиниваясь в разговор. Коричневая покачала головой увереннее, чем Эгвейн могла ожидать от кого-то из ее Айя. – Это было сделано лишь по необходимости. Ей нельзя было верить после того, как она участвовала в мятеже.

– Ты думаешь, мы не знаем о твоем собственном участии в этом, Эгвейн ал'Вир? – спросила Юкири. Заносчивая Серая с трудом контролировала свой гнев. – Если мы тобой займемся, не жди, что с тобой будут нянчиться так же, как это делает Элайда.

Эгвейн сделала неопределенный жест рукой.

– Усмирите меня, казните или побейте, Юкири. Хаос в Башне все равно никуда не денется. И нельзя обвинять в этом тех, кого вы с такой легкостью окрестили мятежницами. А тайные собрания в подвалах, незаконное принуждение к клятвам – эти преступления, по крайней мере, равны отделению от Элайды.

– Ты не имеешь права нас допрашивать, – тише сказала Сине. Она казалась неувереннее остальных. – Иногда приходится принимать трудные решения. Мы не можем терпеть Друзей Темного среди Айз Седай и приняли меры, чтобы их выловить. Все здесь присутствующие доказали Мейдани, что мы не друзья Тени, поэтому в том, что она принесла нам клятву, нет никакого вреда. Это был обоснованный шаг, чтобы быть уверенными, что у нас общие цели.

Эгвейн сохраняла внешнее спокойствие. Сине только что признала существование Черной Айя! Эгвейн никогда бы не подумала, что услышит подобное из уст Восседающей, особенно в присутствии стольких свидетелей. Так значит, эти женщины использовали Клятвенный Жезл для поисков Черных сестер. Если взять любую сестру, освободить ее от всех клятв и заставить ее опять принести Три Клятвы, можно прямо спросить, Черная она или нет. Отчаянный метод, но приемлемый в тяжелые времена, решила Эгвейн.

– Я признаю, что план разумный, – сказала Эгвейн. – Но не было необходимости заставлять эту женщину принести новую клятву!

– А если известно, что она нелояльна? – потребовала ответа Саэрин. – Только потому, что она не Друг Темного, еще не значит, что она не предаст нас иначе.

Наверно именно из-за данной клятвы о подчинении Мейдани не могла уйти из Башни. Эгвейн ощутила внезапный прилив сочувствия к бедной женщине. Отправленная в Башню салидарскими Айз Седай шпионить, но обнаруженной этими женщинами, вероятно, при поисках Черных сестер, затем разоблаченная при попытке войти в доверие к Элайде. Она оказалась между трех огней.

– Все равно это недопустимо, – сказала Эгвейн. – Но мы вернемся к этому позже. Что насчет Элайды? Вы установили, Черная она или нет? Кто дал вам это задание, и как образовалась ваша группа?

– Ха! Почему мы вообще с ней говорим? – возмутилась Юкири, вставая и упирая руки в боки. – Мы должны решить, что с ней делать, а не отвечать на ее вопросы!

– Чтобы помочь вам в этом деле, – сказала Эгвейн, – я должна знать факты.

– Ты здесь не для того чтобы помогать, дитя, – возразила Дозин. Голос стройной кайриэнки из Желтой Айя был твердым. – Очевидно, Мейдани привела тебя, чтобы продемонстрировать свое неподчинение. Как капризный ребенок.

– А что насчет остальных? – спросила Сине. – Мы должны собрать их и убедиться, что приказы для них сформулированы как надо. Не хотим же мы, чтобы кто-то из них пошел к Амерлин до того, как мы узнаем, кого они на самом деле поддерживают.

«Остальные?» – Подумала Эгвейн. – «Неужели они взяли клятву со всех шпионок? Это было логичным. Найди одну, и легко узнаешь имена остальных».

– Так вы обнаружили кого-нибудь из Черной Айя? – спросила Эгвейн. – Кто они?

– Помолчи, дитя, – сказала Юкири, сверля Эгвейн своими зелеными глазами. – Еще слово, и я позабочусь, чтобы тебя пороли, пока ты не выплачешь все слезы.

– Сомневаюсь, Юкири, что ты сможешь назначить мне больше наказаний, чем я уже получаю, – спокойно ответила Эгвейн. – Если только я не буду брать уроки у Наставницы Послушниц каждый день напролет. Кроме того, если бы ты отправила меня к ней, что бы я ей сказала? Что ты лично назначила мне наказание? Она знает, что сегодня я не должна была с тобой встречаться. У нее бы возникли вопросы.

– Мы могли бы назначить тебе наказание через Мейдани, – сказала Сине, Белая сестра.

– Она не сделает этого, – возразила Эгвейн. – Она признает меня Амерлин.

Сестры уставились на Мейдани. Эгвейн задержала дыхание. Мейдани сумела сделать кивок, хотя выглядела испуганной из-за противостояния остальным сестрам. Эгвейн облегченно выдохнула.

Саэрин смотрела с удивлением и любопытством. Юкири, все еще стоящую со скрещенными на груди руками, было не так легко переубедить:

– Это не имеет значения. Мы просто прикажем ей назначить тебе наказание.

– Неужели? – сказала Эгвейн. – Я думала, вы сказали, что четвертая клятва предназначена для восстановления единства и для того, чтобы она не выдала ваши секреты Элайде. Теперь вы хотите использовать эту клятву как дубину, чтобы вертеть Мейдани как вам захочется?

В комнате повисла тишина.

– Вот почему клятва повиновения – ужасная идея, – сказала Эгвейн. – Ни одна женщина не должна иметь столько власти над другой. От этого всего лишь один маленький шаг до Принуждения. Я еще не решила, обоснована ли эта мерзость хоть в какой-то мере. То, как вы обращаетесь с Мейдани и с остальными, скорее всего, повлияет на это решение.

– Я что, должна повторять? – резко сказала Юкири, обращаясь к сообщницам. – Зачем мы тратим время на болтовню с этой девчонкой, словно курицы в курятнике? Нам нужно принять решение!

– Мы разговариваем с ней потому, что она, похоже, твердо решила стать для нас помехой, – бросила Саэрин, разглядывая Эгвейн. – Сядь, Юкири. Я разберусь с девочкой.

Эгвейн встретилась взглядом с Саэрин, ее сердце учащенно билось. Юкири фыркнула, но села, и, похоже, вспомнив наконец, что она Айз Седай, приняла невозмутимый вид. Эта группа находится под сильным давлением. Если выплывет наружу то, чем они занимаются…

Эгвейн продолжала смотреть на Саэрин. Она полагала, что главная среди них Юкири – она и Саэрин были почти равны по силе, а Коричневые обычно покорны. Но она ошибалась; слишком просто судить о женщине по ее Айя.

Саэрин подалась вперед и твердо сказала:

– Дитя, нам необходимо твое послушание. Мы не можем заставить тебя поклясться на Клятвенном Жезле, и, в любом случае, сомневаюсь, что ты бы согласилась дать клятву повиновения. Но ты не можешь продолжать эту игру в Престол Амерлин. Все мы знаем, как часто тебя наказывают, и все мы знаем, как мало от этого проку. Поэтому позволь мне попробовать другой подход, который никто, я полагаю, не пытался использовать: разумные доводы.

– Можешь продолжать, – сказала Эгвейн.

Коричневая сестра хмыкнула в ответ.

– Хорошо. Во-первых, ты не можешь быть Амерлин. С этим корнем вилочника ты едва способна направлять!

– А разве власть Амерлин заключается в силе ее способности направлять? – спросила Эгвейн. – Значит, она не более чем тиран, и люди подчиняются ей потому, что она может их заставить?

– Ну, нет, конечно, – сказала Саэрин.

– Тогда я не вижу связи между моей властью и корнем вилочника.

– Ты была понижена до послушницы.

– Только Элайда может быть настолько глупой, чтобы полагать, что кто-то имеет право лишить Айз Седай ее звания, – возразила Эгвейн. – Прежде всего, ей нельзя было позволять даже подумать, что у нее может быть такое право.

– Если бы она так не думала, – сказала Саэрин, – ты была бы уже мертва, девочка.

Эгвейн опять встретилась взглядом с Саэрин.

– Иногда я думаю, что было бы лучше умереть, чем видеть то, что Элайда сотворила с женщинами Белой Башни.

Эти слова вызвали тишину в комнате.

– Должна сказать, – тихо сказала Сине, – твои притязания совершенно абсурдны. Элайда Амерлин, потому что по всем правилам была возвышена Советом. Поэтому ты не можешь быть Амерлин.

Эгвейн покачала головой.

– Она была "возвышена" после позорного и незаконного смещения Суан Санчей. Как ты при этом можешь называть положение Элайды "законным"? – Внезапная догадка пришла ей на ум, рискованное предположение, но оно показалось ей правильным. – Ответь мне. Вы допрашивали кого-нибудь из Восседающих? Вы нашли среди них Черных?

Хотя взгляд Саэрин оставался спокойным, Сине смущенно отвела глаза.

– «Точно!» - Подумала Эгвейн.

– Нашли, – сама себе ответила Эгвейн. – Логично. Если бы я была из Черной Айя, я бы очень постаралась, чтобы одну из моих сообщниц, Друзей Темного, сделали Восседающей. С этой должности им легче управлять Башней. А теперь скажите мне. Среди тех, кто возвел Элайду на Престол, был ли кто-нибудь из этих Черных Восседающих? И встал ли кто-то из них при низложении Суан?

Ответом ей была тишина.

– Отвечайте! – потребовала Эгвейн.

– Мы нашли Черную сестру среди Восседающих, – наконец сказала Дозин. – И… да, она одна из тех, кто встал за смещение Суан Санчей. – Ее голос был унылым. Она поняла, к чему клонит Эгвейн.

– Суан была смещена при минимально необходимом числе голосов Восседающих, – сказала Эгвейн. – Одна из них была Черной, что делает ее голос недействительным. Вы низложили и усмирили свою Амерлин, убили ее Стража, и все это сделано незаконно.

– Во имя Света, – прошептала Сине. – Она права.

– Это все надумано, – снова вставая, сказала Юкири. – Если мы будем судить задним числом, пытаясь выяснить, какая из Амерлин, возможно, была избрана сестрами из Черной Айя, тогда у нас появятся основания подозревать каждую Амерлин, которая когда-либо носила палантин!

– О? – спросила Эгвейн. – И сколько из них были избраны с минимумом присутствующих членов Совета? Это лишь одна причина, по которой смещать Суан таким образом было роковой ошибкой. Когда возводили меня, мы убедились, что каждая Восседающая в лагере знала, что происходит.

– Лже-Восседающие, – подчеркнула Юкири. – Получившие свои места незаконно!

Эгвейн повернулась к ней, радуясь, что они не могли слышать, как сильно от волнения бьется ее сердце. Она должна удержать контроль над ситуацией. Обязана.

– Ты называешь нас ложными, Юкири? И за какой Амерлин ты хочешь следовать? За той, что делает из Айз Седай послушниц и Принятых, расформировывает целые Айя и вызывает раздоры в Башне опаснее любой когда-либо ее осаждавшей армии? За женщиной, которая была избрана при содействии Черной Айя? Или лучше служить Амерлин, которая пытается все это исправить?

– Ты, конечно, не имеешь в виду, что мы служили интересам Черных, выбирая Элайду, – сказала Дозин.

– Я думаю, мы все служим интересам Тени, – резко сказала Эгвейн, – пока мы позволяем себе оставаться разделенными. Как, по-вашему, Черные отреагировали на почти тайное смещение Престола Амерлин, за которым последовал раскол среди Айз Седай? Я бы не удивилась, проведя расследование и обнаружив, что эта безымянная Черная сестра, которую вы обнаружили, не единственный Друг Темного среди тех, кто приложил руку к смещению законной Амерлин.

Эти слова вызвали очередную паузу в разговоре.

Наконец, Саэрин расслабилась и вздохнула.

– Мы не можем изменить прошлого. Хотя твои доводы и проливают свет на некоторые вопросы, Эгвейн ал'Вир, но, в конечном счете, они тщетны.

– Я согласна, что мы не можем изменить то, что уже произошло, – кивнув ей, сказала Эгвейн. – Зато мы можем думать о будущем. Я считаю вашу работу по поиску Черной Айя превосходной, но еще больше меня радует ваша готовность работать над этой задачей сообща. Сейчас это большая редкость для Башни. Я прошу вас сделать именно это своей основной целью – возвращение единства Белой Башне. Чего бы это ни стоило.

Она встала, почти уверенная, что получит замечание, но казалось, они забыли, что разговаривают с "послушницей" и мятежницей.

– Мейдани, – сказала Эгвейн. – Ты признаешь меня Амерлин.

– Да, Мать, – подтвердила женщина, склоняя голову.

– Тогда я поручаю тебе продолжить работать с этими женщинами. Они нам не враги и никогда ими не были. Посылать тебя шпионить было ошибкой, которую я бы хотела предотвратить. Тем не менее, раз ты все-таки здесь, твоя помощь будет полезной. Сожалею, что тебе придется продолжить притворяться перед Элайдой, но я одобряю проявленное тобой мужество.

– Я сделаю все, что потребуется, Мать, – сказала она, хотя выглядела удрученной.

Эгвейн окинула взглядом остальных.

– Верность лучше заработать, чем взять силой. Клятвенный Жезл здесь?

– Нет, – сказала Юкири. – Его трудно унести незаметно. Мы можем брать его только при оказии.

– Жаль, – сказала Эгвейн. – Я бы хотела принести Клятвы. Несмотря на это, вы срочно возьмете его и освободите Мейдани от четвертой клятвы.

– Мы подумаем, – сказала Саэрин.

Эгвейн выгнула бровь.

– Как хотите. Но знайте, что, как только Белая Башня восстановит единство, Совет узнает о вашем поступке. Мне бы хотелось рассказать им, что вы сделали это из предосторожности, а не в стремлении к недозволенной власти. Если я вам понадоблюсь в ближайшие несколько дней, вы можете послать за мной, но, естественно, найдите способ избавиться от двух наблюдающих за мной Красных сестер. Я бы не хотела опять использовать Перемещение в Башне, чтобы случайно не открыть слишком много тем, кому лучше оставаться в неведении.

Ее последние слова повисли в воздухе, когда она направилась к двери. Страж не остановил ее, хотя смотрел на нее подозрительно. Она гадала, чьим он был Стражем – ей казалось, что ни у кого из сестер, сидящих в комнате, не было Стража, хотя она не была в этом уверена. Возможно, он принадлежал одной из шпионок, посланных из Салидара, и был позаимствован Саэрин и остальными. Это объяснило бы его присутствие.

Мейдани поспешно вышла за Эгвейн из комнаты, оглядываясь через плечо, словно ожидая возражения или неодобрения из-за того, что она последовала за ней. Страж просто захлопнул за ними дверь.

– Не могу поверить, что у тебя получилось! – воскликнула Серая. – Они должны были подвесить тебя за лодыжки и заставить вопить!

– Они слишком умны для этого, – сказала Эгвейн. – Они единственные в этой треклятой Башне, кроме, может, Сильвианы, у кого на плечах есть что-то наподобие головы.

– Сильвианы? – удивленно переспросила Мейдани. – Разве она не бьет тебя каждый день?

– Несколько раз в день, – рассеянно ответила Эгвейн. – Она очень исполнительная, не говоря уже о серьезном отношении к обязанностям. Если бы среди нас было больше таких, как она, Башня уж точно не дошла бы до такого состояния.

Мейдани посмотрела на Эгвейн со странным выражением на лице.

– Ты действительно Амерлин, – сказала она, наконец. Странное замечание. Разве она не поклялась, что признает авторитет Эгвейн?

– Скорее, – сказала Эгвейн, ускоряя шаг. – Я должна успеть вернуться до того, как Красные что-либо заподозрят.

Глава 13. Предложение и отъезд.

Грядущая буря

Гавин замер лицом к двум Стражам, держа меч наизготовку. Сквозь щели сарая лился солнечный свет, искрились пыль и частицы соломы, поднятые в воздух сражающимися. Гавин медленно попятился, ступая по земляному полу, прямо по солнечным бликам. Воздух, касавшийся кожи, казался горячим. По вискам стекал пот, но когда два Стража атаковали его, хватка не ослабла.

Того, что был спереди, звали Слит. Это был ловкий длиннорукий мужчина с рублеными чертами лица. В неровном свете его лицо напоминало одну из незавершенных работ, что можно найти в мастерской скульптора: длинные тени поперек глаз, раздвоенный подбородок, кривой нос, когда-то сломанный и не Исцеленный. Слит носил длинные волосы и черные бакенбарды.

Хаттори была очень рада, когда ее Страж наконец-то прибыл в Дорлан. Она потеряла его у Колодцев Дюмай, и его история была из тех, о которых поют барды и менестрели. Слит пролежал несколько часов раненым, прежде чем в полузабытьи смог ухватить поводья своего коня и втащить себя в седло. Преданное животное везло его, едва живого, несколько часов, пока они не добрались до близлежащей деревни. Ее жители сперва намеревались выдать Слита местной шайке бандитов – их главарь незадолго до этого навестил деревню и обещал никого не трогать, если жители найдут и выдадут им любого, кто участвовал в битве, состоявшейся неподалеку. Однако дочь местного мэра отстояла жизнь Слита, убедив жителей, что за ранеными Стражами могут охотиться только Приспешники Темного. Жители деревни решили спрятать Слита, и девушка ухаживала за ним, пока он не поправился.

Слиту пришлось сбежать, как только он достаточно окреп, чтобы ехать верхом: дочка мэра, кажется, в самом деле в него влюбилась. Среди Отроков ходили слухи, что одной из причин побега Слита было то, что он и сам начал испытывать к девчонке симпатию. Большинство Стражей были не настолько глупы, чтобы привязываться к кому-либо. Слит ушел ночью, когда девушка и ее семья уже уснули, но в знак благодарности за милосердие жителей он нашел тех бандитов и сделал так, чтобы они больше никогда не побеспокоили деревню.

Подобные истории были основой для сказаний и легенд – по крайней мере, среди нормальных, простых людей. Для Стражей история Слита была почти обычной. Люди, подобные ему, притягивают к себе легенды, как обычные люди – блох. На самом деле, Слит не хотел распространяться о том, что с ним приключилось, но сдался под напором Отроков. Он вел себя так, будто то, что он выжил, было недостойной внимания ерундой. Он был Стражем. Выжить вопреки обстоятельствам, проскакать в беспамятстве мили по голой степи, с едва затянувшимися ранами расправиться с бандой разбойников – все это в порядке вещей, если ты Страж.

Гавин уважал их. Даже тех, кого убил. Особенно тех, кого убил. Это были люди особого сорта, проявлявшие такую преданность, такую бдительность. Такое смирение. В то время как Айз Седай дергали мир за ниточки, и чудовища вроде ал’Тора получали всю славу, такие люди, как Слит, изо дня в день незаметно делали героическую работу. Без славы и признания. Если их и вспоминали, то лишь как приложение к Айз Седай. Или их вспоминали другие Стражи – своих не забывают.

Слит атаковал, меч устремился вперед в прямом уколе, выполненном с максимальной скоростью. «Гадюка Высовывает Язык», смелый удар, был эффективнее из-за того, что Слит работал в паре с тощим невысоким мужчиной, что обходил Гавина слева. Марлеш был одним из двух Стражей в Дорлане – и его прибытие было куда менее драматичным, чем у Слита. Марлеш сопровождал основную группу из одиннадцати Айз Седай, которым удалось спастись у Колодцев Дюмай, и оставался с ними все время. Его собственная Айз Седай, хорошенькая молодая доманийка из Зеленой Айя по имени Вэша, с ленцой наблюдала за тренировкой от стены сарая.

Гавин встретил «Гадюку» «Котом, Танцующим на Стене», одним взмахом отбив удар в сторону и атаковав ноги. Он и не пытался достать Марлеша, это было защитное движение, призванное дать ему возможность следить за обоими противниками. Марлеш попробовал «Ласку Леопарда», но Гавин скользнул в «Объятия Воздуха», аккуратно отбив его удар в сторону и ожидая атаки Слита, который из двоих был наиболее опасен. Слит, мягко ступая, отвел свой меч в сторону, как только уткнулся спиной в большой стог сена в задней части душного сарая.

Гавин перешел в «Кота На Горячем Песке», когда Марлеш попытался провести «Колибри Целует Медвяную Розу». «Колибри» был не слишком подходящим приемом для подобной атаки, он редко был полезен против обороняющегося, но Марлешу, очевидно, надоело, что Гавин отражает каждый его удар. Он становился нетерпеливым. Гавин мог бы использовать это. И он использует.

Слит атаковал снова. Гавину пришлось уйти в защиту, так как Стражи насели вдвоем. Гавин немедленно перешел к «Яблоневому Цвету На Ветру». Его меч сверкнул трижды, заставив Марлеша отшатнуться с широко раскрытыми глазами. Марлеш выругался, бросившись вперед, но Гавин поднял меч и плавно перешел из предыдущей стойки к «Стряхивая Росу с Ветки». Он шагнул вперед в серии из шести резких ударов, по три на каждого противника, опрокинув Марлеша на землю – тот вступил в бой слишком быстро – и, дважды отбросив меч Слита в сторону, завершил прием, приставив свой клинок к горлу мужчины.

Оба Стража потрясенно смотрели на Гавина. У них была такая же реакция, когда он победил их в прошлый раз, и в позапрошлый тоже. Слит носил меч со знаком цапли на клинке и был почти легендой в Башне из-за своего мастерства. Поговаривали, что ему удалось выиграть у Лана Мандрагорана две схватки из семи, еще в то время, когда Мандрагоран участвовал в тренировочных боях с другими Стражами. Марлеш был не так знаменит, как его напарник, но он был искусный и вполне обученный Страж – вовсе не легкий противник.

Но Гавин победил. Снова. Когда он сражался, все казалось таким простым. Мир сжимался – как ягоды, из которых давят сок – во что-то поменьше и попроще, что можно разглядеть вблизи. Все, чего хотел Гавин – защищать Илэйн. Он хотел стоять на страже Андора. Возможно, научиться быть чуточку больше похожим на Галада.

Почему жизнь не может быть такой же простой, как поединок на мечах? Противники ясны и находятся прямо перед тобой. Награда очевидна: жизнь. Когда люди сражаются, между ними образуется связь. Обмениваясь ударами, они становятся побратимами.

Гавин убрал клинок и отступил назад, вкладывая меч в ножны. Он протянул руку Марлешу, и тот принял ее, тряхнув головой, как только поднялся.

– Ты поразителен, Гавин Траканд. Когда ты двигаешься, ты словно создан из света, цвета и тени. Против тебя я чувствую себя младенцем, взявшим в руки палку.

Слит не сказал ничего, вложив свой меч в ножны, но кивнул головой Гавину в знак уважения – так же, как и последние два раза, когда они сражались. Он был немногословный человек. Гавин ценил это.

В углу сарая стоял бочонок с водой, и, как только мужчины приблизились к нему, Корбет, один из Отроков, торопливо наполнил ковш и передал его Гавину. Гавин отдал его Слиту. Старший Страж снова кивнул и сделал глоток, а Марлеш взял кубок с пыльного подоконника и зачерпнул себе воды.

– Я говорю, Траканд, – продолжил невысокий Страж, – неплохо бы найти тебе клинок с какими-нибудь цаплями. Никто не должен сталкиваться с тобой, не зная, во что ввязался!

– Я не мастер клинка, – тихо сказал Гавин, забрав у кривоносого Слита ковш и сделав глоток воды. Вода была теплой и приятной на вкус. Это помогало избавиться от напряжения и почувствовать себя естественней.

– Ты убил Хаммара, не так ли? – спросил Марлеш.

Гавин заколебался. Та простота, что он чувствовал прежде, в бою, уже улетучивалась.

– Да.

– Что ж, тогда ты мастер клинка, – заявил Марлеш. – Тебе стоило забрать его меч, когда он погиб.

– Это было бы неуважением, – сказал Гавин. – К тому же, у меня не было времени на трофеи.

Марлеш рассмеялся, будто услышал нечто смешное, но Гавин не имел в виду ничего подобного. Он бросил взгляд на Слита, который с любопытством наблюдал за ним.

Шелест юбок возвестил о приближении Вэши. У Зеленой были длинные черные волосы и поразительные зеленые глаза, которые иногда казались едва ли не кошачьими.

– Ты наигрался, Марлеш? – спросила она с легким доманийским акцентом.

Марлеш усмехнулся.

– Тебе следует радоваться, что я играю, Вэша. Кажется, пару раз мои «игры» спасали твою шею на поле боя.

Она фыркнула и подняла бровь. Гавину не часто доводилось видеть столь неофициальные отношения между Айз Седай и Стражем, как у этих двоих.

– Пойдем, – сказала она, развернувшись на каблуках и направившись к открытой двери сарая. – Я хочу посмотреть, почему Наренвин и остальные так долго не выходят. Это попахивает заговором.

Марлеш пожал плечами и бросил свой кубок Корбету.

– Что бы они ни решили, надеюсь, это предполагает действия. Мне не нравится сидеть без дела в этом городке, пока к нам медленно подбираются солдаты. Если здесь станет еще напряженнее, я убегу и присоединюсь к Лудильщикам.

Гавин кивнул в ответ. Прошло несколько недель с тех пор, как он в последний раз осмелился отправить Отроков в рейд. Поисковые отряды Брина подбирались все ближе и ближе к городку, что давало все меньше и меньше возможности для вылазок по окрестностям.

Вэша уже вышла на улицу, но Гавин все еще слышал ее голос, сказавший: «Иногда ты говоришь, как ребенок». Марлеш только пожал плечами и, прежде чем покинуть сарай, махнул Гавину и Слиту на прощание рукой.

Гавин тряхнул головой, зачерпнул ковшом еще воды и сделал глоток.

– Иногда эти двое так напоминают мне брата и сестру.

Слит улыбнулся.

Гавин положил ковш, кивнул Корбету и направился к выходу. Он собирался проверить, что ждет Отроков на ужин, и убедиться, что еда будет распределена должным образом. Некоторые юнцы заладили устраивать тренировочные бои в то время, когда они должны были есть.

Однако когда он выходил, Слит догнал его и взял за руку. Гавин удивленно обернулся.

– У Хаттори всего один Страж, – сообщил Слит мягким, скрипучим голосом.

Гавин кивнул.

– Не так уж и неслыханно для Зеленой.

– Но не потому, что она не хочет иметь больше, – сказал Слит. – Много лет назад, когда она связала меня узами, она сказала, что возьмет другого Стража только при условии, если я признаю его достойным. Она попросила меня поискать такого человека. Она не очень-то задумывается о подобных вещах. Слишком занята другими вопросами.

«Конечно», – подумал Гавин, недоумевая, зачем Страж рассказывает ему все это.

Слит повернулся, встретившись взглядом с Гавином.

– Прошло более десяти лет прежде, чем я нашел кого-то достойного. Если ты пожелаешь, она свяжет тебя узами сейчас же.

Гавин удивленно моргнул, глядя на Слита. Долговязый Страж снова завернулся в свой меняющий цвета плащ, под которым носил одежду неопределенных коричневых и зеленых оттенков. Кое-кто выражал недовольство тем, что из-за своих длинных волос и бакенбард Слит выглядит слишком неряшливо для Стража. Но «неряшливый» было неверным словом в отношении этого мужчины. Возможно, грубоватый, но естественный. Как неотесанный камень или искривленный, но еще крепкий дуб.

– Это честь для меня, Слит, – сказал Гавин. – Но я поступил на обучение в Белую Башню согласно традициям Андора, а не потому, что собирался стать Стражем. Мое место рядом с моей сестрой.

«И если кто и свяжет меня узами, то это будет Эгвейн».

– У тебя были эти причины, – возразил Слит, – но их больше нет. Ты сражался в нашей войне, ты убивал Стражей и защищал Башню. Ты один из нас. Ты наш.

Гавин замер в нерешительности.

– Ты ищешь, – продолжил Слит. – Словно ястреб, рыщешь взглядом тут и там, пытаясь решить, сесть тебе или гнать добычу. Со временем ты устанешь летать. Присоединяйся к нам и стань одним из нас. Ты поймешь, что Хаттори – хорошая Айз Седай. Она мудрее многих и гораздо менее склонна к безрассудствам и спорам по пустякам, чем большинство в Башне.

– Я не могу, Слит, – сказал Гавин, покачав головой. – Андор…

– Хаттори не считается влиятельной в Башне, – ответил Слит. – Других редко заботит, что она делает. Чтобы заполучить тебя, она проследит за тем, чтобы быть назначенной в Андор. Ты мог бы получить и то, и другое, Гавин Траканд. Подумай над этим.

Гавин помедлил снова, затем кивнул.

– Хорошо. Я подумаю.

Слит выпустил его руку.

– Большего мужчине просить незачем.

Гавин шагнул было к выходу, но остановился, оглянувшись на Слита в пыльном сарае. Затем Гавин резким жестом подал знак Корбету, означавший «выйди и покарауль снаружи». Отрок с энтузиазмом кивнул – он был одним из самых младших среди них и всегда искал возможность показать, на что он способен. Он будет сторожить вход и предупредит, если кто-то приблизится.

Слит с любопытством проследил, как Корбет расположился у дверей, положив ладонь на рукоять меча. Теперь Гавин шагнул вперед и заговорил тише, чтобы Корбет не мог услышать.

– Что ты думаешь о том, что произошло в Башне, Слит?

Похожий на грубый валун Страж нахмурился, затем попятился и привалился спиной к стене сарая. При этом Слит будто бы случайно взглянул в окно, проверяя, что никто не подслушивает с той стороны.

– Это плохо, – наконец тихо сказал Слит. – Страж не должен сражаться против Стража. Айз Седай не должны сражаться против Айз Седай. Такого никогда не должно было произойти. Ни сейчас, ни когда-либо еще.

– Но это произошло, – сказал Гавин.

Слит кивнул.

– И теперь у нас две противостоящие друг другу фракции Айз Седай, – продолжил Гавин, – с двумя разными армиями, одна из которых осаждает другую.

– Не стоит высовываться, – сказал Слит. – В Башне есть горячие головы, но и разумных тоже немало. Они все сделают правильно.

– Как именно?

– Покончат с этим, – ответил Слит. – Кровопролитием, если придется, или другими путями, если будет возможность. Ничто не стоит этого раскола. Ничто.

Гавин кивнул.

Слит покачал головой.

– Моей Айз Седай не нравилось происходящее в Башне. Она хотела сбежать от этого. Она мудрая… мудрая и хитрая. Но она все же не слишком влиятельна, и остальные к ней не прислушиваются. Айз Седай… Иногда кажется, их всех заботит только, у кого самая большая палка.

Гавин наклонился ближе. Мало кто говорил о степенях влиятельности и иерархии Айз Седай. У них не было званий, как у военных, но все они инстинктивно знали, кто среди них главней. Как это работало? Слит, казалось, имел какое-то представление, но не желал распространяться, так что этому было суждено пока остаться тайной.

– И Хаттори сбежала, – тихо продолжил Слит. – Отправилась с посольством к ал'Тору, не подозревая, во что ввязалась. Она просто не хотела находиться в Башне. Разумная женщина.

Слит вздохнул, выпрямившись и положив руку на плечо Гавину.

– Хаммар был хорошим человеком.

– Был, – повторил Гавин, чувствуя, как внутри все скрутило.

– Но он убил бы тебя, – сказал Слит. – Убил бы тебя чисто и быстро. Он атаковал тебя, а не ты его. Он понимал, почему ты сделал то, что ты сделал. В тот день никто не принял верных решений. Ни одно из решений не могло быть верным.

– Я… – Гавин просто кивнул. – Спасибо.

Слит убрал руку и пошел было к выходу, но затем оглянулся.

– Кое-кто говорит, что Хаттори следовало вернуться за мной, – сказал он. – Эти твои Отроки думают, что она бросила меня у Колодцев Дюмай. Но она не делала этого. Она знала, что я жив. Она знала, что я ранен. Но еще она доверяла мне исполнить мой долг, пока она выполняла свой. Она должна была сообщить Зеленым о том, что произошло у Колодцев Дюмай, о том, что повлекли за собой истинные приказы Амерлин в отношении ал’Тора. Я должен был выжить. Мы оба исполняли свой долг. Но, как только сообщение было отправлено, не почувствуй она, что я иду к ней, она бы отправилась за мной сама. Чего бы это ни стоило. И мы оба знаем это.

С этими словами он ушел. Гавин покинул сарай, размышляя над тем, что Страж сказал ему на прощание. Со Слитом было сложно разговаривать. Такой ловкий с мечом, он плохо умел обращаться со словами.

Гавин тряхнул головой, выходя из сарая, и взмахом руки дал Корбету понять, что тот свободен. Он не может согласиться стать Стражем Хаттори. Это предложение на мгновение показалось ему привлекательным, но лишь как способ убежать от проблем. Он знал, что не будет счастлив ни как ее Страж, ни как Страж любой из сестер, кроме Эгвейн.

Он обещал Эгвейн делать все, что ей будет угодно. Все, что угодно, до тех пор, пока это не вредит Андору или Илэйн. Свет! Он обещал ей не убивать ал'Тора. По крайней мере, пока Гавин не сможет доказать, что Дракон убил его мать. Почему Эгвейн не видит, что человек, с которым она выросла, превратился в чудовище, извращенное Единой Силой? Ал'Тора следовало остановить. Так будет лучше для всех.

Гавин сжимал и разжимал кулаки, направляясь к центру деревни, желая продлить спокойствие и гармонию поединка на мечах на всю жизнь. Воздух был наполнен едким запахом коров и навоза из конюшен. Было бы неплохо вновь вернуться в настоящий город. Размер и удаленность Дорлана делали его подходящим местом для укрытия, но Гавин искренне желал, чтобы Элайда выбрала для расквартирования Отроков менее вонючее место. Казалось, его одежда пропахла скотным двором на всю оставшуюся жизнь – при условии, что в течение нескольких следующих недель армия мятежниц не обнаружит и не уничтожит их всех.

Гавин тряхнул головой, подходя к дому мэра. Двухэтажное здание с остроконечной крышей было расположено в самом центре деревни. Большинство Отроков стояли лагерем на небольшом лугу за особняком. Когда-то на том клочке земли росла ежевика, но слишком жаркое лето и последовавшая за ним вьюжная зима погубили ее. Это была одна из многих неприятностей, указывавших на то, что будущая зима будет еще суровей прошлой.

Луг был не лучшим местом для лагеря – Отроки постоянно ворчали, что им приходится вытаскивать из кожи колючки- но он был близок к центру деревни и в то же время скрыт от посторонних. Пара колючек стоила этих преимуществ.

Чтобы дойти до луга, Гавину пришлось срезать путь через немощеную площадь и пройти мимо канала, текущего перед домом мэра. Он кивнул группе женщин, стиравших там белье. Айз Седай наняли их для стирки одежды сестер и офицеров Гавина. Им платили слишком мало за такое количество работы, и Гавин доплачивал им из своего кармана, сколько мог позволить. Наренвин Седай посмеялась над этим поступком, но деревенские женщины были ему благодарны. Мать Гавина всегда учила его, что простые работяги – хребет королевства: сломай его, и вскоре ты поймешь, что не можешь пошевелиться. Жители этой деревни не были подданными его сестры, но все же он не хотел, чтобы его отряд злоупотреблял их услугами.

Он прошел мимо дома мэра, отметив закрытые ставни на окнах. Марлеш неспешно прогуливался снаружи, его изящная Айз Седай стояла, уперев руки в бедра и хмуро уставившись на дверь. Очевидно, ей не разрешили войти. Почему? Вэша занимала не слишком высокое положение среди Айз Седай, но все же она не стояла так же низко, как Хаттори. Если Вэше не дали войти… что ж, возможно, там и в самом деле говорят о чем-то важном. Это заинтересовало Гавина.

Его люди предпочли бы оставить это без внимания – Раджар сказал бы ему, что дела Айз Седай лучше оставить им самим, ведь чьи-то длинные уши могут все испортить. По этой причине из Гавина не выйдет хорошего Стража. Он не доверял Айз Седай. Его мать им доверяла, и что с ней сталось? А как Белая Башня обошлась с Эгвейн и Илэйн… Что ж, может, он и поддерживал Айз Седай, но определенно не доверял им.

Он обошел здание, проводя совершенно обоснованный смотр часовых. Большая часть Айз Седай в Дорлане была без Стражей – они либо были Красными, либо где-то оставили своих Стражей. Некоторые из сестер прожили достаточно, чтобы потерять Стражей от старости и никого не выбрать взамен. Двум женщинам не повезло – они потеряли своих Стражей у Колодцев Дюмай. Гавин и остальные старательно притворялись, что не замечают их покрасневших глаз или рыданий, периодически доносящихся из их комнат.

Айз Седай, конечно же, заявляли, что не нуждаются в защите часовых-Отроков. Возможно, они были правы. Но Гавин уже видел мертвых Айз Седай у Колодцев Дюмай; они не были неуязвимы.

У задних дверей особняка Хэл Мэйр отсалютовал Гавину и позволил ему войти, чтобы тот мог продолжить проверку. Гавин поднялся по узкой прямой лестнице и вошел в верхний коридор. Там он сменил стоявшего на страже Бердена, смуглого Отрока из Тира. Берден был офицером, и Гавин приказал ему проследить за распределением пищи в лагере. Мужчина кивнул и ушел.

Гавин в нерешительности замер перед дверью комнаты Наренвин Седай. Если он хотел узнать, что происходит у Айз Седай, очевидной вещью было подслушать. Пост Бердена был единственным на втором этаже, и здесь не было Стражей, чтобы защищать от лишних ушей. Но одна лишь мысль о подслушивании оставляла кислый привкус во рту Гавина. Ему не надо подслушивать. Он командир Отроков, и его отряд весьма помог Айз Седай. Они задолжали ему информацию. Поэтому вместо того, чтобы попытаться подслушать, он решительно постучался в дверь.

Его стук был встречен тишиной. Затем дверь скрипнула, и в приоткрывшейся щелке показалось хмурое лицо Коварлы. Светловолосая Красная была главной среди сестер в Дорлане, пока ее не заменили, но она все еще была здесь одной из самых влиятельных.

– Нас не должны были беспокоить, – резко сказала она через приоткрытую дверь. – Твои солдаты получили указания не пускать никого, даже других сестер.

– Эти правила не относятся ко мне, – сказал Гавин, встретившись с ней взглядом. – Мои люди в этой деревне находятся в серьезной опасности. Если вы не позволите мне участвовать в разработке плана, то я требую, чтобы мне позволили хотя бы присутствовать.

На бесстрастном лице Коварлы, казалось, появилось раздражение.

– Твоя дерзость растет с каждым днем, дитя, – сказала она. – Возможно, нам следует заменить тебя кем-то более подходящим для командования этим отрядом.

Гавин стиснул зубы.

– Ты считаешь, что они не сместят тебя, если сестры потребуют этого? – с легкой улыбкой спросила Коварла. – Твои Отроки всего лишь жалкое подобие армии, но они знают свое место. Жаль, нельзя сказать того же об их командире. Возвращайся к своим людям, Гавин Траканд.

Сказав это, она захлопнула перед ним дверь.

Гавин испытывал непреодолимое желание проложить себе путь в комнату силой. Но он пожалел бы об этом уже через пару вдохов – столько времени займет у Айз Седай, чтобы скрутить его с помощью Силы. Как это отразится на боевом духе Отроков, когда они увидят, как их командира, отважного Гавина Траканда, вышвырнут из особняка с кляпом из Воздуха во рту? Он подавил досаду и вернулся на первый этаж. Гавин прошел на кухню и привалился спиной к дальней стене, уставившись на лестницу на второй этаж. Теперь, когда он отослал Бердена, он чувствовал, что должен либо сам покараулить, либо послать кого-то за другим Отроком. Гавин хотел сперва немного поразмыслить; если собрание наверху затянется, он отправит за кем-нибудь, чтобы его сменили.

Айз Седай. Разумные мужчины, когда это возможно, держатся от них подальше и с готовностью подчиняются им, когда иначе не выходит. У Гавина не получалось ни то, ни другое: его происхождение не давало возможности держаться от них подальше, а его гордость не позволяла им повиноваться. Он поддержал Элайду во время мятежа не потому, что она ему нравилась – она всегда была холодна в течение тех лет, что провела в качестве советницы его матери. Нет, он встал на ее сторону, потому что ему не нравилось, как Суан обошлась с его сестрой и Эгвейн.

Но позаботилась бы Элайда о девушках хоть немного лучше? Обходилась бы с ними лучше хоть кто-то из Айз Седай? Гавин принял решение в пылу ярости; это не было хладнокровное проявление верности, как считали его люди.

Кому же тогда принадлежала его верность?

Несколько минут спустя шаги на лестнице и приглушенные голоса из коридора наверху возвестили о том, что секретный разговор Айз Седай закончился. Одетая в желтое и красное, Коварла спустилась вниз по лестнице, говоря что-то сестрам позади нее: «…не могу поверить, что мятежницы избрали свою собственную Амерлин».

Наренвин – худая женщина с квадратным лицом – появилась следующей, кивая. Затем, к его удивлению, за ними по лестнице спустилась Кэтрин Алруддин. Гавин выпрямился, пораженный. Кэтрин покинула лагерь несколько недель назад, на следующий день после приезда Наренвин. Красная сестра с волосами цвета воронова крыла не была с основной группой сестер, которым приказали оставаться в Дорлане, и воспользовалась этим как предлогом, чтобы вернуться в Белую Башню.

Когда она успела вернуться в Дорлан? Каким образом? Если бы ее заметили, то Гавину доложили бы. Он сомневался, что дозорные могли пропустить ее прибытие.

Она посмотрела на Гавина, лукаво улыбнувшись, когда все три Айз Седай проходили через кухню. Она заметила его потрясение.

– Да, – сказала Кэтрин, повернувшись к Коварле. – Представьте себе -Амерлин без Престола, чтобы на нем восседать! Это кучка глупых девчонок, играющих в кукольный театр, где куклы одеты, как старшие. Конечно, для этой роли они выбрали дичка, да еще и всего лишь Принятую. Они понимали, как жалко выглядит это решение.

– Но, по крайней мере, ее схватили, – заметила Наренвин, остановившись в проходе, чтобы пропустить вперед Коварлу.

Кэтрин внезапно рассмеялась.

– Схватили и заставили по полдня выть. Не хотела бы я сейчас оказаться на месте этой девчонки ал’Вир. Конечно, от этого она не заслуживает меньше наказания за то, что позволила им возложить палантин Амерлин себе на плечи.

«Что?» – пораженно подумал Гавин.

Три женщины покинули кухню, голоса стали затихать. Гавин едва заметил это. Он пошатнулся, оперевшись о стену, чтобы не упасть. Этого не может быть! Похоже, что… Эгвейн… Он наверняка ослышался!

Но Айз Седай не могут лгать. До него доходили слухи, что у мятежниц есть свой Совет и Амерлин… но Эгвейн? Это смешно! Она всего лишь Принятая!

Но кого лучше подставить при возможной неудаче? Скорее всего никто из сестер не был готов подвергать себя такому риску, приняв этот титул. Женщину помоложе, вроде Эгвейн, можно сделать идеальной пешкой.

Взяв себя в руки, Гавин поспешил прочь из кухни следом за Айз Седай… Он вышел на улицу, где уже было сильно за полдень, и обнаружил Вэшу, которая стояла с открытым ртом, уставившись на Кэтрин. Оказывается, Гавин был не единственным, кого поразило внезапное возвращение Красной.

Гавин поймал за руку Тандо, одного из Отроков, несших стражу у фасада дома.

– Ты видел, как она входила в здание?

Юный андорец покачал головой.

– Нет, милорд. Один из ребят внутри сообщил, что видел, как она встретилась с остальными Айз Седай – кажется, она неожиданно спустилась с чердака. Но никто из часовых не знает, как она туда попала!

Гавин отпустил солдата и бросился за Кэтрин. Он догнал трех женщин посреди пыльной деревенской площади. Все три безвозрастных лица повернулись к нему с одинаково поджатыми губами. Коварла смотрела на него особенно сурово, но Гавину было все равно, отберут ли они у него Отроков или свяжут и подвесят в воздухе. Унижение не имело значения. Значение имело только одно.

– Это правда? – спросил он. Затем, вспомнив, с кем говорит, он добавил уважительности в голосе. – Пожалуйста, Кэтрин Седай. Правда ли то, что, как я нечаянно услышал, вы говорили о мятежницах и их Амерлин?

Она смерила его взглядом.

– Я думаю, неплохо бы передать эти новости твоим солдатам. Да, Амерлин мятежниц захвачена.

– И как ее имя? – спросил Гавин.

– Эгвейн ал’Вир, – ответила Кэтрин. – Пусть слухи будут правдивы, на сей раз.

Она кратко кивнула ему, отпуская, и продолжила свой путь вместе с остальными двумя сестрами.

– Используйте верно то, чему я научила вас. Амерлин настаивает, что рейды должны проводиться чаще, а это плетение должно предоставить вам небывалую подвижность. Впрочем, не удивляйтесь, если мятежницы будут наготове. Они знают, что их так называемая Амерлин у нас, и скорее всего догадываются, что и их новые плетения тоже. Пройдет немного времени, прежде чем Перемещением будут владеть все. Используйте клинок, что вам дали, пока он не затупился.

Гавин слушал вполуха. Какая-то часть его разума была потрясена. Перемещение? Штука из легенд. Так вот как Гарет Брин поддерживал снабжение своей армии?

Однако большая часть разума Гавина все еще пребывала в оцепенении. Суан Санчей усмирили и пороли в наказание, а она была всего лишь смещенной Амерлин. Что же они сделают с лже-Амерлин, с главой мятежниц?

Заставили выть по полдня…

Эгвейн пытают. Ее усмирят! Если уже не сделали этого. А после этого ее казнят. Гавин проследил, как уходят три Айз Седай. Затем он медленно развернулся, странно спокойный, положив ладонь на эфес меча.

Эгвейн в беде. Он медленно прикрыл глаза, стоя посреди площади. Где-то вдали мычали коровы, в канале неподалеку плескалась вода.

Эгвейн казнят.

«Кому принадлежит твоя верность, Гавин Траканд?».

Он пошел по деревне, шагая на удивление уверенно. На Отроков нельзя положиться в действиях против Белой Башни. Он не мог использовать их для организации побега. Но и в одиночку он тоже не мог сделать это. Оставался лишь один вариант.

Десять минут спустя он был в своей палатке, аккуратно пакуя седельные сумки. Большую часть вещей придется бросить. Было несколько дальних дозоров, и Гавин и прежде приезжал к ним с неожиданной проверкой. Это будет хорошим предлогом, чтобы покинуть лагерь.

Он не мог вызвать подозрений. Коварла была права. Отроки следовали за ним. Они уважали его. Но они не были его собственностью – они принадлежали Белой Башне, и обернулись бы против него так же быстро, как он сам обернулся против Хаммара, будь на то воля Амерлин. Если кто-то из них едва заподозрит, что планирует Гавин – ему не проехать и сотни ярдов.

Он закрыл и застегнул седельные сумки. Придется обойтись этим. Он решительно вышел из шатра, перекинув сумки через плечо, и направился к коновязи. По пути он подал знак подойти к нему Раджару, который показывал группе солдат сложные приемы с мечом. Раджар приказал подменить его и поспешил к Гавину, нахмурившись при виде седельных сумок.

– Я собираюсь на проверку к четвертому дозору, – сообщил Гавин.

Раджар бросил взгляд на небо – спускались сумерки.

– Так поздно?

– Последний раз я проверял утром, – пояснил Гавин. Удивительно, почему его сердце не рвалось из груди. Оно билось спокойно и ровно. – Предпоследний раз я проверял после полудня. Но самое опасное время, когда тебя могут застать врасплох – это вечер, когда еще достаточно светло для атаки, но достаточно поздно для того, чтобы люди уже устали и набили животы едой.

Раджар кивнул и последовал за Гавином.

– Свет знает, как нам сейчас нужны бдительные разведчики, – согласился он. Дозоры Брина прочесывали деревни менее чем в полудне пути от Дорлана. – Я пришлю сопровождающих.

– Не стоит, – сказал Гавин. – В последний раз Четвертый Дозор заметил мое приближение за добрые полмили. Отряд поднимает слишком много пыли. Я хочу проверить, так ли остры их глаза, если нужно заметить одинокого всадника.

Раджар снова нахмурился.

– Я буду в безопасности, – сказал Гавин, выдавив кривую улыбку. – Раджар, ты же знаешь, это так и будет. Что? Ты боишься, меня схватят бандиты?

Раджар расслабленно рассмеялся.

– Тебя? Да они скорее Слита поймают. Ладно. Но обязательно пошли гонца с сообщением, когда приедешь обратно в лагерь. Я полночи глаз не сомкну – вдруг ты не вернешься.

«Прости, что я буду стоить тебе сна, друг», – подумал Гавин, кивнув. Раджар побежал обратно наблюдать за поединком, а Гавин вскоре обнаружил себя уже за пределами лагеря, снимающим путы с Вызова, пока деревенский мальчишка, заменявший конюха, нес седло.

– У тебя вид человека, который на что-то решился, – неожиданно произнес чей-то тихий голос.

Гавин развернулся, схватившись за меч. Одна из теней неподалеку двигалась. Присмотревшись, Гавин смог различить затененный силуэт кривоносого человека. Будь прокляты эти плащи Стражей!

Гавин постарался напустить на себя непринужденный вид, как с Раджаром.

– Скорее человека, счастливого от того, что ему есть чем заняться, – сказал он, отвернувшись от Слита к подошедшему помощнику конюха. Гавин бросил ему монетку и отпустил мальчика, взяв седло сам.

Слит продолжил наблюдать из тени громадной сосны, как Гавин водрузил седло на спину Вызова. Страж знал. Поведение Гавина могло обмануть кого угодно, но он чувствовал, что с этим человеком оно не сработает. Свет! Неужели ему придется убить еще одного человека, которого он уважает? «Чтоб тебе сгореть, Элайда! Чтоб тебе сгореть, Суан Санчей, и всей вашей Башне! Прекратите использовать людей. Прекратите использовать меня!».

– Когда мне сказать твоим людям, что ты не вернешься? – спросил Слит.

Гавин затянул подпругу, подождав, пока конь сделает выдох. Он посмотрел поверх Вызова, хмурясь.

– Ты не собираешься остановить меня?

Слит усмехнулся.

– Сегодня я бился с тобой трижды и не выиграл ни единой схватки, хотя мне помогал неплохой боец. Ты выглядишь как человек, который убьет при необходимости, а я не жажду смерти так, как некоторые могут предположить.

– Ты мог бы сразиться со мной, – сказал Гавин, закончив с седлом и водрузив сумки на место, закрепляя их. Вызов фыркнул. Коню никогда не нравилось таскать на себе лишний вес. – Ты бы даже умер, если бы счел это необходимым. Если бы ты напал на меня, даже если бы я убил тебя, это подняло бы шум. Я бы никогда не смог объяснить, почему убил Стража. Ты мог бы остановить меня.

– Это так, – сказал Слит.

– Тогда почему ты отпускаешь меня? – спросил Гавин, обходя мерина и взяв его поводья. Он встретился взглядом с глазами человека в тени, и ему показалось, он уловил слабый намек на улыбку на его губах.

– Возможно, мне просто нравится видеть, что тебе не все равно, – ответил Слит. – Возможно, я надеюсь, ты найдешь способ покончить с этим. Возможно, меня одолели лень и горечь от израненной столькими поражениями души. Да найдешь ты то, что ищешь, юный Траканд, – легкий шелест плаща возвестил о том, что Слит ушел, растворившись в темноте спускающейся ночи.

Гавин рывком забросил себя в седло. Ему в голову приходило лишь одно место, где можно искать помощи для спасения Эгвейн.

Пришпорив коня, он оставил Дорлан позади.

Глава 14. Шкатулка открывается.

Грядущая буря

– Значит, это одна из Предавшихся Тени, – сказала Сорилея. Беловолосая Хранительница Мудрости обошла пленницу кругом, задумчиво разглядывая Семираг. Разумеется, Кадсуане не ожидала страха от кого-то вроде Сорилеи. Айилка была крепкой, как статуя, выдержавшая шторм за штормом, стойкая к ветрам. Среди Айил эта Хранительница Мудрости была особенным воплощением силы. Она прибыла в поместье совсем недавно, с теми, кто доставил ал’Тору сообщение из Бандар Эбана.

Среди Айил, следующих за Рандом ал’Тором, Кадсуане предполагала обнаружить многое: свирепых воинов, странные обычаи, честь и преданность, неискушенность в политике и коварстве. Она оказалась права. И все же, кое-что она, определенно, не ожидала найти – кого-то равного себе. Особенно, если это Хранительница Мудрости, едва способная направлять. Но, как ни странно, именно так она расценивала эту айилку с жестким лицом.

Не то чтобы она доверяла Сорилее. У Хранительницы Мудрости были свои цели, и они могли не совсем совпадать с целями Кадсуане. Как бы то ни было, она действительно находила Сорилею толковой, а в эти дни в мире насчитывалось всего проклятые несколько человек, заслуживающих этого слова.

Семираг внезапно вздрогнула, и Сорилея задрала голову кверху. В этот раз Отрекшаяся не висела в воздухе; она стояла прямо, одетая в жесткое коричневое платье, ее короткие, темные, непричесанные волосы спутались. Она все еще демонстрировала превосходство и самообладание. Точно так же, как вела бы себя Кадсуане в подобной ситуации.

– Что это за плетения? – поинтересовалась Сорилея, взмахнув рукой. Плетения, о которых спрашивала Хранительница Мудрости, и были причиной периодических содроганий Семираг.

– Мое собственное изобретение, – ответила Кадсуане, убирая плетения и сплетая их снова, чтобы показать, как они создаются. – Они издают звон в ушах каждые несколько минут и вспышки света перед глазами, не давая уснуть.

– Ты надеешься настолько ее изнурить, что она заговорит, – сказала Сорилея, вновь изучающе гладя на Отрекшуюся.

Разумеется, Семираг была ограждена от возможности слышать их. Невзирая на отсутствие хорошего сна уже двое суток, женщина имела безмятежный вид, глаза открыты, но блокированы яркими светящимися шарами. Она, вероятно, владела каким-то ментальным трюком, помогающим от переутомления.

– Я сомневаюсь, что это ее сломает, – призналась Кадсуане. – Ха! Это еле-еле заставляет ее вздрагивать. – Она, Сорилея и Бэйр – старая Хранительница Мудрости, неспособная направлять – были одни в комнате. Айз Седай, поддерживающие щит Семираг, сидели на своих местах снаружи.

Сорилея кивнула.

– Манипулировать одной из Предавшихся Тени будет не так легко. Тем не менее, ты благоразумно решила попробовать, принимая во внимание твои… ограничения.

– Мы могли бы поговорить с Кар’а’карном, – сказала Бэйр. – Убедить его передать эту женщину на время нам. Несколько дней… деликатного айильского допроса, и она расскажет все, что ты пожелаешь.

Кадсуане уклончиво улыбнулась. Разве она разрешила бы кому-то другому вести допрос! Секреты этой женщины были слишком ценными, чтобы доверить их даже союзникам.

– Что ж, вы можете спросить, – сказала она, – но я сомневаюсь, что ал’Тор послушает. Вы знаете, каким глупым может быть этот мальчишка, когда речь идет о том, чтобы причинить боль женщине.

Бэйр вздохнула. Было тяжело представить эту даму, похожую на бабушку, принимающей участие в «деликатном айильском допросе».

– Да, – сказала она. – Я полагаю, ты права. Ранд ал’Тор вдвое упрямее любого вождя клана, которого я знаю. И вдвое заносчивей тоже. Надо же – предположить, что женщины не могут переносить боль так же, как мужчины!

Кадсуане фыркнула.

– Честно говоря, я подумывала подвесить и высечь ее, наплевав на запрет ал’Тора! Но не думаю, что это сработает. Ха! Чтобы сломать эту женщину мы должны найти что-нибудь другое, кроме боли.

Сорилея не сводила глаз с Семираг.

– Я поговорю с ней.

Кадсуане сделала приглашающий жест, распустив плетения, которые не давали Семираг слушать, видеть и говорить. Женщина мигнула – единожды, – чтобы прояснить зрение, потом повернулась к Сорилее и Бэйр.

– А, – произнесла она, – Айил. Когда-то вы были такими хорошими слугами. Скажите мне, насколько больно сознавать, что вы предали свои клятвы? Ваши предки плакали бы, требуя наказания, узнай они, сколько смертей на руках их потомков.

Сорилея никак не отреагировала. Кадсуане знала кое-какие интересные факты, которые ал’Тор раскрыл ей об Айил, данные, полученные из вторых, а то и из третьих рук. Ал’Тор заявлял, что когда-то, еще до предательства своих клятв, Айил следовали Пути Листа, поклявшись не совершать насилия. Эти слухи вызвали интерес Кадсуане, который только увеличился, когда Семираг подтвердила их.

– Она выглядит намного человечнее, чем я предполагала, – обратилась Сорилея к Бэйр. – Ее мимика, ее тон, ее акцент, пусть и странные, но их легко понять. Этого я не ожидала.

Только на мгновение глаза Семираг сузились, отреагировав на комментарий. Необычно. Эта реакция была сильнее любой другой, вызванной разными наказаниями. Вспышки света и звук вызывали только легкие непроизвольные подергивания. Однако этот комментарий Сорилеи, казалось, подействовал на Семираг на эмоциональном уровне. Неужели Хранительницы Мудрости на самом деле без труда преуспеют там, где Кадсуане так долго терпела неудачу?

– Я думаю, это то, о чем мы должны помнить, – сказала Бэйр. – Женщина остается женщиной, независимо от того, сколько ей лет, и не важно, какие секреты она хранит. Плоть можно порезать, кровь можно пролить, кости можно сломать.

– На самом деле, я почти разочарована, Кадсуане Меледрин, – сказала Сорилея, качая седой головой. – У этого чудовища очень маленькие клыки.

Семираг больше не реагировала. Она вернула контроль над собой, безмятежное лицо и высокомерный взгляд.

– Я немного слышала про вас – нынешних Айил, не знающих клятв, и про ваше толкование чести. Я получу истинное наслаждение, исследуя, сколько боли и страдания потребуется испытать членам ваших кланов, чтобы они обесчестили себя. Скажи мне, как ты думаешь, насколько далеко я должна зайти, чтобы один из вас убил кузнеца и пообедал его плотью?

Она знала больше, чем «немного», если понимала, что кузнец среди Айил – фигура почти неприкосновенная. Сорилея напряглась, услышав комментарий, но затем выкинула его из головы. Она еще раз сплела стража от подслушивания, потом помедлила и разместила светящиеся шары напротив глаз Семираг. Да, она была слаба в Силе, но училась очень быстро.

– Разумно ли это, держать ее вот так? – спросила Сорилея, а ее тон давал понять, что от кого-либо другого она бы требовала ответ. Для Кадсуане она смягчила свои слова, и это почти вызвало улыбку на губах Айз Седай. Они были как две старых соколицы, Сорилея и она, привыкшие править со своего насеста, а сейчас вынужденные гнездиться на соседних деревьях. Ни одной из них почтительное отношение не давалось легко.

– Если бы решала я, – продолжила Сорилея, – то, думаю, я перерезала бы ей горло, а труп выбросила валяться в пыли. Оставлять ее в живых – это все равно, что держать в доме древесную копьеголовку, словно питомца.

– Ха! – поморщившись, сказала Кадсуане. – Ты права насчет опасности, но убить ее было бы хуже. Ал’Тор не может – или не хочет – дать мне точное число убитых им Отрекшихся. Но он предполагает, что, по меньшей мере, половина из них все еще жива. Они будут сражаться в Последней Битве, и чем больше плетений мы узнаем от Семираг, тем меньше будет плетений, которыми нас смогут застать врасплох.

Казалось, это не убедило Сорилею, но она больше не настаивала на своем.

– А тот предмет? – спросила она. – Могу я его увидеть?

Кадсуане чуть было не рявкнула "нет", но… Сорилея научила Кадсуане Перемещению, невероятно мощному инструменту. Это было предложение, жест навстречу. Кадсуане надо было работать с этими женщинами, в особенности с Сорилеей. Управиться с ал’Тором было не по плечу одной женщине.

– Идем со мной, – сказала Кадсуане, покидая комнату. Хранительницы Мудрости последовали за ней. Снаружи Кадсуане дала сестрам – Дайгиан и Сарен – указания, чтобы Семираг находилась в сознании и с открытыми глазами. Вряд ли сработает, но на данный момент это была лучшая стратегия Кадсуане.

Впрочем… был еще краткий взгляд Семираг, эта нотка гнева, вызванная комментарием Сорилеи. Если ты можешь контролировать гнев человека, значит, сможешь контролировать и другие его эмоции. Именно поэтому Кадсуане настолько сосредоточилась на том, чтобы научить ал’Тора обуздывать свой нрав.

Контроль и гнев. Что же из сказанного Сорилеей вызвало ту реакцию? Что Семираг разочаровывающе человечна. Словно Сорилея ожидала, что одна из Отрекшихся будет так же искажена, как Мурддраал или Драгкар. А почему бы и нет? Отрекшиеся были легендарными личностями на протяжении трех тысяч лет, смутными тенями тьмы и таинственности. Можно разочароваться, обнаружив, что во многих отношениях они самые человечные последователи Темного: мелочные, вредные и вздорные. По крайней мере, ал’Тор заявлял, что они действовали именно так. Странно, но они были для него, как давние знакомые.

Однако Семираг считала себя больше, чем человеком. Манера держаться, контроль над окружающими – это было источником ее силы.

Кадсуане покачала головой. Слишком много проблем и слишком мало времени.

Деревянный коридор являл собой еще одно напоминание о глупости мальчишки ал’Тора; Кадсуане до сих пор чувствовала запах дыма, сильный и потому неприятный. Зияющая дыра в фасаде поместья, прикрытая только тканью, весенними ночами впускала холодный воздух. Отсюда надо было уйти, но мальчишка заявил, что его не удастся прогнать.

Казалось, ал’Тор почти жаждал Последней Битвы. Или, возможно, просто смирился. Он предполагал, что для достижения цели будет вынужден прорываться через мелкие человеческие дрязги, как полуночный путник пробирается на постоялый двор через сугробы. Проблема была в том, что ал’Тор не был готов к Последней Битве. Кадсуане могла чувствовать это в том, как он говорил, в том, как он себя вел. В том, как он смотрел на мир этим мрачным, почти оцепенелым взглядом. Если такой человек, каким он был сейчас, столкнется с Темным, чтобы решить судьбу мира – тогда Кадсуане боится за всех людей.

Кадсуане и две Хранительницы Мудрости добрались до ее покоев в поместье, добротной, неповрежденной комнаты с хорошим видом на истоптанную лужайку и лагерь на переднем плане. В отношении обстановки она была нетребовательна: большая кровать, запирающийся сундук и зеркало на подставке. Кадсуане была слишком стара и нетерпелива, чтобы волноваться о чем-нибудь еще.

Сундук был обманкой: она хранила в нем немного золота и другие мало чего стоящие предметы. Ее самое ценное имущество было либо на ней – ее тер’ангриалы в форме украшений, – или же заперто для сохранности в потрепанной шкатулке для документов, которая стояла на подставке для зеркала. Истертый дуб, неровная краска – шкатулка имела много сколов и царапин, чтобы выглядеть подержанной, но не была настолько ветхой, чтобы не подходить к другим ее вещам. Как только Сорилея закрыла за ними дверь, Кадсуане сняла со шкатулки ловушки.

Ей казалось странным, насколько мало нового изобретали Айз Седай в использовании Единой Силы. Они заучивали традиционные и проверенные временем плетения, но едва ли задумывались над тем, что еще могут сделать. Да, эксперименты с Единой Силой могут закончиться катастрофой, но можно сделать множество простых изменений и не подвергаясь опасности. На этой шкатулке было одно из таких плетений. До последнего времени она использовала стандартное плетение Огня, Духа и Воздуха, которое бы уничтожило документы в шкатулке, если ее откроет чужой. Эффективно, хотя и слегка лишено воображения.

Ее новое плетение было намного практичней. Оно не уничтожало предметы внутри шкатулки – Кадсуане не была уверена, могут ли они вообще быть уничтожены. Вместо этого, при открытии шкатулки потоки – инвертированные, чтобы быть невидимыми – появлялись в виде свитых нитей Воздуха и хватали каждого в комнате. Затем другое плетение издавало сильный звук, имитируя игру сотни труб, в то время как в воздухе вспыхивали огни, поднимая тревогу. Плетения также срабатывали, если кто-то открывал шкатулку, передвигал ее или едва дотрагивался до нее тончайшей нитью Единой Силы.

Кадсуане откинула крышку. Крайние меры предосторожности были необходимы, поскольку внутри этой шкатулки находились две вещи, которые представляли серьезную угрозу.

Сорилея подошла и заглянула внутрь, разглядывая содержимое. Один из предметов был фигуркой мудрого бородатого мужчины, высотой примерно в фут, держащего над головой сферу. Вторым был черный металлический ошейник и два браслета: ай’дам, созданный для мужчины. С этим тер’ангриалом женщина могла превратить мужчину, способного направлять, в своего раба, контролируя его способность касаться Единой Силы. Возможно, контролируя его целиком и полностью. Они не испытывали ошейник. Ал’Тор запретил это.

Сорилея тихонько присвистнула, игнорируя статуэтку и сосредоточив внимание на ошейнике и браслетах.

– Эта вещь – зло.

– Да, – ответила Кадсуане. В редких случаях она бы назвала простой предмет «злом», но этот был именно таков.

– Найнив ал’Мира заявляет, что немного знакома с этой вещью. Однако я была не в состоянии выжать из девчонки, откуда она знает про эти штуковины; она утверждает, что существовал только один мужской ай’дам, и она убеждена, что он покоится в океане. Впрочем, она также признает, что сама лично не видела, как тот был уничтожен. Он мог быть использован Шончан как образец.

– Тревожно видеть такое, – сказала Сорилея. – Если один из Предавшихся Тени или даже кто-то из Шончан поймает его этим…

– Свет, сохрани нас всех, – прошептала Бэйр.

– И люди, владеющие этим – это те же люди, с которыми ал’Тор желает мира? – Сорилея покачала головой. – Одно только создание этой мерзости должно гарантировать кровную вражду. Я слышала, что были и другие. Что о них известно?

– Хранятся в другом месте, – ответила Кадсуане, опуская крышку. – Вместе с женскими ай’дамами, которые мы забрали. Кое-какие мои знакомые – Айз Седай, удалившиеся от мирских дел – испытывают их, ищут их слабые места. – Калландор также был у них. Кадсуане не желала выпускать его из виду, но чувствовала, что меч все еще хранил секреты, которые из него можно было вытащить.

– Этот я храню здесь, потому что собираюсь найти возможность опробовать его на мужчине, – сказала она. – Это будет лучший способ выяснить слабые места этой вещи. Однако ал’Тор не позволит надеть этот поводок на кого-нибудь из своих Аша’манов. Даже на кратчайшее время.

Бэйр почувствовала себя неуютно.

– Как если бы проверить прочность копья, пронзив им кого-нибудь, – пробормотала она.

Тем не менее, Сорилея кивнула соглашаясь. Она понимала.

Первое, что сделала Кадсуане после того, как заполучила женские ай’дамы – это надела один из них и поискала способ избавиться от него. Конечно, она это сделала при тщательно контролируемых обстоятельствах, с женщинами, которые, она знала, помогут ей освободиться. В конечном счете им пришлось это сделать. Кадсуане обнаружила, что не в состоянии освободиться самостоятельно.

Но если твой враг планирует что-то с тобой сделать, ты должен знать, как противостоять этому. Даже если это значит, что ты обязан посадить себя на поводок. Ал’Тор этого не понимал. Когда она спросила, он попросту начал бормотать об «этом проклятом сундуке» и избиении.

– Мы должны что-то делать с этим мужчиной, – сказала Сорилея, встретив взгляд Кадсуане. – Он стал еще хуже с тех пор, как мы виделись в последний раз.

– Да, – ответила Кадсуане. – Он удивительно преуспел в уклонении от моего обучения.

– Тогда давай обсудим, – сказала Сорилея, пододвигая табурет. – Должен быть разработан план. Для всеобщего блага.

– Для всеобщего блага, – согласилась Кадсуане. – И более всего для блага самого ал’Тора.

Глава 15. Начало положено.

Грядущая буря

Ранд очнулся на полу в коридоре. Он сел, вслушиваясь в отдаленное журчание воды. Ручей возле поместья? Нет… не похоже. Стены и пол в этом месте были каменными, а не деревянными. Под каменным сводом не было ни свечей, ни светильников, свет был словно рассеян в воздухе.

Ранд поднялся и разгладил свой красный кафтан. Он чувствовал себя на удивление спокойно. Это место откуда-то было ему знакомо, но воспоминания о нем были сокрыты в отдаленных закоулках памяти. Как он сюда попал? События недавнего прошлого были покрыты мглой и, казалось, ускользали от него, как следы утреннего тумана…

«Хватит!» – твердо сказал себе Ранд. Воспоминания подчинились ему, спасовав перед его решимостью, и вернулись на свои места. До того, как попасть сюда, он находился в доманийском поместье, ожидая доклада Руарка о захвате первых членов Совета Торговцев. Мин, сидя на широком зеленом кресле, читала биографию «Каждый Замок».

Ранд чувствовал себя утомленным, но в последнее время для него это было привычно. Он собирался прилечь. Значит, он спит. Быть может, это Мир Снов? Хотя Ранду и случалось посещать его, он знал о нем слишком мало. Эгвейн и айильские Ходящие по Снам всегда были очень сдержаны.

Это место не было похоже на Мир Снов, и в то же время было до боли знакомым. Ранд посмотрел вглубь коридора; тот был настолько длинным, что его конец терялся в тенях. Вдоль стен располагались двери, рассохшиеся и потрескавшиеся от времени. «Да», – подумал Ранд, цепляясь за воспоминание. – «Я уже был здесь, но очень давно».

Он выбрал одну из дверей наугад – он знал, что выбор не имеет значения – и, толкнув, открыл. По ту сторону двери оказалась небольшая комната. Дальняя её стена представляла собой ряд серых каменных арок, сквозь которые виднелся маленький дворик и небо с пылающими багряными облаками. Облака вырастали и разлетались друг от друга, как пузыри в кипящей воде. Это были грозовые облака, неестественные, но оттого не менее реальные.

Приглядевшись внимательнее, Ранд заметил, что каждое облако имело вид искаженного мукой лица, чей рот был открыт в беззвучном крике. По мере того, как облако разбухало, увеличивалось в размерах, лицо искажалось, челюсти сводило судорогой, щеки перекашивались, а глаза будто вылезали из орбит. Затем оно разделялось на части, и на его поверхности вспучивались другие лица, вопящие и безумные. Это зрелище было одновременно захватывающим и ужасным.

За пределами дворика не было земли. Только это жуткое небо.

Ранду не хотелось смотреть в левую часть комнаты. Там находился камин. Камни, из которых были сделаны пол, очаг и колонны, были деформированы, словно они оплавились под действием страшного жара. Ему померещилось, что на границе поля зрения они продолжают двигаться и меняться. Углы и пропорции комнаты были неправильными. Точно такими же они были и тогда, когда он пришел сюда впервые, давным-давно.

И все же, в этот раз что-то было не так. Что-то с цветами. Многие камни были черными, будто обугленными, их испещряли трещины. Изнутри они тускло светились красным, словно в каждом из них было ядро из раскаленной лавы. Кажется, раньше в комнате находился стол – отполированный, хорошего дерева. Его обыденность резала глаз на фоне перекошенных камней.

Стола не оказалось, но перед камином, обращенные к пламени, стояли два кресла с высокими, скрывавшими сидевших, спинками. Ранд заставил себя пойти вперед, стуча каблуками по обугленным плитам. Он не чувствовал от камней или огня никакого тепла. Когда он приблизился к креслам, у него перехватило дыхание, и сильнее забилось сердце. Он боялся того, что мог встретить.

Ранд обошел вокруг. В кресле слева сидел мужчина. Он был молодым и высоким, с квадратным лицом и мудрыми голубыми глазами, в которых отражалось пламя камина, окрашивавшее их радужку в пурпурный цвет. Второе кресло было свободно. Ранд подошел к нему и сел, стараясь успокоить сердцебиение и наблюдая за пляшущим пламенем. Он видел этого человека в видениях, вроде тех, что являлись ему, когда он думал о Мэте или Перрине.

На этот раз при мысли о друзьях цвета в его голове не появились. Это было странно, но почему-то не показалось Ранду неожиданным. Видения, в которых появлялся человек, сидевший рядом на стуле, отличались от тех, в которых фигурировали Перрин и Мэт. Они были более четкими, какими-то более реальными. Иногда во время этих видений Ранду казалось, что он мог бы протянуть руку и дотронуться до этого человека. И боялся того, что могло произойти в этом случае.

Он встречался с этим человеком лишь однажды. В Шадар Логоте. Тогда незнакомец спас ему жизнь, и Ранд не раз ломал себе голову над тем, кто же это мог быть. Сейчас, в этом месте, он наконец это понял.

– Ты мертв, – прошептал Ранд. – Я убил тебя.

Мужчина рассмеялся, не отрывая взгляда от огня. Это был низкий, грубый смех, в котором не чувствовалось искренней радости. Когда-то Ранд знал этого человека под именем Ба’алзамон – что было одним из имен Темного – и наивно полагал, что, убив его, навсегда поверг Тень.

– Я видел, как ты погиб, – произнес Ранд. – Я вонзил в твою грудь Калландор, Иша…

– Это не мое имя, – оборвал его мужчина, продолжая смотреть в огонь. – Теперь меня зовут Моридин.

– Имя не имеет значения, – гневно ответил Ранд. – Ты мертв, а это всего лишь сон.

– Всего лишь сон, – сказал Моридин, посмеиваясь. – Конечно.

Он был одет в черную куртку и штаны, черный цвет разнообразила лишь красная вышивка на рукавах.

Моридин наконец взглянул на Ранда. Пламя отбрасывало ярко-красные и оранжевые отблески на его угловатое лицо и немигающие глаза.

– Что ты заладил одно и то же? Всего лишь сон. А знаешь ли ты, что многие сны куда правдивее, чем реальный мир?

– Ты мертв, – упрямо повторил Ранд.

– Как и ты. Знаешь, я видел, как ты умер, устроив светопреставление и взгромоздив целую гору, чтобы отметить свою могилу. Как заносчиво!

Льюс Тэрин – после того, как осознал, что убил всех, кто был ему дорог – зачерпнул слишком много Единой Силы и уничтожил себя, в результате чего возникла Драконова Гора. Воспоминания об этом всегда вызывали в сознании Ранда стоны горя и гнева.

Но в этот раз он ничего не услышал.

Моридин отвернулся и стал смотреть на пламя, не дававшее тепла. В стороне, среди камней камина, Ранду почудилось какое-то движение – мерцающие частички тени, едва заметные в трещинах камней. Внутри камни были раскалены докрасна, будто плавились, а эти тени неистово двигались. Ранду едва слышалось слабое царапанье. Крысы, понял Ранд. За камнями были крысы, которых уничтожал ужасный жар, сдерживаемый пределами комнаты. Их когти скреблись о камни, протискиваясь сквозь трещины, словно в попытках избежать сожжения.

Некоторые из этих крошечных лапок были похожи на человеческие. «Всего лишь сон», – старался убедить себя Ранд. Всего лишь сон. Но он знал, что Моридин говорил правду. Враг Ранда был все еще жив. Свет! Сколько других тоже вернулось к жизни подобным образом? Он с яростью сжал подлокотник стула. Возможно, он должен был испугаться, но он уже давно прекратил убегать от этого создания и его повелителя. В сердце Ранда не было места страху. На самом деле, это Моридин должен был испытывать страх, ведь при их последней встрече Ранд убил его.

– Как? – спросил Ранд.

– Давным-давно я обещал тебе, что Великий Повелитель воскресит твою потерянную любовь. Так неужели же ты думаешь, что он не сможет сделать этого с теми, кто ему служит?

Другим именем Темного было Повелитель Могил. Да, это было правдой, как бы Ранду ни хотелось это отрицать. Ему не стоило удивляться, что его враги возвращаются, раз Темный мог воскрешать мертвых.

– Все мы перерождаемся, – продолжил Моридин, – вплетаемые в Узор снова и снова. Смерть – не преграда для моего повелителя, за исключением тех, кто столкнулся с погибельным огнем. Они вне его власти. Удивительно, что мы можем о них помнить.

Значит, некоторые из них и впрямь были мертвы. Погибельный огонь – вот ключ к успеху. Но как Моридин проникал в сны Ранда? Каждую ночь Ранд устанавливал стражей. Бросив взгляд на Моридина, он заметил нечто странное в его глазах. Маленькие черные пятнышки проплывали в белках глаз, двигаясь взад и вперед, словно частички пепла, гонимые слабым ветерком.

– Знаешь, Великий Повелитель может исцелить твое безумие – проговорил Моридин.

– Твоя последняя попытка вернуть мне рассудок была не очень приятна, – сказал Ранд, удивившись произнесенным словам. Это были воспоминания Льюса Тэрина, а не его собственные. А ведь Льюс Тэрин покинул его сознание. Странно, но здесь, где все было таким изменчивым, Ранд почему-то чувствовал себя более постоянным. Словно кусочки его личности были лучше подогнаны друг к другу. Не идеально, конечно, но прочнее, чем в недавнем прошлом.

Моридин приглушенно фыркнул, но ничего не сказал. Ранд отвернулся и стал следить за тем, как переплетаются и дрожат язычки пламени. Они складывались в образы, как облака, однако в данном случае это были безголовые тела, тощие, с изогнутыми от муки спинами, мгновение корчившиеся в огненных конвульсиях, затем вспыхивавшие и обращавшиеся в ничто.

Некоторое время Ранд, задумавшись, смотрел на огонь. Могло показаться, что они были двумя старыми друзьями, наслаждавшимися теплом у камина в зимние холода. Однако пламя не давало тепла, а Ранд когда-нибудь снова убьет этого человека. Или погибнет от его руки.

Моридин постучал пальцами по своему креслу.

– Зачем ты пришел?

«Я пришел?» – подумал Ранд в замешательстве. Разве не Моридин вызвал его сюда?

– Я так устал, – продолжил Моридин, закрывая глаза. – Это ты или это я? Я готов задушить Семираг за то, что она сделала.

Ранд нахмурился. Был ли Моридин сумасшедшим? Ишамаэль перед смертью казался абсолютно безумным.

– Сейчас нам не время сражаться, – сказал Моридин, махнув рукой в сторону Ранда. – Уходи. Оставь меня в покое. Я не знаю, что произойдет с нами, если мы убьем друг друга. Великий Повелитель скоро получит тебя. Его победа несомненна.

– Он уже терпел поражение и проиграет вновь, – ответил Ранд. – Я повергну его.

Моридин рассмеялся вновь, его смех был так же бездушен, как и ранее.

– Возможно, тебе это удастся, – сказал он. – Считаешь, это имеет значение? Подумай – Колесо вращается вновь и вновь. Сменяются эпохи, а люди все сражаются с Великим Повелителем. Но однажды он победит, и когда это случится, Колесо остановится.

Вот почему я не сомневаюсь в его победе. Думаю, это произойдет в этой Эпохе, но если нет, значит, в другой. Твоя победа лишь приведет к новой битве. Его победа будет означать конец всему. Разве ты не видишь, что твое дело обречено?

– Поэтому ты принял его сторону? – спросил Ранд. – У тебя всегда было слишком много идей, Элан. Разве не собственная логика тебя же и погубила?

– Нет пути, ведущего к победе, – сказал Моридин. – И потому единственный верный путь – следовать за Великим Повелителем и править до тех пор, пока не настанет конец всему. Глупцы те, кто этого не понимают. Они хотят получить в награду вечную жизнь, но никакой вечности не будет. Только настоящее, самые последние дни.

Он опять рассмеялся, на этот раз с наслаждением. Истинным наслаждением. Ранд поднялся на ноги. Моридин взглянул на него с опаской, но остался сидеть.

– Путь, ведущий к победе, существует, Моридин, – сказал Ранд. – Нужно убить его. Уничтожить Темного. Дать возможность Колесу вращаться, не испытывая его постоянного порочного влияния.

Моридин никак не отреагировал. Он все еще вглядывался в огонь.

– Мы связаны, – наконец произнес Моридин. – Полагаю, именно поэтому ты попал сюда, хотя я и сам не понимаю природу нашей связи. Сомневаюсь, что тебе удастся осознать, насколько глупым является твое утверждение.

Ранд ощутил вспышку ярости, но подавил ее. Он не позволит себя спровоцировать.

– Это мы еще посмотрим.

Он потянулся к Источнику. Тот был далеко, очень далеко. Ранд коснулся Источника и почувствовал, как его, словно притянутого саидин, выдергивает из этого места. Комната исчезла, также как и Единая Сила, и Ранд попал в непроглядную тьму.

* * *

Ранд наконец перестал метаться во сне, и Мин задержала дыхание в надежде, что этого больше не повторится. Подобрав под себя ноги и закутавшись в шерстяное одеяло, она сидела в кресле в углу комнаты, как всегда делала, когда читала книги. Мерцавший свет крохотной лампы, плясавший на соседнем столике, освещал стопку ветхих книг. «Осыпающаяся глина», «Заметки и Замечания», «Памятники Прошлого». В основном это были сочинения по истории.

Ранд тихо вздохнул, но не проснулся. Мин перевела дыхание и откинулась на спинку кресла, отметив пальцем место, на котором остановилась в «Думах» Пилатеоса. Хотя ставни были закрыты на ночь, ей слышался легкий шум ветра в сосновой хвое. В комнате чувствовался едва заметный запах дыма. Благодаря находчивости Авиенды возможная катастрофа причинила лишь небольшое беспокойство. Хотя ее за это не наградили. Хранительницы Мудрости продолжали нагружать ее работой, как купец своего единственного мула.

Несмотря на то, что уже некоторое время они находились в одном лагере, Мин не удавалось приблизиться к Авиенде, чтобы побеседовать по душам. Она не знала, что и думать об этой женщине. Им удалось немного сгладить возникшую напряженность – за оосквай, тем самым вечером. Но за один день невозможно стать друзьями, и ей определенно было не по себе от сложившейся ситуации.

Мин снова посмотрела на Ранда, лежавшего на спине с закрытыми глазами. Наконец-то он начал дышать ровно. Его левая рука лежала поверх покрывала, выставляя напоказ культю. Мин не понимала, как он ухитрялся спать с этими ранами в боку. Всякий раз, когда она думала о них, она испытывала боль, которая была частью скрученного клубка эмоций Ранда где-то внутри ее сознания. Она научилась не замечать боль. Ей пришлось. Ему было гораздо труднее. Она не понимала, как он мог выносить эти муки.

Хвала Свету, она не была Айз Седай, но каким-то образом она была с ним связана. Это было удивительно: она знала, где он находится сейчас, знала, когда ему плохо. Ей удавалось сдерживать эмоции Ранда, не поддаваться им, кроме тех моментов, когда они были в плену страсти. Но какой женщине не хотелось бы отдаться страсти в такие моменты? Это был чрезвычайно… волнующий опыт – иметь связь, позволявшую одновременно чувствовать собственное влечение и ту неистовую огненную бурю, которая передавала, как сильно Ранд желал ее.

Эти мысли заставили ее покраснеть и, чтобы отвлечься, она придвинула к себе томик «Дум». Ранд нуждался во сне, и она не хотела ему мешать. Да и потом, необходимо было продолжить изучение, хотя Мин и пришлось столкнуться с умозаключениями, которые не пришлись ей по вкусу.

Все эти книги раньше принадлежали Гериду Филу, милому старому ученому, присоединившемуся к школе Ранда в Кайриэне. Мин улыбнулась, вспомнив его рассеянную манеру говорить и запутанные, но оттого не менее блестящие рассуждения.

Сейчас же Герид Фил был мертв, убит, разорван на части Отродьем Тени. Он отыскал что-то в этих книгах, что-то, о чем собирался сообщить Ранду. Что-то о Последней Битве и печатях на Узилище Темного. Фила убили до того, как он успел передать эти сведения. Возможно, это было случайностью; быть может, эти книги не были связаны с его смертью. Но, может, причина была именно в них. Мин твердо решила найти ответы. Ради Ранда и ради самого Герида.

Она отложила «Думы» и взяла в руки «Размышления Среди Развалин», труд, чей возраст превышал тысячу лет. Она заложила место в книге тонкой полоской бумаги, той самой запиской, ныне сильно истертой, которую Герид послал Ранду незадолго до смерти. Мин повертела ее в своих пальцах, в который раз перечитывая короткий текст.

«Вера и порядок дают силу. Не начинай строить, не расчистив площадку. Придешь в следующий раз – все объясню. Девчонку не приводи, уж больно хорошенькая».

Она выяснила, что после прочтения этих книг она стала понимать его образ мышления. Ранду нужна была информация о том, как запечатать Узилище Темного. Нашел ли Фил то же самое, что, как ей казалось, нашла она сама?

Она покачала головой. Чем она занималась, пытаясь решить научную загадку? Но кто мог заменить ее? Для этого куда больше подошла бы сестра из Коричневой Айя, но кому из них можно доверять? Даже те, кто принесли клятву Ранду, могли решить, что в его же интересах будет лучше, если они будут держать свои открытия в тайне от него. Сам Ранд был слишком занят, к тому же в последнее время он был слишком взвинчен, чтобы читать книги. Поэтому оставалась только Мин. Она начала по кусочкам воссоздавать то, что ему предстоит сделать, но многое – очень многое – еще было неясно. Она чувствовала, что приближается к разгадке, но беспокоилась о том, как открыть это Ранду. Как он это воспримет?

Мин вздохнула, просматривая книгу. Она никогда бы не подумала, что именно она, изо всех женщин в мире, будет сходить с ума по какому-то мужчине. И вот, пожалуйста: она следует за ним повсюду, ставя его интересы выше своих собственных. Однако это не значило, что она была его домашней зверушкой, что бы там не говорили некоторые люди в лагере. Она сопровождала Ранда потому, что любила его, и знала – действительно знала – что это чувство взаимно. Несмотря на суровость, которая все больше искажала его личность, несмотря на гнев и безрадостность его жизни, он любил ее. И потому она делала все что возможно, чтобы ему помочь.

Если бы ей удалось поспособствовать решению этого единственного вопроса, вопроса о том, как заточить Темного в Узилище, она достигла бы чего-то не только для Ранда, но и для всего мира. Не все ли равно, что солдаты в лагере ничего не знали о том, насколько она важна? Возможно, так даже лучше, что все считали, что она бесполезна. Убийца, который захочет напасть на Ранда, должен считать, что Мин не представляет опасности. Тогда-то он и познакомится с ножами, спрятанными в ее рукавах. Она не так хорошо обращалась с ножами, как Том Меррилин, но вполне достаточно, чтобы убить.

Ранд заворочался во сне, но потом успокоился. Она любила его. Не она сделала этот выбор, но ее сердце – или Узор, или Создатель, или что там управляло этими вещами – решили все за нее. Теперь же она не изменила бы свои чувства, даже появись у нее такая возможность. Даже если это означало жить в постоянной опасности, даже если это означало терпеть взгляды мужчин в лагере, даже если это означало… делить его с другими.

Ранд снова пошевелился. На этот раз он застонал и открыл глаза, сев на кровати. Он поднял руку к голове; почему-то сейчас он выглядел усталым сильнее, чем когда ложился спать. На нем было лишь нижнее белье, его грудь была обнажена. Некоторое время он сидел в таком положении, затем поднялся на ноги и подошел к закрытому ставнями окну.

Захлопнув книгу, Мин спросила:

– Что это ты делаешь, овечий пастух? Ты проспал всего пару часов!

Он открыл ставни и окно; снаружи стояла темная ночь. Поток воздуха ворвался в комнату, задрожало пламя лампы.

– Ранд? – спросила Мин.

Она с трудом расслышала его ответ.

– Он внутри моей головы. Во сне его не было, но сейчас он снова там.

Мин подавила желание откинуться на спинку кресла. Свет, она не желала слушать о безумии Ранда. Она надеялась, что, исцелив саидин от порчи Темного, он освободится от этого проклятия.

– Он? – спросила Мин, стараясь говорить спокойно. – Голос… Льюса Тэрина?

Он повернулся; за его спиной было ночное небо, покрытое тучами, в неровном свете было трудно определить выражение его лица.

– Ранд, – сказала Мин и, отложив книгу в сторону, встала рядом с ним около окна. – Тебе нужно с кем-то поговорить. Нельзя все держать внутри себя.

– Я должен быть сильным.

Она потянула его за руку, повернув лицом к себе.

– Избегая меня, ты становишься сильнее?

– Я не…

– Не отрицай этого. Что-то происходит там, за твоими айильскими глазами. Ранд, неужели ты думаешь, что я перестану любить тебя из-за того, что ты слышишь?

– Ты испугаешься.

– О, – сказала Мин, сложив руки на груди. – Значит я хрупкий цветок, ты так считаешь?

Он открыл было рот, пытаясь подобрать слова, как уже делал когда-то раньше, в прошлом, когда был пастухом, для которого все это было лишь приключением.

– Мин, я знаю, что ты сильная. Правда, знаю.

– Тогда поверь, что я достаточно сильна, чтобы принять то, что находится внутри тебя, – сказала Мин. – Мы больше не можем притворяться, будто ничего не происходит. – Она подалась вперед. – Порча оставила в тебе свой отпечаток. Я знаю, что это так. Но если ты не поделишься этим со мной, к кому еще ты можешь обратиться?

Взъерошив рукой свои волосы, он отвернулся и начал ходить по комнате.

– Чтоб все сгорело, Мин! Если врагам станут известны мои слабости, они их используют. Я чувствую себя слепым, бегущим в темноте по незнакомой дороге. Я даже не знаю, есть ли на пути ямы, и не закончится ли эта проклятая штука обрывом!

Останавливая Ранда, Мин взяла его за руку.

– Поделись со мной.

– Ты решишь, что я чокнутый.

Она фыркнула.

– Я и так думаю, что ты шерстеголовый болван. Что может быть хуже?

Ранд внимательно посмотрел на нее и немного расслабился. Тихо вздохнув, он присел на краешек кровати. Одно это уже было успехом.

– Семираг была права, – сказал Ранд. – Я слышу… нечто. Голос. Голос Льюса Тэрина, Дракона. Он разговаривает со мной и реагирует на окружающий мир. Временами он даже пытается перехватить у меня саидин. И… иногда ему удается это сделать. Он необуздан, Мин. Безумен. Но то, что он вытворяет с Единой Силой, поразительно.

Ранд отрешенно смотрел в пространство. Мин вздрогнула. Свет! Он разрешал голосу в его голове прикасаться к Единой Силе? Что это значит? Что он позволяет безумию взять над собой верх?

Он покачал головой.

– Семираг утверждает, что это просто умопомешательство, причуды моего сознания, но Льюс Тэрин знает такие вещи, которых не знаю я. О прошлом, о Единой Силе. У тебя было видение обо мне, в котором два мужчины слились в одном. Это означает, что мы – Льюс Тэрин и я – различны! Два человека, Мин. Он реален.

Мин обошла его и села напротив.

– Ранд, он – это ты. Или ты – это он. Вновь вплетенный в Узор. Эти воспоминания и вещи, которые ты можешь делать – все это остатки того, кем ты был ранее.

– Нет, – сказал Ранд. – Мин, он безумен, но я-то нет. Кроме того, он потерпел неудачу. Но не я. Со мной этого не случится, Мин. В отличие от него я не причиню боль тем, кого люблю. А когда я нанесу поражение Темному, я не оставлю ему возможности вернуться чуть позже и вновь вселять в нас страх.

Три тысячи лет – это «чуть позже»? Она обвила его руками.

– Разве это имеет значение? – спросила Мин. – Скрывается ли в твоей голове другая личность, или это всего лишь воспоминания из прошлого – информация полезна в любом случае.

– Да, – сказал Ранд, его взгляд вновь стал отсутствующим. – Но я боюсь использовать Единую Силу. Ведь всякий раз, когда я делаю это, он может захватить контроль. Ему нельзя верить. Он не хотел убивать ее, но он все же сделал это. О, Свет… Илиена…

Может, со всеми это случалось именно так? Быть может, каждый из них полагал, что находится в своем уме, и что существует другой человек внутри них, который и совершает ужасные вещи?

– Все закончилось, Ранд, – произнесла Мин, прижавшись к нему. – Чем бы ни был этот голос, ничего худшего уже не случится. Саидин очищена.

Ранд ничего не ответил, но расслабился. Мин закрыла глаза, наслаждаясь ощущением его тепла – в комнате стало холодно, потому что Ранд оставил окно открытым.

– Ишамаэль жив, – сказал Ранд.

Она резко открыла глаза.

– Что?

А ведь она только почувствовала себя лучше!

– Я посетил его в Мире Снов, – ответил Ранд. – Знаю, что ты хочешь спросить, но нет. Это не было кошмаром или приступом безумия. Это было на самом деле, и я не могу объяснить, откуда я это знаю. Ты просто должна мне поверить.

– Ишамаэль, – прошептала Мин. – Ты ведь убил его!

– Да, – сказал Ранд. – В Твердыне Тира. Он вернулся, и, хоть теперь у него новая личина и другое имя, это он. Нам следовало догадаться, что это случится. Темный не откажется без борьбы от таких полезных инструментов. Он может вытаскивать их из могилы.

– Тогда как же нам выиграть? Если все, кого мы убиваем, возрождаются вновь…

– Погибельный огонь, – ответил Ранд. – Он уничтожит их навеки.

– Но Кадсуане сказала…

– Меня не волнует, что сказала Кадсуане, – огрызнулся Ранд. – Она мой советник, и ее дело – советовать. Ничего больше. Я Дракон Возрожденный, и я сам буду решать, как мне сражаться.

Он сделал паузу, переводя дыхание.

– В любом случае, неважно, что Отрекшиеся возвращаются, неважно, кого или что еще натравит на нас Темный. В конце концов, я уничтожу его, если смогу. Если нет, я, по крайней мере, запечатаю его Узилище так плотно, что мир сможет о нем забыть.

Он взглянул на нее.

– Для этого… Мне нужен голос, Мин. Льюс Тэрин знает многое. Или… Или я это знаю. Не знаю, откуда они взялись, но эти знания находятся в моей голове. В некотором смысле порча Темного уничтожит его самого, потому что из-за нее у меня установилась связь с Льюсом Тэрином.

Мин бросила взгляд на книги. Тонкая полоска бумаги Герида Фила выглядывала из «Размышлений Среди Развалин».

– Ранд, – сказала она. – Ты должен уничтожить печати узилища Темного.

Нахмурившись, он посмотрел на нее.

– Я не сомневаюсь в этом, – продолжила Мин. – Все это время я читала книги Герида Фила, и я думаю, что именно это он подразумевал под «расчисткой площадки». Для того, чтобы построить новое узилище для Темного, ты прежде должен открыть старое. Нужно избавиться от заплатки, закрывающей Скважину.

Она ожидала, что Ранд отнесется к этому скептически. К ее удивлению, он всего лишь кивнул.

– Да, – сказал Ранд. – Да, это звучит правильно. Сомневаюсь, что люди будут рады это услышать. Неизвестно, что произойдет, если сломать печати. Если мне не удастся сдержать его…

В пророчествах ничего не говорилось о победе Ранда. Только о том, что он будет сражаться. Мин вновь задрожала – проклятое окно! – но ощутила на себе пристальный взгляд Ранда.

– У тебя получится. Ты одержишь над ним победу!

Ранд вздохнул.

– Ты веришь в безумца, Мин?

– Верю в тебя, пастух.

Внезапно вокруг его головы закружились образы. Обычно она старалась не замечать их, если только они не были новыми, но на этот раз она обратила на них внимание. Светлячки, гаснущие в темноте. Три женщины у погребального костра. Вспышки света, тьма, тень, предвестие смерти, короны, раны, боль и надежда. Вокруг Ранда ал’Тора бушевала целая буря образов, неистовей, чем любой природный катаклизм.

– Мы до сих пор не знаем, что делать, – сказал он. – Печати настолько хрупки, что я могу сломать их своими руками, но что дальше? Как мне его остановить? В твоих книгах есть что-нибудь об этом?

– Сложно сказать, – призналась Мин. – Ключи к разгадке – если они и впрямь там есть – слишком туманны. Я не перестану искать. Обещаю. Я найду для тебя ответы.

Он кивнул, и Мин с удивлением почувствовала через узы его веру. В последнее время она крайне редко ощущала эти его эмоции, но ей казалось, что он стал мягче, чем в последние дни. Все тот же камень, но с парой трещинок, позволивших ей проникнуть внутрь. Это было уже что-то.

Она обняла его и снова закрыла глаза. Начало было положено, но осталось так мало времени. Придется обойтись тем, что есть.

* * *

Тщательно прикрывая рукой пламя свечи, Авиенда зажгла укрепленный на шесте фонарь. Его мерцающее пламя освещало окружающую лужайку. Из палаток доносился храп спящих солдат. Вечер был холодным, воздух – свежим и чистым, вдали был слышен шум ветра в ветвях деревьев. Раздавался одинокий крик совы. Авиенда была измучена.

Она пересекала поляну уже раз пятьдесят, зажигая фонарь, затем задувая его и бегом отправляясь к особняку, чтобы зажечь свечу, а потом осторожно – не давая ее пламени потухнуть – возвращалась назад, чтобы снова зажечь фонарь.

Еще месяц подобных наказаний, и, вполне возможно, она станет такой же сумасшедшей, как мокроземцы. Хранительницы Мудрости проснутся однажды утром и увидят ее, направляющуюся к речке, чтобы поплавать, или несущую полупустой бурдюк с водой, или даже скачущую верхом на лошади – просто для удовольствия! Она вздохнула, слишком уставшая, чтобы думать о чем-то ином, и повернула к лагерю Айил, желая наконец лечь спать.

Кто-то стоял позади нее.

Она вздрогнула, потянулась к кинжалу, но расслабилась, узнав Эмис. Из всех Хранительниц Мудрости лишь она одна – бывшая Дева Копья – могла незаметно подкрасться к Авиенде.

Хранительница Мудрости стояла, сложив руки на груди, ее коричневая шаль и юбка слабо колыхались на ветру. Кожу Авиенды покалывало от ледяного ветра. Серебристые волосы Эмис казались призрачными в вечернем свете; в них застряла принесенная ветром сосновая иголка.

– Ты подходишь к своим наказаниям так… самоотверженно, дитя, – сказала Эмис.

Авиенда опустила взгляд. Обращая внимание на ее действия, Эмис ее позорила. Разве она не уложилась в срок? Или же Хранительницы Мудрости наконец махнули на нее рукой?

– Пожалуйста, Хранительница Мудрости. Я делаю лишь то, чего требует от меня долг.

– Да, это так, – сказала Эмис. Подняв руки, она провела ими по волосам, обнаружила сосновую иголку и скинула ее на пожухлую траву. – Но в то же время это не так. Иногда, Авиенда, мы бываем настолько озабочены совершенными поступками, что не останавливаемся подумать о том, чего не сделали.

Авиенда была благодарна темноте, скрывшей позорный румянец стыда, заливший ее щеки. В отдалении солдат, отмечая время, ударил в вечерний колокол; Авиенда услышала грустный тихий металлический перезвон, повторившийся одиннадцать раз. Как ей следовало отреагировать на замечание Эмис? Она не видела никакого подходящего ответа.

Авиенду спасла вспышка света на другом конце лагеря. Она была слабой, но хорошо заметной в темноте.

– В чем дело? – спросила Хранительница Мудрости, обернувшись, чтобы проследить за взглядом Авиенды.

– Свет, – сказала Авиенда. – С площадки для Перемещений.

Эмис нахмурилась, и они обе двинулись по направлению к площадке. Вскоре они повстречали Дамера Флинна и Даврама Башира, идущих к лагерю в сопровождении небольшого отряда салдэйцев и Айил. Авиенда не знала, что и думать о таких, как Флинн. Саидин была очищена от порчи, но этот мужчина – как и многие другие – пришел сам, попросив учить его задолго до того, как это произошло. Авиенда скорее бросилась бы в объятия Затмевающего Зрение, чем поступила так, как он, но Аша’маны на деле доказали, что являются могущественным оружием.

Эмис и Авиенда присоединились к небольшой группе людей, спешивших к поместью Ранда, освещенному только дальними мигающими факелами и затянутым тучами небом. Хотя большую часть отряда, отправленного на встречу с Шончан, составляли воины Башира, среди них также было несколько Дев. Эмис пристально посмотрела на одну из них, пожилую женщину по имени Корана. Та замедлила шаг, и, хотя из-за темноты нельзя было сказать наверняка, она выглядела озабоченной, возможно даже рассерженной.

– Какие новости? – спросила Эмис.

– Захватчики, эти Шончан, – Корана словно выплевывала каждое слово, – они согласились еще на одну встречу с Кар’а’карном.

Эмис кивнула. Корана, однако, громко фыркнула; ледяной ветер трепал ее короткие волосы.

– Говори, – сказала Эмис.

– Слишком на многое идет Кар’а’карн ради перемирия, – ответила Корана. – Эти Шончан дали ему все основания для объявления кровной мести, а он им потворствует. Я чувствую себя как сторожевая собака, которую заставили лизать ноги незнакомцу.

Эмис взглянула на Авиенду.

– Что скажешь, Авиенда?

– Сердцем я согласна с ее словами, Хранительница Мудрости. Но, хотя нередко Кар’а’карн поступает глупо, это не тот случай. Разумом я чувствую, что он прав, и в этот раз я следую разуму.

– Как ты можешь так говорить? – возмутилась Корана. Она сделала ударение на слове «ты», намекая на то, что Авиенде – бывшей Деве Копья – должна была быть близка ее точка зрения.

– Скажи мне, Корана, что важнее, – ответила Авиенда, вздернув подбородок, – твоя личная неприязнь к другой Деве или вражда между твоим и чужим кланом?

– Конечно же, клан для меня на первом месте. Но при чем тут это?

– Шончан заслуживают того, чтобы сражаться с ними, – сказала Авиенда, – и ты права в том, что просить их о перемирии мучительно. Но ты забыла о том, что у нас есть более серьезный враг. Затмевающий Зрение враждебен всему человечеству, и потому наш долг – противостоять ему, а не разжигать внутренние междоусобицы.

Эмис кивнула.

– Шончан еще почувствуют, насколько остры наши копья. Но сейчас не время для этого.

Корана покачала головой.

– Хранительница Мудрости, такие речи больше подобают мокроземцам. Какое мы имеем отношение к их пророчествам и сказкам? Долг Ранда ал’Тора как Кар’а’карна сильнее, чем его обязанности перед мокроземцами. Он должен привести нас к славе.

Эмис пронзила взглядом светловолосую Деву.

– Ты говоришь, как Шайдо.

Корана посмотрела прямо в глаза Эмис, но, не выдержав ее взгляда, поникла и отвернулась.

– Прости меня, Хранительница Мудрости, – произнесла она через некоторое время. – Я имею тох. Но ты должна знать, что в лагере Шончан находятся Айил.

– Что? – спросила Авиенда.

– Они были на привязи, – сказала Корана, – как их прирученные Айз Седай. Полагаю, что их продемонстрировали нам как трофеи. Среди них я узнала многих Шайдо.

Эмис тихо присвистнула. Держать Айил, неважно, Шайдо или нет, в качестве дамани было смертельным оскорблением. А Шончан еще и похвалялись своими пленниками. Она сжала свой кинжал.

– Что ты скажешь на этот раз? – Эмис взглянула на Авиенду.

Авиенда стиснула зубы.

– То же самое, Хранительница Мудрости. Хотя я бы лучше отрезала себе язык, чем признала это.

Эмис кивнула, обернувшись к Коране.

– Не думай, что мы снесем это оскорбление, Корана. Мы отомстим. Лишь только окончится эта война, мы обрушим на Шончан град стрел, и они на собственной шкуре испытают остроту наших копий. Но это будет потом. Иди и поведай двум клановым вождям то, что сейчас рассказала мне.

Корана кивнула – она исполнит свой тох позже, когда останется наедине с Эмис – и покинула их. Дамер Флинн и его спутники уже дошли до поместья; решатся ли они разбудить Ранда? Сейчас он спал, но Авиенде пришлось замаскировать узы прямо посреди исполнения вечернего наказания, чтобы избавиться от ощущения подсматривания. То, что передавалось ей тогда от Ранда, она предпочла бы испытать напрямую.

– Эти слова вызовут немало волнения среди копий, – произнесла Эмис задумчиво. – Последуют призывы к войне, от Кар’а’карна потребуют оставить его попытки решить дело миром.

– Останутся ли они с ним, когда он откажется? – спросила Авиенда.

– Конечно, – ответила Эмис. – Ведь они – Айил, – она посмотрела на Авиенду. – У нас мало времени, дитя. Пора прекращать тебя баловать. С завтрашнего дня я придумаю для тебя более действенные наказания.

«Баловать меня?» – Авиенда уставилась в спину удалявшейся Эмис. – «Разве можно придумать что-то еще более бесполезное или унизительное?».

Но она давно знала, что не стоит недооценивать Эмис. Испустив тяжкий вздох, Авиенда побежала по направлению к своей палатке.

Глава 16. В Белой Башне.

Грядущая буря

– Было бы любопытно узнать, что думает послушница. Скажи мне, Эгвейн ал’Вир, как бы поступила ты в этой ситуации?

Эгвейн оторвала взгляд от чаши со скорлупой. В одной руке её были стальные щипцы, в другой – похожий на луковицу орех. Впервые одна из присутствовавших Айз Седай обратилась к ней лично. Она уже начинала думать, что время на визит к трём Белым сестрам окажется в очередной раз потраченным впустую.

Местом её сегодняшнего урока была маленькая лоджия на третьем этаже Белой Башни. Восседающие имели право на комнаты не только с нормальными окнами, но и с лоджией – необычно для простых сестер, но нельзя сказать, что неслыханно. Эта лоджия имела форму крохотной башенки, с крепкой каменной стеной, вроде бортика, обегающего выступ по дуге, и второго точно такого же, нависающего с потолка. Между ними было достаточно места, и открывался довольно красивый вид на восток, на холмы, поднимающиеся к Кинжалу Убийцы Родичей, который можно было разглядеть вдалеке в ясный день.

Лоджию продувал прохладный ветерок, на такой высоте он был свежим, не испорченным вонью находящегося внизу города. По паре изогнутых лиан-колючек – с листьями в форме трезубцев и с цепкими плетями – росло по бокам лоджии; их ползучие усы заполнили всю внутреннюю кладку, сделав её похожей на заброшенные в дремучем лесу руины. Растения в покоях Белой оказались неожиданным для Эгвейн украшением, но было известно, что Феране немного тщеславна. Возможно, ей нравилось, что её лоджия выглядела так необычно, пусть протокол и требовал, чтобы она подстригала свои растения, чтобы те не портили блестящий внешний вид Башни.

Три Белых сестры расположились в плетёных креслах за низким столом. Эгвейн сидела перед ними на плетёной табуретке спиной к улице, не имея возможности любоваться пейзажем, и колола для них орехи. Для этого можно было вызвать сколько угодно кухонной прислуги. Но сёстры всегда поручали такую работу тем послушницам, которые, как они считали, слишком много болтались без дела.

Сначала Эгвейн решила, что колка орехов была только предлогом. Час спустя, когда про нее, казалось, забыли, она начала в этом сомневаться, но теперь все трое смотрели на неё. Следует доверять своей интуиции.

У Феране, как у каждой доманийки, была медного оттенка кожа и доманийский же, несвойственный Белым, темперамент. Она была невысокой, с тёмными блестящими волосами, ее лицо по форме напоминало яблоко. Её платье каштанового цвета было просвечивающим, но в рамках приличий, с широким белым поясом на талии, под цвет накинутой на плечи шали. На платье было довольно много вышивки, и ткань выдавала, возможно, преднамеренно, доманийское происхождение Сестры.

Остальные двое, Мийаси и Тезан, обе были одеты в белое, словно опасались, что платья другого цвета будут предательством их Айя. Подобная точка зрения становилась всё более распространённой среди Айз Седай. Тезан была тарабонкой; её тёмные волосы были заплетены в украшенные белым и золотым бисером косички, которые обрамляли узкое лицо, выглядевшее так, будто его ухватили сверху и снизу и потянули. Она вечно выглядела обеспокоенной. Хотя, возможно, дело было в нынешних временах. Свет свидетель, у них у всех были серьёзные основания для беспокойства.

Мийаси была спокойней. На ее макушке был собран серо-стальной пучок волос. Её лицо Айз Седай не выдавало того преклонного возраста, на который указывали сильно поседевшие волосы. Она была высокой и пухлой и предпочитала тщательно очищенные орехи. Никаких осколков или поврежденных ядрышек ореха, только целые половинки. Эгвейн аккуратно извлекла половинку ореха из только что расколотой скорлупы и отдала. Маленькое коричневое ядрышко было сморщено и усеяно бороздками, словно мозг крохотного животного.

– О чём именно ты спрашиваешь, Феране? – спросила Эгвейн, раскалывая следующий орех и выбрасывая скорлупу в ведро около ног.

Белая только немного нахмурилась, услышав непочтительное обращение Эгвейн. Они все постепенно привыкали к тому, что эта «послушница» редко ведет себя подобающим образом.

– Я спросила,- холодно ответила Феране,- что бы ты предприняла, будь ты на месте Амерлин. Считай это частью своего обучения. Ты знаешь, что Дракон возродился, и ты знаешь, что Башня должна контролировать его в преддверии Последней Битвы. Как бы обращалась с ним ты?

Любопытный вопрос. Не очень-то он похож на «обучение». Но в тоне Феране также не было намёка и на недовольство Элайдой. Зато её голос был переполнен презрением к Эгвейн.

Другие две Белые молчали. Феране была Восседающей, и они подчинялись ей.

«Она слышала, как часто я упоминаю провал Элайды с Рандом, – глядя в твёрдые чёрные глаза Феране, подумала Эгвейн. – Значит, это проверка?» Нужно быть очень аккуратной.

Эгвейн взяла очередной орех:

– Прежде всего, я бы направила группу сестёр в его родную деревню.

Феране приподняла бровь:

– Для того, чтобы запугать его семью?

– Конечно, нет,- сказала Эгвейн,- чтобы распросить их. Каков Дракон Возрождённый? Является ли он человеком настроения, человеком страсти? Или он спокойный мужчина, аккуратный и предусмотрительный? Часто ли он проводил время в одиночестве в поле или легко заводил друзей среди молодёжи? Где бы вы с большей вероятностью встретили его – в таверне или в мастерской?

– Но ты и так его знаешь,- вставила Тезан.

– Я – знаю,- ответила Эгвейн, раскалывая орех,- Но мы говорим о гипотетической ситуации.

Хорошо бы вам не забывать, что в реальном мире я знаю Возрождённого Дракона. Так, как никто другой в Башне.

– Предположим, что ты – это ты,- сказала Феране,- И что он – Ранд ал’Тор, твой друг детства.

– Замечательно.

– Скажи мне,- произнесла Феране, подавшись вперёд,- Какому из названных тобой типов людей больше всего соответствует Ранд ал’Тор?

Эгвейн поколебалась.

– Всем сразу,- сказала она, бросив разбитое на куски ядро в небольшую миску к другим таким же. Мийаси их есть не станет, но прочие не настолько щепетильны. – Если предположить, что я – это я, а Дракон – это Ранд, то я знаю его как разумного, хотя временами и слегка упрямого человека. Ну, может, большую часть времени. Важнее то, что я знаю, что в глубине души он хороший. Поэтому следующим моим шагом было бы послать к нему Сестёр, чтобы предложить ему руководство.

– А если бы он не принял их? – поинтересовалась Феране.

– Тогда я послала бы шпионов,- ответила Эгвейн,- и наблюдала бы, не изменился ли он по сравнению с тем, которого я когда-то знала.

– И пока ты ждёшь и шпионишь, он будет вселять ужас в сельское население, принося опустошения и собирая армии под свои знамёна.

– Разве это не то, чего мы от него хотим? – спросила Эгвейн. – Я не верю, что ему могли помешать взять Калландор, даже если бы мы этого захотели. Он восстановил порядок в Кайриэне, объединил под властью единого правителя Тир и Иллиан и, вероятно, также завоевал расположение Андора.

– Не говоря уже о покорении этих Айил,- сказала Мийаси, потянувшись за пригоршней орехов.

Эгвейн одарила её жёстким взглядом.

– Никто не может покорить Айил. Ранд завоевал их уважение. Я была с ним в то самое время.

Мийаси застыла с протянутой к миске, где находились очищенные орехи, рукой. Она встрепенулась, отведя взгляд от Эгвейн, схватила миску и отклонилась обратно на спинку кресла. Через лоджию подул холодный ветер, зашелестев в листьях растений, которые, как пожаловалась Феране, этой весной росли хуже, чем обычно. Эгвейн вернулась к своим орехам.

– Похоже, ты просто позволишь ему сеять хаос, как ему вздумается,- отметила Феране.

– Ранд ал’Тор – как река,- сказала Эгвейн. – Спокойная и безмятежная, если ее не трогать, и неистовый смертельный поток, если нажать слишком сильно. То, что сделала с ним Элайда, равносильно попытке втиснуть Манетерендрелле в каньон два фута в ширину. Выжидание с целью выяснить характер человека – не глупость и не слабость. Действие без информации – безумие, и Белая Башня заслужила бурю, которую сама вызвала.

– Возможно,- произнесла Феране,- но ты так и не ответила мне, как бы ты поступила, когда вся информация была бы собрана, и время ожиданий прошло. – Феране славилась своей вспыльчивостью, но сейчас её голос был холоден, как у любой Белой. С таким холодком говорят без эмоций, думая лишь о логике и не допуская посторонних влияний.

Не лучший подход к проблемам. Люди устроены гораздо сложнее – они не набор правил или чисел. Иногда логика нужна, это верно, но порой нужны чувства.

Она не позволяла себе зацикливаться на проблеме Ранда – нужно решать только одну задачу за раз. Но ей было что сказать на счет планов. Если не думать о том, что делать с Возрождённым Драконом, то в результате она окажется в столь же плачевном положении, что и Элайда.

Он изменился по сравнению с тем, которого Эгвейн когда-то знала. И, несмотря на это, основа личности в нём должна остаться прежней. Она видела его гнев, когда они вместе месяцами путешествовали по Айильской пустыне. Он нечасто проявлялся в детстве, но теперь она понимала, что он, должно быть, скрывался внутри. Это была не внезапная вспыльчивость, просто в Двуречье его ничто не огорчало.

За месяцы совместного путешествия, он, казалось, с каждым шагом становился твёрже. На нём лежало чрезмерное бремя. Как иметь дело с подобным человеком? Она не имела понятия.

Но их беседа на самом деле была не о том, что делать с Рандом. Феране пыталась определить, что представляет собой Эгвейн.

– Ранд ал’Тор считает себя императором, – сказала Эгвейн, – И я полагаю, что сейчас он таковым является. Если он узнает, что его подталкивают в определённом направлении, его реакция будет плохой. Если бы мне пришлось с ним разбираться, я бы направила к нему делегацию, чтобы оказать ему честь.

– Пышную процессию? – спросила Феране.

– Нет,- сказала Эгвейн,- но и не бедную. Группу из трёх Айз Седай под руководством Серой, дополненную Зелёной и Голубой. Благодаря старым связям, он настроен благожелательно к Голубым. Зелёные всегда воспринимались как противоположность Красным, тонкий намёк, что мы собираемся работать с ним, а не укрощать. А Серая – потому что это ожидаемо, а также потому, что это означает переговоры, а не войну и всё остальное.

– Хорошая логика,- кивнула Тезан.

Однако Феране было не так просто убедить.

– Подобные делегации проваливались в прошлом. Уверена, что делегация Элайды находилась под руководством Серой.

– Да, но делегация Элайды имела коренной изъян,- возразила Эгвейн.

– Почему это?

– Конечно потому, что ее направила Красная, – ответила Эгвейн, расколов орех. – Не могу понять логики в избрании Амерлин из Красной Айя в дни, когда возродился Дракон. Разве одно это не предрешило вражду между ним и Башней?

– Некоторые считают, – возразила Феране,- что в эти беспокойные дни Красная необходима, поскольку они наиболее опытны в обращении с мужчинами, способными направлять.

– ‘Обращаться’ и ‘работать’ – разные вещи,- сказала Эгвейн. – Возрождённому Дракону не следовало предоставлять полную свободу, но с каких это пор Белая Башня похищает людей и насильно подчиняет их своей воле? Разве мы не известны, как самые тонкие и осторожные дипломаты? Разве мы не гордимся тем, что можем убедить других поступать, как следует, с мыслью, что это их собственная идея? Разве мы когда-то раньше запирали королей в ящиках и били за неповиновение? Почему теперь – впервые за всю историю – мы отреклись от собственных методов и стали простыми разбойниками?

Феране выбрала орех. Остальные Белые выглядели выбитыми из колеи.

– В том, что ты говоришь, есть смысл, – в итоге признала Восседающая.

Эгвейн отложила в сторону щипцы для орехов.

– В глубине души Ранд ал’Тор -хороший человек, но ему нужно руководство. В такое время мы должны применять всю свою ловкость. Следовало добиться того, чтобы он доверял Айз Седай больше, чем кому бы то ни было, и полагался на наши советы. Необходимо было показать ему нашу мудрость. Вместо этого ему показали, что мы будем обращаться с ним как с непослушным ребёнком. Даже если это так, нельзя было давать ему понять, что мы так считаем. Из-за нашей неуклюжести несколько Айз Седай оказались в плену, а других он разрешил связать узами своим Аша’манам.

Феране выпрямилась, её спина как будто задеревенела.

– Лучше не упоминать об этом провале.

– О чём это ты? – спросила поражённая Тезан, её рука приподнялась к груди. Некоторые Белые, похоже, не замечали происходящего вокруг них. – Феране? Ты знала об этом?

Феране не ответила.

– До меня… доходил этот слух, – ответила полная Мийаси. – Если это правда, надо что-то делать.

– Да, – согласилась Эгвейн, – К сожалению, мы не можем сейчас заниматься ал’Тором.

– Он – самая большая проблема, с которой сталкивался мир, – сказала узколицая Тезан, подавшись вперёд. – Прежде всего, надо разобраться с ним.

– Нет, – возразила Эгвейн, – сейчас есть другие проблемы.

Мийаси нахмурилась.

– Грядёт Последняя Битва, и я не вижу более важных проблем.

Эгвейн тряхнула головой.

– Пытаясь договориться с Рандом сейчас, мы будем как фермер, который, глядя на свой фургон, расстраивается, что внутри нет ничего ценного, что можно продать, не обращая внимания на то, что ось треснула. Нагрузив неисправный фургон, вы его доломаете и окажетесь в ещё худшем положении, чем были в начале.

– Что конкретно ты имеешь в виду? – потребовала разъяснения Тезан.

Эгвейн взглянула на Феране.

– Я понимаю, – сказала Феране, – Ты говоришь о расколе Белой Башни.

– Может треснутый камень быть хорошим фундаментом для здания? – спросила Эгвейн. – Может истёртая верёвка удержать взбесившуюся лошадь? Так как можем мы, в нашем нынешнем состоянии, надеяться управлять самим Возрождённым Драконом?

– Почему тогда ты поддерживаешь этот раскол, настаивая на том, что ты Престол Амерлин? – сказала Феране. – Ты противоречишь собственным рассуждениям.

– Если бы я отказалась от претензий на Престол Амерлин, воссоединило бы это Башню? – спросила Эгвейн.

– Это помогло бы.

Эгвейн вздернула бровь.

– Давайте предположим на минутку, что, отказавшись от своих претензий, я смогу убедить мятежниц вернуться в Белую Башню и принять Элайду. – Её бровь поднялась ещё выше, показав, насколько маловероятным она считала подобный исход. – Разве раскол был бы исцелен?

– Ты только что сказала, что был бы, – нахмурившись, сказала Тезан.

– Правда? – возразила Эгвейн. – Разве сёстры перестали бы передвигаться по Башне бегом, бояться остаться одни? Разве разные Айя, встречаясь в коридорах, перестали бы смотреть друг на друга враждебно? При всём уважении, разве мы перестали бы чувствовать необходимость всё время носить шали, чтобы напомнить, кто мы и кому преданны?

Феране бросила мимолётный взгляд на свою шаль с белой бахромой.

Продолжая, Эгвейн подалась вперёд:

– Конечно, вы больше, чем кто-либо в Белой Башне, понимаете важность сотрудничества Айя. Нам нужно, чтобы женщины с разными способностями и интересами собирались в различных Айя. Но разве есть смысл в том, чтобы отказываться от совместной работы?

– Не Белые были причиной этого… досадного конфликта. – негромко фыркнув, сказала Мийаси. – Причина в других, действующих слишком эмоционально.

– Конфликт спровоцирован существующей ныне властью, – сказала Эгвейн, – властью, которая учит, что в порядке вещей тайно усмирять сестёр, казнить Стражей до суда над их Айз Седай. Что можно отбирать у Сестры шаль, понизив её до Принятой, что можно расформировать целую Айя. А как насчёт воплощения в жизнь такого опасного плана, как похищение Возрождённого Дракона, без решения Совета? Не удивительно, что сёстры обеспокоены и напуганы. Разве всё, что произошло с нами, не является логичным?

Трое Белых молчали.

– Я не сдамся, – сказала Эгвейн – По крайней мере, до тех пор, пока все происходящее продолжает нас разделять. Я буду продолжать заявлять, что Элайда – не Амерлин. Её действия это доказали. Хотите помочь в битве с Тёмным? Тогда первый ваш шаг – не разбираться с Возрождённым Драконом; первым вашим действием должно быть установление связей с сёстрами из других Айя.

– Почему мы? – спросила Тезан. – Мы не отвечаем за остальных.

– Разве вас совсем не в чем упрекнуть? – поинтересовалась Эгвейн, позволив капле своей злости просочиться наружу. Неужели ни одна из сестёр не признает и крупицы вины? – Вы, Белые, должны были понять, к чему всё это приведёт. Действительно, Суан и Голубые не были безгрешны – но вы должны были увидеть ошибку в её низложении, а потом и в позволении Элайде расформировать Голубую Айя. Более того, я уверена, что несколько членов вашей Айя участвовали в возведении Элайды на Престол Амерлин.

Мийаси немного отпрянула. Белые не любили, когда им напоминали о провале Алвиарин на посту Хранительницы Элайды. Вместо того, чтобы восстать против Элайды за то, что она выгнала Белую, они, казалось, обратились против члена собственной Айя за тот позор, который она на них навлекла.

– Всё-таки я думаю, что это работа для Серых, – сказала Тезан, но голос её звучал менее уверенно, чем за мгновение до этого. – Тебе следует поговорить с ними.

– Я пробовала, – сказала Эгвейн. Её терпение подходило к концу. – Некоторые не захотели со мной разговаривать и назначали мне новые наказания. Остальные считали, что эти трещины – не их вина, но после уговоров соглашались сделать что смогут. Жёлтые проявили разумность, и мне кажется, они теперь смотрят на проблему в Башне как на рану, которую необходимо исцелить. Я до сих пор работаю с некоторыми Коричневыми сёстрами – похоже, они больше очарованы проблемой, чем обеспокоены. Я отправила нескольких из них на поиски расколов в прошлом, надеясь, что они наткнутся на историю Реналы Мерлон. Будет нетрудно найти связь, и может быть, они увидят, что наши проблемы можно решить.

– Зелёные, как ни смешно это звучит, были самыми упрямыми. Во многих аспектах они похожи на Красных, что не может не выводить из себя, поскольку они должны были бы хотеть, чтобы я оказалась среди них. Остаются только Голубые, которые были изгнаны, и Красные. Сомневаюсь, что последние станут прислушиваться к моим советам.

Феране в задумчивости подалась назад, а Тезан сидела, уставившись на Эгвейн, забыв об орехах в руке. Мийаси, выпучив от удивления глаза, вцепилась в свои седые волосы.

Может быть, Эгвейн наговорила слишком много? Айз Седай были в значительной мере похожи на Ранда ал’Тора. Они не любили знать о том, что ими манипулируют.

– Вы потрясены, – сказала девушка. – Вы считаете, что я, как остальные, должна была просто сидеть и ничего не делать, пока рушится Башня? Эта белая одежда была надета на меня силой, я не признаю того, что она означает, но я буду её использовать. Женщина в белом платье послушницы – одна из немногих, кто в наше время может свободно перемещаться между покоями Айя. Кто-то должен воссоединить Башню, и я для этого подхожу лучше всего. Кроме того, это – моя обязанность.

– Как… разумно с твоей стороны, – сказала Феране, нахмурившись.

– Спасибо, – ответила Эгвейн. Были ли они обеспокоены тем, что она переступила границы дозволенного? Разозлены, что она манипулировала Айз Седай? Полны холодной решимости снова подвергнуть её наказанию?

Феране подалась вперёд.

– Предположим, что мы хотим что-то предпринять, чтобы восстановить Башню. Какие действия ты бы порекомендовала?

На Эгвейн нахлынула волна возбуждения. В последние несколько дней её преследовали одни неудачи. Тупоголовые Зелёные! Как глупо они будут себя чувствовать, когда её признают Амерлин.

– Суана, из Жёлтой Айя, скоро пригласит вас разделить с ней трапезу, – сказала Эгвейн. По крайней мере, Суана пообещала, когда Эгвейн её подтолкнула. – Примите это предложение и встретьтесь в общественном месте, например, в одном из садов Башни. Сделайте так, чтобы вас увидели приятно проводящими время в компании друг друга. Я постараюсь убедить одну из Коричневых сестёр позже снова вас пригласить. Старайтесь, чтобы вас чаще видели в обществе женщин из других Айя.

– Это довольно просто, – сказала Мийаси. – Усилий почти не требуется, но есть великолепная возможность достичь результата.

– Посмотрим, – сказала Феране. – Ты можешь идти, Эгвейн.

Она не любила, когда её отпускали подобным образом, но выбора не было. К тому же, женщина показала своё уважение к Эгвейн, назвав её по имени. Девушка встала и – очень осторожно – кивнула Феране. Хотя реакция Тезан и Мийаси не была бурной, глаза обеих слегка расширились. К настоящему моменту в Башне было хорошо известно, что Эгвейн никогда не делала реверансы. К ее удивлению, Феране склонила голову, совсем немного, в ответном жесте.

– Если ты решишь выбрать Белую Айя, Эгвейн ал’Вир, – произнесла женщина, – знай, что здесь тебе будут рады. Твоя логика, продемонстрированная сегодня, была выдающейся для столь юной девушки.

Эгвейн спрятала улыбку. Всего четыре дня назад Бенней Налсад почти что предложила ей место в Коричневой Айя, и Эгвейн была удивлена, с какой настойчивостью Суана рекомендовала ей Жёлтую. Они почти убедили её изменить своё мнение – в основном из-за разочарования Зелеными на данный момент.

– Спасибо, – сказала девушка. – Но вы должны помнить, что Амерлин представляет все Айя. Наша дискуссия доставила мне удовольствие. Я надеюсь, вы дадите мне возможность присоединиться к вам когда-нибудь ещё раз.

С этими словами Эгвейн удалилась, позволив себе широко улыбнуться, кивнув крепкому кривоногому стражу Феране, который стоял на страже у выхода на лоджию. Она продолжала улыбаться до тех пор, пока не покинула сектор Белых и не обнаружила поджидавшую ее в коридоре Кэтрин. Красную в этот день не назначали следить за Эгвейн, а слухи в Башне твердили, что Элайда всё больше и больше полагалась на Кэтрин сейчас, когда её Хранительница исчезла с загадочным заданием.

На суровом лице Кэтрин тоже была улыбка. Это был плохой знак.

– Вот, – сказала женщина, протягивая деревянную чашку с прозрачной жидкостью. Пришло время дневной дозы корня вилочника.

Эгвейн поморщилась, но взяла чашку и выпила содержимое. Она вытерла рот носовым платком и начала идти по коридору.

– Куда это ты собралась? – спросила Кэтрин.

Самодовольство, звучавшее в ее голосе, заставило Эгвейн остановиться. Она повернулась, нахмурившись.

– Мое следующее занятие…

– У тебя больше не будет уроков, – ответила Кэтрин. – По крайней мере, таких, как раньше. Все согласны, что, для послушницы, твои навыки в плетениях производят впечатление.

Эгвейн нахмурилась. Может, они собирались снова возвести её в Принятые? Она сомневалась, что Элайда даст ей больше свободы, и она редко находилась в своей комнате, поэтому более просторная комната ей была не нужна.

– Нет, – сказала Кэтрин, лениво играя бахромой своей шали. – Было решено, что тебе стоит научиться смирению. Амерлин слышала о твоём глупом нежелании делать реверанс перед сёстрами. Она считает это символом твоего непокорства, и поэтому твоё обучение примет другую форму.

На мгновение Эгвейн овладел страх.

– Какую форму? – спросила девушка, сохраняя тон голоса ровным.

– Хозяйственные работы,- ответила Кэтрин.

– Я и так выполняю хозяйственные работы, как все послушницы.

– Ты не поняла меня, – сказала Кэтрин. – С настоящего момента всё, что ты будешь делать – это работать. Ты должна немедленно отправиться на кухню – дневное время ты будешь проводить, работая там. По вечерам ты будешь драить полы. По утрам – работать в саду, в полном распоряжении главного садовника.

– В этом будет состоять твоя жизнь, одни и те же три задания каждый день – по пять часов на каждое – до тех пор, пока ты не отбросишь свою глупую гордость и не научишься кланяться перед теми, кто выше тебя.

Это был конец свободы Эгвейн, даже той немногой, которая у нее была. Глаза Кэтрин были переполнены ликованием.

– А! Ты поняла, – продолжила Кэтрин. – Больше никаких посещений сестёр, пустой траты их времени на обучение плетениям, которые ты и так уже освоила. Никаких послаблений, вместо этого ты теперь будешь работать. Что скажешь?

Но не сложность работы так расстроила Эгвейн – её не беспокоила работа, которую она выполняла каждый день. Угнетало отсутствие контакта с другими сёстрами. Как без этого ей воссоединить Белую Башню? Свет! Это было катастрофой.

Стиснув зубы, она подавила чувства. Она встретилась взглядом с Кэтрин и ответила:

– Отлично. Идем.

Кэтрин захлопала глазами. Очевидно, она ожидала вспышки гнева или, как минимум, возражений. Но для этого было неподходящее время. Эгвейн отправилась на кухню, оставив покои Белых позади. Она не могла позволить им узнать, насколько эффективным было это наказание.

Пройдя по похожим на пещеры внутренним коридорам Башни, в которых были установлены сдвоенные лампы, высокие и извилистые, словно головы змей, извергающие узкие языки пламени к каменному потолку, девушка справилась с паникой. Она может справиться. Она справится. Они не сломают её.

Может быть, она должна поработать несколько дней, а потом притвориться, что смирилась. Следует ли ей делать реверанс, как того требует Элайда? Это было нетрудно. Один реверанс, и она сможет вернуться к более важной работе.

«Нет,- решила она. – Нет, на этом не закончится. Я проиграю, едва сделаю первый реверанс». Уступить – значит показать Элайде, что Эгвейн можно сломать. Реверансы станут началом поражения. Вскоре после этого Элайда решит, что Эгвейн должна выражать почтение в разговоре с Айз Седай. Лже-Амерлин отправит Эгвейн обратно на работы, зная, что это уже помогло. И тогда Эгвейн снова прогнётся? Сколько пройдёт времени прежде, чем вся убедительность, которой она добилась, забудется, затоптанная в плитки коридоров Белой Башни?

Она не может уступить. Телесные наказания не изменили её поведения, работы тоже не изменят.

Три часа работы на кухне не улучшили настроения. Ларас, пышнотелая Госпожа Кухонь, поручила Эгвейн отчистить один из похожих на духовку очагов. Это была грязная работа, не способствующая размышлениям. Кроме того, иного выхода из ситуации всё равно не было.

Стоя на коленях, Эгвейн подняла руку и вытерла лоб. Рука оказалась покрыта сажей. Эгвейн тихо вздохнула, её рот и нос были закрыты влажной тряпкой, чтобы защитить их от пепла. Её дыхание было жарким и тяжелым, а кожа – липкой от пота. Капли, стекавшие с её лица, были испачканы чёрной сажей. Сквозь тряпку она чувствовала тяжелый, раздражающий запах пепла, многократно пережженного в этой печи.

Очаг представлял собой большую прямоугольную конструкцию, сложенную из обожжённого красного кирпича. Он был открыт с обеих сторон, и места в нём было больше, чем достаточно, чтобы заползти внутрь – что Эгвейн и приходилось делать. На внутренней поверхности дымохода и камина образовалась тёмная корка, и ее нужно было отскоблить, пока она не засорила трубу или не отвалились, упав прямо в пищу. Снаружи, из обеденного зала, Эгвейн слышала голоса болтавших друг с другом и смеявшихся Кэтрин и Лирен. Красные периодически заглядывали внутрь, чтобы ее проверить, но настоящим надзирателем была Ларас, которая драила горшки на другой стороне комнаты.

Перед работой Эгвейн переоделась в другую одежду. Некогда белая, она многократно использовалась очищавшими очаги послушницами, и сажа впиталась в нити. Платье было покрыто серыми пятнами, как тенями.

Она потёрла спину, снова встала на четвереньки и заползла глубже в очаг. С помощью маленького деревянного скребка она отскабливала комья сажи из швов между кирпичей, потом собирала их в латунное ведро, края которого стали бело-серыми от покрывавшего их пепла. Первым её заданием было выгрести весь пепел и собрать его в вёдра. Её руки так почёрнели, что она опасалась, что даже самые активные попытки их оттереть не увенчаются успехом. Колени болели и казались странным дополнением зада, который по-прежнему страдал от регулярной утренней порки.

Она продолжила отскабливать почерневшую часть кирпича, при слабом освещёнии от фонаря, который она оставила в углу очага. Ее подмывало воспользоваться Единой Силой, но Красные, стоявшие снаружи, почувствовали бы это; кроме того, она выяснила, что её дневная доза корня вилочника была необычно сильной, не оставив ей возможности направить и струйку. На самом деле, доза была настолько велика, что Эгвейн стала сонной, от чего работа была ещё труднее.

И такой будет её дальнейшая жизнь? Запертая внутри очага, скоблящая кирпичи, которые никто даже не видит, отрезанная от всего мира? Она не может сопротивляться Элайде, если о ней все забудут. Девушка тихонько кашлянула, звук эхом разнёсся по очагу.

Ей нужен был план. Похоже, единственной возможностью было использовать сестёр, которые пытались вычислить Чёрных Айя. Но как с ними увидеться? Без уроков у сёстер у нее не было никакой возможности избавиться от опеки Красных, посещая другие Айя. Может ли она как-нибудь ускользнуть во время работы? Если её отсутствие обнаружится, она, наверное, окажется в ещё худшей ситуации.

Но она не может позволить, чтобы её жизнь была заполнена только черной работой! Последняя Битва приближается, Возрождённый Дракон делает что вздумается, а Престол Амерлин стоит на четвереньках и чистит очаги! Она сжала зубы, яростно работая скребком. Нагар был таким старым, что образовал на камне блестящую чёрную плёнку. Ей никогда не отчистить его полностью. Ей нужно только убедиться, что убрано всё, что могло отвалиться.

В отражении в блестящей плёнке девушка увидела тень, промелькнувшую в дальнем выходе очага. Эгвейн немедленно потянулась к Источнику – но, конечно, ничего не обнаружила из-за вилочника, затмевающего разум. Но снаружи определённо кто-то был, пригнувшийся, двигавшийся бесшумно…

Эгвейн стиснула скребок в одной руке, другой медленно потянувшись к щётке, которую она использовала, чтобы сметать пепел. Затем она резко повернулась.

В проеме очага, заглядывая внутрь, застыла Ларас. На Госпоже Кухонь был большой белый фартук, на котором красовались несколько пятен от сажи. Её пухлое круглое лицо повидало немало зим, волосы начинали седеть, и в уголках её глаз были морщины. Когда она наклонялась как сейчас, на её шее образовывались второй, третий и четвёртый подбородки; её рука с толстыми пальцами ухватила край очага.

Эгвейн успокоилась. Почему она была так уверена, что кто-то к ней подкрадывался? А это была всего лишь Ларас, которая пришла, чтобы ее проверить.

Но почему женщина двигалась так тихо? Ларас оглянулась, прищурившись, и поднесла палец к губам. Эгвейн снова почувствовала напряжёние. Что происходит?

Ларас отодвинулась от очага, взмахом руки показав Эгвейн следовать за ней. Госпожа Кухонь двигалась легко, гораздо тише, чем это казалось возможным Эгвейн. Повара и поварята гремели в других частях кухни, но ни один не находился в прямой видимости. Эгвейн вылезла из очага, заткнув скребок за пояс и вытирая руки о платье. Она сняла с лица повязку, наполняя лёгкие сладким, не содержащем сажи воздухом. Она глубоко вдохнула и вновь поймала резкий взгляд Ларас, которая снова приложила палец к губам.

Эгвейн кивнула и последовала за Ларас через череду кухонь. Через несколько мгновений Эгвейн и Ларас стояли в кладовой, наполненной запахами крупы и созревавших сыров. Вместо плитки здесь была более долговечная кирпичная кладка. Ларас подвинула несколько мешков, потом открыла кусок пола. Это был деревянный люк, прикрытый сверху кирпичами, чтобы казалось, что это – часть пола. Он вёл в маленькую комнатку с каменными стенами, расположенную под кладовой, достаточно большой, чтобы вместить человека, хотя высокому пришлось бы сутулиться.

– Подождешь здесь до ночи, – произнесла Ларас вполголоса. – Я не могу вывести тебя наружу прямо сейчас, когда Башня переполошена как курятник, в который пробралась лиса. Но мусор вывозят поздно вечером, и я спрячу тебя среди девушек, которые его разгружают. Работник доков возьмёт тебя на лодку и перевезёт через реку. У меня есть друзья в страже, они будут смотреть в другую сторону. Как только ты переправишься через реку – тебе решать, что делать дальше. Я бы не советовала возвращаться к тем дурам, которые сделали тебя своей марионеткой. Найди какое-нибудь место, чтобы переждать, пока всё утихнет, потом вернись, и может быть, тебя примет тот, кто будет главным. Учитывая то, как идут дела, маловероятно, что это будет Элайда…

Эгвейн удивлённо моргнула.

– Так, – сказала крупная женщина, – Полезай.

– Не время болтать! – добавила Ларас, как будто не она этим занималась. Судя по тому, как она оглядывалась по сторонами и притопывала ногой было видно, что женщина нервничает. Но также было очевидно, что она и раньше проделывала подобные вещи. Почему простая повариха в Белой Башне умела так хорошо красться и подготовила такой искусный план, как вывести Эгвейн из укреплённого, находящегося в осаде города? И прежде всего, почему у неё на кухне схрон? Во имя Света! Как она его сделала?

– За меня не беспокойся, – продолжила Ларас, глядя на Эгвейн. – Я сама могу о себе позаботиться. Я буду держать всю прислугу подальше от того места, где ты работала. Айз Седай проверяют тебя только раз в полчаса или около того – и поскольку они заглядывали с минуту назад, пройдёт какое-то время, прежде чем они это сделают снова. Когда же они, наконец, проверят, я изображу полное неведение, и все решат, что ты ускользнула из кухни. Вскоре мы вывезем тебя из города, и никто не догадается.

– Да, – произнесла Эгвейн, наконец обретя речь, – но почему? – Она полагала, что после того, как Ларас помогла Мин и Суан, она не будет стремиться помочь другим беженцам.

Ларас взглянула на неё, решимость в её глазах была такой же твёрдой, как у Айз Седай. Однозначно, Эгвейн проглядела эту женщину. Кем она была на самом деле?

– Я не собираюсь помогать тем, кто ломает дух девушки. – Твёрдо заявила Ларас. – Эти побои настоящий позор! Глупые Айз Седай. Я верно служила все эти годы, но теперь они говорят мне, что ты должна работать столько, сколько я смогу тебя заставить, бесконечно. Что ж, я знаю, когда девушек перестают учить и начинают забивать. И не позволю совершаться подобному на моей кухне. Испепели Свет Элайду за то, что она считает себя в праве творить такие вещи! Пусть казнит тебя или делает послушницей, меня это не беспокоит. Но подобное унижение недопустимо!

Женщина стояла, упершись руками в бёдра, от её фартука поднималось облачко муки. Странно, но Эгвейн поймала себя на том, что обдумывает её предложение. Она отказалась от предложения о спасении от Суан, но если бы она бежала сейчас, она вернулась бы в лагерь мятежниц, освободившись самостоятельно. Это лучше, чем быть спасённой. Она могла бы избавиться от всего, от побоев, от тяжёлой работы.

Но для чего? Для того, чтобы сидеть снаружи и смотреть, как рушится Башня?

– Нет, – ответила она Ларас. – Твоё предложение очень щедрое, но я не могу принять его. Извини.

Ларас нахмурилась.

– Теперь ты послушай…

– Ларас, – прервала её Эгвейн, – Никому не позволено говорить с Айз Седай в подобном тоне, даже Госпоже Кухонь.

Ларас запнулась.

– Глупая девчонка. Ты не Айз Седай.

– Соглашаешься ты с этим или нет, я всё равно не могу бежать. Если ты, конечно, не намерена затолкать меня в эту дыру силой – связать и вставить в рот кляп, чтобы я не кричала, а потом лично перевезешь меня через реку,- тогда я советую позволить мне вернуться к работе.

– Но почему?

– Потому, – сказала Эгвейн, оглядываясь на очаг, – что кто-то должен с ней бороться.

– Ты не можешь сражаться так, – возразила Ларас.

– Каждый день это битва, – ответила Эгвейн. – Каждый день, когда я отказываюсь прогнуться, что-то значит. Даже если Элайда и Красные – единственные, кто это знает, это уже что-то. Немного, но больше, чем я могу сделать, находясь снаружи. Пойдём. Мне ещё два часа работать.

Она повернулась и пошла обратно, к очагу. Ларас неохотно закрыла люк, ведущий в её схрон, и присоединилась к ней. Теперь женщина производила гораздо больше шума, задевая полки, кирпич издавал под её ногами громкие звуки. Любопытно, как ей удавалось быть такой тихой, когда хотела.

Через кухню промелькнула вспышка красной ткани, словно кровь мёртвого кролика на снегу. Эгвейн застыла, когда её заметила Кэтрин, одетая в платье с малиновой юбкой и жёлтой отделкой. Губы Красной вытянулись в нитку, глаза прищурились. Заметила ли она, что Эгвейн с Ларас уходили?

Ларас застыла.

– Теперь я поняла, что делала неправильно, – быстро сказала Эгвейн Госпоже Кухонь, глядя на второй очаг, рядом с которым они стояли у двери кладовой. – Спасибо, что показала мне. Впредь я буду внимательнее.

– Да уж, постарайся, – сказала Ларас, стряхивая оцепенение. – Иначе ты узнаешь, что такое настоящее наказание, а не эти похлопывания вполсилы, которые устраивает Наставница Послушниц. А теперь за работу.

Эгвейн кивнула и поспешила к очагу. Кэтрин останавливая, подняла руку. Сердце Эгвейн предательски забилось в груди.

– Нет необходимости, – сказала Кэтрин. – Амерлин потребовала, чтобы эта послушница прислуживала ей сегодня за ужином. Я сказала Амерлин, что один день работы едва ли сломает такую упрямую девчонку, но она настаивала. Думаю, тебе дают первый шанс проявить покорность, дитя. Советую им воспользоваться.

Эгвейн взглянула на свои почерневшие руки и запачканное платье.

– Давай, беги, – сказала Кэтрин. – Умойся и переоденься. Амерлин не будет ждать.

Выяснилось, что отмываться не легче, чем чистить очаги. Сажа впиталась в руки Эгвейн почти так же, как в рабочую одежду. Она потратила почти час, отмываясь в ванне, наполненной чуть тёплой водой, пытаясь привести себя в приличный вид. Её ногти были поломаны во время отскабливания кирпичей, и каждый раз, когда она ополаскивала волосы, было похоже, что с водой смывалось целое ведро сажи.

Несмотря на это, она была рада представившейся возможности. У неё редко было время как следует помыться, обычно приходилось всё делать впопыхах. Моясь в маленькой выложенной серой плиткой ванной комнате, она обдумывала свой следующий шаг.

Она отвергла побег. Это означало, что ей придется иметь дело с Элайдой и Красными – единственными сёстрами, которых она может видеть. Но можно ли заставить их увидеть свои ошибки? Как жаль, что нет возможности назначить им всем епитимью и таким образом от них избавиться.

Нет. Она была Амерлин, она представляла все Айя, в том числе и Красную. Она не могла обойтись с ними также, как Элайда обошлась с Голубыми. Они были настроены к ней наиболее враждебно, но это означало только усложнение задачи. Похоже, наметился какой-то прогресс с Сильвианой, и разве Лирен Дореллин не признала, что Элайда совершала серьёзные ошибки?

Возможно, Красные не будут единственными, на кого она смогла бы повлиять. Всегда есть шанс встретиться в коридоре с другими сёстрами. Если одна из них захочет с ней поговорить, Красные не смогут насильно её увести. Они будут до определённой степени соблюдать приличия, и это даст Эгвейн шанс немного пообщаться с другими сёстрами.

Но как поступить с самой Элайдой? Правильно ли позволять лже-Амерлин считать, что Эгвейн напугана? Или пришло время дать бой?

К концу мытья Эгвейн чувствовала себя гораздо чище и увереннее. Её положение в войне существенным образом ухудшилось, но она ещё могла сражаться. Она быстро прошлась расчёской по влажным волосам, надела новое платье послушницы и вышла к своим сопровождающим. Свет, как было приятно ощущать на коже мягкую, чистую ткань!

Они проводили её наверх, к покоям Амерлин. Эгвейн прошла мимо нескольких групп сестёр; в их присутствии она прошла с гордо поднятой головой, для их же пользы. Сопровождающие вели ее через ту часть башни, где находился сектор Красных. Плитки на полу здесь имели красный и тёмно-серый цвет. Тут ходило больше людей: женщин в шалях, слуг с Пламенем Тар Валона на груди. Никаких Стражей. Это всегда казалось Эгвейн странным – в других частях Башни они были привычным зрелищем.

Закончив длинное восхождение и преодолев несколько поворотов, они прибыли к апартаментам Элайды. Эгвейн неосознанно поправила юбку. По пути она решила, что должна вести себя с Элайдой так же, как в прошлый раз – сохранять молчание. Продолжать раздражать её означает заработать ещё больше ограничений. Эгвейн не будет унижаться, но также не станет и отступать со своего пути свержения Элайды. Пусть она думает что хочет.

Слуга открыл дверь, пропуская Эгвейн в столовую. Она была поражена тем, что увидела. Она полагала, что будет прислуживать одной Элайде, или, возможно, ещё будет Мейдани. Эгвейн даже не предполагала, что столовая будет полна женщин. Здесь были пятеро, по одной от каждой Айя, кроме Красной и Голубой. И каждая из гостей была Восседающей. Здесь была Юкири, а также Дозин, обе тайные охотницы за Чёрной Айя. Феране тоже была здесь, и казалось, что она была удивлена, увидев Эгвейн. Разве Белая не знала об этом ужине заранее?Или она просто о нем запамятовала?

Рубинде из Зелёной Айя сидела рядом с Шеван из Коричневой. С ней Эгвейн тоже хотела бы встретиться. Шеван была одной из тех, кто поддерживал переговоры с мятежными Айз Седай, и Эгвейн надеялась, что будет нетрудно убедить её помочь в объединении Белой Башни изнутри.

За столом не было Красных сестёр, за исключением Элайды. Было ли это из-за того, что все Красные Восседающие находились за пределами Башни? Или, возможно, Элайда решила, что собрание дополнено ею самой, поскольку всё ещё продолжала считать себя Красной, хотя, в качестве Амерлин, и не имела на это права.

Стол был длинным, кубки из хрусталя искрились, отражая свет, исходящий из богато украшенных бронзовых напольных светильников, расставленных вдоль стен ржавого красно-жёлтого цвета. На каждой женщине было платье цвета её Айя. Комнату наполняли запахи сочного мяса и приготовленной на пару моркови. Женщины беседовали. Дружелюбно, но натянуто. Напряжённо. Им не хотелось здесь находиться.

Дозин кивнула Эгвейн через всю комнату, почти уважительно. Это что-то значило. Как будто говорило: «Я здесь, потому что ты сказала, что подобные вещи важны». Элайда сидела во главе стола. На ней было красное платье с длинными рукавами, их и лиф платья украшали неогранённые гранаты. На лице её была удовлетворённая улыбка. Слуги сновали туда и сюда, наливая вино и разнося еду. Почему Элайда устроила ужин с Восседающими? Была ли это попытка залечить трещины в Белой Башне? Возможно, Эгвейн напрасно её осуждала?

– О, хорошо, – сказала Элайда, увидев Эгвейн. – Наконец-то ты пришла. Иди сюда, дитя.

Эгвейн так и сделала. Девушка прошла через комнату, и остальные Восседающие её заметили. Некоторые казались смущёнными, другим была любопытна причина её присутствия. Подходя, Эгвейн кое-что поняла. Один этот вечер запросто мог разрушить всё, над чем она трудилась последнее время.

Если бы находящиеся здесь Айз Седай увидели, как она покорно прислуживает Элайде, Эгвейн потеряла бы в их глазах свою принципиальность. Элайда объявила, что Эгвейн покорилась, но Эгвейн доказала обратное. Если сейчас она подчинится воле Элайды, даже немного, это будет рассматриваться как доказательство.

Испепели Свет эту женщину! Почему она пригласила так много сестёр из тех, на кого Эгвейн пыталась повлиять? Было ли это простым совпадением? Эгвейн подошла к лже-Амерлин, сидевшей во главе стола, и слуга передал ей хрустальный кувшин, наполненный искрящимся красным вином.

– Ты будешь следить, чтобы мой кубок был полон, – сказала Элайда. – Стой здесь, но не подходи слишком близко. Я бы предпочла не вдыхать исходящий от тебя запах сажи.

Эгвейн сжала зубы. Запах сажи? После целого часа мытья? Сомнительно. Со стороны она видела удовлетворение, наполнявшее глаза отпивающей вино Элайды. Та повернулась к Шеван, которая сидела на соседнем стуле справа от неё. Коричневая была худой женщиной с узловатыми руками и угловатым лицом, вся словно сделанная из шишковатых палок. Она с задумчивым видом изучала хозяйку.

– Скажи, Шеван, – произнесла Элайда. – Ты по-прежнему настаиваешь на этих глупых переговорах с мятежницами?

– Сёстры должны получить шанс помириться, – ответила Шеван.

– У них был шанс, – сказала Элайда. – Честно говоря, я ожидала большего от Коричневой. Ты ведёшь себя упрямо, ни на йоту не понимая, как устроен реальный мир. Даже Мейдани согласна со мной, а ведь она Серая! Ты знаешь, каковы они.

Шеван отвернулась. Выглядела она гораздо тревожнее, чем раньше. Зачем Элайда пригласила их на ужин, если собирается лишь оскорблять их и их Айя? Пока Эгвейн размышляла, Красная обратила своё внимание на Феране и пожаловалась ей на Рубинде, Восседающую из Зелёных, которая также сопротивлялась усилиям Элайды прекратить переговоры. За разговором, она протянула бокал Эгвейн, постукивая по нему. Элайда едва ли сделала из него несколько маленьких глотков.

Скрежеща зубами, Эгвейн наполнила бокал. Остальные и раньше видели её за работой – к примеру, она колола орехи для Феране. Это не испортит её репутацию, пока Элайда не заставит её унизить себя каким-либо образом.

Но в чём была цель ужина? Элайда, казалось, даже не пыталась что-то предпринимать, чтобы примирить Айя. Если она что-то и делала, то только расширяла трещины, унижая несогласных. Иногда она заставляла Эгвейн наполнить её кубок, но никогда не делала больше, чем один-два глотка.

Постепенно Эгвейн начала понимать. Этот ужин был организован не для того, чтобы поработать с Айя. Он имел целью запугать сестёр, чтобы они делали то, что считает нужным Элайда. А Эгвейн здесь присутствует только для демонстрации! Чтобы показать, сколько власти у Элайды – она могла взять девушку, которую другие называли Амерлин, надеть на неё платье послушницы и назначить ей ежедневные наказания.

Эгвейн снова почувствовала злость. Почему Элайде так легко удавалось влиять на её чувства? Суповые тарелки убрали и принесли морковь, приготовленную на пару со сливочным маслом. В воздухе чувствовался слабый запах корицы. Эгвейн не ужинала, но чувствовала себя слишком плохо, чтобы беспокоиться о еде.

«Нет,- подумала она, успокаивая себя, – я не прерву это в зародыше, как в прошлый раз. Я буду терпеть. Я сильнее Элайды. Сильнее её безумия».

Разговор продолжался; Элайда делала обидные замечания другим, иногда намеренно, иногда с кажущимся непониманием. Остальные меняли тему разговора, переводя его с мятежниц на небо, странным образом затянутое облаками. В конце концов Шеван упомянула слух о Шончан, встретившихся с Айил на юге.

– Опять Шончан? – вздохнула Элайда. – Вам незачем о них беспокоиться.

– Мои источники говорят об обратном, Мать, – сухо сказала Шеван. – Думаю, нам следует обратить пристальное внимание на то, что они делают. Несколько моих сестёр расспросили это дитя о её длительном опыте общения с ними. Вы должны услышать о том, что они делают с Айз Седай.

Элайда рассмеялась звонким мелодичным смехом.

– Конечно, вы знаете, как это дитя склонно преувеличивать! – она бросила взгляд на Эгвейн. – Ты распространяла ложь ради своего друга, глупого ал’Тора? Что он велел тебе рассказать об этих захватчиках? Они на него работают, разве нет?

Эгвейн не ответила.

– Говори, – сказала Элайда, взмахнув бокалом. – Скажи этим женщинам, что ты солгала. Сознайся, девчонка, или я снова назначу тебе наказание.

Наказание, которое она получит за нежелание говорить, будет лучше, чем гнев Элайды, если Эгвейн посмеет ей перечить. Молчание было дорогой к победе.

Однако когда Эгвейн взглянула на длинный стол из красного дерева, уставленный ярким белым фарфором Морского народа и мерцающими красными свечами, она увидела пять пар изучающих её глаз. Она догадывалась, какие вопросы они хотели задать. Эгвейн отважно говорила с ними наедине, но будет ли она придерживаться своих слов сейчас, лицом к лицу с самой влиятельной женщиной мира? Женщиной, в руках которой была жизнь Эгвейн.

Была ли Эгвейн Амерлин? Или она была только девчонкой, которая любила воображать?

«Испепели тебя Свет, Элайда» - подумала девушка, сжав зубы, понимая, что была неправа. Молчание на глазах у этих женщин не приведёт к победе. «Вряд ли тебе понравится то, что сейчас будет».

– Шончан не работают на Ранда, – сказала Эгвейн. – И они представляют большую угрозу для Белой Башни. Я не распространяла никакой лжи. Сказать иное означало бы нарушить Три Клятвы.

– Ты не давала Трёх Клятв, – строго сказала Элайда, поворачиваясь к ней.

– Давала, – возразила Эгвейн. – Я не держала в руках Клятвенный Жезл, но не жезл делает мои слова правдивыми. Я храню слова клятвы в сердце, и мне они ещё дороже, поскольку ничто не заставляет меня их выполнять. И согласно этой клятве, я скажу ещё раз. Я Сновидица, и мне приснилось, что Шончан нападут на Белую Башню.

Глаза Элайды на мгновение вспыхнули, и она сжала вилку так сильно, что побелели костяшки пальцев. Эгвейн не отводила взгляда, и наконец Элайда снова рассмеялась.

– Ах, я смотрю, упряма, как всегда. Придётся мне сказать Кэтрин, что она была права. Ты получишь наказание за свои преувеличения, дитя.

– Эти женщины знают, что я не лгу, – спокойно ответила Эгвейн. – И каждый раз, когда ты настаиваешь, что это не так, ты роняешь себя в их глазах. Даже если ты не веришь моему сну, ты должна признать, что Шончан представляют опасность. Они надевают ошейники на женщин, которые могут направлять, используют их как оружие с помощью извращённого тер’ангриала. Я опробовала это на своей шее. Я и сейчас иногда чувствую ошейник. В своих снах, в кошмарах.

Комнату наполнила тишина.

– Ты, глупое дитя, – сказала Элайда, очевидно, пытаясь делать вид, что никакой угрозы Эгвейн не представляла. Ей стоило обернуться и посмотреть в глаза остальным. Если бы она это сделала, то поняла бы правду. – Ты меня вынуждаешь. Ты встанешь передо мной на колени, дитя, и будешь просить прощения. Прямо сейчас. Иначе я запру тебя в одиночке. Ты этого хочешь? Но не надейся, что побои прекратятся. Ты по-прежнему будешь нести ежедневное наказание, просто каждый раз после этого тебя будут бросать в твою камеру. Теперь вставай на колени и проси прощения.

Восседающие переглянулись. Пути к отступлению теперь не было. Эгвейн не хотела, чтобы до этого дошло. Но это случилось, и Элайда потребовала сражения.

Пришло время дать ей бой.

– А если я не склонюсь перед тобой? – спросила Эгвейн, глядя Элайде в глаза. – Что тогда?

– Ты преклонишь колени, так или иначе, – прорычала Элайда, обнимая Источник.

– Ты собираешься использовать на мне Единую Силу? – спросила Эгвейн спокойно. – Ты вынуждена прибегать к этому? У тебя нет никакой власти, если ты не направляешь?

Элайда помедлила.

– В мои права входит наказание тех, кто не проявляет должного уважения.

– И ты заставишь меня подчиняться? – спросила Эгвейн. – То же ты будешь делать с каждым в Башне, Элайда? Айя противостоит тебе – и ты расформировываешь её. Женщина раздражает тебя – и ты пытаешься уничтожить её право быть Айз Седай. В конце концов, ты заставишь каждую сестру прогнуться перед тобой?

– Вздор!

– Разве? – спросила Эгвейн. – А ты рассказала им про свою идею новой клятвы? Клятвы подчиняться Амерлин и поддерживать её, данной на Клятвенном Жезле каждой сестрой?

– Отрицай это, – продолжила девушка. – Опровергни это утверждение. Позволят ли тебе Клятвы?

Элайда застыла. Если бы она была Чёрной, она смогла бы отрицать это, несмотря на Клятвенный Жезл. Но в любом случае, Мейдани может подтвердить то, что сказала Эгвейн.

– Это была пустая болтовня, – сказала Элайда. – Просто размышления, мысли вслух.

– В размышлениях часто бывает истина. – Ответила Эгвейн. – Ты заперла самого Возрождённого Дракона в ящик, ты только что угрожала сделать то же со мной, перед всеми этими свидетелями. Люди называют его тираном, но ты – человек, разрушающий наши законы и правящий с помощью страха.

Глаза Элайды широко распахнулись, в них была видна её злость. Она выглядела… поражённой. Словно не могла понять, как от воспитания непокорной послушницы она перешла к спору на равных. Эгвейн увидела, как женщина начала сплетать поток Воздуха. Это необходимо было остановить; кляп из Воздуха прекратит спор.

– Продолжай, – спокойно сказала Эгвейн. – Используй Силу, чтобы заставить меня замолчать. Разве Амерлин не должна быть способна уговорить оппонента подчиниться, а не прибегать к силе?

Уголком глаза Эгвейн уловила, как миниатюрная Юкири кивнула.

Глаза Элайды расширились от злости, и она отпустила поток Воздуха.

– Мне нет необходимости спорить с какой-то послушницей, – бросила Элайда. – Амерлин не объясняет своих поступков таким, как ты.

– "Амерлин понимает самые сложные убеждения и дискуссии", – произнесла Эгвейн, цитируя по памяти. – "В конце концов, она является слугой всех, даже самых последних рабочих".

Это было сказано Балладар Арандайл, первой Амерлин, возведённой из Коричневой Айя. Она написала эти слова в одном из предсмертных писем. Эти письма были объяснением её правления и того, что она делала во время Кавартенских войн. Арандайл чувствовала, что после того, как кризис прошёл, нравственный долг Амерлин – объяснить свои поступки простым людям.

Сидящая за Элайдой Шеван довольно кивнула. Цитата была неизвестна широкой публике. Эгвейн мысленно поблагодарила Суан за тайное обучение премудрости прошлых Амерлин. Большая часть того, что она рассказывала, хранилась в секретных хрониках, но было и несколько великолепных фраз, произнесённых такими женщинами, как, например, Балладар.

– Что за ерунду ты бормочешь? – фыркнула Элайда.

– Что ты намеревалась делать с Рандом ал’Тором, когда схватила его? – спросила Эгвейн, не обращая внимания на комментарий.

– Я не…

– Ты отвечаешь не мне – сказала Эгвейн, кивая в сторону стола и женщин, – а им. Ты объяснила свои действия, Элайда? Каковы были твои планы? Или ты намерена уклониться от этого вопроса так же, как ты уклонилась от моих остальных?

Лицо Элайды начало краснеть, но, не без усилий, ей удалось с собой справиться.

– Я собиралась держать его в безопасности и надёжно отрезанным от Источника здесь, в Башне, пока не пришло бы время Последней Битвы. Это предотвратило бы те страдания и хаос, которые он породил во многих странах. Это стоило риска его разозлить.

– "Как плуг рыхлит землю, разрушая ее и все живое в ней, так будут разрушены человеческие жизни, и все, что было, истребит огонь его глаз", – сказала Эгвейн. – "Трубный глас войны последует за ним по пятам, и вороны слетятся на звук его голоса, и он наденет корону мечей".

Элайда нахмурилась, застигнутая врасплох.

– Кариатонский цикл, Элайда, – сказала Эгвейн. – Когда ты заперла Ранда, чтобы сохранить его "в безопасности", он уже захватил Иллиан? Он уже носил то, что он назвал Короной Мечей?

– Что ж, нет.

– И как, ты думаешь, он бы выполнил пророчества, если бы он был спрятан в Белой Башне? – спросила Эгвейн. – Как смог бы он вызвать войны, которые должен вызвать, согласно пророчествам? Как должен он был разрушать народы и привязывать их к себе? Как смог бы он "поразить своих людей мечом мира" или "обязать девять лун служить себе", если бы он был заперт? Разве пророчества говорят, что он будет "раскован"? И разве в них не говорится о "хаосе с его приходом"? Как что-то вообще может произойти, если он закован в кандалы?

– Я…

– Твоя логика поразительна, Элайда. – холодно произнесла Эгвейн. Феране украдкой улыбнулась на это. Возможно, она снова подумала, что Эгвейн подошла бы Белая Айя.

– Пф, – сказала Элайда, – ты задаёшь не имеющие смысла вопросы. Пророчества должны были исполниться. Иначе и быть не могло.

– Значит, ты утверждаешь, что твоя попытка схватить его, была обречена на неудачу.

– Нет, совсем нет, – вновь покраснев, сказала Элайда. – Нам не следует об этом беспокоиться – и не тебе об этом думать. Нет, нам стоит поговорить о твоих мятежницах и о том, что они сделали с Белой Башней!

Хорошая смена темы, попытка заставить Эгвейн обороняться. Элайда не была полностью некомпетентна. Всего лишь высокомерна.

– Я вижу, что они пытаются исцелить трещины, возникшие между нами, – сказала Эгвейн. – Мы не можем изменить того, что случилось. Мы не можем изменить того, что ты сделала с Суан, даже несмотря на то, что мои сторонницы открыли способ Исцелить её усмирение. Мы можем только двигаться вперёд и сделать всё, что возможно, чтобы сгладить рубцы. Что делаешь ты, Элайда? Отвергаешь переговоры, пытаешься запугать Восседающих, чтобы они отступились? Оскорбляешь все Айя, кроме Красной?

Дозин, из Жёлтой, что-то тихо пробормотала в знак согласия. Это привлекло взгляд Элайды, и она на мгновение застыла, словно поняла, что потеряла контроль над спором.

– Достаточно.

– Трусиха, – сказала Эгвейн.

Глаза Элайды расширились.

– Как ты смеешь!

– Я осмелилась сказать правду, Элайда, – произнесла Эгвейн тихо. – Ты трусиха и тиран. Я бы также назвала тебя Другом Тёмного, но подозреваю, что Тёмный постыдился бы связываться с тобой.

Элайда взвизгнула и направила поток Силы, отбросив Эгвейн назад, ударив ее о стену так, что та выронила кувшин с вином. Он разбился о деревянный пол за ковром, разбросав брызги похожей на кровь жидкости на стол и на половину тех, кто за ним сидел, залив белую скатерть красными пятнами.

– Ты меня называешь Другом Тёмного? – завопила Элайда. – Это ты Друг Тёмного. Ты и твои мятежницы, которые стараются отвлечь меня от того, что должно быть сделано.

Поток Воздуха ударил Эгвейн о стену снова, и она упала на пол, на осколки разбитого кувшина, которые оставили порезы на руках. Дюжина хлыстов била её, разрывая платье. Кровь сочилась из её рук, она начала брызгать, оставляя с каждым ударом Элайды пятна на стене.

– Элайда, прекрати это! – сказала Рубинде, зашуршав зелёным платьем. – Ты сошла с ума?

Элайда, задыхаясь, повернулась.

– Не искушай меня, Зелёная!

Хлысты продолжали бить Эгвейн. Она переносила боль беззвучно. С усилием она встала. Она уже чувствовала, как распухают лицо и руки. Но продолжала спокойно смотреть на Элайду.

– Элайда! – вскрикнула Феране, вставая. – Ты нарушаешь закон Башни! Ты не имеешь права использовать Силу для наказания ученицы!

– Я и есть закон Башни! – взревела Элайда, указывая на сестер. – Вы высмеиваете меня. Я знаю, что вы делаете это. В глаза вы выказываете мне почтение, но я знаю, что вы говорите, о чем вы шепчетесь за спиной. Вы, неблагодарные глупцы! После всего, что я для вас сделала! Вы думаете, я буду терпеть вас вечно? Смотрите на это, как на пример!

Она повернулась, показывая на Эгвейн, потом отшатнулась, поражённая тем, что Эгвейн спокойно наблюдала за ней. Элайда начала задыхаться, подняла руку к груди, а хлысты продолжали бить девушку. Все они могли видеть плетение, и все они могли видеть, что Эгвейн не кричала, хотя во рту у неё и не было кляпа из Воздуха. С её рук текла кровь, тело было избито, и всё-таки она не находила оснований кричать. Вместо этого она безмолвно благословляла айильских Хранительниц Мудрости за их знания.

– И чему именно, – спокойно сказала Эгвейн, – я должна послужить примером, Элайда?

Избиения продолжались. О, как было больно! Слёзы лишь наметились в уголках глаз Эгвейн, но ей бывало и хуже. Гораздо хуже. Каждый раз, когда думала о том, что эта женщина делала с Башней. Истинная её боль была не от ран, а от того, как Элайда вела себя перед Восседающими.

– Во имя Света, – прошептала Рубинде.

– Как я хотела бы, чтобы я не была нужна, Элайда, – негромко произнесла Эгвейн. – Как я хотела бы, чтобы Башня обрела в твоём лице великую Амерлин. Я хотела бы, чтобы я могла уступить и признать твою власть. Я хотела бы, чтобы ты этого заслуживала. Я с удовольствием приняла бы казнь, если бы это означало, что я оставляю сведущую Амерлин. Белая Башня важнее, чем я. Можешь ли ты сказать то же?

– Хочешь казни? – завопила Элайда, вновь обретя дар речи. – Но ты её не получишь! Смерть – слишком хорошее наказание для тебя, Друг Тёмного! Я буду смотреть, как тебя избивают – все будут смотреть, как тебя избивают – пока я с тобой не закончу. Только после этого ты умрёшь! – Она повернулась к слугам, которые стояли в изумлении, прижавшись к стенам комнаты. – Отправьте за солдатами! Я хочу, чтобы ее бросили в самую глубокую камеру, которая только найдется в Башне! Пусть по всему городу объявят, что Эгвейн ал’Вир – Друг Тёмного, отвергший милость Амерлин!

Слуги побежали выполнить ее приказание. Хлысты продолжали бить, но тело Эгвейн начало неметь. Она закрыла глаза, чувствуя слабость – она потеряла много крови из раны на левой руке.

Как она и боялась, настала развязка. Она бросила свой жребий.

Но она не боялась за свою жизнь. Нет, она боялась за судьбу Белой Башни. Эгвейн переполняла печаль, она прислонилась к стенке и начала проваливаться во тьму.

Так или иначе, ее битва внутри Башни подходила к концу.

Глава 17. Вопросы контроля.

Грядущая буря

– Тебе лучше быть более старательной, – донесся из комнаты голос Сарен. – Мы обладаем большим влиянием на Престол Амерлин. Мы можем убедить ее облегчить твое наказание, если ты окажешься полезной.

До Кадсуане, прислушивающейся к происходящему, сидя в комфортабельном деревянном кресле в галерее у входа в комнату, где проходил допрос, отчетливо долетело презрительное фыркание Семираг. Кадсуане потягивала зеленый чай. Галерея была отделана деревом, пол устлан длинным бордово-белым ковром, на стенах мерцало пламя ламп с призматическими абажурами.

Рядом с ней в галерее находились еще несколько женщин – Дайгиан, Эриан, Элза – сейчас была их очередь удерживать щит над Семираг. Кроме Кадсуане, все Айз Седай в лагере по очереди принимали в этом участие. Было бы слишком опасно переложить эту обязанность только на Айз Седай низшего статуса, потому что они быстро устали бы. Щит должен всегда быть прочным. Свет знает, что случится, если Семираг вырвется на свободу.

Сидящая спиной к стене Кадсуане отхлебнула чаю. Ал'Тор настоял, чтобы «его» Айз Седай тоже имели возможность допрашивать Семираг наравне с теми, кого выбрала Кадсуане. Она не была уверена, было ли это попыткой продемонстрировать свою власть или он искренне полагал, что они добьются успеха там, где она – пока – потерпела неудачу.

В любом случае, именно по этой причине Сарен вела сегодня допрос. Тарабонка из Белой Айя была задумчивой особой, находящейся в полном неведении о том, что она была одной из самых красивых женщин, получивших шаль за последние несколько лет. Ее безразличное отношение в этом вопросе не было неожиданным, ведь она была из Белой Айя, а они часто были такими же рассеянными, как Коричневые. К тому же, Сарен не знала, что Кадсуане подслушивала снаружи при помощи едва заметного плетения Духа. Это была простая уловка, часто используемая послушницами. Применение к ней недавно обнаруженного способа инвертировать плетения означало, что Кадсуане могла все слышать, и никто внутри об этом не догадывался.

Конечно, оставшиеся снаружи Айз Седай видели, что она делает, но ничего не говорили. Даже несмотря на то, что двое из них – Элза и Эриан – были из тех дурочек, которые присягнули на верность мальчишке ал'Тору. В ее присутствии они вели себя смирно, зная, как она к ним относится. Глупые женщины. Временами казалось, что половина ее сторонниц твердо решили усложнить ей задачу.

Внутри Сарен продолжала свой допрос. Большинство Айз Седай в поместье уже сделали свою попытку. Коричневые, Зеленые, Белые и Желтые – все потерпели неудачу. Сама Кадсуане еще должна будет лично задать несколько вопросов Отрекшейся. Другие Айз Седай видели в ней почти легендарную личность, и она поддерживала эту репутацию. Она держалась в стороне от Белой Башни по нескольку десятков лет кряду, заставляя многих решить, что она давно умерла. Когда она снова появлялась, вокруг поднимался переполох. Она вела охоту на Лжедраконов с одной стороны потому, что это было необходимо, с другой – потому, что каждый пойманный ею мужчина подтверждал ее репутацию среди Айз Седай.

Все, что она делала прежде, было ради этих последних дней. Ослепи ее Свет, если теперь она позволит этому мальчишке ал'Тору все это разрушить!

Она скрыла свое раздражение глотком чая. Нить за нитью она постепенно теряла над ним контроль. Когда-то нечто столь существенное, как раскол в Белой Башне, немедленно привлекло бы ее внимание. Но она не могла отвлечься на решение этой проблемы. Когда на части распадалось даже само мироздание, для нее единственный способ этому противостоять заключался в концентрации всех усилий на ал'Торе.

А он сопротивлялся любой попытке ему помочь. Мало-помалу он каменел душой, становясь неподатливым и неспособным приспосабливаться. Бесчувственная статуя не может противостоять Темному.

Проклятый мальчишка! А тут еще эта Семираг, которая продолжает ей сопротивляться. Кадсуане не терпелось войти и потягаться с женщиной, но Мериса уже задавала вопросы, которые задала бы сама Кадсуане, и у нее ничего не получилось. Надолго ли хватит репутации Кадсуане, если она проявит себя не способнее других?

Сарен возобновила допрос.

– Тебе не следует так вести себя с Айз Седай, -спокойно произнесла она.

– Айз Седай? – переспросила Семираг, рассмеявшись. – Вам не стыдно так себя называть? Как щенки, называющие себя волками!

– Я признаю, что мы знаем не все, но…

– Вы ничего не знаете, – перебила ее Семираг. – Вы – дети, играющие в игрушки родителей.

Кадсуане постучала указательным пальцем по своей чашке с чаем. Ее снова поразило сходство между ней самой и Семираг, и снова это сходство вызвало зуд внутри.

Краем глаза она заметила стройную служанку, поднимавшуюся по ступенькам с тарелкой бобов и пареной редьки в руках, предназначенной на обед Семираг. Уже время обеда? Сарен допрашивала Отрекшуюся в течение трех часов, и все это время разговор шел по кругу. Служанка подошла к двери, и Кадсуане махнула ей рукой, разрешая войти.

Секунду спустя, поднос с грохотом упал на пол. При этом звуке Кадсуане вскочила, обнимая саидар и едва не вбегая в комнату. Голос Семираг заставил Кадсуане остановиться.

– Я не буду это есть, – сказала Отрекшаяся, как всегда с полным самообладанием. – Мне надоели ваши помои. Вы принесете мне что-нибудь более достойное.

– Если принесем, – спросила Сарен, очевидно готовая ухватиться за любую возможность, – ты ответишь на наши вопросы?

– Возможно, – ответила Семираг. – Посмотрим, буду ли я в настроении.

В комнате повисла тишина, Кадсуане глянула на женщин в коридоре, которые тоже вскочили на звук, хотя они не могли слышать разговор. Она сделала им знак сесть.

– Иди принеси ей что-нибудь другое, – сказала Сарен, обращаясь к служанке. – И пришли кого-нибудь здесь прибраться. – Дверь открылась, потом быстро захлопнулась за поспешно удалившейся служанкой.

Сарен продолжила:

– Ответ на следующий вопрос покажет, получишь ты еду получше или нет. – Несмотря на твердый тон, Кадсуане уловила поспешность в словах Сарен. Внезапное падение подноса с едой поразило ее. Они были такими нервными в присутствии Отрекшейся! В их отношении к ней не было почтения, но они относились к Семираг с долей уважения. А как же еще? Она была легендой. В присутствии этого создания – одного из самых злых существ, когда-либо живших – невозможно было не чувствовать хотя бы капли благоговения.

Благоговения…

– Вот в чем наша ошибка, – прошептала Кадсуане. Она моргнула, затем повернулась и распахнула двери в комнату.

Семираг стояла в центре небольшого помещения. Она была связана потоками Воздуха, скорее всего в тот момент, когда бросила свой поднос. Медное блюдо лежало отброшенным, сок из бобов впитывался в старые доски пола. В комнате не было окон. Вообще-то, это была кладовка, превращенная в "камеру", чтобы изолировать Отрекшуюся. При этом вторжении сидевшая на стуле перед Семираг Сарен удивленно повернула красивое лицо в украшенных бисером косичках. Ее бледный широкоплечий Страж Витальен стоял в углу.

Голову Семираг ничто не удерживало, и ее взгляд метнулся к Кадсуане.

Кадсуане приняла решение; она немедленно должна бросить вызов этой женщине. К счастью, то, что она задумала, не требовало особой деликатности. Все сводилось к единственному вопросу. Как бы Кадсуане сломала саму себя? Сейчас, когда решение созрело, оно казалось таким простым.

– А, – произнесла Кадсуане безапелляционным тоном. – Я смотрю, дитя отказывается есть. Сарен, распусти-ка плетение.

Семираг вздернула брови и открыла рот, собираясь ответить насмешкой, но, едва Сарен распустила потоки Воздуха, Кадсуане сгребла волосы Семираг и небрежной подножкой сбила женщину на пол.

Она могла бы использовать Силу, но ей показалось правильнее использовать для этого руки. Она подготовила несколько плетений, хотя надобности в них, вероятно, не возникнет. Семираг была хоть и высокого роста, но худощавой, а Кадсуане всегда была скорее плотной, чем худой. Плюс Отрекшаяся, казалось, была совсем ошарашена подобным обращением.

Кадсуане коленом прижала женщину к полу, затем пихнула ее лицом в разбросанную еду:

– Ешь, – сказала она. – Я не одобряю трату продуктов, дитя, особенно в такие времена, как сейчас.

Семираг отплевывалась, что-то бессвязно пробормотав, на что Кадсуане предположила, что это были проклятия, хотя она не поняла ни слова. Скорее всего, их значение затерялось в веках. Вскоре проклятия иссякли, и Семираг затихла. Она не сопротивлялась. Кадсуане бы тоже не стала; это только повредило бы ее имиджу. Сила Семираг как пленницы держалась на страхе и уважении, которым окружили ее Айз Седай. Кадсуане должна была это изменить.

– Твой стул, пожалуйста, – обратилась она к Сарен.

Белая сестра с потрясенным видом встала. Они испробовали все возможные доступные пытки с учетом ограничений ал'Тора, но ни одна из них не была для пленницы оскорбительной. Они обращались с Семираг, как с опасным человеком и достойным врагом. Это только раздувало ее самомнение.

– Ну что, ты будешь есть? – спросила Кадсуане.

– Я убью тебя, – спокойно ответила Семираг. – Первой, раньше всех прочих. Я заставлю их слушать твои вопли.

– Понятно, – ответила Кадсуане. – Сарен, пойди, передай трем сестрам снаружи зайти сюда. – Кадсуане помедлила, задумавшись. – Еще я видела несколько служанок, убирающих комнаты на другой стороне галереи. Приведи их тоже.

Сарен кивнула и поспешила прочь из комнаты. Кадсуане села, потом направила потоки Воздуха и подняла ими Семираг. Элза и Эриан с любопытством заглянули в комнату. Затем они вошли, а за ними и Сарен. Через несколько секунд вошла Дайгиан с пятью слугами: трое доманиек в передниках, долговязый мужчина с испачканными коричневыми пятнами руками после подновления краски на стенах, и с ними мальчик. Просто замечательно.

Как только они вошли, Кадсуане потоками Воздуха перевернула Семираг и положила ее себе на колено. А потом начала шлепать Отрекшуюся.

Сначала Семираг сдерживалась. Потом начала сыпать проклятиями. Затем выкрикивать угрозы. Кадсуане продолжала так, что отбила руку. Угрозы Семираг сменились криками гнева и боли. Служанка, уходившая за едой, вернулась в самый разгар действия, от чего позор Семираг стал еще сильнее. Айз Седай наблюдали за происходящим с отвисшими челюстями.

– Ну что, – не обращая внимания на крики Семираг, спросила Кадсуане через некоторое время. – Будешь есть?

– Я найду всех, кто тебе дорог, – простонала в ответ Отрекшаяся, в глазах ее стояли слезы. – Я скормлю их друг другу, и заставлю тебя смотреть. Я…

Кадсуане цокнула языком и начала заново. Толпа вокруг пораженно наблюдала в молчании. Семираг начала рыдать – не от боли, а от унижения. Это и был ключ. Семираг нельзя было победить болью или убеждением, а вот разрушить ее легендарный образ – в ее представлении это должно быть намного ужаснее, чем любое иное наказание. Точно так же было бы с Кадсуане.

Кадсуане остановилась спустя несколько минут, отпустив плетения, удерживавшие Семираг:

– Ты будешь есть? – спросила она.

– Я…

Кадсуане подняла руку, и Семираг практически соскочила с ее колена и, грохнувшись на пол, начала подбирать и есть бобы.

– Она – человек, – сказала Кадсуане, оглядывая окружающих. – Просто человек, как каждый из нас. У нее есть секреты, но у любого мальчишки может быть секрет, который он откажется рассказывать. Запомните это.

Кадсуане встала и направилась к дверям. Она задержалась около Сарен, которая не отрываясь следила за тем, как Отрекшаяся ест бобы прямо с пола:

– Подумай, не захватить ли тебе с собой в следующий раз щетку для волос, – добавила Кадсуане. – Она бы тебе очень пригодилась.

Сарен улыбнулась:

– Да, Кадсуане Седай.

«А теперь», подумала Кадсуане, выходя из комнаты, «надо подумать, что же делать с ал'Тором?».

* * *

– Милорд, – сказал Грейди, потирая обветренное лицо. – Думаю, вы не понимаете.

– Тогда объясни мне, – сказал Перрин. Он стоял на склоне холма, глядя вниз, на огромное скопление беженцев и солдат. Разношерстные палатки самых различных форм – островерхие, песочного цвета айильские, большие разноцветные палатки кайриэнцев и самые простые, с двумя вершинами – возникали тут и там по мере того, как люди готовились к ночлегу.

Как он и надеялся, Шайдо не бросились в погоню. Они позволили армии Перрина уйти, хотя его разведчики доносили, что они подошли к городу, чтобы его осмотреть. Так или иначе, это означало, что у Перрина есть время. Время отдохнуть, время уползти подальше, время – как он надеялся – чтобы использовать Врата для переброски беженцев в безопасное место.

Свет, их было так много. Тысячи и тысячи людей, управление которыми и снабжение едой было похоже на кошмар. Последние несколько дней были заполнены бесконечным потоком жалоб, протестов, решений и бумаг. И где только Балвер нашел столько бумаги? Похоже, ее хватило на всех приходивших к Перрину. Решения тяжб и споров казались им намного весомее, когда были записаны на бумаге. Еще Балвер заявил, что Перрину понадобится печать.

Работа отвлекала, и это было хорошо. Но Перрин знал, что ему не удастся надолго избавиться от проблем. Ранд тянул его на север. Перрин должен идти на Последнюю Битву. Остальное неважно.

И все же, именно эта его зацикленность – отрицание всего окружающего, кроме единственной цели – была источником стольких проблем во время его охоты за Фэйли. Ему каким-то образом нужно найти золотую середину. Он должен решить для себя, хочет ли он вести этих людей за собой. Ему необходимо найти компромисс с волком внутри, с тем зверем, что, когда Перрин вступал в бой, впадал в ярость.

Но до того, как решить эти вопросы, ему нужно отправить беженцев домой. Это оказалось проблемой.

– У тебя было время отдохнуть, Грейди, – сказал Перрин.

– Усталость только часть проблемы, милорд, – ответил Грейди. – Хотя, честно говоря, я до сих пор чувствую, что мог бы проспать целую неделю.

Он действительно выглядел усталым. Грейди был крепким мужчиной с лицом и характером фермера. Перрин скорее доверился бы ему, чем большинству знакомых лордов. Но Грейди уже выбился из сил. Что происходит с тем, кто вынужден так много направлять? У Грейди появились мешки под глазами, и посерело лицо, несмотря на смуглый цвет кожи. Хотя он был молодым человеком, у него уже появилась седина.

«Свет, я заставляю его работать слишком много, – подумал Перрин. – Обоих, его и Неалда». Это, как он начинал понимать, был еще один результат его зацикленности. То, что он сделал с Айрамом, то, как он бросил окружающих без руководства… «Я должен все исправить. Должен найти способ со всем разобраться».

Если не исправит, то может и не дотянуть до Последней Битвы.

– Дело вот в чем, милорд, – Грейди опять потер подбородок, обозревая лагерь. Разные сообщества людей – майенцы, гвардия Аллиандре, двуреченцы, Айил, беженцы из различных городов – все располагались по отдельности, собираясь кольцами. – Здесь около ста тысяч людей, которым нужно попасть домой. Тех, кто уйдет в любом случае. Но многие говорят, что чувствуют себя безопасней здесь, с вами.

– Они могут и передумать, – сказал Перрин. – Им место там, где их семьи.

– А те, чьи семьи теперь находятся на территории Шончан? – пожал плечами Грейди. – Если б не захватчики, многие из них с радостью бы вернулись. Но теперь… Теперь они говорят, что лучше остаться там, где есть еда и защита.

– И все же мы можем отправить тех, кто хочет уйти, – сказал Перрин. – Нам будет легче идти без них.

Грейди помотал головой.

– В том-то и дело, милорд. Ваш человек, Балвер, подсчитал. Я могу создавать врата такого размера, что через них одновременно проходят два человека. Если предположить, что они будут проходить за одну секунду… Тогда, чтобы пройти им всем, понадобится много-много часов. Я не знаю точной цифры, но он утверждал, что это займет несколько дней без перерыва. И еще он сказал, что его расчеты, скорее всего, слишком оптимистичны. Милорд, при том, как я устал, я мог бы держать врата открытыми не больше часа.

Перрин стиснул зубы. Он должен был лично запросить эти цифры у Балвера, но внутреннее чувство подсказывало ему, что Балвер окажется прав.

– Тогда мы пойдем дальше, – сказал Перрин. – Будем двигаться на север. Каждый день ты и Неалд будете создавать врата, и мы будем отправлять часть людей по домам. Но не изматывайте себя.

Грейди кивнул; его глаза были запавшими из-за сильного утомления. Возможно, будет лучше не начинать и подождать еще несколько дней. Перрин кивком отпустил Посвященного, и Грейди не спеша поехал вниз, к лагерю. Перрин остался на склоне холма, оглядывая все секции лагеря, пока люди готовились к ужину. В центре лагеря стояли повозки, груженые провиантом, который – он опасался – закончится еще до того, как он доберется до Андора. Или стоит направиться в Кайриэн? Там он в последний раз видел Ранда, хотя, судя по видениям, тот не был ни в одной из этих стран. Он сомневался, что после слухов о нем и этом треклятом знамени с Красным Орлом королева Андора примет его с распростертыми объятиями.

Перрин на секунду отвлекся от этой проблемы. Похоже, лагерь устроился. От каждого кольца палаток к центральному складу провизии направились представители за вечерним пайком. Каждая группа сама отвечала за готовку; Перрин наблюдал только за распределением продуктов. Он узнал вдалеке своего квартирмейстера – кайриэнца по имени Бавин Рокшо – стоящего на краю повозки и по очереди разбиравшегося с каждым из представителей.

Удовлетворенный результатами осмотра, Перрин спустился в лагерь, пройдя мимо палаток кайриэнцев, которые располагались на пути к его собственным, стоявшим рядом с двуреченскими.

Он уже привык к своему обостренному восприятию. Оно пришло к нему вместе с желтым цветом глаз. Большинство людей вокруг, похоже, больше не обращали на них внимания, но ему быстро напоминали об этом те, кого он встречал впервые. Например, многие кайриэнские беженцы бросали возню со своими палатками и наблюдали, как он проходит мимо, шепча: «Златоокий».

Он не беспокоился из-за прозвища. Имя его рода было Айбара, и он носил его с гордостью. Он был одним из немногих, кто мог передать его по наследству. Троллоки об этом позаботились.

Он глянул на ближайшую группу беженцев, и они поспешно принялись вбивать колья. Тем временем Перрин миновал пару парней из Двуречья – Тода ал'Каара и Джори Конгара. Они увидели его и поприветствовали, прижав кулак к груди. Для них Перрин Златоокий был не страшилищем, а человеком достойным уважения, хотя они все еще перешептывались о той ночи, что он провел в шатре Берелейн. Как Перрин хотел бы избавиться от напоминания о том событии. Его люди были в восторге и возбуждении от разгрома Шайдо, но еще совсем недавно Перрин чувствовал, что они ему не рады.

И все же сейчас эти двое, похоже, забыли о недовольстве. Вместо этого они его приветствовали. Неужели они забыли, что Перрин вырос вместе с ними? Как насчет тех времен, когда Джори посмеивался над медленной речью Перрина, или когда он ходил к кузне хвастаться, кого из девчонок он поцеловал?

Перрин просто кивнул в ответ. Бесполезно копаться в прошлом, раз их преданность «Перрину Златоокому» помогла спасти Фэйли. Хотя он, проходя мимо, своим чутким слухом уловил, что они болтают о прошедшей недавно битве и своем участии в ней. От одного из них еще пахло кровью, он не удосужился почистить сапоги. Вероятно, он даже не замечал на них спекшейся крови из-за грязи.

Порой Перрин сомневался, что его чувства острее, чем у других. Он просто замечал то, что другие оставляли без внимания. Как они могут не замечать этот запах крови? И морозный воздух с гор на севере? Он пах родиной, хотя они находились за много лиг от Двуречья. Если бы другие попытались закрыть глаза и сосредоточиться, смогли бы они почувствовать то же, что и он? Если бы они открыли глаза и внимательней посмотрели на окружающий мир, смогли бы они назвать свои глаза «острыми», как говорили про Перрина?

Нет. Это была лишь иллюзия. Его чувства были острее. Его изменило родство с волками. Какое-то время он не думал об этом – был слишком сосредоточен на Фэйли. Но он перестал стесняться своих глаз. Они были частью его. Жаловаться на это было бесполезно.

И все же, эта ярость, которую он чувствовал во время сражения… эта потеря контроля над собой. Это беспокоило все больше и больше. Первый раз он почувствовал ее в ту далекую ночь, когда сражался с Белоплащниками. На время Перрин забыл, кто он – волк или человек.

И сейчас – во время одного из недавних волчьих снов – он пытался убить Прыгуна. В волчьем сне смерть была окончательной. В тот день Перрин едва не потерял свое «я». Мысль об этом пробудила в нем старые, забытые было страхи. Страхи, связанные с запертым в клетке человеком, ведущим себя словно волк.

Он двинулся дальше, к своей палатке, приходя к определенному решению. Он как одержимый гнался за Фэйли, игнорируя волчьи сны, как и все свои обязанности. Он заявлял, что ничто другое не имело значения. Но он знал, что истина намного сложнее. Он полностью сосредоточился на Фэйли потому, что очень сильно ее любил, но в то же время и потому, что так было удобно. Ее спасение было предлогом для того, чтобы избавиться от беспокойства из-за руководства людьми и за зыбкое перемирие внутри него между ним и волком.

Он спас Фэйли, но так много осталось проблем! Ответы должны быть в его снах.

Настало время вернуться.

Глава 18. Послание в спешке.

Грядущая буря

Едва войдя в лагерь Айз Седай, Суан замерла, уперев корзину с грязным бельем в бедро. На сей раз это были ее собственные вещи для стирки. Она наконец-то поняла, что ей необязательно стирать сразу и Брину, и себе. Почему бы не позволить постирать ее вещи послушницам? Вот уж кого в эти дни было предостаточно.

И, похоже, они все разом столпились на дорожке вокруг шатра в центре лагеря. Они стояли плечом к плечу, словно белая стена, поверх которой торчали разноцветные головы. Обычное заседание Совета не привлекло бы такого внимания. Определенно, что-то происходит.

Поставив ивовую корзину с бельем на пень, Суан накрыла её полотенцем. Она не доверяла этому небу, хотя дождя не было уже давно, если не считать той мелкой мороси на прошлой неделе. Не доверяй небу хозяина доков. Девиз на всю жизнь. Даже если возможные последствия – всего лишь корзина с мокрой одеждой, притом еще и грязной.

Она поспешила перейти грязную дорогу и ступила на один из деревянных тротуаров. По пути к шатру необработанные доски немного прогибались и скрипели при каждом шаге. Ходили разговоры о том, чтобы заменить эти мостки чем-то более долговечным, возможно, таким же дорогим, как брусчатка.

Она добралась до задних рядов собравшихся женщин. В последний раз на вызвавшем схожий ажиотаж Совете открылось, что Аша'маны связали узами сестер, и что саидин очищена от порчи. Да ниспошлет Свет, чтобы её не ждали сюрпризы подобного масштаба! Её нервы и без того были туго натянуты с тех пор, как она связалась с Гаретом проклятым Брином. Чего, например, стоит одно его предложение научить её обращаться с мечом, так, на всякий случай. Она никогда не считала, что от мечей много пользы. Кроме того, где это видано, чтобы Айз Седай сражалась с помощью оружия, словно эти сумасшедшие Айил? Действительно, только этот мужчина мог придумать такое.

Она проложила себе путь через толпу послушниц, недовольная тем, что приходится привлекать к себе их внимание, чтобы ей дали пройти. Послушницы, конечно же, уступали ей дорогу, как только замечали, что сквозь толпу пробирается сестра, но были настолько поглощены происходящим, что ей пришлось потрудиться, чтобы отодвинуть их с пути. Она сделала выговор нескольким послушницам за невыполнение ими своих обязанностей. Где же Тиана? Она должна вернуть девочек к обычным делам. Даже если Ранд ал'Тор собственной проклятой персоной заявится в лагерь, послушницы должны продолжать занятия!

Наконец, около входа в шатер, она обнаружила ту, кого искала. Шириам, Хранительница Летописей Эгвейн, не могла присутствовать на Совете без Амерлин, и поэтому была обречена ждать снаружи. Вероятно, это было лучше, чем киснуть в своей палатке.

Огненноволосая женщина за прошедшие недели порядком подрастеряла свою прежнюю округлость. Ей действительно стоило бы заказать себе новые платья, старые уже начинали висеть на ней мешком. Тем не менее, казалось, она вновь обрела толику спокойствия, став менее дерганой в последнее время. Что бы ее ни беспокоило, это, вероятно, прошло. Сама Шириам всё время настаивала, что у неё всё в порядке.

– Рыбий потрох, – проворчала Суан, когда послушница случайно пихнула её локтем. Суан наградила девочку взглядом, от которого та сникла и поспешила убраться, её семья послушниц неохотно последовала за ней. Суан опять повернулась к Шириам. – И что тут происходит? Выяснилось, что один из помощников конюха на самом деле король Тира?

Шириам вскинула бровь.

– Элайде известно Перемещение.

– Что? – заглянув в шатер, переспросила Суан. Все места были заняты Айз Седай, и долговязая Ашманайлла из Серой Айя что-то им говорила. Почему это заседание не Запечатано Пламенем?

Шириам кивнула.

– Мы выяснили это, когда послали Ашманайллу получить деньги от Кандора.

Подношения были одним из главных источников доходов для Айз Седай из лагеря Эгвейн. В течение многих столетий каждое государство посылало пожертвования в пользу Тар Валона. Белая Башня больше не полагалась на этот вид дохода: у неё были способы намного лучше обеспечить себя, не зависящие от чужого великодушия. Но от подарков никогда не отказывались, и большинство государств Пограничья всё еще придерживалось старых обычаев.

До раскола Белой Башни в обязанности Ашманайллы входило ведение учета пожертвований и ежемесячная рассылка благодарственных писем от имени Амерлин. Благодаря расколу в Белой Башне и открытию Перемещения для Айз Седай из лагеря Эгвейн отправить делегацию и собрать пожертвования лично стало очень просто. Кандорскому главному клерку было всё равно, какую из сторон расколовшейся Белой Башни поддерживать, лишь бы пожертвование было отправлено, поэтому он был счастлив вручить деньги Ашманайлле лично в руки.

Из-за осады Тар Валона стало просто изъять эти деньги из тех пожертвований, что могли уйти Элайде, и использовать их вместо этого на оплату солдат Брина. Очень ловкий поворот судьбы. Но ни одно море не остается спокойным вечно.

– Главный клерк был весьма зол, – сказала Ашманайлла деловым тоном: «Я уже заплатил вам в этом месяце», сказал он мне. «Я отдал деньги женщине, которая приходила менее суток назад. Женщина принесла письмо от самой Амерлин, надлежащим образом запечатанное, в котором мне приказывалось отдавать деньги только сестре из Красной Айя».

– Это не доказывает, что у Элайды есть Перемещение, – заметила Романда в шатре. – Красная сестра могла добраться в Кандор иным способом.

Ашманайлла покачала головой.

– Они видели Переходные Врата. Главных клерк нашел ошибку в расчетах и послал писца вслед за посланниками Элайды, чтобы передать им еще немного монет. Мужчина очень точно описал то, что увидел. Лошади проходили через черную дыру в воздухе. Это настолько ошеломило его, что он позвал стражу – но к тому моменту люди Элайды уже ушли. Я расспросила его лично.

– Не люблю доверять словам какого-то мужчины, – сказала Морайя, сидевшая в первых рядах.

– Главный клерк в деталях описал женщину, которая забрала у него деньги, – ответила Ашманайлла. – Уверена, это была Несита. Возможно, мы могли бы выяснить, в Башне ли она сейчас? Это послужило бы еще одним доказательством.

Остальные начали возражать, но Суан не стала вслушиваться. Возможно, это был очень умный ход, чтобы отвлечь их, но они не могли так рисковать. Свет! Неужели она единственная, у кого есть голова на плечах?

Она поймала ближайшую послушницу, робкую девчонку, которая, похоже, была старше, чем казалась на вид – девочка просто обязана была быть старше, потому что выглядела она не старше девяти лет.

– Мне нужен курьер, – сообщила ей Суан. – Позови одного из вестовых, которых Лорд Брин оставил в лагере, чтобы доставлять ему новости. Быстро.

Девочка с писком умчалась.

– Что это значит? – спросила Шириам.

– Спасаю наши жизни, – ответила Суан, неодобрительно посмотрев на толпящихся послушниц.

– Ладно! – прорычала она. – Хватит таращиться! Если ваши уроки отложили из-за этого провала, то найдите себе, чем заняться. Через десять секунд любая послушница, все еще стоящая здесь, будет отбывать наказание, пока не научится считать правильно!

Эти слова вызвали массовый исход белого, семьи послушниц заспешили прочь быстрыми шагами. Через пару мгновений, кроме Шириам и Суан, осталась только небольшая группа Принятых. Они съежились под взглядом Суан, но та ничего не сказала. Большая свобода была частью привилегий Принятых. Кроме того, Суан была удовлетворена тем, что можно было двигаться, не толкаясь.

– Почему это заседание с самого начала не было Запечатано Пламенем? – спросила она Шириам.

– Понятия не имею, – призналась Шириам, заглядывая в большой шатер. – Это пугающие новости, если всё это правда.

– Рано или поздно, это должно было случиться, – сказала Суан, хотя внутренне она не была так спокойна, как стремилась изобразить внешне. – Новости о Перемещении наверняка уже распространяются.

«Что произошло? - подумала она. – Они не сломили Эгвейн, так? Да ниспошлет Свет, чтобы ни её, ни Лиане не заставили выдать эту тайну. Беонин. Это просто обязана быть она. Чтоб всё сгорело!».

Она покачала головой.

– Ниспошли Свет, чтобы нам удалось держать Перемещение втайне от Шончан. Когда они всё же нападут на Белую Башню, нам понадобится хотя бы это преимущество.

Шириам весьма скептично смерила её взглядом. Большинство сестер не верили пророческим снам Эгвейн об атаке Шончан. Дуры! Они хотели поймать рыбу, но не хотели потрошить её. Нельзя, избрав женщину Амерлин, потом несерьезно относиться к её предупреждениям.

Суан ждала, постукивая ногой от нетерпения и прислушиваясь к разговору в шатре. Едва она начала подумывать, не послать ли ей еще одну послушницу, как один из гонцов Брина рысью подъехал к шатру. Вредная зверюга, на спине которой сидел курьер, была полуночно-черного цвета с белыми манжетами у копыт, и фыркнула на Суан, когда всадник в аккуратном мундире и с коротко остриженными каштановыми волосами резко натянул поводья. Неужели обязательно было приводить с собой это чудовище?

– Айз Седай? – обратился к ней мужчина, кланяясь со спины лошади. – У вас послание для Лорда Брина?

– Да, – ответила Суан. – И ты проследишь, чтобы оно было доставлено со всей поспешностью. Понятно? От этого могут зависеть наши жизни.

Солдат резко кивнул.

– Передай Лорду Брину… – начала Суан. – Передай ему, чтобы он следил за флангами. Наши враги научились тому способу, которым мы попали сюда.

– Будет сделано.

– Повтори мне всё это, – сказала Суан.

– Конечно, Айз Седай, – снова поклонившись, ответил мужчина. – Но чтобы вы знали, я служу курьером у генерала больше десяти лет. Моя память…

– Хватит, – перебила его Суан. – Мне наплевать, сколько ты уже этим занимаешься. Мне наплевать, насколько у тебя хорошая память. Мне наплевать, если, по какой-то шутке судьбы, тебе пришлось доставлять точно такое же сообщение уже тысячу раз. Ты повторишь его мне.

– Хм, да, Айз Седай. Я должен сообщить Лорду Генералу, чтобы он следил за флангами. Наши враги научились тому способу, которым мы попали сюда.

– Хорошо. Иди.

Мужчина кивнул.

– Немедленно!

Он поднял на дыбы эту ужасную лошадь и поскакал во весь опор прочь из лагеря. Его плащ развевался за его спиной.

– Что это значит? – спросила Шириам, отвлекшись от наблюдения за происходящим на Совете.

– Хочу убедиться, что мы не проснемся окруженными армией Элайды, – ответила Суан. – Готова поспорить, я единственная, кому пришло в голову предупредить нашего генерала о том, что враги, возможно, уже свели на нет наше самое большое тактическое преимущество. Поосаждали – и хватит.

Шириам нахмурилась, словно даже не подумала об этом. И она не одна такая. О, кто-то, возможно, вспомнил о Брине и даже собирался со временем послать генералу сообщение. Но для большинства катастрофой было не то, что армии Элайды могут теперь зайти им с фланга, и не то, что теперь осада, которую вел Брин, стала бесполезна. Катастрофой для них было нечто более личное: тщательно хранимое в тайне знание попало в руки других. Перемещение принадлежало им, а теперь оно есть и у Элайды! Очень по-айзсейдайски! Сперва возмутиться, потом уже просчитывать последствия.

Или, возможно, Суан просто было горько. Кто-то в шатре наконец-то додумался объявить собрание Совета Запечатанным Пламенем, и Суан ушла, сойдя с мостков на утоптанную землю. Послушницы поспешно проходили мимо, склонив головы, чтобы не встречаться с ней взглядом, однако не забывали приседать в реверансе. «У меня сегодня плохо получается казаться слабой», – с гримасой подумала Суан.

Белая Башня рушилась. Айя ослабляли друг друга мелкими склоками. Даже здесь, в лагере Эгвейн, больше времени уделяли политической грызне, чем подготовке к надвигающейся буре.

И Суан была частично ответственна за эти неудачи.

На Элайде и её Айя лежала львиная доля вины. Но если бы Суан стимулировала взаимодействие между Айя, может, и не было бы раскола? У Элайды было не так уж много времени, чтобы провернуть дело. Каждая трещинка, появлявшаяся в Башне, должно быть, родилась из маленьких сколов, появившихся во время правления Суан. Если бы она больше старалась быть посредником между группировками в Башне, может, она сумела бы укрепить этих женщин? Могла ли она удержать их от того, что они пошли друг на друга как рассвирепевшие рыбы-бритвы?

Дракон Возрожденный был важен. Но он был всего лишь одной из фигур в сплетении этих последних дней. Было слишком легко забыть это, слишком легко приковать всё свое внимание к драматическому персонажу легенд и забыть обо всех остальных.

Она вздохнула, поднимая корзину с бельем и – по привычке – проверяя, всё ли на месте. Но едва она сделала это, к ней по одной из боковых дорожек подошла фигура в белом.

– Суан Седай?

Суан, нахмурившись, подняла взгляд. Послушница, стоявшая перед ней, была одной из самых необычных во всем лагере. У почти семидесятилетней Шарины было обветренное морщинистое лицо бабушки. Ее серебристые волосы были уложены в пучок, и, когда женщина не горбилась, в ней чувствовалась определенная особая значимость. Она так много повидала, так много сделала за все прожитые годы. И в отличие от Айз Седай, Шарина действительно прожила все эти годы. Работая, воспитывая детей, даже хороня их.

У неё был высокий потенциал. Что примечательно: она определенно получит шаль, и, как только это произойдет, она займет положение намного выше, чем Суан. Но пока что Шарина присела в глубоком реверансе. Она почти идеально демонстрировала почтение. Из всех послушниц Шарина слыла самой непритязательной, покладистой и усердной. Будучи послушницей, она понимала вещи, о которых не знали большинство Айз Седай – либо позабыли в тот же миг, как получили шаль. Как быть покорной, когда это необходимо; как принимать наказание; как определить, что лучше научиться, а не притвориться, что уже знаешь. «Если б только у нас было побольше таких, как она, – подумала Суан, – и поменьше таких, как Элайда и Романда».

– Да, дитя? – спросила Суан. – В чем дело?

– Я увидела, как вы поднимаете корзину с бельем, Суан Седай, – ответила Шарина. – И подумала, что, возможно, я могла бы понести её вместо вас.

Суан заколебалась.

– Я бы не хотела, чтобы ты утомляла себя.

Шарина вскинула брови с совершенно не свойственным послушницам выражением.

– Эти старые руки носили тяжести в два раза больше этой к реке и обратно еще в прошлом году, Суан Седай, да еще и всю дорогу жонглируя тремя внуками. Думаю, я справлюсь.

Было что-то в её глазах, какой-то намек, что её предложение – не совсем то, чем кажется. Как оказалось, эта женщина была искусна не только в плетении Исцеления.

Сгорая от любопытства, Суан позволила пожилой женщине забрать корзину. Они направились по дорожке к палаткам послушниц.

– Удивительно, – сказала Шарина, – как много беспокойства может доставить такое незначительное на вид событие, не так ли, Суан Седай?

– То, что Элайда узнала Перемещение – значительное событие.

– И всё равно, это и близко не стоит по значительности с тем, что, по слухам, произошло на собрании пару месяцев назад, когда нас посетил способный направлять мужчина. Странно, что на этот раз подняли такой переполох.

Суан покачала головой.

– Мышление толпы всегда выглядит странно на первый взгляд, Шарина. Все до сих пор обсуждают этот визит Аша’мана, и им хочется большего. Поэтому они так возбужденно хватаются за возможность услышать что-нибудь еще. Таким образом, большие открытия могут происходить втайне, из-за чего меньшие появляются со взрывом беспокойства.

– Кто-то мог бы найти этому наблюдению неплохое применение, я полагаю, – Шарина кивнула группе послушниц, которые прошли мимо. – Например, если бы кто-то пожелал устроить панику.

– О чем это ты? – прищурившись, спросила Суан.

– Ашманайлла сначала отчиталась перед Лилейн Седай, – тихо сообщила Шарина. – Я слышала, что именно Лилейн позволила новостям разлететься по лагерю. Она едва ли не прокричала их неподалеку от семьи послушниц, пока объявляла созыв Совета. Еще она отклонила несколько поступивших ранее призывов объявить собрание Запечатанным Пламенем.

– Ах, – сказала Суан. – Так вот почему!

– Конечно, я всего лишь пересказываю слухи, – объяснила Шарина, остановившись в тени корявого черного дерева. – Возможно, это всё глупости. Ведь Айз Седай статуса Лилейн наверняка знала бы, что если она допустит утечку информации в пределах слышимости послушниц, то новости скоро дойдут до всех любопытных ушей.

– А в Башне все уши любопытны.

– Именно так, Суан Седай, – с улыбкой сказала Шарина.

Лилейн хотела сделать из заседания цирк – она хотела, чтобы всё услышали послушницы, и все сестры в лагере присоединились к обсуждению. Зачем? И почему Шарина поделилась своим весьма необычным для послушницы мнением?

Ответ был очевиден. Чем больше женщины в лагере чувствовали себя под угрозой гибели – чем большую опасность они видели в Элайде – тем легче перехватить контроль чьей-то твердой руке. Хотя сестры сейчас были возмущены всего лишь потерей тщательно охраняемого секрета, скоро они поймут ту опасность, которую уже увидела Суан. Скоро они начнут опасаться. Забеспокоятся. Перепугаются. Осада не сработает, раз осажденные Айз Седай могут Перемещаться куда угодно и когда угодно. Армия Брина, стоящая у мостов, стала бесполезной.

Если Суан не ошиблась со своим предположением, Лилейн попытается убедиться, что все остальные тоже осознали последствия.

– Она хочет, чтобы мы испугались, – сказала Суан. – Она хочет создать кризис.

Это был умный ход. Суан следовало предугадать его. То, что она не смогла сделать этого, как и то, что она и намека не имела на планы Лилейн, открывало важный факт. Женщина, очевидно, не доверяла Суан так сильно, как казалось. Проклятье!

Она сосредоточилась на Шарине. Седая женщина терпеливо стояла, ожидая, пока Суан обдумает всё, что ей открылось.

– Зачем ты рассказала мне это? – спросила Суан. – Как всем известно, я – лакей Лилейн.

Шарина подняла брови.

– Пожалуйста, Суан Седай. Эти глаза не слепы, и они видят женщину, изо всех сил старающуюся, чтобы враги Амерлин были чем-то заняты.

– Хорошо, – сказала Суан. – Но ты всё же подвергаешь себя опасности за слишком малую награду.

– Малую награду? – переспросила Шарина. – Простите, Суан Седай, но как вы полагаете, какова будет моя судьба, если Амерлин не вернется? Не важно, что Лилейн Седай говорит сейчас, но мы чувствуем, что она на самом деле думает.

Суан задумалась. Пускай сейчас Лилейн играла роль верной сторонницы Эгвейн, но еще недавно она, как и прочие, была недовольна староватыми послушницами. Немногим нравилось, когда менялись традиции.

Теперь же, когда новые послушницы были вписаны в Книгу Послушниц, будет весьма сложно выгнать их из Башни. Но это не означает, что Айз Седай и дальше будут принимать женщин постарше. Кроме того, был неплохой шанс, что Лилейн – или кто-то еще, кто окажется на Престоле Амерлин – найдет способ препятствовать или откладывать продвижение женщин, которые были приняты вопреки традициям. Это, определенно, затронуло бы и Шарину.

– Я расскажу Амерлин о твоем содействии, – сказал Суан. – Ты будешь награждена.

– Моей наградой будет возвращение Эгвейн Седай, Суан Седай. Молюсь, чтобы это случилось поскорей. Она сплела наши судьбы со своей в тот момент, когда приняла нас. После всего того, что я увидела и почувствовала, я не имею ни малейшего желания прекращать обучение, – женщина подняла корзину. – Полагаю, вы бы хотели, чтобы всё это было выстирано и возвращено вам?

– Да, спасибо.

– Я послушница, Суан Седай. Это и обязанность, и удовольствие для меня.

Пожилая женщина поклонилась в знак уважения и продолжила путь дальше по дорожке, шагая так, будто сбросила с себя часть груза лет.

Суан понаблюдала, как она уходит, а затем остановила другую послушницу. Нужен еще один гонец к Брину. На всякий случай. «Поторопись, девочка, – мысленно обратилась Суан к Эгвейн, глядя на шпиль Белой Башни. – Шарина не единственная, чья судьба туго сплетена с твоей. Ты всех нас вплела в свою сеть».

Глава 19. Жертвы.

Грядущая буря

Хаос. Весь мир охвачен хаосом. Сложив руки за спиной, Туон стояла на балконе своего зала для приемов в эбударском дворце. На дворцовой площади, плиты которой были отмыты добела, как и почти всё в городе, отряд алтарцев в золотой с черным форме практиковал построения под бдительным взором пары ее офицеров. Вдалеке над ними возвышались городские здания; по стенам высоких, белых башен бежали разноцветные полосы, обрамляющие купола.

Порядок. Здесь, в Эбу Дар, и даже на территории вокруг города, уставленной повозками и палатками, был порядок. Шончанские солдаты занимались патрулированием и следили за соблюдением законов. В будущем надо еще вычистить Рахад. Бедность – это не причина, да и не оправдание жизни в беззаконии.

Но этот город был лишь небольшим островком спокойствия в бушующем мире. С тех пор как умерла Императрица, в Шончан разгорелась гражданская война. Коринне продолжалось, но из-за Возрожденного Дракона на востоке и армий Домани на севере возвращение земель Артура Ястребиное Крыло продвигалось медленно.

Она все еще ждала новостей о Лейтенанте-Генерале Туране, хотя приметы не предвещали ничего хорошего. Галган утверждал, что они, возможно, будут приятно удивлены результатом, но в час, когда Туон была извещена о затруднительном положении Турана, она видела черного голубя. Знамение было недвусмысленным. Живым он не вернется.

Хаос. Прошел уже день, как Туон вернулась в Эбу Дар. Немного в стороне от нее стоял верный Карид в тяжелой броне, покрытой алым и темно-зеленым, почти черным лаком. Это был высокий человек с квадратным, твердым, почти как его собственные доспехи, лицом. Вместе с ним было две дюжины Стражей Последнего Часа, не считая шести Садовников-огир. Сейчас они выстроились по обе стороны комнаты с белыми колоннами, поддерживающими высокий потолок. Карид тоже ощущал хаос, и намеревался не допустить повторного похищения Туон. Хаос наиболее смертельно опасен тогда, когда делаешь предположения о том, на что он может повлиять, а на что нет. Здесь, в Эбу Дар это проявилось в намерении лишить жизни Туон.

Она успешно избегала покушения на свою жизнь с тех самых пор, как научилась ходить. Она ожидала их. В некотором смысле, они помогали ей взрослеть. Как понять, насколько ты влиятельна, пока кто-нибудь не подошлет к тебе наемных убийц?

Однако предательство Сюрот… Несомненно, это проявление хаоса, когда сам лидер Предвестников оказывается предателем. Восстановление порядка в мире становится делом очень, очень сложным. Практически невозможным.

Туон выпрямила спину. Она считала, что еще не скоро наступит время, когда она станет Императрицей. Но она исполнит свой долг.

Она развернулась и прошла обратно в приемную ко всем собравшимся. Как и у всех Высокородных, у нее на щеках темнели полоски пепла – знак скорби по Императрице. У Туон никогда не было сильной привязанности к матери, но императрице не нужна чья-либо привязанность. Она обеспечивает порядок и стабильность. Туон начала понимать важность таких вещей, только когда ей на плечи взвалилась эта ноша.

Просторный прямоугольный зал освещало пламя канделябров, расположенных между колонн, а сквозь широкий балкон пробивался лучистый солнечный свет. Туон приказала убрать ковры, предпочитая им яркие белые плиты. Стены комнаты были окрашены в мягкий лазурный цвет. На потолке можно было увидеть фреску, изображающую рыбаков в море, над ними в чистом небе кружили чайки. Справа от Туон, прямо перед светильниками, на коленях стояло десять да’ковале в тонких одеждах, ожидающие приказаний. Сюрот среди них не было. Стражи Последнего Часа будут следить за ней по меньшей мере до той поры, пока у нее не отрастут волосы.

Как только Туон вошла в зал, все простолюдины встали на колени, коснувшись лбами пола. Высокородные преклонили колени и опустили головы.

Напротив да’ковале, на другом конце зала на коленях стояли Ланелле и Мелитене. Как и положено сул’дам, они носили платья с изображением серебряных молний на красных вставках в юбках. Их обузданные дамани также стояли на коленях, лица смотрели в пол. Для некоторых дамани похищение Туон стало настоящим потрясением, и они безутешно рыдали в её отсутствие.

Ее кресло для аудиенций было сравнительно простым: деревянное сидение с отделанными черным бархатом подлокотниками и спинкой. Туон села, белая накидка на ее темно-синем плиссированном платье слегка подернулась от движения. Сразу же после этого, все, кроме да’ковале поднялись. Селусия встала и подошла к креслу, на котором сидела Туон. Левая половина головы была полностью выбрита, а оставшиеся золотистые волосы были заплетены в косу, свисавшую справа. Поскольку она не была Высокородной, то пепла на ее щеках не было, хотя белая повязка на руке указывала, что она, как и вся Империя, скорбела по Императрице.

С другой стороны кресла встал Юрил – секретарь Туон, который, кроме того, был и ее негласной Рукой. Стражи Последнего Часа в темных доспехах, сверкающих в солнечном свете, незамедлительно окружили трон. Последнее время они проявляли чрезвычайное рвение в защите Туон, но она не винила их за это, принимая во внимание последние события.

«И вот я здесь, – подумала Туон, – окруженная мощью, дамани с одной стороны, Стражи Последнего Часа с другой. И тем не менее, тут я не чувствую себя безопаснее, чем с Мэтримом». Как же все-таки странно, что она ощущала себя в безопасности рядом с ним.

Прямо перед ней, освещенные косыми солнечными лучами с балкона, собрались все Высокородные, Капитан-Генерал Галган был самым знатным среди них. Сегодня он был в доспехах с темно-синим, почти черным нагрудником. Его припудренные белые волосы были выбриты на висках, образовав гребень, и, заплетенные в косу, свисали чуть ниже плеч, указывая на то, что он был Верховным Высокородным. Рядом с ним стояли двое Низших Высокородных – генералы Знамени Наджира и Ямада – и несколько офицеров-простолюдинов. Они терпеливо ждали, стараясь не встретиться с Туон взглядом.

Остальные Высокородные стояли в нескольких шагах позади, чтобы засвидетельствовать её действия, их возглавляли гибкая Фаверде Нотиш и длиннолицый Аменар Шумада. Оба имели высокое положение – достаточно высокое, чтобы быть опасными. Сюрот не была единственной, кто хотел извлечь пользу из происходящих событий, поэтому любая ошибка Туон могла привести к тому, что любой сможет стать Императрицей. Или Императором.

Война в Шончан будет продолжаться еще долго, но когда она завершится, победитель, кем бы он ни был, несомненно займет Хрустальный Трон. И тогда будет два правителя Империи Шончан, разделенные океаном, но единые в желании завоевать земли друг друга. Ни один не позволит другому остаться в живых.

«Порядок, – подумала Туон, постукивая ногтем, покрытым синим лаком, по подлокотнику из черного дерева. – Я должна быть источником порядка, штилем для тех, кто бежит от бури».

– Селусия – моя Говорящая Правду, – объявила она собравшимся. – Пусть это донесут до всех Высокородных.

Заявление не стало ни для кого сюрпризом. Селусия склонила голову в знак подтверждения, хотя она и не очень желала занимать любую должность, а хотела просто служить и защищать Туон. Она не была обрадована назначением, но честность и прямолинейность Селусии сделают её замечательной Говорящей Правду.

По крайней мере, сейчас Туон была уверена, что ее Говорящая Правду не была Отрекшейся.

Можно ли было верить словам Фалендре? То, что она рассказала, можно было лишь с натяжкой принять за правду. История походила на одну из сказок Мэтрима о воображаемых чудовищах, притаившихся в темноте. Но другие сул’дам и дамани полностью подтверждали рассказ Фалендре.

Тем не менее, некоторые факты говорили сами за себя. У Сюрот с Анат были общие дела. Сюрот – после недолгих уговоров – созналась, что она встречалась с одной из Отрекшихся. Или, по крайней мере, она так считала. Она не знала, действительно ли за личиной Анат скрывалась Отрекшаяся, но считала такое возможным.

Была ли на самом деле Анат Отрекшейся или нет, но она встретилась с Драконом Возрожденным под видом Туон и пыталась убить его. «Порядок, – подумала Туон, стараясь сохранить невозмутимое лицо. – Я олицетворяю порядок».

Туон сделала быстрый жест, адресованный Селусии, которая, несмотря на новые полномочия Говорящей Правду, все же оставалась Голосом и тенью Туон. Поэтому Туон не будет сама приказывать своим подданным, она поручит это дело Селусии.

– Ты отправишься впустить его,- приказала Селусия да’ковале, находившемуся рядом с троном. Он поклонился, касаясь головой пола, и поспешил к другому концу большой комнаты, чтобы открыть дверь.

Вошел Беслан, Король Алтары и Верховная Опора Дома Митсобар – стройный молодой человек с черными глазами и волосами. Кожа его была с оливковым оттенком, как и у многих алтаранцев, но в одежде он отдавал предпочтение стилю Высокородных. На нем были свободные желтые штаны, желтая рубашка выглядывала из-под куртки с высоким воротником. Сама куртка доходила лишь до половины груди короля. Высокородные расступились, освободив небольшой проход, по которому с опущенным взглядом прошел Беслан. Не доходя до трона, он встал на колени и низко поклонился. Образ идеального подданного если не брать во внимание тонкую золотую корону на его голове.

Туон сделала жест в сторону Селусии.

– Тебе велено подняться, – сказала Селусия.

Беслан встал, продолжая держать глаза опущенными. Он был отличным актером.

– Дочь Девяти Лун выражает соболезнования твоей потере, – произнесла Селусия.

– Я также соболезную ей в ответ, – сказал он. – Мое горе не более чем пламя свечи в сравнении с пожаром, ощущаемым народом Шончан.

Вот тут он перестарался. Так или иначе, Беслан – король, и ему незачем так раболепствовать, ведь он был ровней многим Высокородным.

Можно было подумать, что он выражал покорность перед женщиной, которая скоро станет Императрицей, но она слишком хорошо знала его характер, благодаря слухам и шпионским доносам.

– Дочь Девяти Лун желает узнать причину, по которой ты больше не устраиваешь приемов при дворе, – сказала Селусия, наблюдая за движением рук Туон. – Ее огорчает то, что твои люди не могут увидеть своего правителя. Смерть твоей матери, конечно, печальное и шокирующее событие, но королевство нуждается в короле.

Беслан поклонился:

– Пожалуйста, дайте ей знать, что я не считаю должным ставить свои интересы превыше ее. Я не хотел ее оскорблять, я просто не знаю, что мне делать.

– Ты уверен, что поступаешь так именно по этой причине? – Провозгласила Селусия. – А не потому, что ты, возможно, готовишь восстание против нас, и у тебя просто нет времени выполнять свои обязанности?

От неожиданности Беслан резко взглянул вверх, широко открыв глаза:

– Ваше Величество, я …

– Тебе не нужно больше лгать, дитя Тайлин, – вступила Туон, вызвав вздохи удивления у собравшихся Высокородных. – Я знаю о разговорах с Генералом Хабигером и с твоим другом, Лордом Малалином. Я знаю о твоих тайных встречах в подвале «Трех Звезд». Я знаю все, Король Беслан.

В комнате воцарилось молчание, Беслан склонил голову на мгновение. Затем, неожиданно он поднялся и пристально взглянул прямо ей в глаза. Туон никогда бы не подумала, что этот льстивый юноша способен хоть на какую-нибудь дерзость.

– Я не позволю моим людям…

– На твоем месте я бы попридержала язык, – прервала Туон. – Ты сейчас не в самом лучшем положении.

Беслан пребывал в нерешительности. Она могла прочитать вопрос в его глазах. Разве она не собирается казнить его? «Да, я хотела это сделать, ты был бы мертв и даже не увидел бы ножа».

– В Шончан сейчас творятся беспорядки, – сказала Туон, взглянув на него. Эти слова шокировали короля. – Ты думаешь, что я не придам этому значения, Беслан? Я не собираюсь глазеть на звезды, пока вокруг меня рушится моя Империя. Нельзя больше скрывать правду: моя мать мертва. Императрицы больше нет.

– Как бы то ни было, силы Коринне более чем достаточно укрепили свои позиции по эту сторону океана, в том числе и в Алтаре, – она подалась вперед, стараясь излучать властность и непоколебимость. Ее мать могла делать это постоянно. Туон не обладала высоким ростом матери, но ей нужна была эта аура. Другие должны чувствовать себя безопаснее, более уверенно от одного ее присутствия.

– В такое время, – продолжала Туон, – нельзя допускать угрозы восстания. Многие захотят извлечь пользу из слабости Империи, и внутренние распри – если их не уладить – плохо закончатся для нас всех. Поэтому я должна быть твердой. Очень твердой. С теми, кто противостоит мне.

– Тогда почему, – спросил Беслан, – я все еще жив?

– Ты начал готовить восстание до того, как стало известно о событиях в Империи.

Потрясенный этими словами, он нахмурился.

– Ты задумал свое восстание еще тогда, когда здесь управляла Сюрот, – сказала Туон, – а королевой была твоя мать. Многое изменилось с тех пор, Беслан. Очень многое. В такое время существует возможность для больших свершений.

– Вы должны знать, у меня нет жажды власти,- сказан Беслан. – Я лишь желаю, чтобы мои люди были свободны.

– И я знаю это, – сказала Туон, сложив перед собой руки с покрытыми лаком, изогнутыми ногтями; локти по-прежнему покоились на подлокотниках кресла. – И это другая причина, по которой ты все еще жив. Восстание было следствием твоего полнейшего невежества, а не желания самоутвердится. Ты заблуждался, а это означает, что ты еще можешь измениться, если получишь должное знание.

Смущенный, он посмотрел на нее. «Опусти глаза, глупец! Не заставляй меня выпороть тебя за дерзость!» Будто услышав ее мысли, он сначала отвел, а затем и опустил взгляд. Да, у нее сложилось правильное мнение об этом человеке.

В каком же шатком положении она находилась! Да, у нее были армии, но большинство из них было загублено – благодаря разрушительным действиям Сюрот.

В конце концов, все королевства по эту сторону океана склонятся перед Хрустальным Троном. Каждая марат’дамани будет посажена на привязь, каждый король или королева принесут клятвы. Но Сюрот перестаралась, и это привело к поражению Турана. Сотни тысяч людей полегли в одной битве. Это безумие.

Туон нуждалась в Алтаре. Нуждалась в Эбу Дар. Народ любил Беслана. Выставить его голову на пику после загадочной смерти матери… Нет, Туон добьется стабильности в Эбу Дар, но лучше бы ей не пришлось отвлекать военные силы с фронтов.

– Смерть твоей матери – это большая утрата, – сказала Туон. – Она была хорошей женщиной, хорошей королевой.

Беслан поджал губы.

– Можешь говорить, – сказала Туон.

– Ее смерть… так и не объяснена, – сказал он. Было понятно, что он подразумевал.

– Я не знаю, была ли причиной её смерти Сюрот, – мягко произнесла Туон. – Она утверждает, что не имеет к этому отношения. Но расследование ведется. Если окажется, что за смертью стояла Сюрот, Алтаре и тебе лично будут принесены извинения от самого Трона.

Еще один вздох Высокородных. Она бросила на них взгляд, чтобы те успокоились, а затем снова повернулась к Беслану.

– Смерть твоей матери – действительно огромная потеря. Ты должен знать, что она была верна своим клятвам.

– Да, – сказал он с горечью. – И отреклась от трона.

– Нет, – отрезала Туон. – Трон принадлежит тебе. Это и есть невежество, о котором я говорила. Ты должен вести за собой людей. У них должен быть король. У меня нет ни времени, ни желания выполнять твои обязанности вместо тебя.

– Ты полагаешь, что власть Шончан на твоей родине ограничивает свободу твоего народа? Это не так. Он будет более свободным, более защищенным и более могущественным, когда признает наше господство.

– Я занимаю более высокое положение. Но разве это так неприемлемо? С мощью империи ты сможешь удерживать границу и охранять свои земли за пределами Эбу Дар. Ты говорил о своем народе? Я приказала кое-что подготовить для тебя. – Она кивнула в сторону, и грациозная да’ковале сделала шаг вперед, держа в руках кожаную папку.

– Внутри,- сказала Туон, – ты найдешь цифры, собранные моими разведчиками и стражей. Ты сможешь сам посмотреть отчеты о преступлениях, совершенных во время нашего пребывания здесь. У тебя будут доклады и доказательства – показывающие, как люди жили до Возвращения и как после.

– Я думаю, ты знаешь, что там найдешь. Империя – это шанс для тебя, Беслан. Могущественный, сильный союзник. Я не стану оскорблять тебя, предлагая престолы, которых ты не хочешь. Я хочу заинтересовать тебя, пообещав стабильность, продовольствие и защиту твоему народу. Все это за небольшую цену твоей верности.

Немного помедлив, он взял папку.

– Я предлагаю тебе выбор, Беслан,- сказала Туон. – Если желаешь, можешь выбрать казнь. Я не сделаю тебя да’ковале. Я позволю тебе умереть с честью. Народу скажут, что ты погиб из-за того, что отверг клятвы и отказался подчиняться Шончан. Если хочешь, я позволю этому свершиться. Твой народ узнает, что ты умер непокорившимся.

– Но ты можешь и лучше послужить своим людям. Ты можешь выбрать жизнь. Если поступишь так, то тебя возвысят до Верховного Высокородного. Ты будешь править, как подобает, своим народом и оказывать ему помощь. Обещаю, что я не буду вмешиваться в дела твоего народа. Я буду лишь требовать положенные ресурсы и людей для моей армии, и ты не сможешь отменять мои приказы или противоречить им. А в остальном твоя власть в Алтаре будет абсолютной. Никто из Высокородных не будет иметь права приказывать, причинять вред или лишать свободы твоих людей без твоего разрешения.

– Я приму и рассмотрю список знатных семей, которые по твоему мнению должны быть возвышены до Низших Высокородных. И я возвышу не менее двадцати семей. Алтара станет постоянной резиденцией Императрицы по эту сторону океана. А значит, здесь она станет самым могущественным королевством. Можешь выбирать.

Она двинулась вперед, расставив пальцы.

– Но учти. Если решишь присоединиться к нам, то будешь должен поклясться в верности в сердце, не только на словах. Я не позволю тебе пренебрегать клятвами. Я даю тебе этот шанс, потому что считаю, что ты можешь быть сильным союзником. Я также считаю, что ты был сбит с толку, возможно из-за того, что попал в изощренные интриги Сюрот.

– У тебя есть один день, чтобы принять решение. Хорошо подумай. Твоя мать считала, что это лучший выбор, а она была мудрой женщиной. Империя означает стабильность. А восстание – только страдания, голод и безвестность. Сейчас не время обособляться, Беслан.

Она расслабилась, увидев, что Беслан разглядывает папку в своих руках. Он поклонился в просьбе удалиться, хотя движение было неловким,

Будто из-за растерянности.

– Можешь идти, – сказала она ему.

Он встал, но не развернулся, чтобы уйти. Как только Беслан уставился на руки и папку в них, в комнате воцарилась тишина. Она могла прочитать внутреннюю борьбу на его лице. Да’ковале подошел к нему, чтобы поторопить, но Туон подняла руку, останавливая слугу.

Она подалась вперед, несколько Высокородных переминались с ноги на ногу в нетерпении. Беслан продолжал разглядывать папку. Наконец, он решительно посмотрел на Туон. А затем, неожиданно, снова встал на колени.

– Я, Беслан из Дома Митсобар, присягаю в служении Дочери Девяти Лун и в ее лице всей Империи Шончан, отныне и навеки, пока она не освободит меня по ее собственной воле. Свои земли и трон я передаю в ее руки. В чем клянусь перед Светом.

Туон позволила себе улыбнуться. Позади Беслана Капитан-Генерал Галган сделал несколько шагов, направляясь к Королю.

– Так не подобает…

Туон жестом указала ему замолчать.

– Мы требуем от этих людей принятия наших порядков, Генерал, – сказала она. – Будет подобающе, если и мы позаимствуем кое-что у них.

Немногое, конечно. Она поняла это благодаря долгим беседам с госпожой Анан. Возможно, Шончан ошибались, заставляя этот народ приносить клятвы покорности. Так, Мэтрим незамедлительно пренебрег клятвами, когда того потребовала ситуация. Но он сдержал слово, данное Туон, и его люди отзывались о нем, как о человеке чести.

Как странно, что они могут превозносить одну клятву над другой. Этот народ был необычным. Но она должна понимать их, чтобы править, а править ими она должна, чтобы набрать силы для возвращения в Шончан.

– Я довольна твоей клятвой, Король Беслан. Я возвышаю тебя до Верховного Высокородного и даю тебе и твоему Дому власть над всей Алтарой, отныне и навеки, и ничто не будет ограничивать твою волю в управлении этой страной, кроме воли Императорского Трона. Поднимись.

Он встал на дрожащих ногах.

– Вы уверены, что вы не та’верен, Миледи?- спросил он. – Потому что я совсем не ожидал, что совершу такое, когда направлялся сюда.

Та’верен. Этот народ с его глупыми предрассудками!

– Я довольна тобой, – сказала она ему. – Я знала твою мать недолгое время, но находила ее вполне достойной. И мне бы не пришлась по сердцу казнь ее единственного сына.

Он признательно кивнул. Селусия сбоку сделала едва заметное движение: «Использовала ситуацию наилучшим образом. Не совсем обычно, но изящно».

Туон почувствовала тепло от переполнявшей ее гордости. Она повернулась к беловолосому Генералу Галгану.

– Генерал, я понимаю, что вы все это время хотели поговорить со мной, и благодарю за ваше терпение. Король Беслан, можете либо уйти, либо остаться. Это ваше право – без разрешения или приглашения присутствовать на открытых собраниях, которые я провожу в вашем королевстве.

Беслан кивнул, а затем, кланяясь, отошел в сторону, чтобы наблюдать оттуда.

– Спасибо, Верховная Дочь, – уважительно сказал Галган, делая шаг вперед. Он махнул рукой своим со’джин, которые стояли снаружи в холле. Они вошли и, сначала упав ниц перед Туон, быстро поставили стол и разложили на нем несколько карт. Один из слуг принес Галгану сверток, Капитан-Генерал взял его и подошел к Туон. Справа от нее встал Карид, слева – Селусия, но Галган держался на почтительном расстоянии. Он наклонился и расправил сверток на полу. Это было красное знамя с изображенным посередине кругом, разделенным волнистой линий. Одна половина круга – черная, другая – белая.

– Что это? – спросила Туон и подалась вперед.

– Знамя Возрожденного Дракона,- сказал Галган. – Он прислал его вместе с гонцом, чтобы попросить еще об одной встрече.

Он посмотрел вверх, не встречаясь с ней взглядом, но выражая задумчивость и обеспокоенность.

– Сегодня утром, когда я проснулась, – сказала Туон, – я видела в небе образ в виде трех башен и ястреба высоко в воздухе, пролетающего между ними.

Несколько Высокородных понимающе кивнули. Только Беслан, казалось, растерялся. Как могут эти люди жить, не разбираясь в знамениях? Разве они не хотят понимать знаки судьбы, которые подает им сам Узор? Ястреб и три башни – это знамение предстоящего трудного выбора. Оно указывает на необходимость быть решительным.

– Что ты думаешь о просьбе Возрожденного Дракона о встрече? – спросила Галгана Туон.

– Возможно, будет неблагоразумно встречаться с этим человеком, Верховная Дочь. Я сомневаюсь в его притязаниях на это звание. Кроме того, разве у Империи нет сейчас более важных дел?

– Ты хочешь знать, почему наши войска не отступили, – сказала Туон.

– Почему мы не вернулись в Шончан, чтобы сохранить Трон.

Он склонил голову.

– Я доверяю вашей мудрости, Верховная Дочь.

– Это действительно Возрожденный Дракон, – сказала Туон. – А не просто самозванец. Я уверена в этом. Он должен преклонить колени перед Хрустальным Троном до того, как начнется Последняя Битва. Так что мы должны остаться. Не случайно Возвращение произошло именно сейчас. Мы нужны здесь. К сожалению, нужны даже больше, чем на нашей родине.

Галган медленно кивнул. Он был согласен с ней не отступать обратно в Шончан; он просто предполагал, что Туон захочет отступить. Заявив, что они остаются, Туон получила уважение Галгана. Он, конечно же, все еще не исключал возможности захватить трон для себя. Человек не может дослужился до такого звания, не будь у него изрядной доли честолюбия.

Тем не менее, он прослыл человеком не только честолюбивым, но и рассудительным. Он не нанесет удар, пока не убедится, что это приведет к лучшему. Галган должен будет верить, что у него есть благоприятная возможность, и что устранение Туон пойдет на пользу Империи. В этом и есть различие между честолюбивым глупцом и честолюбивым мудрым человеком. Последний понимает, что чье-то убийство – это только начало. Убийство Туон и захват Трона ничего не даст, если это отвратит от него остальных Высокородных.

Он подошел к столу с картами.

– Если вы желаете продолжать войну, Верховная Дочь, позвольте мне доложить о состоянии вашей армии. Один из наших самых грандиозных планов был разработан Лейтенантом-Генералом Юланом.

Галган сделал жест собравшимся офицерам, и невысокий, темнокожий Низший Высокородный выступил вперед. Он носил черный парик, чтобы скрыть лысину. Юлан подошел к Туон и, кланяясь, встал на колени.

– Тебе приказано подняться и говорить, Генерал, – Провозгласила Селусия.

– Выражаю свою признательность Верховной Дочери, – сказал Юлан, поднимаясь. Он сделал знак слугам приподнять карты, чтобы Туон могла видеть их.

– Не считая неудач в Арад Домане, возвращение земель продвигается, как и ожидалось. Не так быстро, как бы нам хотелось, но крупные победы все же есть. Люди в этих королевствах не склонны объединяться для защиты соседей. Мы успешно захватываем их по одному. Только две проблемы вызывают у нас опасение. Первая – Ранд ал’Тор, Возрожденный Дракон, который развязал напористую войну за объединение на севере и востоке. Нам понадобится мудрость Верховной Дочери, чтобы научить нас, как покорить его.

– Другая проблема состоит в большом количестве марат’дамани, сосредоточенных в месте, известном как Тар Валон. Я думаю, Верховная Дочь слышала об оружии, которое они использовали для уничтожения большого участка земли к северу от Эбу Дар.

Туон кивнула.

– Сул’дам никогда не видели ничего подобного, – продолжал Юлан. – Мы считаем, что этому можно обучить дамани, если захватить подходящую марат’дамани. Если они действительно владеют этим поразительным умением мгновенно перемещаться из одного места в другое, то это второе, чему мы обязательно должны научиться для того, чтобы получить огромное тактическое преимущество.

Туон снова кивнула, изучая карту, на которой было изображено место, называемое Тар Валоном. Селусия провозгласила:

– Твои планы заинтересовали Верховную Дочь. Тебе позволено продолжать.

– Выражаю свою глубочайшую благодарность, – сказал Юлан, кланяясь. – Для меня честь, как для Капитана Воздуха, командовать ракенами и то’ракенами, служащими силам Возвращения. Я надеюсь, что удар в самое сердце врага будет не только возможным, но и очень выгодным. Нам еще не приходилось сражаться с большим количеством этих марат’дамани, но продвижение в земли, контролируемые Драконом Возрожденным, предполагает, что мы, несомненно, столкнемся с их большим количеством.

– Они думают, что сейчас находятся в безопасности. Удар по ним сейчас может сильно повлиять на будущее. Каждая марат’дамани, посаженная на привязь, будет не только могущественным орудием в наших руках, но и потерей для врага. В предварительных докладах утверждается, что в этом месте, называемом Белой Башней – сотни и сотни марат’дамани.

«Так много?» – подумала Туон. Подобная сила может коренным образом изменить ход войны. Те марат’дамани, которые путешествовали вместе с Мэтримом, говорили, что они не будут принимать участие в войнах. Действительно, до сих пор марат’дамани, ранее бывшие Айз Седай, показывали себя абсолютно бесполезными в качестве оружия. Но, может быть, существует какой-нибудь хитрый способ, позволяющий обойти их клятвы? Иногда Мэтрим мимоходом делал замечания о чем-то подобном, что заставило Туон подозревать, что такой способ все же существует.

– Дочь Девяти Лун желает знать, как можно провести эту атаку, – провозгласила Селусия. – Расстояние очень большое. Сотни лиг.

– Мы используем большинство то’ракенов,- сказал Генерал Юлан. – И несколько ракенов для разведки. На захваченных картах отмечены большие, травянистые, практически ненаселенные территории. Их можно использовать для отдыха. Мы можем ударить через Муранди здесь, – он показал на второй карте, которую держали помощники, – и выйти на Тар Валон с юга. Если будет угодно Верховной Дочери, мы устроим нападение ночью, когда марат’дамани спят. Нашей целью будет захватить как можно больше.

– Удивительно, если этот план действительно осуществим, – Провозгласила Селусия. Туон была заинтересована. – Сколько ресурсов мы можем задействовать в этой атаке?

– Если мы получим полное одобрение? Я думаю, что для атаки наберется от восьмидесяти до ста то’ракенов,- сказал Юлан.

От восьмидесяти до ста то’ракенов. То есть около трехсот солдат в полном снаряжении и еще остается место для захваченных марат’дамани. Три сотни – это значительная сила для подобной атаки. Но им придется двигаться быстро и незаметно, чтобы не попасть в ловушку.

– Если будет угодно Верховной Дочери, – сказал Генерал Галган, снова выступая вперед. – Я нахожу план Юлана весьма достойным. Вероятность большого проигрыша не исключается, но у нас никогда больше не будет подобной возможности. Будучи вовлеченными в конфликт, эти марат’дамани смогут нанести крупный ущерб. Но если мы заполучим их оружие, или даже способность перемещаться на большие расстояния… Я думаю, что риск потерять всех то’ракенов нашей армии вполне оправдан.

– Если будет угодно Верховной Дочери, – продолжил Генерал Юлан. – Наш план предполагает задействовать двадцать отрядов Небесных Кулаков – итого двести человек, и пятьдесят сул’дам. Мы также считаем, что будет уместна небольшая группа Кровавых Ножей.

Кровавые Ножи – самые элитные представители Небесных Кулаков – их задействуют только в исключительных ситуациях. Юлан и Галган все посвящали этой операции! Никто не стал бы использовать этот элитный отряд, если на то нет серьезных причин, ведь Кровавые Ножи никогда не возвращаются со своих заданий. Их задача – оставшись, прикрывать отступающих Небесных Кулаков, нанося противнику как можно больший урон. Если они смогут отправить нескольких в Тар Валон с приказом убить как можно больше марат’дамани…

– Возрожденный Дракон будет недоволен этим нападением, – сказала Туон Галгану. – Разве он не связан с этими марат’дамани?

– Если верить некоторым докладам, это так, – сказал Галган. – Другие же источники говорят, что он противостоит им. Третьи – что они его пешки. Наша малая осведомленность об этой территории принижает мой взор, Верховная Дочь. Я был не в состоянии отличить правду ото лжи. И пока мы не будем знать больше, надо быть готовыми к худшему: это нападение сильно разозлит Возрожденного Дракона.

– И вы все еще думаете, что это стоящее дело?

– Да, – без колебания ответил Галган. – Если эти марат’дамани заодно с Возрожденным Драконом, то мы должны ударить сейчас, до того, как он сможет использовать их против нас. Возможно, нападение приведет Возрожденного Дракона в ярость, но это также и ослабит его, позволяя вам занять более выгодную позицию на переговорах.

Туон задумчиво кивнула. Несомненно, это и есть то трудное решение, о котором говорилось в знамении. Но ее выбор казался очевидным. Это совсем нетрудно. На всех марат’дамани из Тар Валона нужно надеть ошейник. Это замечательный способ ослабить сопротивление, оказываемое Непобедимой Армии, одним мощным ударом.

Но знамение предвещало именно трудное решение. Она сделала жест Селусии.

– Есть ли в зале те, кто не одобряет этот план? – спросила Голос. – Те, кто возражает против того, что предлагает Генерал Юлан и его люди?

Высокородные переглянулись. Казалось, Беслан заволновался, но продолжал молчать. Жители Алтары не слишком протестовали, когда на их марат’дамани надевали ошейники, похоже, они сами не очень доверяли тем, кто может направлять. Алтаранцы не преследовали Айз Седай так же благоразумно, как Амадицийцы, но и не слишком приветствовали их. Беслан не будет возражать против атаки на Белую Башню.

Она расслабилась, ожидая… Ожидая чего? Возможно, в знамении говорилось не об этом решении. Она уже собиралась отдать приказ начать подготовку к нападению, как ее прервал звук открывающейся двери.

Мгновение спустя Стражи Последнего Часа, охранявшие дверь, отошли в сторону, чтобы пропустить co’джин, который до этого ожидал в холле. Ма’комбе – мускулистый мужчина – низко поклонился, его черная коса, свисавшая справа, упала через плечо, подметая плиточный пол.

– Если будет угодно Дочери Девяти Лун, Лейтенант-Генерал Тайли Кирган просит об аудиенции.

Галган выглядел потрясенным.

– Что такое?- спросила у него Туон.

– Я не знал, что она вернулась, Верховная Дочь, – сказал он. – Я покорно предлагаю выслушать ее. Тайли Кирган одна из моих лучших офицеров.

– Она может войти, – Провозгласила Селусия.

В зал вошел мужчина – да’ковале в белой одежде, ведя за собой темнокожую женщину в доспехах, которая несла под мышкой свой шлем. Она была высокой и худой, седина уже коснулась висков ее коротких вьющихся волос темного цвета. На перекрывающих друг друга пластинах ее брони, которые скрипели, когда она шла, виднелись полосы красного, желтого и синего лака. Женщина была Низшей Высокородной – ее недавно возвысили по приказу Генерала Галгана и сообщили об этом повышении с помощью ракена. На висках её были выбриты полосы шириной в палец.

Глаза Тайли были красными от усталости. От нее исходил запах пота и лошадей: по-видимому, после прибытия в город, она сразу отправилась к Туон. Ее сопровождало несколько солдат помоложе, тоже сильно уставших, один из них нес большой бурый мешок.

Дойдя до места прошения – квадратного куска красной ткани – все встали на колени. Солдаты-простолюдины дотронулись лбами пола, и Тайли уже дернулась было сделать то же самое, но остановилась. Она еще не привыкла считать себя одной из Высокородных.

– Заметно, что ты устала, воин, – Провозгласила Селусия. Туон наклонилась вперед. – Это означает, что у тебя есть важные новости?

Тайли поднялась на одно колено и сделала жест в сторону. Один из ее солдат встал и поднял свою ношу. Внизу виднелось пятно от темной, запекшейся жидкости. Кровь.

– Если будет угодно Верховной Дочери, – сказала Тайли, голос выдавал сильную усталость. Она кивнула своему солдату, и тот открыл мешок, вываливая содержимое на пол. Несколько голов животных. Кабан, волк и… ястреб? По спине Туон пробежал холодок. Голова ястреба была почти такой же по размеру, как и голова человека. Возможно даже больше. Но они какие-то… неправильные. Головы были жутко искажены.

Она могла поклясться, что у головы ястреба, которая подкатилась так, что Туон могла в подробностях разглядеть морду, были человеческие глаза. И… у других голов…тоже были человеческие черты лица. Туон едва сдержала дрожь. Что за омерзительное знамение?

– Что все это значит? – спросил Галган.

– Полагаю, Верховная Дочь знает о моем военном деле, направленном против Айил, – сказала Тайли, по-прежнему стоя на одном колене. Туон знала лишь то, что Тайли захватила дамани во время сражения. Генерал Галган с любопытством ждал ее возвращения, намереваясь услышать историю целиком.

– Во время этого дела, – продолжала Тайли, – ко мне присоединились люди из разных стран, никто из них не приносил клятвы. Я дам полный отчет об этих событиях, когда придет время.

Она остановилась, затем посмотрела на головы.

– Эти… твари… атаковали мой отряд во время нашего возвращения за десять лиг до Эбу Дар. Мы понесли большие потери. Кроме голов, мы принесли также и несколько их тел. Они ходят на двух ногах, как люди, но внешность у них животная, – она снова заколебалась. – Я думаю это те, кого по эту сторону океана называют троллоками. И я думаю, что они направляются сюда.

Хаос. Сразу же начались споры между Высокородными о неправдоподобности этого. Генерал Галган немедленно приказал своим офицерам собрать патрули и послать гонцов, чтобы предупредить о возможной атаке на город. Сул’дам, стоявшие у стены зала, поспешили осмотреть головы, в то время как Стражи Последнего Часа для большей защиты бесшумно обступили Туон, с одинаковым подозрением наблюдая за Высокородными, слугами и солдатами.

Туон думала, что увиденное шокирует ее. Но, как ни странно, она не чувствовала ничего подобного. «Так значит, Мэтрим был прав», – несколько быстрых жестов Селусии. Она считала, что троллоки – это не более, чем предрассудки. Туон снова посмотрела на головы. Как отвратительно.

Селусия выглядела взволнованной. Интересно, есть ли еще вещи, о которых он говорил, а мы не приняли их во внимание?

Туон находилась в нерешительности. «Мы должны бы спросить у него. Как бы я хотела его вернуть!» – Туон застыла; она не хотела признаваться себе в этом. Тем не менее, это чувство было необычным. Как же она хотела, чтобы Мэтрим был рядом с ней, ведь только с ним Туон чувствовала себя в безопасности, как бы нелепо это не звучало.

Головы служили еще одним доказательством того, что она слишком мало о нем знала. Она взяла под контроль спорящую толпу. Селусия Провозгласила:

– Всем замолчать.

В комнате стало тихо, хотя Высокородные и сул’дам все еще выглядели беспокойными. Тайли продолжала стоять на коленях с опущенной головой, солдат, который принес мешок с головами, преклонил колени рядом с ней. Да, ее придется тщательно расспросить.

– Эта новость практически ничего не меняет, – Провозгласила Селусия. – Мы уже знали, что Последняя Битва приближается. Мы ценим откровения Лейтенанта-Генерала Тайли. Она будет вознаграждена. Но это нападение лишь еще одно подтверждение тому, что мы как можно скорее должны подчинить Возрожденного Дракона.

От собравшихся в комнате последовало несколько кивков, в том числе и от Генерала Галгана. Но видимо эти слова не убедили Беслана, он выглядел взволнованным.

– Если будет угодно Верховной Дочери, – кланяясь, сказала Тайли.

– Тебе позволено говорить.

– Последние несколько недель я видела много вещей, которые заставили меня задуматься, – сказала Тайли. – Я беспокоилась еще до того, как мой отряд был атакован. Несомненно, благосклонность и мудрость Верховной Дочери позволяют ей видеть намного дальше обычного человека, такого как я, но я думаю, что до сих пор завоевания этих земель шли легко по сравнению с тем, что будет дальше. Если мне дозволено осмелиться… я думаю, что Возрожденного Дракона и его сторонников лучше сделать союзниками, нежели врагами.

Это было смелое заявление. Туон подалась вперед, покрытые лаком ногти постукивали по подлокотникам кресла. Многие Низшие Высокородные в присутствии членов Императорской семьи, даже стоящих по положению намного ниже Верховной Дочери, испытывают такой благоговейный трепет, что даже не осмеливаются говорить. И все же эта женщина высказывала предложения? Причем такие, что полностью противоречили объявленной воле Туон?

– Трудное решение – это не всегда выбор из двух равнозначных вариантов, Туон, – неожиданно сказала Селусия. – Возможно в нашем случае, трудность заключается в том, что правильное решение требует признания ошибки.

Туон моргнула от неожиданности. «Да, – поняла она. – Отныне Селусия – моя Говорящая Правду». Ей понадобится еще какое-то время, чтобы вжиться в эту роль. Прошло много лет с тех пор, как Селусия прилюдно упрекала ее или делала замечание.

И все же, личная встреча с Возрожденным Драконом? Ей нужно встретиться с ним, она уже запланировала это. Но не лучше ли будет предстать перед Возрожденным Драконом в полной силе, когда его армии побеждены, а Белая Башня повержена? Ей нужно очень осторожно доставить его к Хрустальному Трону, осознающим, что он обязан признать ее власть.

И все же… в Шончан – восстание… а ее позиции в Алтаре только начали стабилизироваться… Возможно, немного времени на обдумывание – немного времени вздохнуть посвободнее и защитить то, что уже есть – стоит отложенной атаки на Белую Башню.

– Генерал Галган, отправьте ракена нашим войскам на Равнину Алмот и в восточную Алтару, – сказала она твердо. – Скажите им удерживать наши завоевания, но избегать столкновений с Возрожденным Драконом. И ответьте на его просьбу о встрече. Дочь Девяти Лун встретится с ним.

Генерал Галган поклонился, кивая.

В мир нужно привнести порядок. И если для этого ей придется слегка принизить взор и встретиться с Возрожденным Драконом, то так и будет.

Странно, но она опять хотела, чтобы Мэтрим оказался рядом. Она могла бы использовать его знания о Ранде ал’Торе для подготовки к встрече. «Держись, странный мужчина, – подумала она, посмотрев через балкон на север. – И не закапывайся в неприятности глубже, чем сможешь выбраться. Теперь ты Принц Воронов. Так и поступай в соответствии с титулом».

«Где бы ты ни был».

Глава 20. На разбитой дороге.

Грядущая буря

– Женщины, – выпалил Мэт, направляя Типуна по пыльной, неезженой дороге, – сродни мулам, – он наморщил лоб. – Погоди-ка. Нет! Скорее – козам. Женщины сродни козам! Хотя каждая, проклятье, считает себя лошадью, да притом еще и настоящей скаковой кобылой. Понимаешь, Талманес?

– Очень поэтично, Мэт, – ответил Талманес, набивая трубку табаком.

Мэт щелкнул поводьями, и Типун поплелся дальше. Вдоль каменистой дороги вытянулись ряды высоких треххвойных сосен. Им повезло, что они наткнулись на эту древнюю дорогу – ее, наверное, мостили еще до Разлома. Она совсем заросла, камни во многих местах растрескались, а некоторых, довольно протяженных кусков дороги, ну… что ж, их просто не было.

Сосновая поросль – миниатюрные копии возвышающихся над ними родителей – пробилась не только по обочине, но и прямо между камней. Дорога была неровной, хоть и широкой, что было неплохо. За Мэтом следовало семь тысяч человек, все конные. С тех пор, как Туон отправили обратно в Эбу Дар, они уже почти целую неделю не слезали с седел.

– Женщину невозможно в чем-то убедить, – продолжил Мэт, глядя вперед. – Спорить с ней, ну… словно, играть с друзьями в кости. Только женщине нет никакого дела до проклятых правил игры. Парень, тот постарается тебя надуть… но сделает это по-честному. Воспользуется утяжеленными костями, так, что ты подумаешь, что проиграл случайно. И если ты достаточно глуп, чтобы не заметить подвох, возможно, он отберет у тебя все деньги заслуженно. И это правильно.

А женщина? Она сядет за ту же игру, будет улыбаться и делать вид, что собирается играть. А когда черед дойдет до нее, она бросит пару собственных костей, пустых со всех шести сторон. На всех гранях «пусто», без единого очка. Она взглянет на результат, а потом посмотрит на тебя и скажет: «Вот видишь, я выиграла».

Тебе останется только чесать репу, глядя на проклятые кости. И вот ты таращишься то на нее, то на кости. «Послушай, но на этих костях нет ни единого очка», – попытаешься ты ей возразить.

«Нет, есть», – не соглашается она, – «на обеих костях выпало по единице».

Ты говоришь: «Ровно столько нужно для выигрыша».

«Какое совпадение», – ответит она, собирая твои деньги. А ты остаешься сидеть, ломая голову над тем, что же стряслось. И тут до тебя доходит. Пара единиц вовсе не выигрышный бросок! Потому что у тебя-то была шестерка! А значит, ей требовалось выбросить пару двоек! Ты лихорадочно начинаешь ей объяснять то, что ты только что заметил. И знаешь, что она сделает?

– Понятия не имею, Мэт, – ответил Талманес, сжимая в зубах трубку, из чашки которой поднимался легкий дымок.

– Она возьмет да и потрет пустые грани костей, – ответил Мэт. – И с абсолютно честным лицом заявит: «Извини, тут на кости было пятнышко. Ясно, что на самом деле выпали двойки!» И она в это верит. Проклятье! Она в это верит!

– Невероятно, – сказал Талманес.

– Но это еще не конец!

– Я так и думал, Мэт.

– Она заберет все твои деньги, – Мэт жестикулировал одной рукой, второй удерживая ашандарей поперек седла. – И каждая женщина в комнате подойдет и поздравит ее с удачным броском! И чем больше ты возмущаешься, тем больше проклятых женщин станет с тобой спорить. Тебя моментально задавят количеством, и каждая будет тебе доказывать, как ясно видно двойки на костях, и что нужно перестать вести себя подобно капризному ребенку. Каждой проклятой бабе будет очевидно, что выпали двойки! И даже та чопорная, которая с рождения терпеть не может твою женщину – может, из-за того, что ее бабка украла у бабки той, другой, рецепт любимого пирога, когда они обе были девчонками – даже она будет против тебя.

– Они и в самом деле бесчестные создания, – ровным тоном откликнулся Талманес. Он редко улыбался.

– Когда они закончат, – скорее для себя продолжал Мэт, – ты останешься без гроша в кармане, с целым списком поручений и указаний, что тебе носить и как одеваться, и с жуткой головной болью. И вот ты сидишь, уставившись в стол, и думаешь, только для того чтобы сохранить рассудок: а вдруг там и вправду были двойки? Вот что, я тебе скажу, означает спорить с женщиной.

– А ты это делал. И долго.

– Смеешься надо мной, да?

– С какой стати, Мэт? – ответил кайриэнец. – Ты же знаешь – я никогда такого не сделаю.

– Плохо, – пробормотал Мэт, подозрительно покосившись в его сторону. – Я не прочь посмеяться, – он оглянулся через плечо. – Ванин! На какую еще прыщавую задницу Темного нас занесло?

Толстый бывший конокрад встрепенулся. Он двигался сразу следом за Мэтом. У него была развернута и прилажена к доске карта, так, что он мог читать ее в седле. Он провел, уставившись в проклятую штуковину, добрую половину утра! Мэт потребовал от него скрытно провести отряд сквозь Муранди, а не блуждать в горах месяцами!

– Там Утес Ослепляющего, – ответил Ванин, ткнув толстым пальцем в гору с ровной вершиной, которая была едва видна над верхушками сосен. – Точнее, я думаю, что это он. Это может быть гора Сардлен.

Кряжистый холм был не слишком-то похож на обычную гору. На нем практически не было снежной шапки. Конечно, немногие здешние «горы» были способны поразить воображение в сравнении с Горами Тумана в Двуречье. Здесь, севернее Дамонского хребта, раскинулась цепь низких предгорий. Местность была сложной, но проходимой, если преисполниться решимости. А Мэт был настроен решительно. Во-первых, решительно не дать Шончан снова себя зажать, во-вторых, решительно не попадаться на глаза тем, кому не положено знать, что он здесь. Слишком велика та кровавая дань, что он уже уплатил. Он хотел убраться из этой страны, больше похожей на петлю висельника.

– Итак, – сказал Мэт, натянув поводья Типуна, чтобы поравняться с Ванином. – Которая из этих гор наша? Может, нам еще раз уточнить у мастера Ройделле?

Карта принадлежала картографу, и только благодаря его присутствию они сумели отыскать эту дорогу. Но Ванин настоял, чтобы именно он вел отряд, потому что «картограф» – не значит «разведчик». По словам Ванина, нельзя заставлять покрытого пылью картографа лезть на лошадь и указывать путь.

И верно, мастер Ройделле не имел навыков следопыта. Он был ученым, теоретиком. Он мог прекрасно читать карту, но точно так же, как и Ванин, попал бы впросак с определением их текущего местонахождения, поскольку и дорога, по которой они двигались в настоящее время, была едва видна и разбита, и высокие сосны скрывали основные ориентиры на местности. Холмы были похожи друг на друга как близнецы.

Конечно, факт того, что Ванина пугало присутствие картографа, был налицо, словно он опасался, что его могут сместить с поста главного разведчика Мэта и всего Отряда. Мэт даже не ожидал такого волнения от толстого конокрада. Он бы мог даже посмеяться над этим, если бы они не потеряли столько проклятого времени.

Ванин насупился.

– Думаю, это должна быть гора Сардлен. Да. Должна быть.

– Что означает…?

– Что означает, что мы продолжаем двигаться вдоль тракта, – ответил Ванин, – как я и говорил вам час назад. Мы же не можем двинуть всю армию проклятым маршем прямо через густой лес, так ведь? А это значит, что мы остаемся на дороге.

– Я просто поинтересовался, – сказал Мэт, натягивая шляпу поглубже, чтобы не слепило солнце. – Командиру приходится задавать подобные вопросы.

– Мне нужно ехать вперед, – снова насупился Ванин. Он обожал хмуриться. – Если это и в самом деле гора Сардлен, то неподалеку – в часе или двух езды – должна быть крупная деревня. Я надеюсь разглядеть ее со следующего пригорка.

– Тогда давай, – ответил Мэт. Они, конечно, уже выслали вперед разведчиков, но те и в подметки не годились Ванину. Несмотря на размеры, он мог легко подкрасться к вражеской позиции так близко, что мог пересчитать волоски в бородах у часовых, оставшись незамеченным, и, возможно, удрать с их обедом.

Ванин еще раз сверился с картой и покачал головой.

– Я еще раз хорошенько подумал… Вообще-то, это может быть и Фавлендская гора… – и он пустил своего коня рысью, не дав Мэту даже раскрыть рта.

Мэт вздохнул, пришпорил Типуна и догнал Талманеса. Кайриэнец покачал головой. Талманес не был особенно эмоциональным. После первого знакомства Мэт было решил, что он просто мрачный тип, неспособный веселиться. Но, узнав его поближе, понял, что Талманес вовсе не был мрачным, он был просто сдержан. Но порой, несмотря на сжатые челюсти и неулыбчивые губы, в глазах дворянина будто загорались огоньки, словно его веселил весь окружающий мир.

Сегодня на нем был красный кафтан с золотой вышивкой. Его лоб по кайриэнскому обычаю был выбрит и припудрен. Это выглядело довольно глупо, но кто такой Мэт, чтобы об этом судить? Может у Талманеса и не все в порядке с чувством стиля, зато он преданный офицер и отличный парень. Кроме того, он прекрасно разбирается в винах.

– Не смотри так угрюмо, Мэт! – пыхтя позолоченной трубкой, обратился к нему Талманес. Где он ее достал? Мэт никак не мог припомнить, чтобы у него она была раньше. – У твоих бойцов набиты животы и карманы, они только что одержали славную победу. Чего еще желать солдату?

– Мы схоронили почти тысячу человек, – ответил Мэт. – Какая уж тут победа, – его память, которая на самом деле не была его собственной, подсказывала, что ему стоит гордиться. Битва прошла превосходно, но оставались еще и мертвецы, висевшие на нем тяжелым грузом.

– Потери неизбежны, – возразил Талманес. – Нельзя позволять, чтобы тебя это грызло изнутри, Мэт. Так бывает.

– Ну, во-первых, потерь можно избежать, если не сражаться.

– Тогда зачем ты так часто дерешься?

– Я дерусь только если не могу этого избежать! – выпалил Мэт. Кровь и проклятый пепел! Он дрался только тогда, когда его вынуждали. Когда его загоняли в угол! Почему это происходило всякий раз, едва его дела начинали идти на лад?

– Что бы ты ни говорил, Мэт, – вынув трубку изо рта и ткнув ею в его сторону, сказал Талманес. – Но тебя что-то тяготит. И это не люди, которых мы потеряли.

Вот проклятые дворянчики. Даже те, кого еще можно терпеть, вроде Талманеса, воображают, что знают все на свете.

Конечно, Мэт теперь и сам превратился в дворянина. «Просто не думай об этом», – приказал он себе. Талманес несколько дней звал его «Вашим Высочеством», пока терпение Мэта не лопнуло, и он не накричал на своего заместителя. Кайриэнцы очень щепетильно относятся к титулам.

Когда Мэт осознал, во что для него выливается женитьба на Туон, он расхохотался. Но это был смех сквозь слезы. И люди еще называют его везунчиком. Почему же его везение не помогло ему избежать такой участи? Треклятый Принц Воронов?! Что это значит?

Ладно, сейчас стоит больше беспокоиться о его людях. Он оглянулся через плечо на ряды кавалеристов и едущих позади арбалетчиков. И тех, и других было по нескольку тысяч, тем не менее Мэт приказал свернуть знамена. Вряд ли они встретят путников на этой захолустной дороге, но если это случится, ему бы не хотелось, чтобы те сболтнули лишнее.

Станут ли Шончан и дальше его преследовать? Они с Туон понимали, что теперь находятся по разные стороны, и она видела, на что способна его армия.

Любит ли она его? Он женился на ней, но Шончан думают иначе, чем обычные люди. Она была в его власти, стойко переносила плен и не пыталась сбежать. Но у него не было и тени сомнения – если она сочтет это выгодным для своей империи, то тут же выступит против него.

Да, она бы послала за ним свои армии, хотя возможное преследование беспокоило его вдвое меньше, чем ее безопасное возвращение в Эбу Дар. Кто-то объявил за голову Туон огромную награду. Действовал ли тот предатель, предводитель армии Шончан, которую разбил Мэт, в одиночку или у него были сообщники? На что Мэт обрек Туон, отпустив ее?

Вот какие вопросы тяготили Мэта.

– Как думаешь, я правильно поступил, что разрешил ей уйти? – услышал Мэт свой вопрос.

Талманес пожал плечами.

– Ты дал слово, Мэт. Кроме того, не думаю, что тот здоровый шончанин в черных доспехах и с решительными глазами оценил бы, вздумай ты ее удержать.

– Ей все еще может грозить опасность, – скорее для себя сказал Мэт, уставившись перед собой. – Мне не стоило выпускать ее из вида. Глупая женщина.

– Мэт, – Талманес снова ткнул в его сторону трубкой. – Я тебе удивляюсь. Ты начал ворчать как самый настоящий семьянин.

Мэт вздрогнул. Потом он обернулся в седле Типуна к Талманесу.

– Как это? Что ты имеешь в виду?

– Ничего, Мэт, – быстро ответил Талманес. – Просто то, как ты по ней сохнешь…

– Вовсе я не сохну, – выпалил Мэт, потянув за край шляпы и поправив шарф. Его медальон уютной тяжестью висел на шее. – Просто я обеспокоен. Только и всего. Она столько знает про наш Отряд, что может выдать наши силы.

Выдохнув облако дыма, Талманес снова пожал плечами. Некоторое время они ехали в тишине, слушая шелест сосновых игл на ветру. Внезапно Мэт услышал позади, где небольшой группой ехали Айз Седай, женский смех. Несмотря на то, что они со всей очевидностью недолюбливали друг друга, при посторонних они держались дружно. Но, как он говорил Талманесу, женщины ссорятся только тогда, когда под рукой нет мужчины, на которого можно напасть вместе.

Солнце снова было скрыто за облаками. Мэт уже несколько дней не видел настоящего солнечного света. А Туон он не видел еще дольше. Эти два события каким-то образом соединились в его голове. Есть ли между ними связь?

«Вот дурак! – подумал он про себя. – Еще чуть-чуть, и станешь думать как она.

Начнешь видеть знамения и знаки в каждом чихе, когда заяц перебежит дорогу или лошадь пустит ветры».

Такое гадание было полной ерундой. Хотя, нужно признать, он стал вздрагивать при каждом двойном крике совы.

– Ты когда-нибудь любил женщину, Талманес? – спросил Мэт.

– Нескольких, – ответил коротышка, оставляя дым из трубки виться позади.

– А собирался на ком-нибудь из них жениться?

– Нет, упаси Свет, – ответил Талманес. Потом, видимо подумав о том, что только что ляпнул, добавил. – Я имел в виду, Мэт, что в тот момент это было не для меня. Но уверен, что у тебя все будет в порядке.

Мэт нахмурился. Если Туон собиралась завершить проклятое обручение, неужели она не могла сделать так, что бы никто посторонний этого не слышал?

Но нет. Взяла да и выпалила все в присутствии остальных, включая Айз Седай. Это означало, что Мэту подписан приговор. Айз Седай – величайшие хранители секретов, пока эти самые секреты не способны побольнее уколоть или унизить Мэтрима Коутона. Тогда можешь быть уверен, что новость разлетится по всему лагерю в течение дня и еще по трем деревням по пути. Даже его собственная проклятая мать – за много лиг отсюда – уже, возможно, прослышала обо всем.

– Я ни за что не брошу играть. И пить тоже, – пробормотал Мэт.

– Думаю, ты уже это говорил, – откликнулся Талманес. – Кажется, три или четыре раза. И почти уверен, что, если загляну к тебе в палатку среди ночи, то услышу то же самое: «Я буду продолжать играть в проклятые игры! В проклятые-распроклятые игры и пить! Где моя проклятая выпивка? Никто не хочет сыграть на нее?» – он произнес это с очень серьезным лицом, но вновь в глубине глаз, если знать, что искать, была видна искорка насмешки.

– Просто хотел убедиться, что все знают, – ответил Мэт. – Не хочу, чтобы кто-нибудь начал думать, что я размяк из-за того, что… ну, ты знаешь.

Талманес бросил на него утешительный взгляд.

– Ты не размякнешь только оттого, что женился, Мэт. Знаешь, насколько мне известно, некоторые Великие Полководцы женаты. Даврам Башир и Родел Итуралде – точно. Нет, из-за женитьбы ты не размякнешь.

Мэт коротко кивнул. Хорошо, с этим разобрались.

– Но ты можешь заскучать, – отметил Талманес.

– Ладно. Так и есть, – заявил Мэт. – В следующей же деревне нужно будет сыграть в кости в таверне. Вдвоем, ты и я.

Талманес скривился.

– Под третьесортное вино, которое есть в этих горных деревушках? Умоляю, Мэт! Еще немного, и ты заставишь меня пить эль.

– Не спорь, – услышав знакомые голоса, Мэт оглянулся. Привычно лопоухий и непривлекательный Олвер сидел верхом на Ветерке, болтая с Ноэлом, который ехал рядом на костлявом мерине. Скрюченный старик радостно кивал каждому сказанному Олвером слову. Мальчуган выглядел чрезвычайно сосредоточенным и без сомнения излагал свою очередную теорию, как лучше всего пробраться в Башню Генджей.

– О, погляди-ка! – сказал Талманес. – А вот и Ванин.

Мэт обернулся и увидел всадника, приближающегося к ним по каменистой тропе. Ванин всегда выглядел очень глупо, будучи похожим на мешок, лежащий на спине лошади, с болтающимися по бокам ногами. Но у парня, несомненно, был талант к верховой езде.

– Это точно Гора Сардлен, – заявил Ванин, оказавшись прямо перед ними и вытирая вспотевшую лысину. – Деревня прямо перед вами. На карте она называется Хиндерстап. И это, проклятье, точная карта, – мрачно добавил он.

Мэт вздохнул с облегчением. Он уже начинал думать, что им придется кружить по этим горам, пока не закончится Последняя Битва.

– Прекрасно, – откликнулся он. – Мы сможем…

– Деревня? – властно переспросил резкий женский голос.

Мэт со вздохом обернулся навстречу трем всадницам, движущимся в голову колонны. Талманес спокойно поднял руку, останавливая солдат, когда Айз Седай накинулись на беднягу Ванина. Скрючившийся в седле толстяк выглядел так, будто предпочел бы попасться за конокрадство и пойти на казнь, чем отвечать на вопросы Айз Седай.

Группу возглавляла Джолин. Однажды Мэт решил, что она в целом милая: стройная фигурка, большие, манящие карие глаза. Однако теперь это безвозрастное лицо Айз Седай служило для него отличным предупреждением. Нетушки. Теперь-то он ни за что не подумал бы, что Зеленая – милашка. Нет, позволишь себе считать Айз Седай симпатичной, и в два счета обнаружишь себя обведенным вокруг пальца и прыгающим по ее приказу. А Джолин и вовсе прозрачно намекнула, что хотела бы сделать Мэта своим Стражем.

Неужели она до сих пор дуется на то, что он ее отшлепал? Она не может навредить ему с помощью Силы, и его медальон тут ни при чем – просто все Айз Седай приносят клятву не использовать Силу для убийства, кроме разве что особых случаев. Но его не одурачишь. Он-то знает, что в клятвах ничего не сказано про ножи.

С Джолин были две товарки: Эдесина из Желтой Айя и Теслин из Красной. Эдесина была в целом симпатичной, если не считать безвозрастного лица, но Теслин была не привлекательнее палки. У иллианки были резкие черты лица, и вдобавок она была костлявой и высохшей, словно старая бродячая кошка. Но, как заметил Мэт, она неплохо соображала, и порой она проявляла к нему некоторое уважение. Только представьте себе – уважение от Красной.

И все же, по тому, как каждая из этих Айз Седай смотрела на Мэта, когда они добрались до головы колонны, никто бы не подумал, что они обязаны ему своими жизнями. Так всегда с женщинами. Спасаешь ее, спасаешь, а она, не моргнув глазом, заявляет, что и сама бы справилась, стало быть, и говорить не о чем. А потом надоедает тем, что укоряет за то, что сорвал ее замечательный план.

Какое ему вообще до них дело? Однажды, чтоб ему сгореть, он поумнеет и бросит всю их компанию ревущей в цепях.

– Что там? – потребовала ответа от Ванина Джолин. – Ты, наконец, определился, где мы?

– Будь я проклят, если не так, – ответил Ванин и невозмутимо почесался. Отличный он парень, этот Ванин. Мэт улыбнулся. Со всеми обращается одинаково, хоть с Айз Седай, хоть с кем.

Джолин уставилась Ванину прямо в глаза, нависнув, словно горгулья с крыши дворянского особняка. Ванин сперва вздрогнул, потом побледнел, затем смущенно опустил глаза.

– Я имел в виду, совершенно верно, Джолин Седай.

Улыбка Мэта потускнела. «Чтоб ты сгорел, Ванин!».

– Отлично, – ответила Джолин. – Значит, впереди деревня. Я верно расслышала? Возможно, мы наконец-то найдем сносную гостиницу. И я смогу попробовать что-то более «съедобное», чем то, что головорезы Коутона называют едой.

– Ну вот, – сказал Мэт. – Они вовсе не…

– Насколько мы далеко от Кэймлина, мастер Коутон? – оборвала его Теслин. Она как могла игнорировала Джолин. Они обе в последнее время готовы были вцепиться друг другу в глотки, однако, разумеется, в предельно вежливой манере и с невозмутимыми лицами. Айз Седай не скандалят. Ему как-то пришлось выслушать целую лекцию, когда он неосторожно назвал их «дискуссии» скандалом. Это притом, что у Мэта были родные сестры, и он-то знал, на что походит хороший скандал.

– О чем ты там говорил, Ванин? – уточнил Мэт, посмотрев на него. – Что мы в двух сотнях лиг от Кэймлина?

Ванин кивнул. Их план заключался в том, чтобы сперва двинуть в сторону Кэймлина, встретиться с Истином и Дайридом, обменяться информацией и пополнить запасы. После чего он бы занялся выполнением обещания, данного Тому. Башня Генджей может подождать пару недель.

– Значит, две сотни лиг, – повторила Теслин. – И когда мы туда прибудем?

– Ну, как сказать, – начал Ванин. – Я бы управился с парой сотен лиг чуть более чем за неделю, но это если бы я был один с парой сменных лошадей и двигался по знакомой местности. Но армия, по подобным пригоркам, да по разбитой дороге? Я бы сказал, дней за двадцать. А может дольше.

Джолин взглянула в сторону Мэта.

– Мы не бросим Отряд, – сказал Мэт. – Это не выход, Джолин.

Она отвернулась с явно недовольным видом.

– Но вы можете попробовать самостоятельно, – продолжил Мэт. – Это касается вас всех. Вы – Айз Седай, а не мои пленники. Уходите, когда захотите, и двигайте на север. Я бы не советовал отправляться в противоположную сторону, прямо в лапы Шончан.

Как было бы здорово путешествовать только с Отрядом, без единой Айз Седай на шее? Эх, мечты, мечты!

Теслин выглядела задумавшейся. Джолин взглянула на нее, но Красная никак не показала, желает она уезжать или нет. Эдесина же, поколебавшись, кивнула Джолин. Она решилась.

– Отлично, – с гордым видом ответила Джолин. – Будет прекрасно избавиться, наконец, от твоего хамства, Коутон. Подготовьте-ка для нас, скажем, двадцать лошадей, и мы отправимся.

– Двадцать? – переспросил Мэт.

– Да, – ответила Джолин. – Твой человек упомянул, что для преодоления этого расстояния в разумное время ему понадобились бы две лошади. Следовательно, он собирался менять их, когда одна из них устанет.

– Я так понимаю, вас двое, – закипая, ответил Мэт. – Это значит, что вам нужно четыре лошади. Я думал, Джолин, что вы достаточно умны, чтобы сосчитать это, – и потом чуть тише добавил. – Хотя вряд ли.

Джолин выпучила глаза, а Эдесина была шокирована. Теслин наградила его пораженным взглядом, по всей видимости, чем-то разочарованная. Сбоку от него Талманес вынул трубку изо рта и присвистнул.

– Этот твой медальон, Мэтрим Коутон, делает тебя невыносимым, – холодно произнесла Джолин.

– Мой язык делает меня невыносимым, Джолин, – вздохнув, ответил Мэт и дотронулся до медальона, скрытого под неплотно завязанной рубахой. – А медальон просто делает меня честным. И надеюсь, вы поясните, зачем вам двадцать лошадей, когда я их едва наскреб для собственных людей?

– По две для меня с Эдесиной, – выдавила из себя Джолин. – По две для каждой бывшей сул’дам. Ты же не думаешь, что я брошу их здесь, морально разлагаться в обществе твоей банды?

– Две сул’дам, – проигнорировав ее выпад, ответил Мэт. – Получается восемь лошадей.

– Две для Сеталль. Полагаю, ей тоже захочется убраться от вас подальше.

– Десять.

– Еще две для Теслин, – продолжила Джолин. – Она, несомненно, отправится с нами, хотя сейчас молчит. И нам потребуется минимум четыре вьючные лошади. Их так же придется менять, значит, будут нужны еще четыре им на замену. Итого двадцать.

– И чем вы их будете кормить? – поинтересовался Мэт. – Если собираетесь ехать так быстро, у вас не будет времени пасти лошадей. А вокруг и нет ничего, чем бы их можно было накормить. – Это было огромной проблемой. Свежей весенней травки не было и в помине. Все луга, мимо которых они проезжали, были покрыты пожухлой, слежавшейся под снегом травой и палой листвой. Едва ли на них попадались пучки свежей травы. Конечно, лошадь может жевать старую траву и опавшую листву, но есть еще олени и другие дикие животные, которые съедают все подчистую.

Если земля не опомнится в скором времени и не начнет давать всходы… что ж, их ждет очень трудное лето. Но это уже совершенно другая проблема.

– Значит, несомненно, ты дашь нам провизию, – ответила Джолин. – И денег на гостиницу…

– А кто будет ухаживать за лошадьми? Ты сама будешь чистить их каждый вечер, проверять копыта, задавать корм?

– Я полагаю, ты выделишь нам в сопровождение несколько твоих солдат, – неудовлетворенно ответила Джолин. – Необходимое неудобство.

– Единственное, что необходимо, – спокойно ответил Мэт, – это чтобы мои люди оставались там, где они нужны, а не там, где их называют «неудобством». Нет. Они останутся со мной. И вы не получите от меня ни монетки. Если желаете уйти – берите по одной лошади для себя и одну вьючную лошадь для своих вещей. Я выделю вам немного корма для бедных животных, и это мое самое щедрое предложение.

– Но, не имея сменных лошадей, мы едва ли сможем двигаться быстрее армии! – заявила Джолин.

– Вот именно, – ответил Мэт и отвернулся. – Ванин, ступай к Мандеввину. Передай, мы встаем лагерем. Я знаю, что еще едва перевалило за полдень, но я хочу быть подальше от деревни, чтобы мы не выглядели угрозой, и достаточно близко, чтобы можно было быстро обернуться небольшим отрядом и разнюхать, что и как.

– Ладно, – без капли почтения, которое он проявил к проклятым Айз Седай, ответил Ванин. Он развернул лошадь и направился вдоль строя.

– Эй, Ванин! – окликнул Мэт. – Удостоверься, что Мандеввин верно понял, что раз я сказал «небольшой отряд», я имел в виду очень небольшой, во главе со мной и Талманесом. Я не хочу, чтобы в деревню в поисках развлечений завалились сразу все семь тысяч солдат! Я куплю телегу и весь эль, какой найду, и отправлю вам. В лагере должен быть полный порядок, и чтобы никто не шлялся по округе, ясно?

Ванин мрачно кивнул. Нет никакой радости в том, чтобы сообщить парням, что им придется безвылазно сидеть в лагере. Мэт обернулся к Айз Седай.

– Итак? – спросил он. – Вы принимаете мое щедрое предложение или нет?

Джолин только фыркнула, повернула лошадь и направилась вдоль строя, очевидно, не желая ехать в одиночестве. Какая жалость. Он бы улыбался на каждом шагу, думая об этом. С другой стороны, у Джолин ушло бы не менее трех дней, чтобы достать в деревне достаточно еды и раздобыть лошадей, необходимых для быстрого движения ее отряда.

Эдесина направилась следом, за ней Теслин, наградившая Мэта на прощанье странным взглядом. И она по-прежнему выглядела разочарованной им. Он отвернулся и вдруг почувствовал злость на самого себя. Да какое ему дело до ее мнения?

Оказалось, что Талманес тоже смотрел на него.

– Это было странно даже для тебя, Мэт, – сказал он.

– Что именно? – переспросил Мэт. – Запрет покидать лагерь? В Отряде отличные ребята, но я не знаю никого из солдат, кто бы не начал тут и там искать приключений, особенно, если под рукой найдется эль.

– Я не об этом, Мэт, – ответил Талманес, выбивая трубку о стремя. Пепел просыпался на дорожные камни рядом с лошадью. – Я про то, как ты обращался с Айз Седай. Ради Света, Мэт, мы могли бы от них избавиться! Думаю, двадцать лошадей и немного монет – отличная сделка, чтобы освободиться от пары Айз Седай.

– Не люблю, когда мной помыкают, – упрямо заявил Мэт, махнув Отряду, чтобы продолжить движение. – Даже ради избавления от Джолин. Если ей что-то от меня надо, пусть попросит с должной степенью уважения, а не заставляет дать ей все, что хочет. Я не домашний песик.

Нет, чтоб им сгореть! И он не превратился в семьянина, чтобы там не говорили.

– Ты и в самом деле по ней скучаешь, – с легким удивлением сказал Талманес, когда они снова поехали рядом.

– Что это ты выдумал?

– Мэт. Должен сказать, ты не самый изысканный человек на свете. Иногда твой юмор действительно не к месту, а тон на грани оскорбления. Но ты редко полностью переходишь все границы и оскорбляешь намеренно. Значит, ты встревожен, не так ли?

Мэт ничего не ответил, просто еще глубже натянул шляпу.

– Уверен, Мэт, с ней все в порядке, – успокаивающим тоном продолжил Талманес. – Она же из королевской семьи. Они знают, как за себя постоять. И с ней ее солдаты, они за ней присмотрят. Не считая Огир. Воины-Огир! Кто бы мог подумать? С ней все будет в порядке.

– Закончили с этим, – ответил Мэт, поднимая копье лезвием вверх к невидимому солнцу, поместив пятку древка в петлю для пики рядом с седлом.

– Я просто…

– Хватит, – ответил Мэт. – У тебя не осталось табака?

Талманес вздохнул.

– Это была последняя щепотка. Отличный табак, двуреченский. Единственный кисет за последнее время. Подарок от короля Роэдрана вместе с трубкой.

– Он высоко тебя оценил.

– Это была хорошая, честная работа, – ответил Талманес. – И ужасно скучная. Не то, что путешествовать с тобой, Мэт. Хорошо, что ты вернулся, задира. Но твои разговоры с Айз Седай о корме для лошадей меня беспокоят.

Мэт кивнул.

– А что с нашим продовольствием?

– Маловато, – ответил Талманес.

– Купим в деревне все, что сможем, – сказал Мэт. – После того, как Роэдран с тобой расплатился, у нас деньги разве что из ушей не лезут.

Небольшая деревенька вряд ли в состоянии прокормить целую армию. Но, судя по карте, скоро они выберутся в более обжитые места. При той скорости, с какой движется Отряд, они ежедневно будут проезжать через одну-две деревни. Чтобы остаться на плаву, нужно скупать все, что можно, в каждой проезжаемой деревне. Фургон фуража там, телегу здесь, ведро или два яблок у попавшегося фермера. Чтобы накормить семь тысяч человек, требуется много провизии, но хороший командир знает, что нельзя разбрасываться даже горсткой зерна. Это и так понятно.

– Да, но продадут ли селяне? – поинтересовался Талманес. – По пути на встречу с тобой, у нас были непростые времена, когда мы пытались найти кого-нибудь, кто бы продал нам хоть что-то. Похоже, в эти дни не так уж много чего на продажу. Продовольствия не хватает, независимо от того, куда ты идешь и сколько денег у тебя есть.

Проклятье, просто прекрасно! Мэт заскрипел зубами, затем еще больше рассердился на себя. Что ж, может он и был немного встревожен. Но точно не из-за Туон.

В любом случае, ему необходимо расслабиться. А тут как раз деревня поблизости, как там назвал ее Ванин – Хиндерстап?

– Сколько у тебя с собой денег?

Талманес нахмурился.

– Пара золотых марок и полный кошель серебряных крон. А что?

– Мало, – ответил Мэт, почесав подбородок. – Нужно сперва прихватить еще немного из моего сундучка. А может, и взять весь целиком, – он развернул Типуна. – Поехали.

– Погоди, Мэт, – натягивая поводья, произнес Талманес. – Куда мы собираемся отправиться?

– Мы собираемся последовать моему предложению и развлечься в таверне, – ответил Мэт. – И, заодно, пока мы будем там, займемся покупками. Если мне повезет, мы сделаем их бесплатно.

Если бы рядом оказались Эгвейн или Найнив, они бы надрали ему уши, приговаривая, чтобы он не смел выполнять задуманное. Туон бы с интересом посмотрела на него, а потом сказала что-нибудь, отчего ему стало бы стыдно до подметок сапог.

Но чем ему нравился Талманес, это тем, что тот с невозмутимым лицом просто пришпорил лошадь, и, выдав себя только довольным взглядом, произнес:

– Отлично! Тогда я должен это увидеть!

Глава 21. Угли и пепел.

Грядущая буря

Открыв глаза, Перрин обнаружил, что висит в воздухе. Барахтаясь в небе, он испытал вспышку ужаса. Над головой бурлили черные тучи, темные и зловещие. А внизу была равнина, покрытая дикой бурой травой, покачивающейся на ветру, и никаких признаков человека. Ни шатров, ни дорог, даже следов не было.

Перрин не падал, он просто висел. Паникуя, он машинально принялся грести руками, в то время как его разум пытался сообразить, что происходит.

«Волчий сон, – подумал он. – Я в волчьем сне. Я лег спать, надеясь попасть сюда».

Он заставил себя вдохнуть, выдохнул и прекратил размахивать руками, несмотря на то, что было трудно сохранять спокойствие, вися в небе в сотнях футов над землей. Внезапно перед ним прыжками пронеслась серая, покрытая мехом фигура. Волк устремился вниз, к равнине, и легко приземлился.

– Прыгун!

«Спрыгивай, Юный Бык. Прыгай. Это безопасно». Как всегда, послание от волка пришло в виде смеси запахов и образов. Перрин становился все искуснее в их толковании: мягкая земля означала почву; порыв ветра – образ прыжка; запах отдыха и спокойствия указывал на то, что нет необходимости бояться.

– Но как?

«Раньше ты всегда слишком торопился, как недавно отлученный от матери щенок. Прыгай. Спрыгивай!» Далеко внизу, в поле, скалясь на Перрина, сидел Прыгун.

Перрин скрипнул зубами и проворчал парочку проклятий про упрямых волков – похоже, что мертвые волки были самыми упрямыми из них. Тем не менее, Прыгун говорил дело. Перрин уже передвигался здесь прыжками раньше, пусть даже и не с самих небес.

Он сделал глубокий вдох, затем закрыл глаза и вообразил себя прыгающим. Воздух закружился вокруг него во внезапном порыве, а затем ноги ударились о мягкую землю. Он открыл глаза. Большущий серый волк, покрытый шрамами от многих драк, сидел подле него, а вокруг широко простиралось поле дикорастущего проса, обильно перемешанного с тянущейся вверх длинной тонкой травой. Царапающиеся стебли, вызывая зуд, терлись на ветру о руку Перрина. Запах от травы шел очень сухой, словно от оставленного на зиму в хлеву сена.

Некоторые вещи в Волчьем Сне были мимолётны. Одно мгновение листья лежали грудой возле его ног, а в другое – уже исчезли. Запахи словно немного выдохлись, как будто все было не совсем здесь.

Он посмотрел вверх. Небо было грозовым. Обычно облака в этом месте были также мимолетны, как и другие вещи. Небо могло быть полностью затянуто тучами, а затем, в один миг, внезапно проясниться. Но сейчас тёмные грозовые тучи и не думали исчезать. Они бурлили, вращались, а между облаками проносились разряды молний. Пока что молнии еще ни разу не ударили в землю и не издали ни звука.

Равнина была странно тихой. Тучи зловеще затянули всё небо. И они не уходили.

«Последняя Охота наступает. – Прыгун посмотрел вверх на небо. – И тогда мы побежим вместе. Если только не уснем вместо этого».

– Уснем? – спросил Перрин. – А как же Последняя Охота?

«Она наступает, – согласился Прыгун. – Если Убийца Тени падет перед бурей, всё заснет вечным сном. Если он будет жить, тогда мы поохотимся вместе. Ты и мы».

Перрин потер свой подбородок, пытаясь разобраться в полученных образах, запахах, звуках, ощущениях. Он мало что понял.

Ну и ладно, в конце концов, сейчас он был здесь. Он хотел прийти и решил добиться, если сможет, кое-каких ответов от Прыгуна. Было приятно снова его видеть.

«Бежим, – передал Прыгун. Его послание не было сигналом тревоги. Это было предложение. – Давай побежим вместе».

Перрин кивнул и неторопливо побежал по полю. Прыгун бежал вприпрыжку рядом с ним, посылая удивление. «Две ноги, Юный Бык? Две ноги – это медленно!» Это послание было образом людей, спотыкающихся на ровном месте, падающих из-за своих вытянутых жалких ног.

Перрин заколебался.

– Я должен сохранять контроль, Прыгун, – сказал он. – Когда я позволяю волку брать верх… ну, я творю страшные вещи.

Задрав голову, волк трусил рядом с Перрином через покрытое травой поле. Под хруст ломающихся под ногами стеблей они отыскали небольшую звериную тропу и свернули на нее.

«Беги», – настаивал Прыгун, явно сбитый с толку нежеланием Перрина.

– Я не могу, – останавливаясь, ответил Перрин. Прыгун развернулся и сделал несколько прыжков ему навстречу. От него пахло замешательством.

– Прыгун, я страшусь себя, когда теряю контроль над собой, – сказал Перрин, – Впервые это случилось со мной сразу после того, как я встретил волков. Ты должен помочь мне разобраться.

Прыгун просто продолжал пристально смотреть, слегка свесив язык из открытой пасти.

«Зачем я это делаю? – подумал Перрин, качая головой. Волки не мыслили так, как люди. – Не все ли равно, что думает обо всем этом Прыгун?».

«Мы будем охотиться вместе», – передал Прыгун.

– А что, если я не хочу охотиться с вами? – спросил Перрин. Эти слова заставили его сердце сжаться. Ему нравилось это место – волчий сон – несмотря на то, каким оно могло быть опасным. Все же с ним случились удивительные вещи после того, как он покинул Двуречье.

Но Перрин не мог и дальше терять контроль над собой. Ему нужно найти равновесие. То, что он выбросил топор, было важно. Топор и молот были разным оружием – одно могло использоваться только для убийства, тогда как другое предлагало ему выбор.

Но этот выбор должен быть правильным. Перрин должен управлять собой. И, видимо, первый шаг к этому – научиться управлять волком внутри себя.

«Побежали со мной, Юный Бык, – послал Прыгун. – Забудь эти мысли. Беги как волк».

– Я не могу, – ответил Перрин. Он повернулся, изучая равнину. – Но мне нужно узнать про это место, Прыгун. Мне нужно научиться использовать его, контролировать его.

«Люди, – подумал Прыгун, посылая запахи пренебрежения и гнева. – Контроль. Всегда контроль».

– Я хочу, чтобы ты меня научил, – сказал Перрин, оборачиваясь к волку. – Я хочу управлять этим местом. Ты покажешь мне, как?

Прыгун снова уселся.

– Хорошо, – сказал Перрин, – Я разыщу других волков, которые покажут.

Он развернулся, сойдя со звериной тропы. Перрин не узнавал это место, но он усвоил, что волчий сон был непредсказуем. Этот луг с доходящей до пояса травой и тисовыми деревьями мог быть где угодно. Где он найдет волков? Он попробовал искать мысленно, но обнаружил, что здесь это делать гораздо труднее.

«Ты не хочешь бегать. Но ты ищешь волков. Почему ты такой сложный, щенок?» – Прыгун снова сидел напротив него.

Перрин заворчал, потом сделал прыжок, который перенес его на сто ярдов. Он приземлился, его ноги опустились на траву, словно это был обычный шаг.

А Прыгун опять оказался перед ним. Перрин не видел прыжка волка. Тот находился в одном месте, а теперь в другом. Перрин заскрежетал зубами. Поискав снова других волков, он почувствовал что-то отдаленное. Нужно стараться лучше. Он сконцентрировался, каким-то образом втягивая в себя больше силы, и ухитрился послать свой мысленный призыв дальше.

«Это опасно, Юный Бык, – передал Прыгун. – Ты вошел сюда слишком сильно. Ты умрешь».

– Ты всегда так говоришь, – ответил Перрин. – Скажи мне то, что я хочу знать. Покажи мне, как научиться.

«Упрямый щенок, – передал Прыгун. – Возвращайся, когда решишь не совать морду в логово огненной гадюки».

Затем что-то ударило Перрина, придавило его разум. Все исчезло, и он был выброшен из волчьего сна, словно попавший в бурю листок.

* * *

Фэйли почувствовала, как ее муж заворочался во сне. Она взглянула на него в сумраке комнаты. Она не спала, хоть и лежала возле Перрина на соломенном тюфяке. Она ждала, прислушиваясь к его дыханию. Он перевернулся на спину, что-то бормоча во сне.

«Ну почему ему плохо спится именно этой ночью…» – подумала Фэйли с раздражением.

Прошла неделя, как они ушли от Малдена. Беженцы разбили лагерь – или, скорее, лагеря – возле реки, что вела прямо к находившемуся неподалеку Джеханнахскому тракту.

Последние несколько дней всё шло гладко, хотя Перрин по-прежнему считал Аша’манов слишком уставшими для открытия Врат. Она провела вечер с мужем, напомнив ему несколько важных причин, из-за которых он, в первую очередь, на ней женился. Он, несомненно, был полон энтузиазма, и все-таки у него в глазах было что-то странное. Не опасное, а скорее печальное. Пока они были порознь, он стал беспокойнее. Она могла это понять. Ее так же преследовали тени прошлого. Никто не ждет, что всё будет как прежде, но она видела, что он по-прежнему любил ее – любил неистово. Этого было достаточно, и потому она более не беспокоилась.

Но Фэйли планировала ссору, чтобы вытянуть из Перрина его секреты. Она выждет еще несколько дней. Было полезно напоминать мужу, что не стоит почивать на лаврах, но это не значит, что она не ценит того, что он опять рядом с ней.

Совсем наоборот. Повернувшись, она положила руку на его волосатую грудь, а голову – на обнаженное плечо. Она любила этого крепкого, подобного сходящей лавине, мужчину. Воссоединение с ним было даже слаще, чем торжество избавления от Шайдо.

Его глаза распахнулись, и она вздохнула. Пусть Фэйли и любила его, но этой ночью она желала, чтобы он оставался спящим! Неужели она недостаточно его утомила?

Он посмотрел на нее; его золотые глаза, казалось, слабо светились в темноте, но она знала, что это только игра света. Затем он притянул ее немного ближе.

– Я не спал с Берелейн, – сказал он мрачным голосом. – Неважно, что твердят слухи.

Дорогой, милый, глупый Перрин.

– Я знаю, – сказала она утешающе. Фэйли слышала сплетни. Практически каждая женщина в лагере, с кем ей приходилось беседовать – от Айз Седай до служанки – притворяясь, что пытается держать свой язык за зубами, рассказывала об одной и той же новости. Перрин провел ночь в шатре Первенствующей Майена.

– Нет, правда, нет, – сказал Перрин, в его голосе появились умоляющие нотки. – Я не делал этого, Фэйли. Пожалуйста.

– Я же сказала, что верю тебе.

– Мне показалась… не знаю. Сгори оно все, женщина, но мне показалось, ты ревнуешь.

«Неужели он никогда не поймет?».

– Перрин, – решительно ответила она. – Мне потребовался почти год, не говоря уже о преодолении множества сложностей, чтобы тебя покорить, и даже при этом, все получилось только потому, что была назначена свадьба! У Берелейн не хватит мастерства, чтобы прибрать тебя к рукам.

Видимо в растерянности, Перрин поднял правую руку, чтобы почесать бороду. Затем просто улыбнулся.

– К тому же, – добавила она, прижимаясь сильнее, – ты ведь рассказал мне. И я тебе верю.

– Значит, ты не ревнуешь?

– Конечно же, я ревную, – ответила она, шлепнув его по груди. – Перрин, неужели я этого не объясняла? Муж должен знать, что жена ревнует, иначе он не поймет, насколько она его любит. Ты охраняешь самое ценное, что у тебя есть. Честно, если ты и дальше будешь заставлять меня объяснять подобные вещи, то у меня не останется никаких секретов!

Он тихонько фыркнул, услышав последнее заявление.

– Сомневаюсь, что это возможно.

Перрин замолчал, и она закрыла глаза, надеясь, что он опять уснет. Она слышала отдаленные голоса охранников, непринужденно беседовавших во время патрулирования, и кузнеца – Джерасида, Аймина или же Фалтона – работающего ночью над подковой или гвоздем, чтобы подготовить одну из лошадей к завтрашнему маршу. Было приятно опять слышать этот звук. Айил не умели обращаться с лошадьми, и Шайдо либо отпускали захваченных скакунов, либо превращали их в тягловую силу. Во время своего пребывания в Малдене она видела множество хороших верховых кобыл, впряженных в телеги.

Должна ли она, вернувшись, чувствовать себя странно? Она провела в плену меньше двух месяцев, но, казалось, это были годы. Годы, проведенные на побегушках у Севанны, годы наказаний ни за что. Но они не сломили ее. Удивительно, но на протяжении тех дней она чувствовала себя дворянкой в больше мере, чем до того.

Словно до Малдена она не совсем понимала, что значит быть леди. Да, у нее были победы. Ча Фэйли, народ Двуречья, Аллиандре и люди в лагере Перрина. Ее воспитание пригодилось ей, когда она помогала Перрину научиться быть лидером. Все это было важно и требовало от нее использовать то, к чему ее готовили мать с отцом.

Но Малден открыл ей глаза. Там она нашла людей, которые нуждались в ней больше, чем кто-либо прежде. При жестокой диктатуре Севанны не было времени для игр, не было места ошибкам. Ее унижали, били и даже едва не убили. И это дало ей настоящее понимание того, что значит быть сеньором. Она даже испытала угрызения совести за то, как распоряжалась Перрином, пытаясь принудить его и других подчиниться ее воле. Быть дворянкой значило во всем идти первой. Это значило быть битой, чтобы не били других. Это значило жертвовать, рисковать жизнью, чтобы защитить тех, кто от тебя зависит.

Нет, вернувшись, она не чувствовала себя странно, так как она взяла с собой ту часть Малдена, которая имела значение. Сотни гай'шайн поклялись ей в верности, и она их спасла. Она сделала это с помощью Перрина, но у нее были и свои планы. Так или иначе, она бы сбежала и привела армию, чтобы освободить присягнувших ей.

За это пришлось заплатить. Но она разберется с этим сегодня ночью, если на то будет воля Света. Она приоткрыла один глаз и взглянула на Перрина. Он, казалось, спал, но стало ли его дыхание ровным? Она высвободила руку.

– Мне безразлично, что с тобой случилось, – сказал он.

Она вздохнула. Нет, не спал.

– Что со мной случилось? – переспросила она в замешательстве.

Он открыл глаза, уставившись вверх.

– Шайдо, тот мужчина, который был с тобой, когда я спас тебя. Что бы он ни сделал… что бы ни сделала ты для того, чтобы выжить. Всё в порядке.

Так вот что беспокоило его? Свет!

– Ты – здоровый буйвол, – сказала она, ударив его кулаком в грудь и заставив его крякнуть. – О чем ты говоришь? Что мне можно быть неверной? И это сразу после твоих истовых заверений в собственной верности?

– Что? Нет, это разные вещи, Фэйли. Ты была пленницей и…

– И, значит, я не могу позаботиться о себе? Ты и есть буйвол. Никто меня и пальцем не тронул. Они Айил. Ты знаешь, что они бы не посмели навредить гай'шайн.

Это было не совсем правдой. В лагере Шайдо -переставших вести себя, как Айил – женщины часто подвергались надругательствам.

Но в лагере были и другие айильцы – которые не были Шайдо. Люди, которые отказались принять Ранда как Кар'а'карна, но и признать господство Шайдо им тоже было непросто. Безродные были людьми чести, и, хотя называли себя изгнанниками, они были единственными в Малдене, кто сохранял старые традиции. Когда женщины-гай'шайн оказались в опасности, Безродные выбрали и защитили тех, кого могли. Они ничего не просили взамен.

Ну… и это была не вся правда. Они просили много, но не требовали ничего. Для нее Ролан всегда был айильцем не на словах, а на деле. Но, как и о смерти Масимы, о ее отношениях с Роланом Перрин знать не должен. С Роланом она даже не целовалась, но при этом использовала его желание в своих целях. И подозревала, что он об этом знал.

Перрин убил Ролана. Это была еще одна причина, по которой ее мужу не стоит знать о доброте Безродных. Если он узнает, что наделал, то это ранит его душу.

Перрин расслабился, закрывая глаза. Он изменился за эти два месяца, возможно так же сильно, как она. И это хорошо. В Пограничных землях, у ее народа была пословица: «Только Тёмный остается прежним». Человек растет и совершенствуется, Тень остается неизменной – злом.

– Завтра нам нужно собраться вместе и подумать, – зевая, сказал Перрин. – Как только будут доступны Врата, придется решать, надо ли принуждать людей уйти, и кто пойдет первым. Кто-нибудь разузнал, что случилось с Масимой?

– Насколько я знаю, нет, – осторожно ответила она. – Но столько имущества пропало из его палатки…

– Масиме плевать на имущество, – тихо пробормотал Перрин с закрытыми глазами. – Хотя он мог бы забрать его для того, чтобы начать все с начала. Полагаю, он сумел сбежать, хотя странно, что никто не знает, куда и как.

– Должно быть, он ускользнул во время переполоха сразу после битвы.

– Вероятно, – согласился Перрин. – Хотел бы я знать… – он зевнул. – Хотел бы я знать, что скажет Ранд. Масима был причиной всего этого путешествия. Я должен был взять его и привести к Ранду. Думаю, я не справился.

– Ты уничтожил людей, которые грабили и убивали именем Дракона, – сказала Фэйли, – и ты подрубил сердцевину Шайдо, не говоря уже обо всем, что ты вызнал про Шончан. Думаю, Дракон решит, что твои достижения значительно перевешивают неудачу с Масимой.

– Может, ты и права, – сонно пробормотал Перрин. – Проклятые цвета… Я не хочу смотреть, как ты спишь, Ранд. Что случилось с твоей рукой? Ослепленный светом дурак, получше заботься о себе… Ты всё, что у нас есть… грядет Последняя Охота…

Она еле смогла разобрать последнюю часть. Чего ради он заговорил о руке Ранда, отправляющейся на охоту? На этот раз он действительно заснул?

Так и есть – вскоре он начал тихонько похрапывать. Она улыбнулась, с любовью покачав головой. Порой он был вылитым буйволом. Но он был ее буйволом. Она поднялась с постели и прошла через шатер, надевая халат и завязывая пояс. Затем надела сандалии и выскользнула сквозь полог палатки. Аррела и Ласиль стояли на страже вместе с двумя Девами. Девы кивнули; они сохранят ее секрет.

Фэйли оставила Дев охранять шатер и скрылась в темноте, забрав с собой Аррелу и Ласиль. Аррела была темноволосой тайренкой, выше большинства Дев, прямолинейной и резкой. Ласиль была низкорослой, бледной, очень стройной и с грациозной походкой. Пожалуй, они были разными настолько, насколько вообще возможно, но плен объединил их. Они обе состояли в Ча Фэйли, были захвачены с нею вместе и уведены в Малден как гай'шайн.

Вскоре по пути к ним присоединились две Девы – видимо их подговорили Байн и Чиад. Они выбрались из лагеря, направляясь к двум растущим рядом ивам. Там Фэйли поджидала пара женщин, до сих пор не снявших белые одежды гай'шайн. Байн и Чиад тоже были Девами, первыми сестрами, и они были дороги Фэйли. Их верность превосходила даже верность ее вассалов. И без всяких клятв – противоречие, понятное одним только Айил.

В отличие от Фэйли и остальных, для Байн и Чиад то, что их захватчиков разбили, не было достаточной причиной, чтобы снять белое. Они продолжат носить его год и день. Более того, приход сюда этой ночью означал признание прошлого, пережитого до пленения – что почти выходило за допустимые рамки их чести. Тем не менее, они признали, что жизнь гай'шайн в лагере Шайдо была какой угодно, только не нормальной.

Фэйли встретила их улыбкой, но не опозорила, поприветствовав по имени или использовав язык жестов. Однако не смогла сдержаться и не спросить:

– У вас все в порядке? – в тот момент, когда принимала из рук Чиад узелок.

Чиад была красивой сероглазой женщиной с короткими рыжеватыми волосами, спрятанными под капюшон одеяния гай'шайн. В ответ она скривилась.

– В поисках меня Гаул перерыл весь лагерь Шайдо и, говорят, он пронзил своим копьем двенадцать алгай'д'сисвай. Возможно, когда всё это закончится, мне все же придется сплести ему свадебный венок.

Фэйли улыбнулась.

Чиад улыбнулась в ответ.

– Он не ожидал, что один из убитых им мужчин окажется тем, кто сделал Байн гай'шайн. Не думаю, что Гаул счастлив от того, что мы обе ему прислуживаем.

– Глупый мужчина,- сказала Байн, которая была выше Чиад. – Это так на него похоже – тыкать копьем не глядя. Никогда не может убить нужного человека, не поубивав случайно несколько других.

Обе женщины захихикали.

Фэйли улыбнулась и кивнула; айильский юмор был за гранью ее понимания.

– Большое спасибо за то, что все разыскали, – сказала она, держа маленький тряпичный узелок.

– Это было нетрудно, – ответила Чиад. – В тот день там было слишком много рабочих, так что это было легко. Аллиандре Марита Кигарин уже ждет тебя среди деревьев. Мы должны вернуться в лагерь.

– Да, – добавила Байн. – Возможно, Гаул захочет, чтобы ему снова потерли спинку или сходили за водой. Он так злится, когда мы спрашиваем, но, только служа, гай'шайн получают честь. Что еще нам остается делать?

Женщины снова засмеялись и побежали обратно к лагерю, шурша белыми одеяниями. Фэйли покачала головой. Она поежилась при одной только мысли о том, чтобы опять надеть такую одежду – та навевала вспоминания о днях ее службы Севанне.

Долговязая Аррела и грациозная Ласиль присоединились к ней у ив. Охраняющие их Девы держались позади, наблюдая издалека. Из тени вышла еще одна Дева и присоединилась к первым двум. Вероятно, ее направили Байн с Чиад для защиты Аллиандре. Фэйли обнаружила темноволосую королеву стоящей под деревьями. Она снова выглядела как леди – в дорогом красном платье и с украшенной золотыми цепочками прической. Все было сделано нарочито напоказ, словно она решила отвергнуть все те дни, которые провела в качестве служанки. Платье Аллиандре заставило Фэйли вспомнить про свой простенький халатик. Но она не смогла бы надеть ничего лучше, не разбудив Перрина. Аррела и Ласиль были одеты только в вышитые штаны и обычные для Ча Фэйли блузы.

Аллиандре держала небольшой фонарь с закрытыми затворками, пропускавшими едва достаточно света, чтобы осветить ее юное лицо, увенчанное темными волосами.

– Они что-нибудь нашли? – спросила она. – Пожалуйста, скажи, что нашли.

Она всегда была очень благоразумной для королевы, хотя и несколько придирчивой. Время, проведенное в Малдене, казалось, смягчило эту черту.

– Да.

Фэйли приподняла узелок. Она опустилась на колени, а четверо женщин столпились вокруг. Кончики стеблей короткой травы, освещенные фонарем, сияли точно языки пламени. Фэйли развернула узелок. Внутри не было чего-то необычного. Маленький желтый платок из шелка. Ремень из выделанной кожи с вытисненным с обеих сторон узором в виде птичьих перьев. Чёрная вуаль. И тонкий кожаный шнурок с привязанным по центру камешком.

– Этот ремень принадлежал Кингуину, – сказала Аллиандре, указывая на него. – Я видела, как он носил его, прежде чем… – Она замолчала, потом опустилась на колени и подняла его.

– Эта вуаль Девы, – сказала Аррела.

– Они разные? – удивленно уточнила Аллиандре.

– Конечно, да, – ответила Аррела, взяв вуаль. Фэйли никогда не встречала ту Деву, что стала защитницей Аррелы, но та женщина пала в битве, пусть и не столь драматично, как Ролан и другие.

Кусок шелка принадлежал Джорадину. Ласиль помедлила, затем взяла его в руки и, переворачивая его в руках, обнаружила на нем пятно крови. Остался только кожаный шнурок. Ролан иногда носил его на шее под своим кадин’сор. Фэйли задавалась вопросом, что он значил для него, и был ли вообще важен один единственный кусочек камня, грубо обработанный кусок бирюзы. Она подняла его, потом взглянула на Ласиль. Поразительно, но, казалось, стройная женщина плакала. Ласиль так быстро забралась в постель здоровяка Безродного, что Фэйли сочла их отношения необходимостью, а не привязанностью.

– Четыре человека мертвы, – сказала Фэйли, во рту у нее внезапно пересохло.. Она говорила официальным тоном, это был единственный способ сдержать эмоции в голосе. – Они защищали нас, даже заботились о нас. Несмотря на то, что они были врагами, мы скорбим о них. Помните, несмотря ни на что, они были Айил. Для айильца смерть в бою – не самый худший конец.

Остальные кивнули, но Ласиль встретилась глазами с Фэйли. Для них двоих это было по-другому. Когда Перрин выбежал из того переулка и заревел в гневе, увидев Фэйли и Ласиль, которых, очевидно, тащили Шайдо, все случилось очень быстро. В той стычке Фэйли в подходящий момент отвлекла Ролана, заставив его замешкаться. Он сделал это потому, что волновался за нее, но эта заминка позволила Перрину его убить.

Сделала ли Фэйли это умышленно? Она до сих пор не знала. Когда она увидела Перина, в ее голове пронеслось столько разных мыслей, столько эмоций. Она вскрикнула, и… Фэйли так и не смогла решить, сделала ли это, пытаясь отвлечь Ролана, чтобы дать ему умереть от руки Перрина.

У Ласиль не было подобных сомнений. Джорадин выпрыгнул вперед, закрывая ее собой и поднимая оружие против надвигающегося противника. Она всадила ему нож в спину, впервые в жизни убив человека. И им оказался тот, с кем она делила постель.

Фэйли убила Кингуина, еще одного защитившего их Безродного. Он не был первым человеком, жизнь которого она забрала, и не первым, которого убила со спины. Но он был первым убитым ею, кто видел в ней друга.

Иначе было нельзя. Перрин видел только Шайдо, а Безродные видели только нападающего врага. Этот конфликт мог закончиться лишь смертью Перрина или Безродных. Никакой крик их бы не остановил.

Но это только усиливало трагичность ситуации. Фэйли одернула себя, чтобы не расплакаться, как Ласиль. Она не любила Ролана и была рада, что в схватке выжил Перрин. Но Ролан был благородным человеком, и она чувствовала себя… некоторым образом запачканной, словно Ролан погиб по ее вине.

Этого не должно было случиться, но случилось. Ее отец часто рассказывал про ситуации, когда ты вынужден убивать тех, кто тебе нравится, только потому, что ты встретил их не на той стороне поля боя. Тогда она никак не могла понять этого. Но если б она могла вернуться и пережить это еще раз, то действовала бы так же. Она не могла бы рискнуть Перрином. Ролан должен был умереть.

Но по этой причине мир для нее казался куда печальнее.

Тихонько всхлипывая, Ласиль отвернулась. Фэйли опустилась на колени и достала из узелка, оставленного Чиад, небольшой пузырек с маслом. Она взяла кожаный ремешок, оторвала камешек и положила шнурок в центр тряпочного узелка. Она вылила на него масло и зажженной от фонаря сухой палочкой подожгла узелок.

Она смотрела, как он горит, на маленькие синие и зеленые язычки пламени с оранжевым отблеском сверху. Запах горящей кожи был поразительно схож с запахом паленой человеческой плоти. Ночь была тихой, ветер не тревожил пламя, и его язычки танцевали свободно.

Аллиандре пропитала ремень маслом и опустила в миниатюрный костер. Аррела сделала тоже самое с вуалью. В конце концов, Ласиль присоединила платок. Она все еще плакала.

Это было все, что они могли сделать. В том хаосе, в котором они покидали Малден, не было возможности позаботиться о телах. Чиад сказала, что оставить их не было бесчестьем, но Фэйли нужно было что-то сделать. Хоть как-то почтить Ролана и остальных.

– Убитые нашими руками, – сказала Фэйли, – или просто погибшие в бою, эти четверо показали нам, что такое честь. Как сказали бы айильцы, у нас к ним большой тох. Не думаю, что он может быть оплачен. Но мы можем помнить о них. Трое Безродных и одна Дева проявили к нам доброту, когда не были обязаны. Они сохранили свою честь, когда другие от нее отказались. Если существует искупление для них, и для нас, оно в этом.

– В лагере Перрина есть Безродный, – сказала Ласиль, в ее глазах отражалось пламя погребального костра. – Его имя Ниаген, он гай’шайн Сулин, Девы. Я ходила рассказать ему, что сделали для нас остальные. Он добрый человек.

Фэйли закрыла глаза. Ласиль, наверное, имела в виду, что легла с этим Ниагеном в постель. Гай’шайн это не возбранялось.

– Ты не сможешь таким образом заменить Джорадина, – сказала она, открывая глаза. – Или исправить содеянное.

– Я знаю, – ответила Ласиль защищаясь. – Но они были веселыми, несмотря на ужасное положение. Что-то в них было эдакое. Джорадин хотел забрать меня в Трехкратную землю, сделать своей женой.

«А ты никогда бы на это не согласилась, – подумала Фэйли. – Я знаю, что нет. Но теперь, когда он мертв, ты понимаешь, что потеряла».

Но кто она такая, чтобы судить? Пусть Ласиль поступает, так, как ей хочется. Если этот Ниаген был хотя бы вполовину похож на Ролана и других, тогда, пожалуй, Ласиль будет с ним хорошо.

– Кингуин только начинал присматривать за мной, – сказала Аллиандре. – Я знаю, чего он желал, но он никогда этого не требовал. Думаю, он планировал покинуть Шайдо, и помог бы нам сбежать. Даже если бы я отвергла его, он все равно бы нам помог.

– Мартэя ненавидела то, что вытворяли другие Шайдо, – сказала Аррела. – Но она осталась с ними из-за клана. Ее преданность погубила ее. Есть вещи и похуже, за которые можно умереть.

Фэйли следила, как гасли последние угли миниатюрного погребального костра.

– Думаю, Ролан действительно меня любил, – сказала она. И всё.

Все четверо встали и вернулись в лагерь. «Прошлое было полем, покрытым углями и пеплом, – гласила старая салдэйская пословица, – остатками того пламени, которое было настоящим». И эти угли уносил ветер позади нее. Но она сохранила камешек бирюзы Ролана. Не ради сожалений, а на память.

* * *

Проснувшись, Перрин лежал в ночной тишине, ощущая запах материи шатра и неповторимый запах Фэйли. Ее не было, хотя еще недавно была здесь. Он задремал, и она исчезла. Возможно, пошла в уборную.

Он всматривался в темноту, пытаясь понять Прыгуна и волчий сон. Чем больше он думал об этом, тем больше набирался решимости. Он отправится на Последнюю Битву – и когда это случится, он хотел уметь контролировать волка внутри себя. Он также хотел либо освободиться от всех следовавших за ним людей, либо научиться принимать их верность.

Ему нужно было кое-что решить. Это будет непросто, но он должен. Мужчине приходится совершать трудные поступки. Такова жизнь. Вот что было неправильно в том, как он принял пленение Фэйли. Вместо того чтобы принимать решения, он их избегал. Мастер Лухан был бы им разочарован.

И это подводило Перрина к еще одному выводу, самому трудному. Похоже, ему придется позволить Фэйли столкнуться с опасностью, возможно, рисковать ею вновь. Было ли это выходом? Мог ли он вообще принять такое решение? Его замутило при одной лишь мысли, что Фэйли может оказаться в опасности. Но он должен будет что-то сделать.

Три проблемы. Он столкнется с ними – и разберется. Но сначала он их обдумает, потому что всегда так делал. Только глупец принимает решения, не обдумав их перед этим хорошенько.

Но принятое решение посмотреть в лицо своим проблемам принесло ему немного покоя, поэтому он повернулся, возвращаясь ко сну.

Глава 22. Последняя капля.

Грядущая буря

Семираг в одиночестве сидела в небольшой комнате. Они забрали стул и не оставили ей даже светильника или свечи. Будь проклята эта мерзкая Эпоха и ее мерзкие люди! Она бы многое отдала за световые колбы на стенах. В ее время пленников не лишали света. Конечно, она запирала нескольких своих подопытных в полной темноте, но это совсем другое. Необходимо было выяснить, как на них повлияет отсутствие света. У этих так называемых Айз Седай, которые держали ее в плену, не было никакой разумной причины оставлять Семираг в темноте. Они просто хотели унизить ее.

Она плотнее обхватила себя руками, прижавшись спиной к деревянной стене. Она не плакала. Она Избранная! Ее вынудили унизиться, и что с того? Она не сломлена.

Но… эти дурочки Айз Седай перестали относиться к ней, как подобает. Семираг не изменилась, но изменились они. Каким-то образом, проклятая женщина с паралич-сетью в волосах в одночасье разрушила среди них авторитет Семираг.

Как? Как она потеряла контроль так быстро? Ее бросило в дрожь от одного воспоминания о том, как эта женщина перекинула ее через колено и отшлепала. И с каким безразличием она это проделала. В голосе той женщины чувствовалась единственная эмоция – легкое раздражение. Она обращалась с Семираг – одной из Избранных! – будто та едва заслуживала внимания. И это уязвляло её сильней, чем побои.

Этого больше не случится. Семираг будет готова к побоям, она не будет придавать им значения. Да, это должно сработать. Не так ли?

Она снова вздрогнула. Семираг пытала сотни, возможно даже тысячи людей во имя понимания. В пытках есть здравый смысл. Ты действительно понимаешь, из чего состоит человек, – во многих смыслах – когда начинаешь нарезать его на кусочки. Это было своего рода девизом Семираг. Обычно он вызывал у нее улыбку.

Но не сейчас.

Почему они не могли дать ей боль? Сломать пальцы, взрезать плоть, положить тлеющие угли на сгиб локтя. Мысленно она закалила себя, ко всему подготовилась. Небольшая ее часть даже жаждала этих пыток.

Но такое! Заставлять ее есть с пола? Обращаться с ней, как с ребенком, на глазах у тех, кому она до этого внушала благоговейный страх?

«Я убью ее, – подумала она уже не в первый раз. – Одно за другим я вытяну ее сухожилия, Исцеляя, чтобы она жила, страдая от боли… Нет. Нет, я сделаю с ней что-нибудь новое. Она переживет мучения, невиданные во всех Эпохах!».

“Семираг”, – раздался шепот.

Она застыла, вглядываясь в темноту. Голос был тихим, как ледяной ветерок, и столь же едким и колючим. Может, ей показалось? Его не может быть здесь, разве не так?

– Ты потерпела большую неудачу, Семираг, – тихо продолжил голос. Тусклый свет пробивался из-под двери, но голос звучал изнутри ее камеры. Свет становился все ярче, разгораясь рубиновым пламенем, и, наконец, выхватил из темноты контуры стоящей перед ней фигуры в черном плаще. Она взглянула наверх. Багровый свет озарил белёсое, цвета мертвой кожи, лицо. На лице не было глаз.

Она упала на колени, распростёршись на старом деревянном полу. Хоть посетитель и выглядел как Мурддраал, он был намного выше и значительно могущественнее обычного Получеловека. Ее бросило в дрожь, как только она вспомнила голос говорившего с нею Великого Повелителя.

Когда ты подчиняешься Шайдару Харану, ты подчиняешься мне. Когда ты не подчиняешься…

– Тебе было приказано захватить мальчишку, а не убивать его, – прошептало существо с шипением, словно пар пробивался из-под крышки котла. – Ты лишила его руки и чуть не лишила жизни. Ты разоблачила себя, потеряв ценных марионеток. Тебя захватили наши враги, и сейчас ты сломлена ими.

Ей показалось, будто она чувствует улыбку у него на губах. Шайдар Харан был единственным известным ей Мурддраалом, который мог улыбаться. Но, разумеется, она не считала это создание обычным Мурддраалом.

Она никак не ответила на его обвинения. Никто не будет лгать или извиняться перед этим существом.

Внезапно ограждающий щит исчез. У нее перехватило дыхание. Саидар вернулся! Сладостная сила. Тем не менее, она потянулась к ней и остановилась. Если она начнет направлять, те жалкие подобия Айз Седай это почувствуют.

Холодная рука с длинными ногтями дотронулась до ее подбородка, приподняв голову так, чтобы она встретила безглазый взгляд. Кожа на руке на ощупь напоминала мертвую плоть.

– Тебе дается еще один, последний шанс, – прошептал Шайдар Харан похожими на личинок губами. – Не. Подведи.

Свет померк. Рука с подбородка исчезла. Она продолжала стоять на коленях, подавляя в себе ужас. Последний шанс. Великий Повелитель всегда вознаграждает за неудачи… необычными способами. Подобные награды она раздавала раньше, и у нее не было никакого желания получать их. По сравнению с ними любая пытка или наказание этих Айз Седай показались бы детской забавой.

Она заставила себя встать, на ощупь дошла до двери и, затаив дыхание, попробовала ее открыть.

Дверь поддалась. Семираг выскользнула из комнаты, стараясь не скрипеть дверными петлями. Снаружи, на полу рядом со стульями, лежало три тела. Женщины, которые поддерживали щит. Над телами кто-то стоял на коленях. Одна из Айз Седай. Женщина в зеленом платье со стянутыми в хвост каштановыми волосами преклонила перед ней голову.

– Я живу, чтобы служить, Великая Госпожа, – прошептала женщина. – Мне велели сказать, что вам нужно снять с меня Принуждение.

Семираг приподняла бровь. Она и не подозревала, что среди здешних Айз Седай есть Черные. Снятие Принуждения может иметь… очень неприятные последствия. Снятие даже слабого или тонкого плетения может серьезно повредить мозг. Если же Принуждение сильно… ну что ж, было бы интересно взглянуть на результат.

– Кроме того, – сказала женщина, протягивая обернутый тканью предмет, – я должна передать это вам.

Под тканью оказалась пара браслетов и матовый металлический ошейник – «Узы Господства». Изготовленный во времена Разлома предмет, поразительно похожий на ай’дам, которым Семираг так часто пользовалась.

С помощью этого тер’ангриала можно контролировать направляющего мужчину. Наконец-то сквозь страх Семираг пробилась улыбка.

* * *

Ранд только один раз был в Запустении, но у него остались смутные воспоминания о том, что ему случалось бывать в этих местах и раньше, еще до того, как Запустение поразило земли. Это были воспоминания Льюса Тэрина. Не Ранда.

Безумец в голове Ранда сердито шипел и бормотал все то время, пока они ехали через покрытую кустарниками пустошь Салдэйи. По мере их продвижения на север, даже Тай’дайшар становился пугливее.

Пейзаж Салдэйи был бурым из-за зарослей кустарника и темной почвы, куда более плодородной, чем в Айильской Пустыне, но сама страна едва ли была мягкой или цветущей. Ничем не примечательные фермы были укреплены, как крепости, и даже маленькие дети вели себя, как опытные бойцы. Лан однажды сказал ему, что в Пограничье мальчик становится мужчиной, когда получает право носить меч.

– Вам не кажется, – сказал Итуралде, ехавший верхом слева от Ранда, – что наши действия здесь могут быть расценены как вторжение?

Ранд кивнул в сторону Башира, который ехал сквозь заросли справа от Ранда. – Я взял с собой солдат-салдэйцев. Они мои союзники.

Башир рассмеялся.

– Сомневаюсь, что Королева придерживается такого же мнения, мой друг! Месяцы прошли с тех пор, как она отдавала мне приказы. И не удивлюсь, если окажется, что она назначила за мою голову награду.

Ранд посмотрел вперед.

– Я Дракон Возрожденный. И это не вторжение – выступать против сил Темного.

Прямо перед ними возвышались предгорья Гор Рока – темные, будто бы их склоны были покрыты сажей.

Как бы он поступил, узнав, что другой правитель переправил на его территорию c помощью Переходных Врат около пятидесяти тысяч солдат? Это было актом войны, но силы Порубежников были далеко и занимались Свет знает чем, а Ранд не оставит эти земли без защиты. Примерно в часе езды на юг доманийцы Итуралде разбили укрепленный лагерь рядом с рекой, берущей свое начало в высокогорьях Края Мира. После того, как Ранд осмотрел лагерь и шеренги солдат, Башир предложил ему осмотреть Запустение. Разведчики были поражены тем, как быстро оно наступает, поэтому Башир счел важным, чтобы Ранд и Итуралде увидели все собственными глазами. Ранд согласился. Иногда карты не могут передать истинное положение дел, которое можно увидеть своими глазами.

Солнце садилось за горизонт, как будто закрывая свой глаз для долгого сна. Тай’дайшар ударил копытом и замотал головой. Ранд поднял руку, останавливая процессию – два генерала, пятьдесят солдат и столько же Дев, а также едущий чуть позади Наришма. Ранд взял его, чтобы сплести Врата.

К северу на пологом склоне колыхались заросли широколистной травы и низкорослого кустарника. Не существовало определенной границы, за которой начиналось Запустение. Пятнышко на листе тут, стебель болезненного оттенка там. Каждый отдельный признак был незначительным, но этих признаков было много, слишком много. Все растения на вершине этого холма были покрыты пятнами. Казалось, что сыпь гноится прямо на глазах.

Тут уже чувствовался маслянистый привкус смерти из Запустения. Растения едва выживали в таких условиях, они будто пленники голодали на пороге смерти. Если бы Ранд увидел подобное на полях в Двуречье, он бы сжег весь урожай, недоумевая, почему никто не сделал этого раньше.

Рядом Башир пригладил темные длинные усы. – Я помню время, когда ничего подобного не было на несколько лиг вокруг, – заметил он. – Это было не так уж давно.

– Я разослал разведчиков по всем направлениям, – сказал Итуралде. Он охватил взглядом болезненный пейзаж. – Все доклады схожи. Там все спокойно.

– Этого достаточно, чтобы опасаться, что тут не все в порядке, – сказал Башир. – Набеги и патрули троллоков здесь – обычное дело. Если их нет, значит, их напугало нечто более страшное. Черви или кровомары.

Итуралде положил одну руку на седло и, качая головой, продолжал вглядываться в Запустение.

– Я никогда не сражался с подобными тварями. Я знаю, как мыслят противники-люди, но банды троллоков не нуждаются в линиях снабжения, а о том, что могут сделать черви, я слышал одни лишь слухи.

– Я оставлю в качестве советников несколько офицеров Башира, – сказал Ранд.

– Это должно помочь, – сказал Итуралде, – но не лучше ли будет оставить здесь его? Солдаты Башира могут патрулировать эту территорию, а мои войска вы сможете использовать в Арад Домане. Не хочу вас оскорблять, милорд, но не думаете ли вы, что это странно, заставлять каждого из нас служить в чужой стране?

– Нет, – сказал Ранд. Это не было странным. В этом был горький смысл. Он доверял Баширу, и салдэйцы хорошо служили Ранду, но было бы опасно оставлять их на родине. Башир приходился родственником Королеве, но как поступят его люди? Как они отреагируют, если их спросят, почему они стали Принявшими Дракона? Как бы странно это ни звучало, но Ранд знал, что, оставляя чужеземцев на салдэйской земле, он вызовет гораздо меньше противоречий.

И так же жестоко он поступал с Итуралде. Тот принес клятву Ранду, но его лояльность может измениться. А здесь, рядом с Запустением, у Итуралде и его армии будет меньше шансов ополчиться против Ранда. Они находились на враждебной территории, и Аша’маны Ранда были их единственной возможностью быстро вернуться в Арад Доман. Если оставить Итуралде на его родине, то он смог бы управлять всеми своими войсками и, чего доброго, решить, что совсем не нуждается в защите Дракона Возрожденного.

Было значительно безопаснее держать армии на враждебной им территории. Ранду претило думать таким образом, но это, пожалуй, было главным различием между человеком, которым он был и которым стал – и только один из этих двоих мог сделать то, что нужно. Как бы это ему ни было ненавистно.

– Наришма, – позвал Ранд. – Врата.

Ему не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать, как Наришма ухватился за Источник и начал плести. У Ранда побежали мурашки от соблазнительного желания дотянуться до Единой Силы, но он поборол его. Последнее время ему становилось все сложнее ухватиться за Источник без того, чтобы его не вывернуло наизнанку. А Ранд не хотел, чтобы его стошнило перед лицом Итуралде.

– К концу недели у тебя будет сотня Аша’манов, – сказал Ранд Итуралде. – Я полагаю, ты найдешь им хорошее применение.

– Да, думаю, что смогу.

– Мне нужны ежедневные отчеты, даже если ничего не произошло, – ответил Ранд. – Посылай курьеров через Врата. Я снимусь с лагеря и отправлюсь в Бандар Эбан через четыре дня.

Башир заворчал; Ранд впервые упомянул об этом манёвре. Ранд развернул лошадь к большим Переходным Вратам, открытым позади них. Несколько Дев, как всегда, уже проскользнули перед ним. Наришма стоял в стороне, его темные волосы были заплетены в косички с колокольчиками. Прежде чем стать Аша’маном, он тоже был Порубежником. Слишком многим он может быть предан. Непонятно, кому в первую очередь верен Наришма. Своей родине? Ранду? Айз Седай, Стражем которой он являлся? Ранд практически не сомневался в нем, ведь Наришма был одним из тех, кто спас его у Колодцев Дюмай. Но самые опасные враги скрываются среди тех, кому ты доверяешь.

«Никому из них нельзя доверять! – воскликнул Льюс Тэрин. – Мы не должны близко подпускать их. Они ополчатся против нас!».

Безумец всегда опасался других мужчин, способных направлять. Ранд пришпорил Тай’дайшара, не обращая внимания на бормотание Льюса Тэрина, хотя его голос напомнил ему о той ночи. О ночи, когда он встретил во сне Моридина, и Льюса Тэрина не было в его голове. У Ранда скрутило живот от мысли, что теперь и во снах стало небезопасно. Он привык находить в них убежище. Случалось, что снились и кошмары, но это были его собственные кошмары.

Зачем Моридин помог Ранду в Шадар Логоте во время сражения с Саммаэлем? Какую хитроумную паутину он плел? Он утверждал, что это Ранд вторгается в его сны, но была ли это очередная ложь?

«Я должен уничтожить всех Отрекшихся,- подумал он, – и на сей раз – окончательно. Я должен быть твердым».

Разве что Мин не хотела видеть его таким твердым. Меньше всего он хотел пугать именно ее. С Мин он мог вести себя непосредственно, она могла назвать его дураком, но она не лгала – и именно поэтому он хотел бы быть таким, каким его желала видеть она. Но осмелится ли он? Может ли человек, способный смеяться, предстать перед тем, что должно быть сделано на склонах Шайол Гул?

«Чтобы жить, ты должен умереть», – таков был ответ на один из трех вопросов. Если все пройдет, как задумано, его память – его наследие – переживет его. Неутешительные мысли. Он не хотел умирать. Никто не хочет. Айильцы утверждают, что они не ищут смерть, но принимают ее объятья.

Он вошел в Переходные Врата, Перемещаясь обратно в поместье в Арад Домане. Сосны кольцом окружали утоптанную бурую землю лагеря и длинные ряды палаток. Придется быть твердым, чтобы столкнуться с собственной смертью и пролить свою кровь на скалы, сражаясь с Темным. Кто сможет смеяться перед лицом такого?

Он потряс головой. Присутствие Льюса Тэрина в его голове не помогало.

«Она права», – неожиданно сказал Льюс Тэрин.

«Она?» – переспросил Ранд.

«Хорошенькая. С короткой стрижкой. Она говорит, нам нужно сломать печати. Она права».

Ранд застыл, осадив Тай’дайшара и не обращая внимания на конюха, который пришел забрать лошадь. Услышать согласие Льюса Тэрина…

«И что мы будем делать после этого?»- спросил Ранд.

«Умрем. Ты обещал, что мы сможем умереть!».

«Только если одержим победу над Темным, – сказал Ранд. – Ты знаешь, что если победит он, то мы ничего не получим. Даже смерти».

«Да… ничего, – сказал Льюс Тэрин. – Это было бы прекрасно. Ни боли, ни сожаления. Ничего».

Ранда пробрал озноб. Если у Льюса Тэрина появились такие мысли… «Нет, – сказал Ранд, – кое-что все-таки останется. У него будет наша душа. Боль станет сильнее, намного сильнее».

Льюс Тэрин зарыдал.

«Льюс Тэрин! – с яростью окликнул его Ранд внутри своего разума. – Что нам нужно сделать? Как ты запечатал Скважину в прошлый раз?».

«Это не сработало, – прошептал Льюс Тэрин. – Мы использовали саидин, но прикоснулись ею к Темному. Это был единственный способ! Нужно было чем-то дотронуться до него, чем-то, что смогло бы закрыть дыру. Но он смог наложить порчу на саидин. Нам не удалось полностью запечатать его!».

«Да, но что тогда мы должны сделать иначе?» – подумал Ранд.

Тишина. Ранд подождал еще мгновение, а затем спешился, позволяя взволнованному конюху увести коня. Оставшиеся Девы проходили сквозь Врата, Башир и Наришма замыкали шествие. Ранд не стал их ждать, хотя заметил, что рядом с площадкой стояла жена Даврама Башира – Дейра Башир. Это была высокая величественная женщина, темноволосая, с сединой на висках. Она бросила на Ранда оценивающий взгляд. Что она сделает, если Башир умрет, выполняя приказы Ранда? Продолжит ли она следовать за ним или отведет войска обратно в Салдэйю? У нее была такая же сила воли, как и у ее мужа – возможно, даже еще сильнее.

Кивнув и улыбнувшись, Ранд прошел мимо нее и через вечерний лагерь направился к особняку. Значит, Льюс Тэрин не знал, как запечатать узилище Темного. Какая тогда была польза от этого голоса в его голове? Чтоб ему сгореть, но он был одной из немногочисленных надежд Ранда.

Большинство людей были достаточно разумны, чтобы, увидев Ранда вышагивающим через лагерь, убраться с его пути. Ранд помнил время, когда подобное дурное расположение духа было ему незнакомо – когда он был простым пастухом. Ранд-Возрожденный Дракон – это совершенно другой человек. Человек ответственности и долга. Он должен быть таким.

Долг. Долг подобен горе. Ранд чувствовал, что он пойман в ловушку доброй дюжиной гор, каждая из которых движется и пытается раздавить его. Посреди этих сил, его чувства, казалось, кипят под высоким давлением. Разве удивительно, что порой они вырываются наружу?

Он покачал головой, приближаясь к поместью. К востоку лежали Горы Тумана. Солнце почти село, и горы купались в багровом свете. За ними на юге, удивительно близко, лежали Эмондов Луг и Двуречье. Дом, который он никогда больше не увидит, ведь стоит Ранду посетить его, как враги узнают о его привязанности к этим местам. Он так старался заставить их думать, что у него нет никаких привязанностей. Временами Ранд боялся, что его уловки уже стали реальностью.

Горы. Горы подобны долгу. В его случае, долг означает одиночество. Где-то на юге этих слишком близких гор находился его отец. Тэм. Много времени прошло с тех пор, как он видел его. Тэм был его отцом. Ранд твердо решил это для себя. Он никогда не знал своего кровного отца – айильского вождя Джандуина, и хоть тот, несомненно, был человеком чести, у Ранда не было никакого желания называть его отцом.

Временами Ранду не хватало голоса Тэма, его мудрости. Это случалось в моменты, когда он обязан был быть тверже всего, в моменты слабости, когда он был готов бежать за помощью к отцу, и это уничтожило бы все, над чем он так долго работал. И, вероятно, это также означало бы и смерть Тэма.

Ранд вошел в поместье через прожженную в фасаде дыру. Он отодвинул плотную занавеску из холстины, теперь заменявшую собой дверь, оставляя за спиной Горы Тумана. Он был один. Он должен быть один. Когда Ранд достигнет Шайол Гул, он не должен ни на кого полагаться, ведь это сделает его слабым. В Последней Битве он не сможет ждать помощи ни от кого, кроме себя.

Долг. Сколько гор может унести один человек?

Внутри особняка все еще пахло гарью. Лорд Теллаэн нерешительно, но с завидным упорством жаловался на случившийся пожар. Это продолжалось до тех пор, пока Ранд не приказал выплатить ему денежное возмещение, хотя Ранд и не был причиной пузыря зла. Или был? Та’верен мог оказывать самое неожиданное влияние: заставить людей говорить то, чего они и не намеревались, или вынудить присягнуть в верности тех, кто сомневался. Он был средоточием неприятностей, включая и пузыри зла. Не Ранд решил стать этим средоточием, но остановиться в этом особняке решил именно он.

В любом случае, ущерб возмещен. Но это были жалкие гроши по сравнению с деньгами, которые Ранд тратил на содержание армии, что, в свою очередь, не могло сравниться с затратами на доставку еды в Арад Доман и другие беспокойные районы. Такими темпами, беспокоились управляющие, он в скором времени лишится всего своего имущества в Иллиане, Тире и Кайриэне. Но Ранд не говорил им, что его это не волнует.

Он должен привести мир к Последней Битве.

«А разве тебе больше нечего оставить после себя?» – прошептал голос где-то на задворках сознания. Это был голос не Льюса Тэрина, а его собственный, та его часть, которая побудила основать школы в Кайриэне и Андоре. – Хочешь жить после смерти? Оставишь ли ты тем, кто следует за тобой, только войну, голод и хаос? Будет ли твоя жизнь состоять из одних разрушений?».

Ранд покачал головой. Он не мог исправить абсолютно все! Он был просто человеком. Было бы глупо задумываться о том, что будет после Последней Битвы. Он не мог беспокоиться о том, что будет после неё, не мог. Это отвлекло бы его от главной цели.

«А какова цель? – казалось, спрашивал тот голос. – Выжить или благоденствовать? Подготовишь ли ты почву для второго Разлома или для новой Эпохи Легенд?».

У него не было ответа. Льюс Тэрин зашевелился и несвязно забормотал. Ранд по ступенькам поднялся на второй этаж особняка. Свет, как же он устал.

Так что же сказал безумец? Во время запечатывания Скважины он использовал саидин, потому что многие Айз Седай обернулись против него, и только Сто Спутников – самые могущественные мужчины Айз Седай – остались с ним. Ни одной женщины. Они назвали его план слишком опасным.

Смутно, но Ранд все же как будто припоминал эти события – не то, что произошло, а гнев, отчаяние и решимость. Заключалась ли ошибка в том, что женская половина Источника не была использована вместе с мужской? Может, именно это позволило Темному нанести ответный удар и запятнать саидин порчей, отчего Льюс Тэрин и выжившие из Ста Спутников впали в безумие?

Могло ли быть все так просто? Сколько ему понадобится Айз Седай? Если будет нужно, многие Хранительницы Мудрости могут направлять. Но, несомненно, нужно что-то еще.

Есть одна игра, в которую играют дети: «Змеи и Лисички». Говорят, что единственный способ победить в ней – это нарушить правила. Тогда что насчет его другого плана? Можно ли нарушить правила, убив Темного? Посмеет ли даже он, Возрожденный Дракон, думать о подобном?

Он пересек коридор со скрипучим деревянным полом и открыл дверь в свою комнату. Мин в зеленых штанах с вышивкой и в льняной рубашке лежала на сколоченной из бревен кровати. Она обложилась подушками и под светом лампы читала очередную книгу. Пожилая служанка, хлопоча, собирала тарелки, оставшиеся после ужина. Ранд скинул куртку и, вздохнув, принялся разминать руку.

Он сел на кровать, и Мин отложила в сторону свою книгу. Надпись на томе гласила «Всестороннее исследование созданных до Разлома реликвий». Она села и одной рукой погладила его шею. Тарелки стукнули, когда служанка собрала их, и она поклонилась в знак извинения и с еще большей спешкой продолжила укладывать посуду в свою корзину.

– Ты опять слишком много от себя требуешь, овечий пастух, – сказала Мин.

– Я должен.

Она сильно ущипнула Ранда за шею, отчего он вздрогнул и что-то проворчал.

– Нет, не должен, – прошептала Мин ему на ухо. – Разве ты не слушал меня? Какая от тебя будет польза в Последней Битве, если ты изнуришь себя еще до ее начала? Свет, Ранд, я уже месяцами не слышала твоего смеха!

– Разве сейчас подходящее время для смеха? – спросил он. – Ты хочешь, чтобы я радовался, в то время как дети умирают от голода, а люди убивают друг друга? Я должен рассмеяться, услышав, что троллоки все еще пробираются через Пути? Я должен быть счастлив оттого, что большинство Отрекшихся все еще скрываются Свет знает где, обдумывая, как бы лучше прикончить меня?

– Ну, нет, – ответила Мин. – Конечно, нет. Но мы не можем позволить всем бедам мира нас уничтожить. Кадсуане говорит, что…

– Постой, – резко оборвал он, поворачиваясь так, чтобы увидеть ее лицо. Мин сидела на кровати, поджав под себя ноги, темные волосы кудряшками обрамляли щеки. Казалось, она потрясена интонацией его голоса.

– Какое отношение к этому имеет Кадсуане? – спросил он.

Мин нахмурилась.

– Никакого.

– Она указывала тебе, что говорить, – сказал Ранд. – Она использовала тебя, чтобы добраться до меня.

– Не будь идиотом, – посоветовала Мин.

– Что она сказала обо мне?

Мин пожала плечами.

– Она беспокоится о том, что ты стал слишком жестким. В чем дело, Ранд?

– Она пытается подобраться ко мне, манипулировать мной, – ответил он. – Кадсуане использует тебя. Что ты ей рассказала, Мин?

Мин опять резко ущипнула его.

– Мне не нравится, как ты со мной разговариваешь, дурачок. Я думала, Кадсуане – твоя советница. Почему я должна следить за словами в ее присутствии?

Служанка продолжала стучать тарелками. Разве не может она просто уйти! Он не хотел, чтобы при этом разговоре кто-то присутствовал.

Ведь Мин не может быть заодно с Кадсуане? Ранд нисколько не доверял этой женщине. Если она уже добралась до Мин…

Ранд почувствовал, как у него сжалось сердце. Неужели он подозревал Мин? Она была единственным человеком, кто не играл с ним ни в какие игры и с кем он мог говорить откровенно. Что он будет делать, если потеряет ее? «Чтоб мне сгореть! – подумал Ранд. – Она права. Я действительно стал слишком жестким. В кого я превращусь, если начну подозревать тех, про кого я знаю, что они любят меня? Я буду ничем не лучше безумца Льюса Тэрина».

– Мин, – сказал Ранд, смягчая голос. – Возможно, ты права. Наверно, я перегибаю палку.

Расслабившись, Мин повернулась, чтобы посмотреть на него. Но в следующее мгновение она словно окаменела с широко раскрытыми от неожиданности глазами.

Что-то холодное защелкнулось на шее Ранда.

Ранд немедленно обернулся и ухватился за шею. Облик служанки замерцал, затем исчез, и спустя мгновение перед ним стояла темнокожая женщина с черными глазами – на ее лице было написано ликование. Семираг.

Рука Ранда дотронулась до холодного металла. Ледяной ошейник плотно обхватил шею. В ярости Ранд попытался достать свой меч из черных ножен с изображением драконов, но обнаружил, что не может этого сделать. Его ноги согнулись, будто под огромным весом. Он попытался снять ошейник – пальцы еще могли двигаться – но, казалось, металл был абсолютно цельным.

И тут Ранда охватил ужас. Он встретился взглядом с Семираг, и она широко улыбнулась.

– Я так долго ждала момента, когда смогу надеть на тебя Узы Господства, Льюс Тэрин. Удивительно, как иногда удачно складываются обстоятельства, разве не…

Что-то мелькнуло в воздухе, и Семираг едва успела вскрикнуть, прежде чем нечто едва успело отбить мелькнувшее лезвие. Ранд мог только предполагать, что это был поток Воздуха, ведь он не видел плетения саидар. Но, пролетая, нож Мин все же оставил глубокую царапину на лице Семираг, прежде чем воткнулся в деревянную дверь.

– Стража! – закричала Мин. – Девы, к оружию! Кар’а’карн в опасности!

С проклятьем, Семираг взмахнула рукой, и Мин резко замолчала. Ранд встревоженно обернулся, безуспешно пытаясь ухватиться за саидин. Что-то мешало ему. Потоки Воздуха отбросили Мин с кровати, плотно запечатав ей рот. Ранд попытался подбежать к ней, но понял, что не в состоянии этого сделать. Его ноги просто отказывались двигаться.

Вдруг дверь открылась, и в комнату торопливо вошла еще одна женщина. Выглянув в коридор, будто проверяя, пуст ли он, женщина закрыла за собой дверь. Элза. У Ранда появилась слабая надежда, но невысокая Айз Седай подошла к Семираг и взяла второй браслет, контролирующий ай’дам на шее Ранда. Покрасневшими глазами она посмотрела на него, как будто её оглушили чем-то тяжелым. Тем не менее, она улыбнулась, когда увидела Ранда стоящим на коленях.

– Наконец-то твоя судьба свершилась, Ранд ал’Тор. Ты сразишься с Великим Повелителем. И ты проиграешь.

Элза. Элза была Черной, чтоб ей сгореть! Ранд ощутил слабое покалывание, когда она обняла саидар, стоя рядом со своей госпожой. Обе женщины – у каждой был браслет – сдерживали его, и Семираг выглядела в высшей степени уверенной.

Ранд зарычал, поворачиваясь к Семираг. Так его не захватят.

Отрекшаяся дотронулась до кровоточащей раны на щеке и прищелкнула языком. На Семираг было грязное коричневое платье. Как ей удалось сбежать? И откуда она взяла этот проклятый ошейник? Ранд отдал его Кадсуане на сохранение. И она клялась, что до него никто не доберется.

– Охрана не придет, Льюс Тэрин, – отсутствующим тоном сказала Семираг, подняв руку с браслетом, в точности похожим на ошейник Ранда. – Я поставила стража от подслушивания. Ты даже не сможешь двинуться без моего разрешения. У тебя уже была одна попытка, и ты должен был понять, насколько она тщетна.

В отчаянии, Ранд снова попытался дотянуться до саидин, но ничего не нашел. В его голове начал рыдать и стонать Льюс Тэрин, и Ранд уже был готов присоединиться к нему. Мин! Он должен добраться до нее. Он должен быть достаточно сильным!

Он попытался сопротивляться Семираг и Элзе, но это было столь же бессмысленно, как пытаться двигать чужими ногами. Как и Льюс Тэрин, он был в ловушке собственного разума. Ранд открыл было рот, чтобы выругаться, но из его горла вырвался только хрип.

– Да, – сказала Семираг, – говорить без моего разрешения ты тоже не можешь. И я бы не советовала тебе тянуться к саидин снова. Последствия этого будут неприятными. Мне приходилось проверять Узы Господства в действии и раньше, и они показались мне куда более изысканным инструментом, чем эти шончанские ай’дам. Их ай’дам все же предоставляют небольшую степень свободы, используя тошноту как сдерживающий фактор. А Узы Господства требуют намного большего подчинения. Ты будешь делать только то, что я пожелаю. Например…

Ранд поднялся с кровати, ноги двигались против воли. Затем его собственная рука резко взметнулась вверх, сдавливая горло чуть выше ошейника. Он безуспешно ловил ртом воздух, ноги заплетались. В исступлении Ранд попытался дотянуться до саидин.

Но нашел боль. Он словно окунулся в котел с кипящим маслом, втягивая огненную жидкость в свои вены. Ранд закричал и упал на деревянный пол, корчась от нестерпимой боли. В глазах потемнело.

– Вот видишь, – прозвучал голос Семираг будто издалека. – О, я и забыла, какое это приносит удовольствие.

Миллионы термитов вгрызались в кожу Ранда, прокладывая себе путь к костям. Он извивался в конвульсиях.

«Мы снова в сундуке!» – закричал Льюс Тэрин.

И неожиданно Ранд понял, что это действительно так. Он видел черные стенки, сдавливающие его. Тело стонало от непрекращающихся ударов, а разум неистово пытался сохранить хоть каплю рассудка. Льюс Тэрин был единственным его спутником. Ранд припоминал, что безумец начал разговаривать с ним незадолго до того дня, когда его посадили в сундук.

Ранд не был готов принять Льюса Тэрина как часть себя. Безумную часть себя, часть, которая могла выдержать муки только потому, что и так уже была измучена. Бессмысленно было причинять еще больше боли и страданий. Нельзя наполнить чашу, вода из которой уже переливается через край.

Он перестал кричать. Боль никуда не делась, от нее у Ранда выступили слезы, но он не издал больше ни единого звука. Комната погрузилась в тишину.

Нахмурившись, Семираг свысока посмотрела на Ранда, с ее подбородка капала кровь. На него накатила еще одна волна боли. Кем бы он ни был.

Он уставился на нее. Безмолвно.

– Что ты делаешь? – спросила Семираг, а затем приказала. – Говори.

– Со мной больше ничего нельзя сделать, – прошептал Ранд.

Еще одна волна боли. Она сотрясала его, внутри что-то сжалось, но Ранд никак не реагировал. Не потому что он сдерживал крики, но потому что он не мог ничего чувствовать. Сундук, две портящие кровь раны в боку, побои, унижения, скорбь и собственное самоубийство. Самоуничтожение. Все отчетливо пронеслось перед его мысленным взором. И после всего этого, что еще могла Семираг сделать с ним?

– Великая Госпожа, – сказала Элза, поворачиваясь к Семираг. Её взгляд был все еще будто чем-то затуманен. – Наверное, сейчас мы должны…

– Молчи, червь, – рявкнула Семираг, а затем стерла кровь с подбородка и посмотрела на свою руку. – Это второй случай, когда этим ножам удалось испробовать мою кровь, – она потрясла головой, повернулась и улыбнулась Ранду. – Говоришь, с тобой больше ничего нельзя сделать? Ты забыл, с кем разговариваешь, Льюс Тэрин. Я знаю о боли всё, а ты нисколько не повзрослел. Люди в десятки раз сильнее тебя были сломлены мной. Встань.

Он встал. Боль никуда не делась. Пожалуй, так будет продолжаться, пока она не увидит хоть какую-нибудь реакцию.

Повинуясь мысленной команде, он обернулся и увидел Мин, подвешенную над полом невидимыми потоками Воздуха. Ее глаза расширились от страха, руки были связаны за спиной, а рот заткнут сплетенным из Воздуха кляпом.

– Говоришь, я больше ничего не смогу сделать? – рассмеялась Семираг.

Ранд дотянулся до саидин, но не по своей, а по ее воле. С ревом Сила влилась в него и принесла с собой ту странную тошноту, которую Ранд так и не мог объяснить. Комната поплыла у него перед глазами, и он упал на четвереньки, со стоном опустошая желудок.

– Как странно, – услышал он голос Семираг будто издалека. Удерживая Единую Силу, Ранд помотал головой. Как всегда, приходилось бороться с саидин, подчиняя бурлящий поток энергии. Даже когда Ранд был здоров и силен, это было так же трудно, как пытаться усмирить бурю. А сейчас – практически невозможно.

«Используй Силу, – прошептал Льюс Тэрин. – Убей ее, пока еще можно».

«Я не убью женщину, – память обманчиво подбросила Ранду упрямую мысль на грани сознания. – Это черта, которую я никогда не пересеку…».

Льюс Тэрин взревел и безуспешно попытался перехватить контроль над саидин. В действительности, Ранд понял, что для того, чтобы направлять, ему так же нужно позволение Семираг, как и для того, чтобы шагать.

Он подчинился команде, головокружение немного уменьшилось, тошнота отступила. И после этого Ранд начал сплетать сложные потоки Огня и Духа.

– Да, – будто бы сама себе сказала Семираг. – Сейчас, если мне удастся припомнить… Иногда мужчины делают это так странно.

Ранд закончил плетение и направил его к Мин.

– Нет, только не это! – закричал он.

– О, вот видишь, – сказала Семираг. – Не так уж сложно было тебя сломать, в конце концов.

Плетение дотронулось до Мин, и она скорчилась от боли. Ранд продолжал направлять, слезы текли из его глаз, пока его принуждали пропускать это сложное плетение через ее тело. Оно приносило только страдания, но делало это очень хорошо. Семираг, должно быть, убрала кляп – изо рта Мин вырвались крики и рыдания.

– Пожалуйста, Ранд! – умоляла она. – Пожалуйста!

От злости Ранд зарычал, пытаясь остановиться, но неспособный это сделать. Он чувствовал боль Мин через Узы, чувствовал, как причинял ее.

– Останови это! – закричал Ранд.

– Умоляй, – приказала Семираг.

– Пожалуйста, – зарыдал он. – Пожалуйста, умоляю тебя.

Внезапно пытка прекратилась, потоки распустились. Мин висела в воздухе, всхлипывая, её глаза были затуманены болью. Ранд обернулся к Семираг. Невысокая Элза стояла рядом с ней, на лице Черной читался ужас, словно случилось нечто такое, чего она совсем не ожидала.

– Сейчас, – сказала Отрекшаяся, – ты понял, что твое предназначение – служить Великому Повелителю. Мы покинем комнату и займемся теми так называемыми Айз Седай, которые меня заточили. Затем мы отправимся в Шайол Гул, и ты предстанешь перед Великим Повелителем. А потом все будет кончено.

Он склонил голову. Должен быть выход! Ранд представил, как она использует его, чтобы прорваться сквозь ряды его собственных солдат. Он знал, что они побоятся напасть, опасаясь нанести ему вред. Он увидел кровь, смерть и разрушения, причиной которых он станет. И от этого у него побежали мурашки, а внутри все похолодело.

Они победили.

Семираг посмотрела на дверь, затем обернулась к Ранду и улыбнулась.

– Но, боюсь, сначала мы должны разобраться с ней. Давай сделаем это прямо сейчас.

Ранд развернулся и направился к Мин.

– Нет! – воскликнул он. – Ты обещала, если я стану умолять…

– Я ничего не обещала, – со смехом сказала Семираг. – Мне понравилось, как ты умолял, Льюс Тэрин, но я решила пренебречь твоей просьбой. Впрочем, можешь отпустить саидин. Здесь нужно что-то более личное.

Отпустив саидин, Ранд испытал сожаление. Мир вокруг него снова стал тусклее. Он подошел к Мин и посмотрел в ее умоляющие глаза. Затем Ранд крепко схватился рукой за ее горло и начал сдавливать.

– Нет… – с ужасом прошептал он, наблюдая, как против его воли ее душила его собственная рука. Мин задергалась, и он, не желая того, придавил ее к полу, не обращая внимания на сопротивление. Ранд навис над ней, рука давила, сжимала горло, не давая ей вздохнуть. Она смотрела на него, и ее глаза начали вылезать из орбит.

Этого не может произойти.

Семираг расхохоталась.

«Илиена! – завыл Льюс Тэрин. – О, Свет! Я убил ее!».

Ранд склонился над ней и надавил еще сильнее, впиваясь пальцами в кожу Мин и сжимая её горло. Он словно сжимал свое собственное сердце, мир вокруг него померк, и все померкло, кроме Мин. Под пальцами он мог чувствовать биение ее пульса.

Эти прекрасные темные глаза смотрели на Ранда и любили его, даже когда он убивал ее.

Этого не может произойти!

Я убил ее!

Я безумец!

Илиена!

Должен быть выход! Должен! Ранд хотел закрыть глаза, но не мог. Она бы не позволила – не Семираг, а Мин. Она приковала к себе его взгляд, слезы текли по щекам, темные кудряшки растрепались. Такая красивая.

Он с трудом попытался дотянуться до саидин, но не смог. Всеми силами Ранд старался расслабить пальцы, но они продолжали сжимать ее горло. Он почувствовал ужас, он почувствовал ее боль. Лицо Мин начало синеть, глаза закатываться.

Ранд взвыл. ЭТО НЕ МОЖЕТ ПРОИЗОЙТИ! Я НЕ СДЕЛАЮ ЭТОГО СНОВА!

Что-то сломалось у него внутри. Его наполнил холод, затем холод исчез, и никаких чувств не осталось. Ни эмоций. Ни гнева.

В этот момент он осознал присутствие странной силы. Она была похожа на источник бурлящей, пенящейся воды где-то за самым краем его поля зрения. Он мысленно дотянулся до нее.

Смутное лицо, черты которого Ранд не смог разобрать, промелькнуло в его сознании и пропало в мгновение ока.

И Ранд понял, что его наполняет иная сила. Не саидин, не саидар, что-то иное. Это было новое ощущение.

«О, Свет, – неожиданно завопил Льюс Тэрин. – Это невозможно! Мы не можем этим пользоваться! Избавься от нее! У нас в руках смерть, смерть и предательство».

Это ОН.

Ранд закрыл глаза, стоя на коленях перед Мин, а потом направил странную, незнакомую силу. Энергия и жизнь хлынули в него, стремительный поток силы, похожей на саидин, но в десятки раз прекрасней и в сотни раз неистовей. Сила оживила его, заставила понять, что до этого он никогда не был по-настоящему живым. Она дала ему такую мощь, которой он и представить не мог. Она могла даже соперничать с мощью, которую он черпал, используя Чойдан Кэл.

Ранд закричал, испытывая одновременно восторг и ярость, и сплел чудовищные копья Огня и Воздуха. Он обрушил потоки на ошейник, и комната взорвалась мельчайшими кусочками расплавленного металла, каждый из которых Ранд мог отчетливо видеть. Он чувствовал каждый осколок, который отлетал от его шеи и искажал воздух своим жаром, оставляя дымный след при ударе в стену или пол. Он открыл глаза и выпустил Мин. Всхлипывая, она начала ловить ртом воздух.

Ранд встал и повернулся, по его венам бежала раскаленная добела магма. Что-то похожее он чувствовал, когда его пытала Семираг, но, тем не менее, это было полной противоположностью: к такой же боли добавилось ощущение чистого экстаза.

Семираг выглядела потрясенной до крайности.

– Но… это невозможно, – выдавила она. – Я ничего не чувствую. Ты не можешь… – она подняла взгляд, уставившись на него широко открытыми глазами. – Истинная Сила. Почему ты предал меня, Великий Повелитель? Почему?

Наполненный непонятной силой, Ранд поднял руку и сплел единственное плетение. Полоса чистого белого света вырвалась из его руки и ударила в грудь Семираг. В яркой вспышке Отрекшаяся исчезла, Ранд еще какое-то мгновение мог видеть ее неясный образ. Ее браслет упал на пол.

Элза побежала к двери. Вспыхнув на мгновение, она исчезла в другой полосе света. Ее браслет упал на пол – обе женщины, на запястья которых они были надеты, навсегда были выжжены из Узора.

«Что ты наделал? – спросил Льюс Тэрин. – О, Свет. Лучше снова убить, чем сделать такое… О, Свет. Мы обречены».

Ранд еще какое-то время наслаждался силой, а затем с сожалением отпустил ее. Он бы продолжил удерживать ее, но был слишком измучен. После того, как сила ушла, осталось только онемение.

Или… нет. Это онемение не было связано с силой, которую он удерживал. Он обернулся и посмотрел на Мин; она тихо кашляла и терла шею. Когда Мин подняла на него взгляд, Ранду показалось, что она напугана. Он сомневался, что она когда-нибудь сможет относиться к нему по-прежнему.

Он был неправ, на самом деле существовала еще одна вещь, которую могла совершить Семираг. Заставить его почувствовать, как он своими руками убивает любимого человека. Задолго до этого, будучи еще Льюсом Тэрином, безумным и неспособным контролировать себя, он уже поступил так. Он очень плохо, будто неясный сон, помнил убийство Илиены. Осознание совершенного поступка пришло к нему только после того, как его пробудил Ишамаэль.

И наконец, только сейчас он ясно понял, каково это – своими глазами видеть, как ты убиваешь тех, кого любишь.

– Вот и все, – прошептал Ранд.

– Что все? – кашляя, спросила Мин.

– Это была последняя капля, – ответил он, удивляясь собственному спокойствию. – Теперь они отобрали у меня всё.

– Что ты говоришь, Ранд? – спросила Мин. Она снова потерла шею, на которой уже начали проявляться синяки.

Он помотал головой – наконец-то в коридоре зазвучали голоса. Наверное, Аша’маны почувствовали, как он направлял, мучая Мин.

– Я сделал свой выбор, Мин, – сказал он, повернувшись к двери. – Ты хотела, чтобы я был более гибким и смеялся, но я больше не могу позволить себе таких вещей. Извини.

Однажды, несколько недель назад, он решил, что должен стать сильнее. Когда-то он был железом, а тогда решил стать сталью. Оказалось, что сталь тоже слишком слаба.

Теперь он будет тверже. И он понял как. Когда-то он был сталью, а теперь превратился в нечто иное. Отныне он стал квейндияром. Ранд опустился в пустоту, наподобие той, о которой ему так давно рассказывал Тэм. Но в этой пустоте он не испытывал никаких чувств. Никаких.

Они не смогут сломать или согнуть его.

Вот и все.

Глава 23. Сгустившийся воздух.

Грядущая буря

– Что с сестрами, охранявшими ее камеру? – спросила Кадсуане, поднимаясь по деревянной лестнице вместе с Мерисой.

– Кореле с Несан живы, хвала Свету, хотя были оставлены очень слабыми, – ответила Мериса; она придерживала подол юбки, торопливо шагая вперед. За ней шел Наришма. Колокольчики на концах его косичек тихо позвякивали. – Дайгиан мертва. Мы не вполне уверены, почему две другие остались живы.

– Стражи, – ответила Кадсуане. – Убей Айз Седай, и их Стражи тут же узнают об этом, а мы поймем, что случилась беда,

Стражи и так должны были это заметить. Нужно будет допросить мужчин, чтобы выяснить, что именно они почувствовали. Но, скорее всего, здесь была взаимосвязь.

У Дайгиан не было живых Стражей. Кадсуане почувствовала укол сожаления из-за смерти этой приятной сестры, но отмела это чувство в сторону. Нет времени на это.

– Они были погружены в своего рода транс, – продолжала Мериса. – Я не смогла увидеть никаких остатков плетений, и Наришма тоже. Мы обнаружили сестер как раз перед тем, как прозвучал сигнал тревоги, и бросились за тобой, как только убедились, что ал’Тор жив, а с врагами покончено.

Кадсуане коротко кивнула. Надо же случиться так, что именно этим вечером ей понадобилось навестить шатер Хранительниц Мудрости! Сорилея с небольшой группой Хранительниц следовала за Наришмой, и Кадсуане не осмеливалась замедлить шаг – айильские женщины вполне могли затоптать её в спешке к ал’Тору.

Они добрались до конца лестницы и устремились через холл к комнате ал’Тора. Как он снова ухитрился вляпаться в такие неприятности! И как эта проклятая Отрекшаяся сумела освободиться из камеры? Должно быть ей кто-то помог, но это значит, что в лагере есть Приспешники Тени. Это не так уж невероятно – если они сумели пробраться в Белую Башню, то и здесь они, без сомнения, есть. Но какой Приспешник Тени сумел бы вывести из строя трех Айз Седай? Плетение такой силы должны были почувствовать каждая сестра или Аша’ман в лагере.

– Чай не находили? – тихо поинтересовалась Кадсуане у Мерисы.

– Нет, насколько мы можем сказать, – ответила Зеленая. – Мы узнаем больше, когда очнутся две оставшиеся в живых. Они потеряли сознание, как только мы вывели их из транса.

Кадсуане кивнула. Дверь комнаты ал’Тора была распахнута, и снаружи, словно рой ос, обнаруживший пропажу улья, суетились Девы. Кадсуане не смогла бы их осудить. Очевидно, что ал’Тор мало что сказал о случившемся. Глупому мальчишке очень повезло остаться в живых! «Что за проклятый Светом беспорядок!» – подумала Кадсуане, минуя Дев и переступая порог комнаты.

Небольшая группа Айз Седай, тихо переговариваясь, сгрудилась в дальнем конце комнаты. Сарен, Эриан, Белдейн – все оставшиеся в лагере сестры, что были в живых и в сознании. Все, кроме Элзы. А где же Элза?

Все трое кивнули Кадсуане, увидев, что она вошла, но та едва удостоила их взглядом. Мин с покрасневшими глазами сидела на кровати, потирая шею. Ее короткие волосы были растрепаны, в лице ни кровинки. Ал’Тор стоял у распахнутого окна на дальней стороне комнаты, вглядываясь в ночную темень. Здоровой рукой он сжимал за спиной культю. Его смятая куртка валялась на полу, он был в одной белой рубашке. Холодный ветер врывался в окно и теребил его рыжевато-золотистые волосы.

Кадсуане быстро оглядела комнату. За ее спиной в холле Хранительницы Мудрости принялись допрашивать Дев.

– Итак? – произнесла Кадсуане. – Что здесь произошло?

Мин подняла голову. На ее шее были видны красные отметины, которые скоро превратятся в синяки. Ранд даже не обернулся от окна. «Что за несносный мальчишка», – подумала Кадсуане, проходя вглубь комнаты.

– Говори же, мальчик! – приказала она. – Нам следует знать, если лагерь в опасности.

– С опасностью покончено, – тихо ответил он. Что-то в его голосе заставило ее занервничать. Она ожидала вспышки ярости или, возможно, удовлетворения. На крайний случай – усталости. Вместо этого его голос был холоден.

– Не объяснишь ли, что все это значит? – потребовала Кадсуане.

Наконец он обернулся и взглянул на нее. Она невольно отступила на шаг, хотя не смогла бы объяснить, почему. Он оставался все тем же глупым мальчишкой – высоченным, слишком самоуверенным и тупоголовым. Но теперь он был преисполнен странного спокойствия, и в этом была некая обреченность. Похожее спокойствие видишь в глазах осужденного на казнь за миг до того, как он шагнет в петлю палача.

– Наришма, – сказал Ранд, посмотрев за спину Кадсуане. – У меня для тебя есть новое плетение. Запомни его. Я покажу его тебе только один раз, – с этими словами ал’Тор вытянул руку в сторону. Между его пальцами сверкнул белый огонь, который ударил в валявшуюся на полу куртку. Она исчезла во вспышке света.

Кадсуане зашипела:

– Я говорила тебе, мальчик, никогда не использовать это плетение! Никогда так больше не делай! Слышишь! Это не…

– Это плетение мы должны использовать в случае боя с Отрекшимися, Наришма, – тихий голос ал’Тора прервал Кадсуане. – Если убить их чем-нибудь еще, их смогут возродить. Это опасный инструмент, но всего лишь инструмент. Как любой другой.

– Это запрещено, – сказала Кадсуане.

– Я решил, что нет, – спокойно ответил ал’Тор.

– Ты и понятия не имеешь, на что способно это плетение! Ты – ребенок, играющий с…

– Я видел, как погибельный огонь уничтожал целые города, – сказал ал’Тор с нарастающим беспокойством во взгляде. – Я видел, как его очищающим пламенем выжгли из Узора тысячи жизней. Если ты называешь меня ребенком, Кадсуане, то кто же тогда те из вас, что младше меня на тысячи лет?

Он взглянул ей в глаза. Свет! Что это с ним? Она изо всех сил пыталась собраться с мыслями.

– Стало быть, Семираг мертва?

– Хуже, чем мертва, – ответил ал’Тор. – И, полагаю, в некотором смысле гораздо лучше.

– Что ж, тогда… мы можем продолжить с…

– Ты узнаешь это, Кадсуане? – спросил ал’Тор, кивнув на что-то металлическое, брошенное на кровать, что было почти скрыто в складках одеяла.

Она нерешительно шагнула поближе. Сорилея невозмутимо изучала обстановку. Ей, определенно, не хотелось вступать в разговор, когда ал’Тор в подобном настроении. Кадсуане не могла ее винить за это.

Кадсуане откинула одеяло, явив свету пару знакомых браслетов. Ошейник отсутствовал.

– Это невозможно, – прошептала она.

– Я тоже так полагал, – пугающе спокойным тоном ответил ал’Тор. – Я сказал себе, что это определенно не может быть одним из тех самых тер’ангриалов, что я передал тебе. Ты пообещала, что они будут защищены и спрятаны.

– Что ж, – расстроено сказала Кадсуане. Она вновь накрыла вещи одеялом. – С этим ясно.

– Верно. Я отправил в твою комнату людей. Скажи мне, это не та шкатулка, в которой ты хранила браслеты? Мы нашли ее открытой на полу в твоих апартаментах.

Дева показала знакомую дубовую шкатулку. Это совершенно точно была она. Рассвирепев, Кадсуане развернулась к нему:

– Ты обыскивал мою комнату!

– Я не знал, что ты отправилась навестить Хранительниц Мудрости, – ответил ал’Тор. Он почтительно кивнул Сорилее и Эмис, на что те нерешительно ответили тем же. – Я отправил за тобой слуг, поскольку боялся, что Семираг могла попытаться отомстить тебе.

– Им не следовало это трогать, – ответила Кадсуане, забирая шкатулку у Девы. – Она была защищена очень замысловатыми стражами.

– Видимо недостаточно замысловатыми, – отворачиваясь, заявил ал’Тор. Он оставался возле того же темного окна, глядя на лежащий за ним лагерь.

В комнате повисла тишина. Наришма тихо расспрашивал Мин о её самочувствии, но тут же замолчал, едва смолк ал’Тор. Определенно, Ранд считал Кадсуане ответственной за то, что мужской ай’дам был похищен, но это было абсурдно. Она сплела свое лучшее охранное плетение, но кто знает, какие способы по преодолению защиты известны Отрекшейся?

Как же ал’Тору удалось выжить? И что случилось с остальным содержимым шкатулки? Завладел ли ал’Тор ключом доступа, или статуэтку забрала Семираг? Смеет ли Кадсуане спрашивать? Все молчали.

– Чего же ты ждешь? – наконец спросила она, собрав в кулак всю свою храбрость. – Моих извинений?

– Твоих извинений? – переспросил ал’Тор. В его голосе не было ни тени юмора, все то же ледяное равнодушие. – Нет. Полагаю, я скорее выжму извинения из камня, чем дождусь их от тебя.

– Тогда…

– Ты изгнана, Кадсуане, – тихо продолжил он. – Если после сегодняшнего вечера я хоть раз увижу твое лицо, я тебя убью.

– Нет, Ранд! – воскликнула Мин, вставая рядом с кроватью. Но он к ней не повернулся.

Кадсуане почувствовала мгновенный приступ паники, но подавила его, как и свой гнев.

– Что? – заявила она. – Это глупость, мальчик. Я…

Он повернулся, и вновь взгляд этих глаз заставил ее отступить. В них притаилась опасность, поразившая ее большим ужасом, чем она ожидала от своего старого сердца. На её глазах воздух вокруг него словно сгустился, и ей показалось, что в комнате стало темнее.

– Но… – она поняла, что заикается. – Но ты не убиваешь женщин. Всем это известно. Ты даже Девам не даешь опасных заданий из страха причинить им вред!

– Меня заставили пересмотреть именно этот мой принцип, – ответил ал’Тор. – Как раз этим вечером.

– Но…

– Кадсуане, – тихо сказал он. – Веришь ли ты, что я могу убить тебя? Прямо здесь, прямо сейчас, не используя ни меча, ни Силы? Веришь ли ты, что, если я только захочу, Узор изогнется вокруг меня и остановит твое сердце? Будто бы… случайно?

Та’верен так не срабатывает. Свет! Так или не так? Он же не может подчинять Узор своей воле, верно?

Но вновь встретившись с ним взглядом, она поверила. Против всей логики, она глядела в эти глаза и знала, что если сейчас не уйдет, то умрет.

Она медленно кивнула, ненавидя себя за это и чувствуя странную слабость.

Он отвернулся от нее, снова уставившись в окно.

– Убедись, что я не увижу твое лицо вновь. Никогда, Кадсуане. А теперь можешь идти.

Пораженная, она повернулась… и краем глаза заметила темное излучение, идущее от ал’Тора, еще сильнее уплотняющее окружающий его воздух. Когда она оглянулась, все пропало. Скрипнув зубами, она вышла.

– Готовьтесь сами и подготовьте ваши армии, – приказал оставшимся ал’Тор. Его голос эхом разнесся по комнате за ее спиной. – К концу недели я собираюсь выступить.

Кадсуане поднесла руку к голове и прислонилась к стене в холле. Ее сердце бешено колотилось, рука была влажной от пота. Прежде она противостояла упрямому, но доброму мальчику. Кто-то подменил его мужчиной – самым опасным мужчиной, которого ей приходилось встречать. С каждым днем он ускользал от них все дальше.

И сейчас у нее не было ни малейшего проклятого представления, что же с этим делать.

Глава 24. Новое обязательство.

Грядущая буря

Вымотанный двухдневной скачкой, Гавин верхом на Вызове остановился на невысоком холме к юго-западу от Тар Валона. С наступлением весны всё вокруг должно было уже зазеленеть, но склон холма перед ним покрывала только торчащая клочками сухая трава, погубленная зимними снегами. То тут, то там виднелись небольшие заросли тиса и ели, внося некоторое разнообразие в бурый пейзаж. Он насчитал уже несколько мест, где теперь красовались только пни. Военный лагерь уничтожал деревья, пожирая их, словно рой голодных короедов, используя для стрел, костров, сооружений и осадных машин.

Гавин зевнул – у него выдалась нелегкая ночь. Военный лагерь Брина неплохо закрепился и был наполнен движением и энергией. Армия таких размеров порождала в лучшем случае организованный хаос. Небольшой отряд кавалеристов мог двигаться налегке, как Отроки Гавина. Подобное войско могло увеличиться до нескольких тысяч и не обрасти лишними вещами. Поговаривали, что опытные наездники, например салдэйцы, могли передвигаться большими отрядами по семь-восемь тысяч воинов и сохранять мобильность.

Но сила, подобная той, у подножия холма, была совершенно другим зверем. Это было громадное, разросшееся существо, вроде огромного пузыря с маленьким лагерем в центре, который, вероятно, занимали Айз Седай. Также отряды Брина заняли все городки у мостов по обеим сторонам реки Эринин, успешно отрезав остров от снабжения.

Армия, занявшая земли возле Тар Валона, походила на паука, наблюдающего за бабочкой, порхающей прямо возле его паутины. Отряды въезжали и выезжали на патрулирование, закупать провизию, доставлять сообщения. Дюжины и дюжины отрядов, одни верховые, другие пешие. Словно пчелы – одни покидают улей, а другие возвращаются обратно. Восточная часть главного лагеря была наполнена мешаниной лачуг и палаток – обычный сброд, сопровождающий каждую армию. Рядом, прямо в пределах основного лагеря, кольцом примерно пятидесяти ярдов в диаметре возвышался деревянный частокол. Вероятно, это был штаб.

Гавин знал, что разъезды Брина заметили его приближение, но пока никто не пытался его задержать. Возможно, и не станут, пока он не попытается уехать прочь. Одинокий всадник, одетый в приличный серый плащ и штаны, в белой рубашке на шнуровке, не вызвал особого интереса. Он мог быть наемником, приехавшим просить места в войске. Он мог быть посланником местного лорда с жалобой на разведчиков. Он даже мог быть одним из военных. Не все в войске Брина имели униформу, часть солдат носили простую желтую ленту на рукавах кафтанов, будучи пока не в состоянии оплатить подходящие нашивки.

Нет, одинокий всадник, приближающийся к войску, опасности не представлял. Однако одинокий всадник, скачущий в обратном направлении, вызвал бы тревогу. Человек, приближающийся к лагерю, мог быть другом, врагом или ни тем, ни другим. Человек, осматривающий лагерь, а потом уезжающий прочь, практически наверняка являлся шпионом. До тех пор, пока Гавин не уедет, так и не продемонстрировав своих намерений, разъезды Брина не станут его беспокоить.

Свет, но он поспал бы в настоящей кровати. Он провел две беспокойные ночи, вздремнув не более пары часов за каждую, завернувшись в плащ. Он чувствовал раздражение и усталость, так как был вынужден избегать постоялых дворов из-за возможного преследования Отроками. Юноша сонно поморгал глазами и направил Вызова вниз по склону. Теперь он решился.

Нет. Он принял окончательное решение в тот самый момент, как оставил Слита в Дорлане. Сейчас Отрокам уже стало известно о предательстве их лидера. Слит не позволил бы им тратить время на пустые поиски. Он рассказал бы им все, что знал. Как Гавин хотел бы убедить себя, что они удивятся, но на него и раньше бросали недовольные и косые взгляды после его высказываний об Элайде и Айз Седай.

Белая Башня не заслуживала его преданности, но Отроки… Но теперь он не сможет к ним вернуться. Досадно. Впервые колебания Гавина стали очевидны для стольких посторонних глаз. Никто не знал, что он содействовал спасению Суан, да и о его отношениях с Эгвейн мало кому было известно.

И все же его уход был верным решением. Впервые за многие месяцы он действовал по велению собственного сердца. Он спасет Эгвейн. Вот во что он хотел верить.

Сохраняя невозмутимый вид, Гавин приблизился к лагерю. Ему претила сама идея о сотрудничестве с мятежницами почти так же, как и мысль о том, что он был вынужден бросить своих товарищей. Мятежницы были ничем не лучше Элайды. Именно они выставили Эгвейн как Амерлин, сделав ее мишенью. Эгвейн! Простую Принятую. Пешку. Если их попытка захвата Башни провалится, сами они смогут избежать наказания. А Эгвейн казнят.

«Я проберусь внутрь, – решил Гавин. – Я спасу ее, так или иначе. Тогда я смогу образумить её и увезу ее ото всех этих Айз Седай. Возможно, я сумею даже образумить Брина. Мы сможем все вместе вернуться в Андор и помочь Илэйн».

Вновь обретя решимость, немного вытеснившую усталость, он направился вперед. Чтобы добраться до штаба, ему необходимо было проехать через весь лагерь маркитантов, численностью превышающих само войско. Здесь находились повара, которые готовили еду; женщины, которые разносили эту еду и мыли грязную посуду; возницы фургонов, в которых перевозили еду; колесные мастера, которые ремонтировали фургоны, в которых перевозили еду, кузнецы, которые подковывали лошадей, которые тащили фургоны, в которых перевозили еду; купцы и снабженцы, которые закупали и распределяли эту самую еду. Были еще мелкие торговцы, пытающиеся заработать на нуждах солдат, и женщины, надеявшиеся на то же. И мальчишки на посылках, мечтающие когда-нибудь сами носить меч.

Здесь царил полный хаос: скопище шалашей и палаток разных цветов и оттенков, разных форм и степени изношенности. Даже такой выдающийся генерал, как Брин, мог обеспечить среди маркитантов только видимость порядка. Его люди более или менее поддерживали в лагере спокойствие, но не могли привить военную дисциплину примкнувшим к войску гражданским.

Гавин проехал через весь этот хаос, игнорируя тех, кто предлагал ему отполировать клинок или купить сладких булочек. Цены, должно быть, были низкими – солдаты были здесь основным источником дохода – но из-за боевого коня и хорошей одежды Гавина принимали за офицера. Купи он любую мелочь у одного торгаша, его тотчас бы окружили остальные, почуяв легкий заработок.

Он двигался вперед к самому войску, глядя прямо перед собой и игнорируя крики зазывал. Военные шатры располагались ровными рядами, по отрядам и знаменам, хотя иногда они теснились небольшими группами. Гавин, даже не глядя, мог сказать, что войска разместятся именно таким образом. Брин во всем любил порядок, однако он также верил в самоуправление. Он позволял офицерам руководить отрядами по своему усмотрению. Это приводило к подобному размещению: менее однообразному, но более управляемому.

Гавин направился прямиком к деревянному частоколу. Однако не замечать маркитантов было непросто. Их предложения висели в воздухе, смешиваясь с ароматами еды, выгребных ям, конского пота и дешевых духов. Лагерь был не столь многолюден, как город, однако поддерживать порядок в нем было труднее. Дым походных костров смешивался с запахом немытых тел, затхлой воды и пота. Гавину хотелось прижать к лицу платок, но он сдержался. Иначе он выглядел бы брезгливым аристократом, воротящим нос от простых людей.

Зловоние, беспорядок и вопли не способствовали поднятию его настроения. Он стиснул зубы, стараясь сдерживаться и не проклинать каждого торговца. Путь преградила женская фигура, заставив натянуть поводья. Женщина была одета в коричневую юбку и белую блузу, ее руки были грязны.

– Прочь с дороги! – рявкнул Гавин. Свет, его мать была бы возмущена, услышав подобный гнев в голосе сына. Что ж, она уже умерла, пав от руки ал'Тора.

Женщина подняла голову и шарахнулась в сторону. У нее были светлые волосы, спрятанные под желтым платком, и полноватое тело. Когда она повернулась, Гавин лишь мельком увидел ее лицо. Он застыл. Это было лицо Айз Седай! Безо всяких сомнений. Он замер, потрясенный, а женщина поправила платок и поспешила прочь.

– Постойте! – крикнул он, повернув коня. Однако женщина не остановилась. Юноша заколебался, опустив руку, поскольку заметил, что незнакомка присоединилась к группе прачек, работающих между несколькими деревянными корытами неподалеку. Если ей вздумалось притворяться обычной женщиной, значит, на то были особые, понятные лишь Айз Седай причины, и она вряд ли отблагодарит Гавина, если он ее выдаст. Отлично. Гавин подавил раздражение. Эгвейн. Он должен сосредоточиться на Эгвейн.

Когда он добрался до штаба, то смог вздохнуть свободней. Четверо солдат стояли в карауле, прижимая к бокам алебарды. Стальные шлемы на их головах ярко блестели, как и кирасы, украшенные тремя звездами Брина. У ворот развевалось знамя с пламенем Тар Валона.

– Рекрут? – спросил один из них, когда Гавин приблизился. На предплечье здоровяка была красная повязка, и это означало, что перед ним дежурный сержант. Вместо алебарды он носил меч. Кираса была ему немного мала, а подбородок украшала рыжая щетина.

– Тебе нужно к капитану Элдану, – проворчал мужчина. – Большой синий шатер в четверти пути вокруг лагеря. У тебя есть собственные лошадь и меч, значит, ты можешь рассчитывать на хорошую плату.

Мужчина ткнул куда-то в сторону основной части армейского лагеря далеко за пределами частокола. Это Гавина не устраивало, он уже разглядел стяг Брина, реявший внутри.

– Я не рекрут, – отозвался Гавин, поворачивая Вызова так, чтобы получше рассмотреть собеседника. – Меня зовут Гавин Траканд. Я должен немедленно переговорить с Гаретом Брином по вопросу, не терпящему отлагательства.

Солдат приподнял бровь. Затем усмехнулся сам себе.

– Ты мне не веришь, – равнодушно произнес Гавин.

– Ты должен идти к капитану Элдану, – лениво протянул вояка, вновь указывая на далекий шатер.

Гавин перевел дыхание, пытаясь унять раздражение. – Если бы ты всего лишь послал за Брином, сам убедился бы, что…

– Нарываешься на неприятности? – спросил солдат, расправляя плечи. Остальные парни взяли алебарды наизготовку.

– Никаких неприятностей, – ровным тоном ответил Гавин. – Мне лишь надо…

– Если ты собираешься остаться в нашем лагере, – перебил его солдат, шагнув вперед, – тебе придется научиться поступать так, как тебе говорят.

Гавин встретился с ним взглядом.

– Очень хорошо. Можем сделать по-другому. Возможно, так будет быстрее.

Сержант положил руку на свой меч.

Гавин выдернул ноги из стремян и спешился. Было слишком трудно не убить этого мужчину, оставаясь в седле. Он выхватил меч из ножен с легким звуком, напоминающим вздох, как только его ноги коснулись земли. Гавин применил «Дуб Трясет Ветвями», не смертельный прием, часто применяющийся мастерами для обучения подопечных. Этот прием также был эффективен против большой группы людей с различным оружием.

Прежде чем сержанту удалось вытащить меч, Гавин врезался в него, целясь локтем в живот – прямо под плохо подогнанный нагрудник. Мужчина хрюкнул и согнулся. Тогда Гавин нанес ему удар в висок рукоятью меча – в следующий раз стражник хорошенько подумает, прежде чем надеть шлем набекрень, как сейчас. Затем Гавин перешел в стойку «Рассечение Шелка», чтобы разобраться с первым алебардщиком. Пока второй стражник звал на помощь, лезвие меча Гавина со звоном хлестнуло поперек кирасы первого, отбросив его назад. Гавин сбил его с ног и перешел в «Вихрь», чтобы блокировать удары двух других часовых.

К несчастью, ему пришлось нанести удары по ногам обоих алебардщиков. Гавин предпочел бы не ранить их, однако чем дольше длится схватка – даже такая же, как эта, против настолько неискушенных противников – тем более непредсказуемой становится. Он обязан был справиться быстро и основательно, а значит, нужно уложить двух солдат с кровоточащими ранами в бедрах. Сержант оставался без сознания от удара по голове, но первый солдат, пошатываясь, уже пытался подняться. Гавин отпихнул его алебарду в сторону, а затем впечатал сапог в лицо противника, повалив того на спину и разбив ему нос в кровь.

Вызов тихо заржал за спиной, фыркая и роя землю копытом. Боевой конь чувствовал схватку, но был хорошо обучен. Он знал, если поводья брошены, он должен стоять смирно. Гавин вытер лезвие меча о штанину, затем вложил его обратно в ножны. Раненые бойцы стонали на земле. Он похлопал Вызова по носу и вновь взял поводья. Позади Гавина обитатели лагеря начали пятиться, а затем и разбегаться. Из-за частокола показалась группа солдат с натянутыми луками. Это было плохо. Гавин обернулся к ним, сняв ножны с мечом и отбросив их на землю перед солдатами.

– Я безоружен, – сказал он, перекрикивая стоны раненых. – И никто из этих четверых сегодня не умрет. Ступайте и скажите своему генералу, что один мастер клинка только что свалил его охрану за десять ударов сердца. Я – его давний ученик. Он захочет меня повидать.

Один из мужчин бросился вперед, чтобы поднять меч Гавина, а другой махнул посыльному. Остальные даже и не подумали опустить луки. Один из поверженных бойцов принялся отползать прочь. Гавин развернул Вызова, приготовившись укрыться за ним, если солдаты начнут стрелять. Он предпочел бы, чтобы до этого не дошло, однако из них двоих Вызов с большей вероятностью переживет несколько выстрелов из лука с близкого расстояния, нежели сам Гавин.

Несколько солдат рискнули приблизиться, чтобы помочь своим пострадавшим друзьям. Рослый сержант пришел в себя и сейчас сидел, вполголоса сыпля проклятиями. Гавин застыл, стараясь не делать угрожающих движений.

Возможно, ввязавшись в драку с солдатами, он сделал ошибку, но он и так уже потратил впустую слишком много времени. К этому моменту Эгвейн уже могла быть мертва! Когда такой человек, как этот сержант, пытается утвердить свое превосходство, остается лишь два варианта. Можно прорываться через толщу бюрократии, убеждая каждого встречного вояку в своей полезности. Либо можно спровоцировать беспорядки. Второй путь был быстрее, тем более что в лагере, очевидно, находилось достаточное количество Айз Седай, способных Исцелить несколько раненых солдат.

Наконец, из-за частокола показалась небольшая группа людей. Их форма была безупречна, движения опасны, а лица суровы. Во главе шел плотный коренастый мужчины с квадратным лицом и седыми висками. Гавин улыбнулся: Брин собственной персоной. Ставка оправдалась.

Капитан-Генерал заметил Гавина, затем прошел дальше и быстро осмотрел раненых. Наконец он качнул головой:

– Встать, сержант Кордс, – приказал он солдату.

Коренастый сержант поднялся:

– Сэр!

Брин оглянулся на Гавина:

– В следующий раз, когда к воротам подъедет человек, который заявит о благородном происхождении и попросит о встрече со мной, посылай за офицером. Немедленно. Даже если он зарос двухмесячной бородой и пропах дешевым элем. Понятно?

– Да, сэр, – ответил сержант, покраснев. – Ясно, сэр.

– Проследите, чтобы вашим людям оказали помощь, сержант, – велел Брин, все еще глядя на Гавина. – А ты, следуй за мной.

Гавин стиснул зубы. Гарет Брин не обращался так к нему с тех пор, как он начал бриться. Однако он и не ждал, что тот будет доволен. Внутри частокола Гавин заметил мальчишку, вероятно, конюха или посыльного. Он вручил юнцу поводья Вызова с указанием проследить, чтобы о коне позаботились. Затем Гавин забрал у солдата свой меч и поспешил следом за Брином.

– Гарет, – начал Гавин, догнав его. – Я…

– Придержите свой язык, молодой человек, – не оборачиваясь, ответил Брин. – Я еще не решил, что с вами сделать.

Гавин захлопнул рот. Это было слишком! Он все еще являлся братом законной Королевы Андора, и будет Первым Принцем Меча, если Илэйн займет и удержит престол! Брин должен выказывать ему уважение!

Но порой Брин был упрямее вепря. Гавин прикусил язык. Они подошли к высокому остроконечному шатру с двумя часовыми у входа. Брин, нагнувшись, шагнул внутрь, и Гавин последовал за ним. Внутри было чище и опрятнее, чем ожидал юноша. Стол был заполнен свернутыми картами и тщательно сложенными листами бумаги, постель в углу была заботливо застлана, углы одеяла аккуратно заправлены. Вероятно, у Брина кто-то тщательно прибирался.

Брин сложил руки за спиной, лицо Гавина отразилось в его начищенном нагруднике, когда он повернулся к юноше.

– Ладно. Объясни, что ты здесь делаешь.

Гавин выпрямился.

– Генерал, – сказал он. – Полагаю, вы что-то путаете. Я более не ваш ученик.

– Я знаю, – коротко бросил Брин. – Мой ученик никогда бы не позволил себе столь ребяческую выходку, дабы привлечь мое внимание.

– Дежурный сержант был слишком воинственно настроен, а у меня не хватило терпения вразумить дурака. Это казалось лучшим выходом.

– Лучшим для чего? – спросил Брин. – Разозлить меня?

– Послушай, – сказал Гавин, – возможно, я несколько поспешил, но у меня важная цель. Ты должен меня выслушать.

– А если нет? – спросил Брин. – Если вместо этого я вышвырну тебя из своего лагеря как испорченного мальчишку-принца с чрезмерной гордыней и недостатком ума?

Гавин нахмурился.

– Осторожнее, Гарет. Я многому научился со времен нашей последней встречи. Думаю, ты обнаружишь, что тебе не одержать надо мной верх на мечах так легко, как когда-то прежде.

– Даже не сомневаюсь, – ответил Брин. – Во имя Света, мальчик! Ты всегда был талантлив. Но неужели тебе кажется, что одно только твое мастерство владения мечом делает твои слова весомее? Я должен слушать тебя лишь потому, что иначе ты убьешь меня? Я считал, что обучил тебя куда лучше.

Брин постарел с тех пор, как Гавин видел его последний раз. Однако возраст не согнул Брина, лишь придал ему большую солидность. Чуть больше седины на висках, чуть больше морщин у глаз, но еще крепкая и достаточно стройная фигура, чтобы он казался моложе своих лет. Увидев Гарета Брина, каждый сразу сказал бы, что видит мужчину в расцвете, а не на закате его сил.

Гавин встретился глазами с генералом, стараясь подавить рвущийся наружу гнев. Брин спокойно выдержал его взгляд. Несгибаемый, каким и должен быть генерал. Таким должен быть и Гавин.

Гавин отвернулся, ему вдруг стало стыдно.

– Свет, – прошептал он, отпустив рукоять меча и поднеся руку к голове. Внезапно он почувствовал смертельную усталость. – Мне жаль, Гарет. Ты прав. Я вел себя как дурак.

Брин хмыкнул.

– Рад это слышать. А то я начал было задаваться вопросом, что же с тобой случилось.

Гавин вздохнул, вытерев лоб, и ощутил желание глотнуть чего-нибудь прохладного. Его гнев таял, и усталость все сильнее брала свое.

– Год выдался тяжелым, – произнес он, – и я чуть не загнал себя, добираясь сюда. Я на грани безумия.

– Ты не одинок в этом, парень, – отозвался Брин. Глубоко вздохнув, он подошел к маленькому столику и плеснул что-то в кубок для Гавина. Это оказался теплый чай, но Гавин с радостью принял его и отпил.

– Нынешние времена – серьезное испытание для людей, – сказал Брин, наполняя свой кубок. Сделав глоток, он поморщился.

– Что? – спросил Гавин, взглянув на его кубок.

– Ничего. Я презираю эту микстуру.

– Тогда почему пьешь? – поинтересовался Гавин.

– Считается, что она укрепляет мое здоровье, – проворчал Брин. Прежде, чем Гавин успел задать следующий вопрос, генерал продолжил – Так что, ты собираешься ждать, пока я надену на тебя колодки, прежде чем поведаешь, что заставило тебя пробиваться в мой штаб?

Гавин шагнул вперед.

– Гарет, это из-за Эгвейн. Они схватили ее.

– Айз Седай из Белой Башни?

Гавин упрямо кивнул.

– Я знаю, – Брин сделал еще один глоток и вновь поморщился.

– Мы должны отправиться за ней! – воскликнул Гавин. – Я приехал, чтобы просить тебя о помощи. Я намерен ее спасти.

Брин тихо фыркнул.

– Спасти? И как ты намереваешься проникнуть в Белую Башню? Даже Айил не смогли прорваться в город.

– Они просто не хотели, – возразил Гавин. – Да и мне нет нужды захватывать город, мне необходимо всего лишь провести небольшой отряд внутрь, а затем вывести одного человека. В каждой скале есть трещины. Я найду способ.

Брин отставил кубок. Он посмотрел на Гавина, непреклонный, закаленный жизнью – само воплощение благородства.

– Скажи мне вот что, парень. Как ты собираешься уговорить ее уйти с тобой?

Гавин вздрогнул.

– Она будет рада уйти. Почему должно быть иначе?

– Потому что она запретила нам спасать ее, – ответил Брин, вновь складывая руки за спиной. – По крайней мере, так я понял. Айз Седай не слишком со мной откровенничают. Кто-то скажет, что они должны больше доверять человеку, которому поручили вести всю эту осаду. Как бы то ни было, Амерлин каким-то образом может с ними связываться, и она велела им оставить всё как есть.

Что? Это просто смехотворно! Очевидно, Айз Седай подтасовывают факты.

– Брин, она пленница! Я слышал разговор Айз Седай о том, что ее ежедневно избивают. Они ее казнят!

– Не знаю, – отозвался Брин. – Она там уже несколько недель, а они все еще ее не убили.

– Убьют, – настойчиво произнес Гавин. – Ты знаешь, что убьют. Возможно, порой нужно провести поверженного врага перед своими солдатами, но, в конце концов, все равно придется выставить его голову на пике, чтобы все узнали, что он уже мертв. Ты знаешь, что я прав.

Брин внимательно посмотрел на него, затем кивнул.

– Возможно, да. Однако я все равно бессилен что-либо сделать. Я связан присягой, Гавин. Я не могу ничего сделать, пока эта девочка мне не велит.

– Ты позволишь ей умереть?

– Если это необходимо, чтобы сдержать присягу, – значит, позволю.

Если Брина связывала присяга…. Что ж, скорее он услышит, как солжет Айз Седай, чем увидит Гарета Брина нарушающим свое слово. Но Эгвейн! Должно быть что-то, что он сможет сделать!

– Я попытаюсь добиться для тебя встречи с некоторыми из Айз Седай, которым служу, – сообщил Брин. – Возможно, они смогут что-либо сделать. Если тебе удастся убедить их, что спасение необходимо, и Амерлин сама хотела бы этого, тогда посмотрим.

Гавин кивнул. По крайней мере, это было уже кое-что.

– Благодарю.

Брин безразлично отмахнулся.

– Хотя я должен был бы сейчас лицезреть тебя закованным в колодки. Хотя бы за то, что ты ранил трех моих людей.

– Заставь Айз Седай Исцелить их, – ответил Гавин. – Как я слышал, у тебя хватает сестер, которые заставляют что-то делать тебя.

– Ба! – произнес Брин. – Мне редко удается убедить их Исцелить солдата, если его жизни ничто не угрожает. На днях один из моих людей получил серьезную травму, упав с лошади, а мне сказали, что Исцеление лишь приучит его быть беспечным. «Пусть боль будет ему уроком», – заявила проклятая баба. – «Возможно, в следующий раз, когда сядет на лошадь, он не захочет становиться посмешищем для своих приятелей».

Гавин поморщился.

– Но, конечно, для этих солдат они сделают исключение. В конце концов, они пострадали от руки противника.

– Посмотрим, – повторил Брин. – Сестры редко посещают солдат. У них хватает и своих забот.

– Я видел одну из них во внешнем лагере, – рассеянно произнес Гавин, бросив взгляд через плечо.

– Молодую девушку? Темноволосая, лицо не безвозрастное?

– Нет, именно Айз Седай. Я так говорю как раз из-за ее лица. Слегка полноватая, светловолосая.

– Вероятно, просто ищет себе Стража, – произнес Брин, вздохнув. – Они так делают.

– Я так не думаю, – отозвался Гавин, глядя через плечо. – Она пряталась среди прачек.

Как только он подумал об этом, то понял, что она вполне могла быть шпионом сторонников Белой Башни.

Брин еще больше помрачнел. Вероятно, он подумал о том же самом.

– Показывай, – сказал он, шагнув к откидным створкам палатки. Отбросив их в сторону, Брин вновь ступил на утренний свет, и Гавин последовал за ним.

– Ты так и не объяснил, что здесь делаешь, Гавин, – напомнил Брин по пути через хорошо устроенный лагерь. Встречные солдаты приветствовали своего генерала.

– Я уже говорил, – ответил Гавин, его рука удобно покоилась на рукояти меча. – Я намерен найти способ спасти Эгвейн из смертельной западни.

– Я спрашиваю, не что ты делаешь в моем лагере. Я подразумевал, почему ты оказался в этом районе. И почему не вернулся в Кэймлин, чтобы помочь сестре?

– У тебя есть новости об Илэйн, – выпалил Гавин, останавливаясь. Свет! Он должен был спросить об этом раньше. Он действительно устал. – Я слышал, что прежде она находилась тут, в лагере. Она вернулась в Кэймлин? Она в безопасности?

– Она давно покинула нас, – сказал Брин. – Но, кажется, у неё всё хорошо.

Он остановился, взглянув на Гавина.

– Ты хочешь сказать, что ничего не знаешь?

– Что именно?

– Что ж, слухи ненадежны, – сказал Брин, – но многое подтвердили те Айз Седай, что Перемещались в Кэймлин, чтобы узнать новости. Твоя сестра заняла Львиный Трон. Кажется, она смогла справиться с большей частью того беспорядка, который достался ей в наследство от вашей матери.

Гавин глубоко вздохнул. «Хвала Свету! – подумал он, закрыв глаза. – Илэйн жива. Илэйн удерживает трон». Он открыл глаза, и пасмурное небо, казалось, просветлело. Гавин продолжил идти; Брин шел в ногу рядом с ним.

– Значит, ты действительно не знал, – произнес Брин. – Где ж тебя носило, парень? Теперь ты – Первый Принц Меча, или будешь им, когда вернешься в Кэймлин. Твое место рядом с сестрой.

– Сначала Эгвейн.

– Ты поклялся, – жестко сказал Брин. – В моем присутствии. Неужели ты позабыл об этом?

– Нет, – ответил Гавин. – Однако если Илэйн заняла трон, то она в безопасности. Я спасу Эгвейн и хоть на веревке притащу её в Кэймлин, где смогу за ней присматривать. Где я смогу присматривать за ними обеими.

Брин фыркнул.

– Мне было бы интересно увидеть, как ты попытаешься исполнить первую часть плана, – заметил он. – И, тем не менее, почему тебя не было вместе с Илэйн, когда она пыталась занять трон? Чем ты был занят, что оно стало для тебя важнее этого?

– Я… запутался, – ответил Гавин, глядя прямо перед собой.

– Запутался? – переспросил Брин. – Ты был в Белой Башне, когда всё это… – он внезапно умолк. Некоторое время они шли рядом.

– Где ты слышал разговор сестер о пленении Эгвейн? – спросил Брин. – Как узнал, что ее подвергают наказаниям?

Гавин промолчал.

– Кровь и проклятый пепел! – воскликнул Брин. Генерал редко сквернословил. – Я знал, что человек, совершавший те вылазки против меня, был слишком хорошо осведомлен. А я искал предателей среди своих офицеров!

– Теперь это не имеет значения.

– Об этом судить мне, – сказал Брин. – Ты убивал моих людей. Возглавлял рейды против меня!

– Они были направлены против мятежниц, – произнес Гавин, устремив на Брина твердый взгляд. – Ты можешь обвинять меня за то, как я добился с тобой встречи, но неужели ты искренне ждешь, что я почувствую вину за то, что помогал Белой Башне защищаться против осаждающих ее войск?

Брин умолк. Затем коротко кивнул.

– Хорошо. Но это превращает тебя в командующего вражеской армией.

– Уже нет, – ответил Гавин. – Я ушел в отставку.

– Но…

– Я помогал им, – сказал Гавин, – однако больше я этого не делаю. Ничто из того, что я увижу здесь, не станет известно твоим врагам, Брин. Клянусь Светом.

Брин не спешил с ответом. Они миновали палатки, в которых расположились офицеры, и приблизились к частоколу.

– Хорошо, – произнес Брин, – я готов поверить, что ты не слишком изменился, чтобы нарушить данное тобой слово.

– Я не изменил бы такой клятве, – резко отозвался Гавин. – Как ты мог в этом усомниться?

– За последнее время я познакомился с довольно неожиданными способами трактовать слова клятв, – ответил Брин. – Я сказал, что верю тебе, парень. И я действительно верю. Но ты все еще не объяснил мне, почему не вернулся в Кэймлин.

– Эгвейн была с Айз Седай, – сказал Гавин. – Насколько мне было известно, Илэйн тоже. Вот и мне остаться с Айз Седай показалось хорошим выходом, хотя я не был уверен, что мне по нраву правление Элайды.

– Что для тебя значит Эгвейн? – тихо спросил Брин.

Гавин встретил его взгляд.

– Не знаю, – признался он. – Хотел бы я сам это знать.

К его удивлению, Брин рассмеялся.

– Вижу – и понимаю. Ну, давай поищем ту Айз Седай, которую, как ты думаешь, ты видел.

– Я действительно видел ее, Гарет, – произнес Гавин, кивнув часовым у ворот. Бойцы отсалютовали Брину, но продолжили внимательно следить за Гавином, словно за древесной копьеголовкой. Так и должно быть.

– Посмотрим, – сказал Брин. – Как бы там ни было, я хочу, чтобы ты дал слово, что, как только я добьюсь для тебя встречи с лидерами Айз Седай, ты вернешься в Кэймлин. Оставь Эгвейн нам. Ты должен помочь Илэйн. Твое место рядом с ней, в Андоре.

– То же самое я мог бы сказать о тебе, – Гавин всматривался в многочисленных гражданских, населявших лагерь. Где он видел ту женщину?

– Мог бы, – резко ответил Брин, – и ошибся бы. Твоя мать позаботилась об этом.

Гавин уставился на него.

– Она отправила меня в отставку, Гавин. Выпроводила меня под угрозой смерти.

– Это невозможно!

Брин помрачнел.

– Я тоже так считал. Но, тем не менее, это правда. Вещи, которые она говорила… Их было больно слышать, Гавин. Действительно больно.

Больше Брин не сказал ни слова, однако это говорило о многом. Гавин никогда не слышал от этого человека хоть слово недовольства своим положением или приказами, отданными ему. Он был предан Моргейз, настолько предан, насколько любой правитель мог лишь надеяться. Гавин не знал никого более надежного, и никого менее расположенного к жалобам.

– Вероятно, это было частью какого-то плана, – сказал Гавин. – Ты знаешь Мать. Если она причинила тебе боль, значит, на то была причина.

Брин покачал головой.

– Никаких причин, кроме глупой любви к этому щеголю Гейбрилу. Она практически разрушила Андор из-за своей одержимости им.

– Она никогда бы такого не допустила! – воскликнул Гавин. – Гарет, кому, как не тебе это знать!

– Точно, – ответил Брин, понизив голос. – Хотел бы я и вправду это знать.

– У нее была иная причина, – упрямо повторил Гавин. Он почувствовал, как в нем закипает новая волна гнева. Попадавшиеся по пути торговцы провожали их взглядами, но не говорили ничего. Вероятно, они знали, что к Брину лучше не приставать.

– Однако теперь мы никогда не узнаем этого наверняка, раз она мертва. Проклятый ал'Тор! Не могу дождаться того дня, когда проткну его.

Брин решительно посмотрел на Гавина.

– Ал'Тор спас Андор, сынок. По крайней мере, сделал все, что было в его силах.

– Как ты можешь так говорить? – сказал Гавин, отдергивая прочь руку. – Как можешь хорошо отзываться об этом чудовище? Он убил мою мать!

– Я не уверен, верю ли я этим слухам, – произнес Брин, потирая подбородок. – Но даже если они и верны, возможно, он оказал Андору услугу. Ты не представляешь, насколько тогда все было плохо, особенно под конец.

– Не верю своим ушам, – сказал Гавин, опуская руку на рукоять меча. – Я не собираюсь слушать, как порочат ее имя, Брин. Я не шучу.

Брин посмотрел ему в глаза. Его пристальный взгляд был как никогда тверд. Словно его глаза были вырезаны из гранита.

– Я всегда говорю правду, Гавин. И мне плевать, если кто-то оспаривает это. Тяжело слышать? Что ж, прожить это было еще тяжелее. Ничего хорошего в жалобах нет. Но ее сын должен знать. Под конец, Гавин, твоя мать, околдованная Гейбрилом, обернулась против Андора. Ее нужно было сместить. Если ал'Тор сделал это вместо нас, мы должны благодарить его.

Гавин покачал головой: гнев и шок боролись в нем друг с другом. Неужели это Гарет Брин?

– И это не слова отвергнутого любовника, – произнес Брин с окаменевшим лицом. Он говорил негромко, на ходу, гражданские расступались, освобождая им дорогу. – Я могу признать, что женщина могла отказать в особом расположении одному мужчине и даровать его другому. Да, Моргейз как женщину я могу простить. Но Моргейз – королеву? Она отдала государство тому змею. Она приказала бичевать и бросить в темницу своих сторонников. Она была не в себе. Иногда, когда рука солдата начинает гнить, ее необходимо ампутировать, дабы сохранить человеку жизнь. Мне больно это говорить, и я доволен успехом Илэйн, а ты должен похоронить свою ненависть к ал'Тору. Проблема была не в нем. Проблемой была твоя мать.

Гавин стиснул зубы. «Никогда, – подумал он. – Я никогда не прощу ал'Тора. Не за это».

– По твоему взгляду несложно угадать твои намерения, – сказал Брин. – Тем разумнее будет для тебя вернуться в Андор. Сам увидишь. Если не веришь мне, спроси свою сестру. Послушай, что она обо всем этом думает.

Гавин резко кивнул. Достаточно об этом. Впереди он заметил место, где увидел ту женщину. Он всмотрелся в ряды прачек вдалеке, затем развернулся и зашагал прямиком к ним, протиснувшись между двумя продававшими яйца торговцами с клетками, полными цыплят.

– Сюда, – возможно излишне резко произнес он.

Он не смотрел, последовал ли Брин за ним. Вскоре генерал догнал его с рассерженным видом, однако не сказал ни слова. Они пробирались сквозь толпу, лавируя среди людей в коричневых и уныло серых одеждах, и вскоре приблизились к ряду женщин, стоящих на коленях перед парой длинных деревянных желобов, медленно наполнявшихся водой. Стоящие в дальнем конце мужчины лили туда воду, а женщины сначала стирали одежду в мыльной воде, затем ополаскивали ее в желобе с чистой. Неудивительно, что земля вокруг была пропитана влагой! По крайней мере, тут пахло мылом и чистотой.

Рукава платьев были закатаны, обнажая руки. Большинство женщин праздно болтали за работой, пока стирали одежду на досках, прислоненных к бортам желоба. На всех были коричневые юбки – вроде той, что Гавин видел на Айз Седай. Не снимая руку с эфеса меча, Гавин оглядел женщин со спины.

– Которая из них? – спросил Брин.

– Минутку, – отозвался Гавин. Женщин было много. Действительно ли он видел то, о чем подумал? Почему Айз Седай оказалась именно в этом лагере? Вряд ли Элайда отправила бы шпионить Айз Седай: их лица были слишком узнаваемы.

Конечно, если их лица были столь узнаваемы, почему он не мог узнать ее сейчас?

А потом он увидел ее. Она была единственной, кто не болтал с товарками во время работы. Она стояла на коленях, склонив голову. Её лицо скрывал желтый платок, повязанный вокруг головы, из-под которого виднелось лишь несколько выбившихся светлых локонов. Ее поза была столь покорна, что он едва не прошел мимо, однако она выделялась своими формами. Она была полновата, и у нее единственной из всех женщин был желтый платок. Гавин зашагал вдоль ряда работающих женщин, некоторые из них поднялись, уперев руки в бедра, и недвусмысленно говорили, что «солдаты с их большими ногами и неуклюжими локтями» должны держаться подальше от занятых работой женщин. Гавин проигнорировал их, продолжив свой путь, пока не оказался рядом с желтым платком.

«Это безумие, – подумал Гавин. – За всю историю не существовало ни одной Айз Седай, которая могла бы заставить себя принять столь покорную позу».

Брин остановился рядом с ним. Гавин наклонился, пытаясь разглядеть лицо женщины. Она еще сильнее согнулась, яростней терзая рубаху в желобе перед собой.

– Женщина, – сказал Гавин, – могу ли я увидеть твое лицо?

Она не ответила. Гавин взглянул на Брина. Генерал наклонился и нерешительно потянул платок полной женщины назад. Лицо под ним определенно было лицом Айз Седай, с характерными безвозрастными чертами. Она даже не подняла взгляд. Просто продолжала работать.

– Я говорила, что это не сработает, – пробормотала крупная женщина неподалеку. Она поднялась и вразвалочку пошла вдоль линии прачек, на ней было коричневое с зеленым платье свободного покроя. – Миледи, говорила я ей, вы можете делать, что вам угодно, я не вправе отказывать вам, но кто-нибудь обязательно обратит на вас внимание.

– Ты главная среди них, – сказал Брин.

Крупная женщина решительно кивнула, тряхнув рыжими кудрями.

– Верно, Генерал, – она обернулась к Айз Седай, присев в реверансе. – Леди Тагрин, я действительно вас предупреждала. Испепели меня Свет, но это так. Мне действительно жаль.

Женщина по имени Тагрин склонила голову. Неужели на ее щеках были слезы? Как такое вообще было возможно? Что происходит?

– Миледи, – произнес Брин, опускаясь на корточки возле нее. – Вы Айз Седай? Если это так, и вы велите мне уйти, я так и сделаю, не задав ни одного вопроса.

Хороший заход. Если она действительно Айз Седай, то не сможет солгать.

– Я не Айз Седай, – прошептала женщина.

Нахмурившись, Брин посмотрел на Гавина. Раз она отрицает это, то что это значит? Айз Седай не могут лгать. Значит…

Женщина тихо продолжила:

– Меня зовут Шимерин. Когда-то я была Айз Седай. Но больше ею не являюсь. С тех пор, как… – она вновь опустила взгляд. – Прошу вас, просто оставьте меня наедине с моим позором.

– Хорошо, – ответил Брин. Однако он колебался. – Тем не менее, мне нужно, чтобы вы побеседовали с некоторыми сестрами из лагеря. Они отрежут мне уши, если я не приведу вас к ним.

Женщина, Шимерин, вздохнула, но поднялась.

– Пойдем, – сказал Брин Гавину. – Не сомневаюсь, что они также захотят поговорить с тобой. Лучше покончить с этим побыстрее.

Глава 25. Во Тьме.

Грядущая буря

Шириам заглянула в свою темную палатку, подождала, но ничего не заметила внутри. Удовлетворенно улыбнувшись, она шагнула внутрь и закрыла створки палатки. На этот раз все было хорошо.

До сих пор она, прежде чем войти, непременно проверяла палатку в поисках кого-то, кто несколько раз поджидал ее внутри. Кто-то, кого она ни разу не смогла почувствовать, хотя чувствовала, что была должна. Да, Шириам была начеку, и, вероятно, не потеряет бдительность еще много месяцев, но сейчас в этом не было необходимости. Никаких призраков, поджидавших, чтобы наказать ее.

Небольшая квадратная палатка была достаточно велика, чтобы выпрямиться в полный рост. Вдоль одной стенки стояла раскладушка, вдоль другой – сундук. Поставь в комнатушку стол, и места останется столь мало, что она с трудом сможет передвигаться. Кроме того, поблизости, в пустующем шатре Эгвейн, был вполне приличный стол.

Поговаривали, что тот пустующий шатер стоит передать другим. Несмотря на то, что каждую неделю устанавливали новые палатки, многим сестрам приходилось ютиться в одной. Но палатка Амерлин была символом. Пока есть надежда на возвращение Эгвейн, ее палатка будет оставаться свободной. Безутешная Чеза, которую Шириам до сих пор заставала плачущей по своей хозяйке, сохраняла жилище в чистоте. Что ж, пока Эгвейн отсутствует, ее палатку Шириам использовала для всех своих нужд. Единственное – она там не ночевала. В конце концов, все ожидали, что Хранительница Летописей Амерлин будет вести ее дела.

Присев на койку, Шириам вновь улыбнулась. Совсем недавно ее жизнь представляла собой нескончаемую череду отчаяния и боли. Сейчас все закончилось благодаря Романде. Что бы ни думала Шириам об этой глупой женщине, именно Романда прогнала Халиму из лагеря, а вместе с ней исчезли и наказания.

Боль вернется. Мука и кара всегда были частью ее служения. Но она научилась ценить и лелеять мгновения покоя.

Временами она сожалела, что не смогла удержать свой рот на замке и не задавать вопросы. Но так случилось, и теперь она здесь. Ее преданность, как и было обещано, принесла ей власть. Однако никто не предупреждал ее, что будет еще и боль. Нередко она жалела, что не выбрала Коричневую Айя и не спряталась в какой-нибудь библиотеке, чтобы никогда никого не видеть. Но теперь она там, где есть. И бесполезно задаваться вопросом о том, что могло бы быть.

Вздохнув, она сняла платье и сменила сорочку. Все это она проделала в темноте. Расход свечей и масла строго контролировался, а при постепенно истощавшихся запасах мятежниц она вынуждена была беречь то, что имела, для более подходящего момента.

Она улеглась в постель, укрывшись одеялом. Шириам не была столь наивной, чтобы чувствовать вину за свои поступки. Каждая сестра в Белой Башне стремилась возвыситься. В этом заключался смысл жизни! Не существовало Айз Седай, которая не ударила бы своим сестрам в спину, если надеялась получить преимущество. Друзья Шириам были всего лишь более… искусны в подобных вещах.

Ну почему конец всех времен должен был наступить именно сейчас? Прочие ее сподвижницы говорили о том, какая честь и слава им выпала – жить в подобные времена, но Шириам была не согласна. Она примкнула к ним, чтобы возвыситься на политическом поприще в Белой Башне, получить власть, чтобы наказать тех, кто ей досаждал. Она никогда не хотела участвовать в окончательном расчете с Возрожденным Драконом, и, конечно же, никогда не желала иметь никаких дел с Избранными!

Но теперь ничего не поделаешь. Лучшим выходом было наслаждаться покоем свободы от побоев и самодовольной болтовни Эгвейн. Это уж точно…

Около ее палатки появилась женщина, обладающая большим потенциалом в Силе.

Шириам распахнула глаза. Она, как и любая сестра, могла ощущать женщин, способных направлять. «Проклятый пепел! – нервно подумала она, зажмуриваясь. – Только не снова!».

Створки палатки слегка колыхнулись. Шириам открыла глаза, чтобы разглядеть угольно-черную фигуру, стоявшую возле ее раскладушки. Блики лунного света, проникающие сквозь колышущиеся створки, лишь обрисовывали контуры фигуры. Женщина была окутана неестественной тьмой, которая лентами черной ткани развевалась за ее спиной. Лицо скрывали глубокие тени. Затаив дыхание, Шириам вскочила с постели и склонилась в низком полоне. В палатке едва хватало места, чтобы она могла преклонить колени. Она съежилась, ожидая, когда боль снова обрушится на нее.

– А… – раздался резкий голос. – Очень хорошо. Ты послушна. Я довольна.

Это была не Халима. Когда та появлялась, Шириам не была способна ее ощутить. Как оказалось, та все это время направляла саидин. К тому же Халима никогда не являлась столь… театрально.

Какая мощь! Похоже на то, что это была одна из Избранных. Или, по крайней мере, одна из самых сильных слуг Великого Повелителя, занимающая заметно более высокое положение, нежели Шириам. Это пробрало ее до костей, и, дрожа, она склонилась.

– Я живу, чтобы служить, Великая Госпожа, – быстро проговорила Шириам. – Я – та, кто счастлива склониться перед вами, жить в эти времена…

– Прекрати мямлить, – рявкнул голос. – Ты неплохо здесь устроилась, я права?

– Да, Великая Госпожа, – отозвалась Шириам. – Я – Хранительница Летописей.

Фигура фыркнула:

– Хранительница у кучки оборванок, так называемых Айз Седай, да еще и мятежных. Но это несущественно. Ты нужна мне.

– Я живу, чтобы служить, Великая Госпожа, – повторила Шириам, разволновавшись. Что этому существу от нее нужно?

– Эгвейн Ал'Вир. Она должна быть низложена.

– Что? – пораженно переспросила Шириам. Поток Воздуха, обжигая, хлестнул ее по спине. «Дура! Решила умереть?».

– Прошу прощения, Великая Госпожа, – быстро произнесла она. – Простите мою несдержанность. Однако именно по приказу одного из Избранных я помогла возвысить ее до Амерлин!

– Верно, но она оказалась… скверным выбором. Нам нужен был ребенок, а не женщина с детским лицом. Ее нужно убрать. Ты должна убедить эту кучку глупых мятежниц прекратить ее поддерживать. И положить конец тем проклятым встречам в Тел'аран'риоде. Как столь многие из вас проникают туда?

– У нас есть тер'ангриалы, – нерешительно ответила Шириам. – Некоторые в форме янтарных пластинок, некоторые в форме железных дисков. А также несколько колец.

– А, ткачи снов, – произнесла фигура. – Да, они могли бы пригодиться. Сколько?

Шириам заколебалась. Первым желанием было солгать или уклониться от ответа – похоже, эту информацию возможно было утаить от фигуры. Но лгать одной из Избранных? Плохой выбор.

– Их было двадцать, – честно ответила она. – Но один остался у женщины по имени Лиане, которая была захвачена. Поэтому их осталось лишь девятнадцать.

Как раз достаточно для встреч с Эгвейн в Мире Снов: по одному на каждую Восседающую и один непосредственно для Шириам.

– Да, – прошипела скрытая тенью фигура. – Действительно пригодятся. Укради ткачей снов и отдай их мне. Эта чернь не смеет мешаться под ногами у Избранных.

– Я… – украсть тер'ангриалы? Как ей это проделать! – Я живу, чтобы служить, Великая Госпожа.

– Да, ты живешь для этого. Достань для меня эти вещи и будешь вознаграждена. Подведешь меня… – фигура мгновение помедлила. – В твоем распоряжении три дня. Каждый из ткачей снов, который ты не сумеешь раздобыть за это время, будет стоить тебе пальца руки или ноги.

С этими словами Избранная открыла Переходные Врата прямо посреди палатки и, шагнув в них, исчезла. Шириам успела мельком заметить знакомые плиты коридоров Белой Башни по ту сторону Врат.

Украсть ткачи снов! Все девятнадцать? За три дня? «Великая Тьма! – подумала Шириам, – Я должна была солгать об их количестве! Почему я не солгала?».

Долгое время, выравнивая дыхание и размышляя о своем незавидном положении, она оставалась коленопреклоненной. Похоже, спокойное время кончилось.

Оно было недолгим.

* * *

– Конечно же, ее будут судить, – сказала Сине. Тихая Белая сидела на стуле, который принесли ей две Красные, поставленные следить за камерой Эгвейн.

Дверь в темницу была открыта, и находившаяся внутри Эгвейн сидела на стуле, также принесенном Красными. Обе ее надзирательницы – и пухлая Кариандра и жесткая Патринда – внимательно следили за ними из коридора, поддерживая щит вокруг Эгвейн. Они выглядели так, словно ожидали, что она вот-вот сорвется бежать, вырываясь на свободу.

Эгвейн не обращала на них внимания. Два дня заточения не были приятными, однако она перенесла их с достоинством. Несмотря на то, что они заперли ее в крохотной камере за дверью, не пропускающей свет. Несмотря на то, что они запретили ей переодеть окровавленное платье. Несмотря на то, что они били ее каждый день за ее обращение с Элайдой. Эгвейн не склонится.

Красные пускали к ней посетителей, как то предусматривал закон Башни, но весьма неохотно. Эгвейн была удивлена, что ее кто-то навещает, но Сине оказалась не единственной. Некоторые из тех, кто приходил к ней, были Восседающими. Любопытно. Тем не менее, Эгвейн истосковалась по новостям. Как Башня отреагировала на ее заключение? Сохранялся ли глубокий и широкий раскол между Айя, или ее действия положили начало их воссоединению?

– Элайда слишком явно нарушила закон Башни, – объяснила Сине. – И это засвидетельствовали Восседающие пяти различных Айя. Она пыталась настоять на суде, но неудачно. Однако были некоторые, кто прислушивались к ее аргументам.

– Каким именно? – Спросила Эгвейн.

– Что ты – Приспешница Темного, – сказала Сине. – И именно поэтому она изгнала тебя из Башни и потом подвергла наказаниям.

Эгвейн похолодела. Если Элайда получит поддержку своим доводам…

– Это не пройдет, – успокаивающе сказала Сине. – Здесь не какая-то захудалая деревушка, где достаточно намалевать на дверях Клык Дракона, чтобы обвинить человека.

Эгвейн приподняла бровь. Она выросла в «захудалой деревушке», и они никогда никого не обвиняли, основываясь на одних лишь слухах. Однако промолчала.

– Доказать подобное обвинение по канонам Башни достаточно трудно, – продолжила Сине. – Посему я полагаю, что она не будет пытаться это сделать на суде. Отчасти потому, что для этого ей пришлось бы дать тебе слово, а я подозреваю, что она хочет упрятать тебя ото всех.

– Да, – сказала Эгвейн, всматриваясь в бездельничавших неподалеку Красных. – Вероятно, ты права. Однако если она не может доказать, что я – Приспешница, и не сможет избежать суда…

– Это – не тот проступок, за который ее можно низложить, – ответила Сине. – Максимальное наказание, которого она заслуживает – формальное порицание со стороны Совета и епитимья на месяц. Палантин она сохранит.

«Однако потеряет большую часть доверия», – подумала Эгвейн. Это вдохновляло. Но где уверенность, что Элайда просто не упрячет ее подальше? Ей необходимо было продолжать давить на Элайду. Свет свидетель, как же это было трудно, будучи запертой целыми днями в крошечной камере! Хотя заключение было недолгим, упущенные возможности угнетали Эгвейн.

– Ты будешь присутствовать на суде? – спросила она.

– Конечно, – сказала Сине невозмутимо, как Эгвейн и ожидала от Белой. Некоторые Белые были слишком холодны и рациональны. Сине была более сердечна, однако, вместе с тем, весьма сдержанна. – Я же Восседающая, Эгвейн.

– Я полагаю, вы все еще видите следы активности Темного? – Эгвейн вздрогнула и посмотрела на пол своей темницы, вспомнив происшествие с Лиане. Ее собственная камера была куда более аскетичной, чем у Лиане, возможно, из-за обвинений ее в Приспешничестве.

– Да, – голос Сине стал тише. – Кажется, становится все хуже. Слуги умирают. Продовольствие портится. Целые сектора Башни беспорядочно перемещаются. Вчера вечером вторая кухня оказалась на шестом этаже, а весь сектор Желтых оказался в подвале. Это похоже на то, что случилось с Коричневыми ранее, и ту проблему до сих пор не решили.

Эгвейн кивнула. Учитывая то, как поменялись местами комнаты, тем послушницам, чьи комнаты не переместились внезапно, теперь пришлось разместиться на двадцать первом и двадцать втором этажах, где ранее находились покои Коричневой Айя. Все Коричневые – неохотно – переезжали в нижнее крыло. Были ли эти изменения постоянны? Прежде сестры жили непосредственно в Башне, а послушницы и принятые располагались в ее крыле.

– Ты должна обратить на это внимание, – тихо произнесла Эгвейн. – Продолжай напоминать сестрам, что Темный шевелится и что грядет Последняя Битва. Сосредоточь их внимание на объединении, а не на расколе.

Позади Сине одна из Красных проверила свечу на столе. Время, отведенное Эгвейн на прием посетителей, заканчивалось. Скоро ее вновь запрут, и она сможет лишь вдыхать запах пыльной, лежалой соломы за спиной.

– Ты должна хорошо потрудиться, Сине, – сказала Эгвейн, поднимаясь, когда Красные приблизились. – Сделай то, чего не могу я. И попроси о том же остальных.

– Я попытаюсь, – ответила Сине. Она стояла, наблюдая, как Красные забирали табурет Эгвейн и жестами велели ей вернуться в каморку. Потолок в ней был слишком низок, чтобы стоять в полный рост.

Эгвейн неохотно пошла, пригибаясь.

– Грядет Последняя Битва, Сине. Помни.

Белая кивнула, и дверь захлопнулась, оставив Эгвейн в темноте. Эгвейн села. Она чувствовала себя ослепшей! Что произойдет на суде? Даже если Элайда будет наказана, что будет с Эгвейн? Элайда попытается добиться ее казни. И у нее до сих пор на то есть основания, поскольку Эгвейн, по определению Белой Башни, выдавала себя за Престол Амерлин.

«Я должна быть тверда, – сказала себе Эгвейн, сидя в темноте. – Я сама заварила эту кашу и теперь должна вариться в ней, если это поможет защитить Башню». – Им известно, что она продолжала сопротивляться. Это было все, что она могла им дать.

Глава 26. Трещина в камне.

Грядущая буря

Авиенда обвела взглядом земли поместья, заполненные занятыми сборами людьми. Для мокроземцев, и мужчины и женщины Башира были хорошо подготовлены – они быстро и со знанием дела убирали палатки и готовили упряжь. И все же, по сравнению с Айил, остальные мокроземцы – кроме солдат – только создавали неразбериху. Женщины носились туда и обратно, словно боясь оставить какое-то дело неоконченным, а какую-то вещь не уложенной. Мальчишки-посыльные бегали с друзьями, пытаясь казаться занятыми, хотя, по сути, делать им было нечего. Палатки и имущество гражданских только-только начинали убирать и упаковывать, а ведь еще понадобятся лошади, фургоны и возницы, чтобы доставить все это туда, куда требовалось.

Авиенда покачала головой. Айил брали лишь то, что могли унести, и их военный отряд включал только воинов и Хранительниц Мудрости. Когда же в затяжных войнах одних копий было недостаточно, все рабочие и ремесленники знали, как быстро и с толком подготовиться к отбытию. В этом была честь. Честь, предполагающая, что каждый человек должен быть способен позаботиться о себе и своих вещах, не задерживая клан.

Она покачала головой, возвращаясь к своему заданию. Единственными, кто действительно не имел чести в такой день, были те, кто не работал. Она опустила палец в стоявшее перед ней на земле ведро с водой, затем подняла руку и занесла ее над вторым ведром. Капля воды свободно упала вниз. Она переместила руку и повторила все с начала.

Для любого мокроземца подобное наказание показалось бы бессмысленным. Они решили бы, что это легкая работа: сидеть на земле, прислонившись спиной к деревянным бревнам поместья, двигать рукой вперед и назад, опустошая одно ведро и по капле наполняя второе. Для них это едва ли было бы наказанием.

А все потому, что зачастую мокроземцы ленивы. Они предпочитают по капле набирать воду в ведра, а не таскать камни. Как бы там ни было, таскание камней предполагало активные движения, а они полезны для тела и разума. Переливание воды – бессмысленно. Бесполезно. Это наказание не позволяло размять ноги или поработать мускулами. Но она занималась им в то время, как остальные собирали палатки, готовясь выступать. Это делало наказание в десятки раз позорнее! Ее тох рос с каждым мгновением, которое Авиенда не тратила на помощь в сборах, но она ничего не могла с этим поделать.

Только переливать воду. Капля за каплей, капля за каплей.

Это злило ее. А злость вызывала стыд. Хранительницы Мудрости в таких ситуациях никогда не позволяют своим эмоциям взять над собой верх. Она должна быть терпеливой и попытаться понять, за что наказана. Однако даже попытка подобраться к решению проблемы вызывала у нее желание кричать. Сколько можно перебирать в уме одни и те же выводы? Возможно, она слишком глупа, чтобы в этом разобраться. Возможно, она не заслуживает быть Хранительницей Мудрости.

Она снова опустила руку в ведро, затем перенесла очередную каплю воды. Ей не нравилось то, что с ней делали эти наказания. Авиенда была воином, даже если больше не носила копье. Ни наказания, ни боль ее не страшили. Но она все сильнее и сильнее боялась, что падет духом и станет столь же бесполезной, как помраченные песками.

Она хотела стать Хранительницей Мудрости, отчаянно хотела. Осознав это, девушка очень удивилась, поскольку никогда не думала, что сможет желать чего-либо столь же страстно, как когда-то давно хотела получить копья. Однако, поскольку за последние месяцы она многое узнала о Хранительницах Мудрости, и её уважение к ним возросло, она сочла себя равной им, чтобы помочь им направлять Айил в эти труднейшие времена.

Последняя Битва станет испытанием, какого ее народ еще не знал. Эмис с остальными Хранительницами направляла все силы на защиту Айил, а Авиенда сидела и по капле переливала воду!

– С тобой все в порядке? – спросил чей-то голос.

Авиенда подскочила, столь резко дернув руку к своему ножу, что чуть не опрокинула ведра с водой.

В тени здания неподалеку от нее стояла женщина с коротко стриженными темными волосами. Руки Мин Фаршав были сложены на груди, она была одета в вышитую серебром синюю куртку. На шее она носила шарф.

Авиенда опустилась на землю, отпустив нож. Теперь она позволяет мокроземцам незаметно к себе подкрадываться?

– Я в порядке, – отозвалась она, изо всех сил пытаясь не покраснеть.

Ее тон и действия должны были показать, что она нисколько не пристыжена разговором, однако Мин, казалось, не обратила на это внимания. Женщина развернулась и посмотрела на лагерь.

– Тебе что…. нечем заняться?

На сей раз Авиенде не удалось сдержать румянец.

– Я делаю то, что должна.

Мин кивнула, и Авиенда постаралась выровнять дыхание. Она не могла позволить себе злиться на эту женщину. Ее первая сестра просила быть добрее к Мин Фаршав. Авиенда решила не обижаться. Мин не понимала, о чем говорила.

– Мне кажется, я должна поговорить с тобой, – сказала Мин, по-прежнему уставившись на лагерь. – Не уверена, к кому еще я могу обратиться. Я не доверяю Айз Седай, и он тоже. Я уверена, что сейчас он почти никому не доверяет. Возможно, даже мне.

Авиенда покосилась в сторону и увидела, что Мин наблюдает за Рандом ал'Тором, который шел через лагерь, одетый в черную куртку. Золотисто-рыжие волосы сверкали в полуденном свете. Он возвышался над сопровождавшими его салдэйцами.

Авиенда слышала о событиях предыдущей ночи, когда на него напала Семираг – одна из Предавшихся Тени собственной персоной. Авиенда пожалела, что не посмотрела на эту тварь прежде, чем та была убита. Она вздрогнула.

Ранд Ал'Тор сражался и победил. И хотя по большей части он вел себя глупо, он был опытным и удачливым воином. Кто еще из ныне живущих мог заявить, что лично сразил столько же Предавшихся Тени, сколько он? В нем было много чести.

Его сражения оставили в нем страшные раны, последствия которых были недоступны ее пониманию. Она ощущала его боль. Она чувствовала ее и во время нападения Семираг, хотя поначалу приняла эти ощущения за ночной кошмар. Она быстро поняла, что ошибалась. Ни один ночной кошмар не мог быть столь ужасен. Она до сих пор ощущала отголоски той невероятной боли, те волны муки, безумие внутри него.

Авиенда подняла тревогу, но недостаточно быстро. Из-за своей ошибки она имела к нему тох. Она займется этим, как только разберется со своими наказаниями. Если когда-нибудь разберется.

– Ранд Ал'Тор справится со своими проблемами, – отозвалась она, продолжая переливать воду по каплям.

– Как ты можешь так говорить? – спросила Мин, бросив на нее взгляд. – Неужели ты не чувствуешь его боль?

– Я чувствую всю боль и каждое ее мгновение, – процедила Авиенда сквозь зубы. – Но он должен встретиться лицом к лицу со своими испытаниями так же, как и я со своими. Возможно, настанет день, когда я и он сможем встретить их вместе, но это время еще не пришло.

«Сначала я должна стать ему ровней, – мысленно добавила она. – Я не буду стоять за его спиной, словно подчиненный».

Мин внимательно посмотрела на нее, и Авиенда ощутила холодок, задумавшись, какие видения явились женщине. Ее предсказания, как говорили, всегда сбывались.

– Ты не оправдала мои ожидания, – наконец произнесла Мин.

– Я обманула тебя? – нахмурясь отозвалась Авиенда.

– Нет, я не это имела в виду, – с легким смешком ответила Мин. – Я хотела сказать, что видимо ошибалась в отношении тебя. Я не была уверена, что думать после той ночи в Кэймлине, когда… ну когда мы все вместе связали узами Ранда. Я чувствую, что мы с тобой близки и в то же время далеки друг от друга, – она пожала плечами. – Я считала, что ты по прибытии в лагерь найдешь меня. Нам есть, о чем поговорить. Когда этого не произошло, я начала волноваться. Решила, что, возможно, оскорбила тебя.

– Ты не имеешь ко мне тох, – сказала Авиенда.

– Хорошо, – отозвалась Мин. – Я все еще иногда переживаю, что мы… дойдем до драки.

– И к чему хорошему это привело бы?

– Не знаю, – сказала Мин, пожимая плечами. – Я считала, что это будет в духе Айил. Бросить мне вызов на поединок чести. Из-за него.

Авиенда фыркнула.

– Драться из-за мужчины? Кто станет такое делать? Если бы ты имела ко мне тох, возможно, я могла бы потребовать, чтобы мы станцевали танец копий, но и это лишь в том случае, если бы ты была Девой Копья. И если бы я тоже по-прежнему оставалась ей. Полагаю, мы могли бы сразиться на ножах, однако это сложно назвать честным поединком. Какую честь можно приобрести в поединке с тем, кто не обладает нужными навыками?

Мин вспыхнула, словно Авиенда ее оскорбила. Какая любопытная реакция.

– Это еще не известно, – произнесла Мин, резко вытряхнув нож из рукава и быстро вращая его между костяшками пальцев. – Едва ли я беззащитна.

Нож исчез в другом ее рукаве. И почему мокроземцы постоянно хвастаются своими ножами? Том Мериллин этим тоже грешил. Неужели Мин не понимает, что Авиенда успеет трижды перерезать ей горло, пока она, словно уличный актер, вытаскивает свой нож? Тем не менее, Авиенда промолчала. Очевидно, Мин гордилась своим мастерством, и не было никакой необходимости ее смущать.

– Это не имеет значения, – сказала Авиенда, возвращаясь к своей работе. – Я стала бы сражаться с тобой только в том случае, если бы ты нанесла мне серьезное оскорбление. Моя первая сестра считает тебя другом, и я хотела бы относиться к тебе так же.

– Ладно, – произнесла Мин, складывая руки на груди и оглядываясь на Ранда. – Что ж, думаю, это неплохо. Должна заметить, что мне не слишком нравится идея делить его с кем-то.

Авиенда помедлила, затем опустила палец в ведро:

– Как и мне.

По крайней мере, ей не нравилась идея делить его с женщиной, которую она знает недостаточно хорошо.

– Тогда что будем делать?

– Оставим все, как есть, – ответила Авиенда. – У тебя есть то, что тебе нужно, а я занята другими проблемами. Когда что-то изменится, я скажу тебе.

– Как… откровенно с твоей стороны, – Мин казалась смущенной. – Говоришь, что занята другими проблемами? Вроде макания пальца в ведра с водой?

Авиенда снова покраснела.

– Да, – выпалила она. – Вот именно. Извини меня.

Она поднялась и, оставив ведра, зашагала прочь. Она понимала, что должна была сдержать свой нрав, но ничего не могла с этим поделать. Мин, постоянно напоминавшая про наказание. Собственная неспособность понять, чего от нее ждут Хранительницы Мудрости. Ранд ал'Тор, постоянно подвергающий себя опасности, и сама Авиенда, неспособная пошевелить даже пальцем, чтобы ему помочь.

Больше она не могла это выносить. Она прошла по бурой соломе на лужайке поместья, сжимая и разжимая кулаки, стараясь держаться от Ранда на расстоянии. Судя по тому, что уготовил ей этот день, мужчина вполне мог заметить ее сморщенный палец и спросить, зачем она так его вымочила! А если он обнаружит, что ее наказали Хранительницы Мудрости, то вполне может выкинуть какую-то глупость и выставить себя дураком. Мужчинам это было свойственно, а Ранду ал'Тору особенно.

Авиенда шла, пробираясь через снующих туда-сюда мокроземцев, по утоптанной земле, на которой, в тех местах, где раньше стояли палатки, темнела солома. Она миновала цепочку солдат, передающих друг другу мешки с зерном, чтобы сложить их в фургон, в который были впряжены два тяжеловоза.

Она шла, стараясь не лопнуть от возмущения. Честно говоря, она была близка к тому, чтобы как Ранд ал'Тор «выкинуть какую-нибудь глупость». Почему? Ну почему ей никак не удавалось понять, что она делала неправильно? Остальные айильцы в лагере, казалось, недоумевали вместе с ней, хотя, конечно же, не заговаривали с ней о наказании. Она хорошо помнила, как еще Девой Копья много раз наблюдала за подобными наказаниями, и всегда знала, что в дела Хранительниц Мудрости вмешиваться нельзя.

Она обогнула фургон и обнаружила, что вновь оказалась недалеко от Ранда ал'Тора. Он разговаривал с тремя квартирмейстерами Даврама Башира, возвышаясь над ними на целую голову. Один из них, мужчина с длинными черными усами, указывал на коновязи и что-то говорил. Ранд заметил Авиенду и протянул к ней руку, однако она быстро повернулась и направилась к северной части лужайки, где разместились айильцы.

Она стиснула зубы, без особого успеха пытаясь укротить свой гнев. Разве она не имела права злиться на саму себя? Миру вот-вот придет конец, а она день за днем отбывает наказания! Впереди она заметила небольшую группу Хранительниц Мудрости – Эмис, Бэйр и Мелэйн – стоявших рядом с горой собранных коричневых палаток. Компактные продолговатые свертки были снабжены ремнями для удобства переноски на плече.

Авиенде следовало вернуться к своим ведрам и удвоить усилия. Однако она этого не сделала. Словно ребенок, грозящий палкой болотному коту, кипящая от злости Авиенда направилась к Хранительницам Мудрости.

– Авиенда? – удивилась Бэйр. – Ты уже закончила со своим наказанием?

– Нет, не закончила, – ответила Авиенда, встав перед ними, уперев руки в бока. Ветер трепал ее юбку, но она не обращала на это внимания. Суетящиеся рабочие – и айильцы, и салдэйцы – обходили их стороной.

– Так что же тогда? – спросила Бэйр.

– Ты недостаточно быстро учишься, – добавила Эмис, покачав беловолосой головой.

– Недостаточно быстро учусь? – возмутилась Авиенда. – Я научилась всему, что вы от меня требовали! Я запомнила все уроки, рассказала по памяти все факты, повторила каждое действие, выполнила все обязанности. Я ответила на все ваши вопросы и видела, как вы одобрительно кивали на каждый ответ!

Она пристально посмотрела на них, прежде чем продолжить.

– Я могу направлять лучше, чем любая из живущих айильских женщин, – сказала она. – Я оставила копья и приняла то, что мое место среди вас. Я исполнила свой долг и стремилась исполнить его с честью. И, тем не менее, вы продолжаете меня наказывать! Все, больше никаких наказаний. Или скажите, чего от меня добиваетесь, или прогоните меня прочь.

Она ожидала, что они разгневаются. Она ожидала, что они разочаруются. Она ожидала, что они пустятся в рассуждения о том, что простая ученица не должна задавать вопросы Хранительницам Мудрости. Наконец, она ожидала, что за свое безрассудство будет наказана еще сильнее.

Эмис взглянула на Мелэйн и Бэйр.

– Дитя, не мы наказываем тебя, – произнесла она, осторожно подбирая слова. – Эти наказания – дело твоих собственных рук.

– Что бы я ни сделала, – отозвалась Авиенда, – это не давало вам повода объявлять меня да'тсанг. Вы сами позорите себя, обращаясь со мной подобным образом.

– Дитя, – произнесла Эмис, встретившись с ней взглядом. – Ты отказываешься от наших наказаний?

– Да, – сказала она с колотящимся сердцем. – Отказываюсь.

– Ты считаешь, что твой вклад в дело Айил столь же значителен, как наш, не так ли? – спросила Бэйр, прикрывая рукой свое морщинистое лицо. – Ты полагаешь, что равна нам?

«Равна им? – подумала Авиенда, ощутив панику. Я не равна им! Мне предстоят еще годы обучения. Что я делаю?».

Могла ли она сейчас отступить? Попросить прощения, каким-то образом принять тох? Ей следует как можно быстрее вернуться к наказанию и переливать воду. Да! Именно это она и должна сделать. Она должна пойти и…

– Я больше не вижу необходимости в обучении, – вместо этого произнесла она. – Если эти наказания – все, чему вам осталось научить меня, тогда, полагаю, я узнала все, что была должна узнать. Я готова стать одной из вас.

Она стиснула зубы, ожидая яростного взрыва недоверия. О чем она только думала? Ей не следовало позволить глупым рассуждениям Мин так себя рассердить.

А потом Бэйр расхохоталась.

Это был мощный звук, казавшийся невероятным для столь хрупкой женщины. Мелэйн присоединилась к ней. Златоволосая Хранительница Мудрости поддерживала свой слегка выпирающий от беременности живот.

– Она продержалась еще дольше тебя, Эмис! – воскликнула Мелэйн. – Самая упрямая девчонка из всех, кого я только видела.

Выражение лица Эмис было непривычно теплым.

– Добро пожаловать, сестра, – сказала она Авиенде.

Авиенда захлопала глазами:

– Что?

– Теперь ты одна из нас, девочка! – Произнесла Бэйр. – Или скоро станешь.

– Но я вас ослушалась!

– Хранительница Мудрости не может позволять другим помыкать собой, – сказала Эмис. – Если она входит под сень нашего сообщества, размышляя, как ученица, тогда она никогда не воспримет себя как одну из нас.

Бэйр поглядела на Ранда ал'Тора, который неподалеку от них беседовал с Сарин.

– Я никогда не задумывалась о том, как важны наши традиции, покуда не узнала этих Айз Седай. Те, что в самом низу, завидуют и скулят, как собаки – и не принимаются в расчет теми, кто считает себя выше них. Удивительно, как они вообще чего-либо добиваются!

– Но среди Хранительниц Мудрости тоже существует иерархия, – сказала Авиенда. – Или нет?

– Иерархия? – Эмис казалась озадаченной. – Некоторые из нас имеют больше чести, чем другие, заработав эту честь мудростью, поступками и опытом.

Мелэйн подняла палец.

– Тем не менее, это – важно, даже жизненно важно, чтобы каждая Хранительница Мудрости отстаивала свои взгляды. Если она верит в свою правоту, она не может позволить задвинуть себя в угол, даже другим Хранительницам Мудрости, не важно, насколько они старше и мудрее.

– Ни одна женщина не будет готова присоединиться к нам, пока не заявит, что она готова к этому, – продолжила Эмис. – Она должна прийти к нам как равная.

– Наказание не будет истинным, покуда ты не примешь его, Авиенда, – произнесла Бэйр, продолжая улыбаться. – Мы считали, что ты была готова еще несколько недель назад, однако ты упрямо продолжала повиноваться.

– Я уже почти начала думать, что ты спесива, девочка, – добавила Мелэйн с нежной улыбкой.

– Более не девочка, – сказала Эмис.

– О, она все еще девочка, – произнесла Бэйр. – Покуда не сделано еще кое-что.

Авиенда была ошеломлена. Они говорили, что она учится недостаточно быстро. Не учится постоять за себя! Авиенда никогда не позволяла другим направлять себя, но это были не «другие», это – Хранительницы Мудрости, а она всего лишь их ученица. Что произошло бы, если бы Мин ее не разозлила? Авиенда обязана ее поблагодарить, хотя Мин и не понимала, что сделала.

«Покуда не сделано еще кое-что…».

– Что еще я должна сделать? – спросила Авиенда.

– Руидин, – отозвалась Бэйр.

Конечно же! Хранительницы Мудрости посещали священный город дважды за свою жизнь. Один раз – когда становились ученицами, второй – когда становились полноправными Хранительницами Мудрости.

– Сейчас все будет иначе, – сказала Мелэйн. – Руидин уже не тот, каким был когда-то.

– Это не повод менять традиции, – парировала Бэйр. – Может город и открыт, но не найдется такого глупца, который решится пройти сквозь колонны. Авиенда, ты должна…

– Бэйр, – перебила ее Эмис, – если ты не против, я хотела бы сказать ей все сама.

Поколебавшись, Бэйр кивнула.

– Да, конечно. Так будет правильнее. Сейчас мы отвернемся от тебя, Авиенда. Мы не увидим тебя, покуда ты не возвратишься к нам как сестра, вернувшаяся после долгого пути.

– Сестра, которую мы знали когда-то, но забыли о ней, – произнесла Мелэйн, улыбаясь. Две Хранительницы Мудрости отвернулись. Затем Эмис направилась в сторону площадки для Перемещений. Авиенда бросилась вдогонку.

– На этот раз, ты можешь остаться одетой, – сказала Эмис, – потому что одежда указывает на твой статус. Вообще-то я бы посоветовала тебе отправиться в город пешком, даже учитывая, что теперь мы знаем Перемещение. Тем не менее, полагаю, в данном случае лучше закрыть глаза на традицию. И все же ты не должна Перемещаться прямо к городу. Я предлагаю тебе переместиться к холду Холодные Скалы и оттуда отправиться пешком. Ты должна побыть на Трехкратной Земле, чтобы обдумать свой путь.

Авиенда кивнула.

– Мне понадобится фляга с водой и припасы.

– Они подготовлены и ожидают тебя в холде, – отозвалась Эмис. – Мы ожидали, что тебе вскоре придется через это пройти. Ты должна была сделать это давно, учитывая все подсказки, что мы тебе давали.

Она взглянула на Авиенду, изучающую землю под ногами.

– У тебя нет причин для стыда, – сказала Эмис. – Мы несем это бремя. Несмотря на шутки Бэйр, ты добилась успеха. Некоторым требуются долгие месяцы наказаний, чтобы решить, что с них достаточно. Мы обязаны были быть строги с тобой, дитя, строже, чем с любой готовой к испытанию ученицей на моей памяти. У нас осталось так мало времени!

– Я понимаю, – сказала Авиенда. – И… спасибо вам.

Эмис фыркнула.

– Ты заставила нас постараться проявить воображение. Помни потраченное время и тот позор, который испытывала, поскольку подобный позор познает любой да’тсанг, если ты обречешь его на такую судьбу. И он не сможет избежать ее, просто заявив о том, что все кончено.

– Что вы делаете, если ученица объявит себя готовой стать Хранительницей Мудрости в течение первых месяцев обучения?

– Полагаю, выпорем ее несколько раз и заставим рыть ямы, – сказала Эмис. – Мне не известны подобные случаи. Хотя Севанна была наиболее близка к этому.

Авиенда уже думала над тем, почему Хранительницы Мудрости без всяких претензий приняли женщину Шайдо. Ей достаточно было провозгласить себя: и Эмис, и остальные были вынуждены принять ее.

Эмис плотнее запахнула шаль.

– У Дев, охраняющих площадку для Перемещения, есть для тебя сумка. Как только ты доберешься до Руидина, следуй к центру города. Разыщи стеклянные колонны. Пройди сквозь их центр, затем возвращайся. Разумно расходуй время, пока будешь добираться до города. Мы давили на тебя, чтобы дать тебе время для размышлений. Возможно, это последний раз в ближайшее время, когда оно у тебя будет.

Авиенда кивнула.

– Приближается битва.

– Да. Возвращайся сразу, как только пройдешь сквозь колонны. Нам надо будет обсудить, как лучше справиться с Кар'а'карном. Он… изменился после минувшей ночи.

– Я понимаю, – глубоко вздохнув, сказала Авиенда.

– Ступай, – сказала Эмис. – И возвращайся.

Она особо выделила последнее слово. Некоторые женщины не пережили визита в Руидин.

Авиенда встретилась взглядом с Эмис и кивнула. Во многих ситуациях Эмис была для нее второй матерью. В ответ она получила странную улыбку. Затем Эмис повернулась к ней спиной, как и две другие Хранительницы.

В очередной раз глубоко вздохнув, Авиенда бросила взгляд через истоптанный луг перед поместьем туда, где Ранд разговаривал с квартирмейстерами. Выражение его лица было суровым, искалеченную руку он заложил за спину, а другой оживленно жестикулировал. Она улыбнулась ему, хоть он и не смотрел в ее сторону.

«Я вернусь к тебе», – подумала Авиенда.

Затем она поспешила к площадке для Перемещений, забрала сумку, и сплела Переходные Врата, которые доставят ее на безопасное расстояние от Холда Холодные Скалы рядом с горным массивом, известным как Копье Девы. Оттуда она побежит в холд, чтобы подготовиться. Врата открылись; по ту сторону был столь хорошо знакомый, сухой воздух Пустыни.

Торжествуя, она прошла сквозь врата – наконец-то это случилось.

Она вернула свою честь.

* * *

– Я выбралась через небольшую Речную Калитку, Айз Седай, – сказала Шимерин, склонив голову перед другими женщинами в палатке. – По правде говоря, это было не трудно сделать, после того как я покинула Башню и оказалась в городе. Воспользоваться одним из мостов я не осмелилась. Я не могла позволить Амерлин узнать, на что решилась.

Романда наблюдала, сложив руки под грудью. Ее палатку освещали две медные лампы, кончики пламени, казалось, танцевали. Историю беглянки слушали шесть женщин. Лилейн также присутствовала, несмотря на все усилия Романды не дать ей прознать о собрании. Романда надеялась, что стройная Голубая, наслаждаясь приобретенным статусом в лагере, будет слишком занята, чтобы обратить внимание на столь незначительное событие.

Подле нее была Суан. Бывшая Амерлин присосалась к Лилейн словно рыба-прилипала. Романда была весьма довольна недавно открытым способом Исцеления Усмирения, все же она была Желтой, но какая-то часть ее желала, чтобы Суан не была исцелена. Как будто на ее голову было недостаточно одной Лилейн. Романда помнила о коварной натуре Суан, даже если большинство в лагере, казалось, об этом позабыло. Уменьшение мощи в Силе не означало снижения способностей к плетению интриг.

Конечно, тут же была и Шириам. Рыжеволосая Хранительница сидела возле Лилейн. В последнее время Шириам ушла в себя и с трудом поддерживала видимость достоинства, подобающего Айз Седай. Глупая женщина. Ее следует снять с должности, это всем ясно. Если Эгвейн когда-нибудь вернется, – а Романда молилась, чтобы вышло именно так, еще и потому, что это расстроит планы Лилейн – такая возможность появится. Новая Хранительница Летописей.

Еще одной из присутствовавших в палатке была Магла. Романда и Лилейн спорили – в рамках приличий, конечно же – о том, кто первой будет допрашивать Шимерин. В итоге было решено, что единственным справедливым решением будет сделать это вместе. Поскольку Шимерин была Желтой, Романда получила возможность созвать собрание в своей палатке. И для нее поистине ударом стало появление Лилейн в сопровождении не только Суан, но и Шириам в придачу. Они не обговаривали, сколько приближенных приведут с собой. Таким образом, Романда осталась лишь с Маглой. Широкоплечая женщина сидела подле Романды, невозмутимо слушая покаяние. Следовало ли Романде послать за кем-то еще? Задержать ради этого собрание было бы само собой разумеющимся.

Допросом, как таковым, эту встречу назвать было трудно. Шимерин говорила свободно, не увиливая. Она сидела перед ними на маленьком стуле. От подушки она отказалась. Романде редко доводилось видеть женщину, которая с подобной решимостью наказывала бы саму себя, подобно этому бедному дитя.

«Не дитя, – подумала Романда. – Полноправная Айз Седай, чтобы она ни говорила. Чтоб тебе сгореть, Элайда! Довести до такого одну из нас!».

Шимерин была Желтой. Свет, она и есть Желтая. Она разговаривала с ними уже битый час, отвечая на вопросы о ситуации в Белой Башне. Суан первая спросила, как женщине удалось сбежать.

– Прошу вас простить меня за то, что я принялась искать работу в лагере, не известив вас, Айз Седай, – сказала Шимерин, поклонившись. – Но я сбежала из Башни, нарушив закон. Так как я покинула Башню без дозволения, я – беглянка. Я знаю, что буду наказана, если меня обнаружат.

– Я осталась здесь, потому что все это знакомо мне, и мне сложно от этого отказаться. Когда ваша армия прибыла, я увидела шанс найти работу и воспользовалась им. Прошу: не принуждайте меня возвращаться. Я для вас не опасна. Я хочу жить, как обычная женщина, и буду осторожна чтобы не выдать свои способности.

– Ты – Айз Седай, – сказала Романда, пытаясь говорить спокойно. Поведение этой женщины подтверждало правоту слов Эгвейн насчет господства упивающейся своей властью Элайды в Белой Башне. – Независимо оттого, что сказала Элайда.

– Я… – Шимерин лишь покачала головой. Свет! Она никогда не была самой уравновешенной Айз Седай. Но как же поразительно было видеть, сколь низко она пала.

– Расскажи мне поподробней про эту калитку, – попросила Суан, подавшись вперед сидя на стуле. – Где она находится?

– На юго-западной стороне города, Айз Седай, – сказала Шимерин. – Примерно в пяти минутах ходьбы на восток от древних статуй Элейан ал'Лэндерин и ее Стражей.

Она замолчала, внезапно забеспокоившись.

– Но это – лишь маленькая калитка. Армию провести через нее вы не сможете. Я знаю о ней лишь потому, что на мне лежала обязанность заботиться о живущих неподалеку нищих.

– В любом случае, мне нужна карта, – сказала Суан, поглядев на Лилейн. – В конце концов, должны же мы ее иметь.

– Светлая мысль, – сказала Лилейн тошнотворно великодушным тоном.

– Я хочу узнать побольше о твоей… ситуации, – сказала Магла. – Как вообще Элайда могла решить, что будет мудро взять и понизить Сестру? Эгвейн рассказывала про этот случай, и я действительно сочла это невероятным. О чем Элайда только думала?

– Я… не могу говорить о мыслях Амерлин, – сказала Шимерин. Она съежилась, поскольку взгляды присутствовавших в комнате женщин дали ей понять, что называть Элайду Амерлин не стоит. Романда не присоединилась к ним. Нечто маленькое ползло под парусиновым полом палатки, передвигаясь от угла к центру. Свет! Может, мышь? Нет, слишком маленькое для мыши. Возможно, это сверчок. Она встревожено отодвинулась.

– Но, определенно, ты сделала нечто, что вызвало ее негодование, – продолжила Магла. – Что-то, что спровоцировало такое решение?

– Я… – замялась Шимерин. Она почему-то продолжала смотреть на Суан.

«Глупая женщина». – Романда почти уверилась в том, что Элайда приняла верное решение. Шимерин нельзя было давать шаль. Но и понижение ее до Принятой – не лучший способ исправить ситуацию. У Амерлин не должно быть подобных полномочий.

Да, что-то действительно двигалось под полом, приближаясь к центру. Крошечный холмик, двигавшийся урывками.

– Я проявила в ее присутствии слабость, – наконец сказала Шимерин. – Мы разговаривали о… событиях в мире. Я оказалась не в состоянии принять их. Я не смогла показать невозмутимость, подобающую Айз Седай.

– И все? – спросила Лилейн. – Ты не участвовала в заговоре против нее? Ты не перечила ей?

Шимерин покачала головой.

– Я была верна ей.

– Мне трудно в это поверить, – сказала Лилейн.

– Я верю ей, – сухо заявила Суан. -Шимерин ясно показала, что она неоднократно поддерживала Элайду.

– В любом случае, это опасный прецедент, – отметила Магла. – Сгори моя душа, но так и есть!

– Да, – согласилась Романда, наблюдая за чем-то-там, ползущим под полом в дюйме от нее. – Полагаю, она использовала Шимерин как пример, чтобы Башня привыкла к самой идее такого понижения. Это позволит ей поступить подобным образом с ее истинными врагами.

Разговор стих. Восседающие, лояльные Эгвейн, скорее всего находятся в начале списка тех, кого понизит Элайда, если сохранит свою власть, и Айз Седай заключат мир.

– Это – мышь? – спросила Суан, глядя на пол.

– Слишком маленькое, – ответила Романда. – И оно не стоит нашего внимания.

– Маленькое? – переспросила Лилейн, наклоняясь.

Романда нахмурилась, взглянув на холмик снова. Он и вправду становился больше. И в самом деле…

Внезапно холмик дернулся вверх. Парусиновый пол палатки разорвался, и оттуда вылез жирный таракан размером с ягоду фиги. Романда отпрянула от отвращения.

Таракан быстро пополз по парусине, шевеля усами. Суан сняла туфлю, чтобы прихлопнуть его. Но рядом с разрывом днище палатки снова вздулось, и второй таракан вылез на поверхность. Затем третий. А потом целая волна насекомых, подобно слишком горячему чаю, который невозможно удержать во рту, хлынула сквозь брешь. Коричнево-черный ковер из ползущих, скребущихся, суетящихся, подталкивающих одна другую в стремлении выбраться, тварей.

Женщины, визжа от отвращения, вскочили на ноги, отбросив табуреты и стулья. Спустя мгновение в палатке оказались Стражи; широкоплечий Рорик, связанный Узами с Маглой, и тот меднокожий мужчина, Бурин Шарен, связанный Узами с Лилейн. С криком они вытащили мечи из ножен, однако, тараканы их, казалось, озадачили. Остановившись, мужчины вглядывались в поток мерзких насекомых.

Шириам запрыгнула на свой стул. Суан направила саидар и принялась давить ближайших к ней тварей. Романда ненавидела использовать Единую Силу для убийства даже столь омерзительных тварей, однако обнаружила, что также направляет Воздух, уничтожая насекомых рядами, однако существа прибывали слишком быстро. Вскоре дно палатки кишело ими, и Айз Седай были вынуждены выбраться наружу; в лагере было темно и тихо. Рорик закрыл откидные створки палатки, хотя это и не могло остановить выползающих наружу насекомых.

Снаружи Романда не смогла сдержаться и на всякий случай пробежалась пальцами по своим волосам, чтобы увериться, что ни одна из тварей в них не запуталась. Она задрожала, представив, как эти существа ползают по ее телу.

– Там есть что-то, что тебе дорого? – спросила Лилейн, оглядываясь на палатку. В свете ламп было видно, как насекомые принялись взбираться на стенки.

Романда вспомнила о своем дневнике, но поняла, что не сможет прикоснуться к этим страницам впредь, после того, как ее палатку наводнили эти твари.

– Ничего, чем бы я стала теперь дорожить, – сказала она, сплетая Огонь. – И ничего незаменимого.

Остальные присоединились к ней, и палатку охватили языки пламени. Рорик отскочил назад, едва они направили Силу.

Романде казалось, что она слышит, как внутри палатки лопаются и поджариваются насекомые. От внезапной волны жара Айз Седай попятилась. Через мгновение вся палатка превратилась в пекло. Из близлежащих палаток выскакивали женщины, чтобы посмотреть на происходящее.

– Не думаю, что случившееся – в порядке вещей, – мягко произнесла Магла. – Это действительно были четырехшипные тараканы. Моряки видели подобных тварей на кораблях, которые побывали в Шаре.

– Что ж… Это – не самое худшее, что мы видели со стороны Темного, – сказала Суан, сложив руки под грудью. – Худшее нам еще предстоит увидеть, запомните мои слова. – Она взглянула на Шимерин. – Пойдем, мне нужна карта..

Они удалились в сопровождении Рорика и остальных, которые оповестят лагерь о том, что сегодня ночью Темный коснулся мира. Романда стояла, наблюдая, как горит палатка. Вскоре от нее остались лишь тлеющие угли.

«Свет, – подумала она. – Эгвейн была права. Она приближается. И быстро». А девочка сейчас находилась в темнице. Прошлой ночью она встречалась с Советом в Мире Снов, сообщив им о результатах провального ужина с Элайдой и последствиях оскорбления лже-Амерлин. Тем не менее, Эгвейн по-прежнему отказывалась от спасения.

Зажглись факелы, и были разбужены Стражи на случай, если повторится явление зла. Она вдохнула дым. Это были останки всего, чем она владела в мире.

Башня должна стать единой. Любой ценой. Сможет ли она ради этого склониться перед Элайдой? Сможет ли она снова надеть платье Принятой, если это принесет единство перед Последней Битвой?

Она не знала ответа. И это взволновало ее почти так же сильно, как и те мерзкие тараканы.

Глава 27. «Пьяный мерин».

Грядущая буря

Мэту, конечно же, не удалось улизнуть из лагеря без Айз Седай. Треклятые женщины. Он снова ехал по мощеному древнему тракту, но уже без Отряда, зато в сопровождении трех Айз Седай, двух Стражей, пяти солдат, Талманеса, вьючной лошади и Тома. Хорошо хоть Алудра и Аматера с Эгинин не стали настаивать на поездке. Их отряд и так оказался слишком большим.

Вдоль дороги с обеих сторон выстроились сосны. Пахло смолой, в воздухе раздавались трели горных зябликов. До заката оставалось еще несколько часов. Мэт остановил отряд на привал около полудня. Он ехал чуть впереди группы Айз Седай и Стражей. После того, как Мэт отказался дать Джолин лошадей и деньги, они не собирались позволить ему заработать следующее очко. Особенно сейчас, когда могли заставить его проводить их до деревни, где можно провести хотя бы одну ночь в гостинице в мягких постелях и принять горячую ванну.

Он не стал с ними долго пререкаться. Ему не хотелось плодить болтливые языки, распускающие слухи про Отряд, а женщины – известные сплетницы, даже Айз Седай. Но у Отряда в любом случае было мало шансов миновать деревню, не наделав шуму. Если хоть один шончанский патруль проберется через эти запутанные горные перевалы… Что ж, тогда Мэту с Отрядом придется только продолжать двигаться на север, вот и всё. И нечего об этом переживать.

К тому же, стоило проехаться по этой дороге верхом на Типуне, ощутить свежесть весеннего ветерка в воздухе – и вот он уже начал чувствовать себя лучше. Он был в одном из своих старых кафтанов, который полюбился ему в последнее время – красный с коричневой отделкой. Мэт носил его расстегнутым, демонстрируя старую коричневую рубашку под ним.

Вот она настоящая жизнь – путешествовать по незнакомым местам, играть в кости в тавернах и тискать официанток. И выбросить Туон из головы. Треклятая шончанка. С ней все будет в порядке, не так ли?

Нет. Руки так и чесались сыграть в кости. Давненько он не сиживал где-нибудь в уголке таверны в компании обычных людей. Пусть их лица почумазее, а выражения погрубее, но они радушны. Не чета иным лордам.

Талманес ехал чуть впереди. Возможно, он предпочел бы таверну получше, чем нужно Мэту, место, где можно переброситься в карты, а не метать кости. Но у них может и не оказаться большого выбора. Деревенька хоть и приличных размеров, ее даже можно назвать городом, но вряд ли в ней найдется больше трех-четырех таверн. Выбор будет невелик.

«Приличных размеров, как же!» – подумал Мэт, улыбаясь своим мыслям, и, сняв шляпу, почесал затылок. В Хиндерстапе всего-то может оказаться три-четыре таверны, что делает его «небольшим городом». А когда-то, припомнил Мэт, ему Байрлон казался большим городом, а он, может статься, не крупнее Хиндерстапа!

Чья-то лошадь поравнялась с Типуном. Том снова изучал то проклятое письмо. Долговязый менестрель с задумчивым видом уставился в текст, его седые волосы трепал ветер. Будто он и не перечитывал это письмо уже тысячу раз.

– Почему ты не избавишься от него? – спросил Мэт. Том оторвался от письма. Пришлось повозиться, пока Мэту удалось уговорить менестреля выбраться с ними в деревню, но Тому это было необходимо – ему нужна была встряска.

– Я серьезно, Том, – продолжил Мэт. – Я знаю, что тебе не терпится отправиться на выручку Морейн, но пройдет еще несколько недель, пока мы сумеем выкроить на это время. А перечитывая одно и то же, ты только сильнее себя накручиваешь.

Том кивнул и благоговейно сложил письмо.

– Ты прав, Мэт. Но я не расстаюсь с ним уже несколько месяцев. Сейчас, когда я вам все рассказал, я чувствую… Мне просто нужно, чтобы оно было со мной.

– Понимаю, – ответил Мэт, вглядываясь в горизонт. Морейн. Башня Генджей. Мэт легко мог вообразить себе ее призрачные очертания. Именно она была целью их пути, а Кэймлин был всего лишь промежуточной остановкой. Если Морейн еще жива… Свет! Что это может означать? Как к этому отнесется Ранд?

Предстоящее спасение Морейн было еще одной причиной хорошенько поиграть в кости.

Чего ради он согласился лезть с Томом в Башню? Все эти треклятые лисы и змеи – у него не было ни малейшего желания снова с ними встречаться.

Но… Он не мог позволить Тому лезть туда в одиночку. Это было необходимо сделать. Какая-то часть Мэта всегда знала, что придется вернуться и повстречаться с этими созданиями вновь. Они уже дважды с ним справились, а Илфин даже влезли ему в голову и прикрутили к мозгу чужие воспоминания. Он должен с ними поквитаться, это уж точно.

Мэт не испытывал любви к Морейн, но им он ее точно не оставит, невзирая на то, что она Айз Седай. Проклятый пепел! Да он бы сорвался спасать даже Отрекшихся, если бы они оказались там в плену!

И… Возможно, так и есть. Ланфир упала в ту же раму. Чтоб ему сгореть, что делать, если он там с ней столкнется? Станет ли он в самом деле ее спасать?

«Ты идиот, Мэтрим Коутон. Никакой ты не герой, а обычный идиот».

– Мы доберемся до Морейн, Том, – сказал Мэт. – Вот тебе мое слово, чтоб я сгорел. Мы ее найдем. Но мы должны подыскать Отряду безопасное местечко, и нужно собрать кое-какую информацию. Байл Домон утверждает, что знает, где искать башню, но я не успокоюсь, пока мы не окажемся в каком-нибудь крупном городе, где я смогу разнюхать, какие слухи и истории о ней существуют. Кто-то наверняка что-то знает. Кроме того, нам потребуются припасы, и сомневаюсь, что мы найдем все необходимое в этих горных селениях. Если получится, лучше добраться до Кэймлина, хотя по пути мы может быть задержимся в Четырех Королях.

Том кивнул, хотя Мэту показалось, что он беспокоится о Морейн, оставленной в плену, истязаемой, и кто знает, что еще с ней творится. Ярко-голубые глаза Тома видели что-то свое, далекое. Почему он так беспокоится? Кто ему Морейн, как не еще одна Айз Седай – одна из тех, что стоила жизни его племяннику?

– Да гори оно всё! – буркнул Мэт. – Не стоит терзать себя подобными вещами, Том! Нам предстоит классная ночка с партией в кости и кучей веселья. Может, даже выкроим время на пару-другую песен.

Том кивнул, посветлев лицом. Футляр с арфой был приторочен к седлу, и было бы здорово увидеть, что он снова его откроет.

– Постараешься снова заработать на ужин жонглированием, ученичок? – спросил, подмигнув, Том.

– Уж лучше так, чем пытаться играть на проклятой флейте, – сварливо ответил Мэт. – У меня никогда не получалось, не то, что у Ранда, верно?

В голове Мэта вспыхнули цветные пятна, сложившись в образ Ранда, сидящего в одиночестве в какой-то комнате. Он сидел, расставив ноги. На нем была богато украшенная рубашка, а смятая черная с красным куртка с вышивкой по краю была отброшена к бревенчатой стене позади него. Одной рукой Ранд сжимал лоб, словно превозмогая головную боль, а вторая…

Эта рука оканчивалась культей. Когда Мэт увидел ее впервые, пару недель назад, он был потрясен. Как Ранд умудрился остаться без руки? Его друг выглядел едва живым, неподвижным, лишенным сил. Однако его губы шевелились, и, казалось, что-то шептали или бормотали. – «Свет! – пронеслось в голове Мэта. – Чтоб ты сгорел! До чего ты себя довел?».

Что ж, Мэт, по крайней мере, не был с ним. – «Считай, что тебе повезло», – сказал он себе. Конечно, в последнее время жизнь была отнюдь не легкой, но будучи вместе с Рандом, он вполне мог и умереть. Разумеется, Ранд его друг, но Мэту вовсе не улыбалось оказаться рядом, когда тот сойдет с ума и станет убивать всех, кого знает. Дружба дружбой, но глупость врозь. И то, что им предстоит вместе сражаться в Последней Битве, ничуть не помогало. Мэт желал оказаться на другом конце поля боя от любого владеющего саидин безумца.

– Ах, да, Ранд, – сказал Том. – Клянусь, парень мог бы стать менестрелем. А может и сносным бардом, если б занялся этим пораньше.

Мэт помотал головой, отгоняя видение. – «Чтоб ты сгорел, Ранд. Оставь меня в покое».

– Хорошенькое было время, да, Мэт? – улыбнулся Том. – Когда мы втроем путешествовали по Эринелле.

– Мурддраалы гонялись за нами непонятно почему, – мрачно добавил Мэт. То время тоже было нелегким. – Приспешники Темного пытались пырнуть нас ножом в спину, стоило только отвернуться.

– Лучше так, чем голам или Отрекшийся.

– Это все равно, что выбирать между петлей на шее и ударом мечом в потроха.

– Из петли, по крайней мере, можно выскользнуть, Мэт, – Том потянул свой длинный седой ус. – А вот если тебя проткнут мечом, то тут уже ничего поделать нельзя.

Мэт оторопел, но потом обнаружил, что смеется. Он потеребил шарф, обвязанный вокруг шеи.

– Полагаю, тут ты прав, Том. Но почему бы нам на сегодня не забыть про все это? Сделаем вид, что мы вернулись в прошлое, и все по-старому!

– Не знаю, приятель, возможно ли такое.

– Конечно, возможно, – упрямо заявил Мэт.

– О? – потешаясь, воскликнул Том. – Ты хочешь припомнить, что старый Том Меррилин самый мудрый и постранствовавший из встреченных тобой людей? А ты снова изобразишь простофилю-крестьянина, цепляющегося за мой рукав, каждый раз, как мы проезжаем деревню, в которой больше одного постоялого двора?

– Погоди-ка. Я не был настолько плох.

– Должен не согласиться, Мэт, – ответил Том, посмеиваясь.

– Правда, я многого не помню, – Мэт снова поскреб затылок. – Но зато я точно припоминаю, что когда мы отбились от тебя, то отлично справились. По крайней мере, мы самостоятельно добрались до Кэймлина. И вернули целехонькой твою треклятую арфу, не так ли?

– А я заметил парочку трещин в деке…

– Чтоб тебя, их там нет! – ткнув в него пальцем, заявил Мэт. – Ранд едва ли не спал в обнимку с твоей арфой. Заметь, нам и в голову не пришло ее продать, даже когда мы от голода готовы были сожрать собственные сапоги, не будь они нужны были нам, чтобы добраться до другого города, – те дни для Мэта казались смазанными, полными дыр, словно насквозь проржавевшее железное ведро. Но ему удалось воссоздать какую-то часть воспоминаний.

Том рассмеялся:

– Мы не можем ничего вернуть, Мэт. Колесо повернулось, к лучшему это или к худшему. И оно будет вращаться, пока гаснут огни, темнеют леса, гремят бури и раскалываются небеса. Оно вращается. На Колесо не стоит полагаться, ему наплевать, оно просто есть. Но пока оно существует, люди могут надеяться, и им не все равно. Несмотря на то, что здесь свет гаснет, где-то он разгорается вновь, и какой бы жестокой ни была буря, она когда-нибудь кончится. Так будет, пока вращается Колесо. Пока оно вращается…

Мэт направил Типуна в объезд глубокой ямы, образовавшейся на дороге. Впереди Талманес беседовал с группой сопровождавших их солдат.

– Это похоже на какую-то песню, Том.

– Да, – со вздохом ответил Том. – Есть одна очень древняя, почти забытая. Я знаю три ее версии, во всех одни слова, но разный мотив. Думаю, эти окрестности навеяли мне воспоминания о ней. Говорят, что стихи были написаны самой Дорейлле.

– Эти самые места? – удивленно переспросил Мэт, оглядываясь на окружающие сосны.

Том задумчиво кивнул.

– Это старый тракт, Мэт. Очень древний тракт. Возможно, он был здесь еще до Разлома. Похожие достопримечательности часто попадают в истории и песни. Думаю, эту местность когда-то называли Разбитые Холмы. Если это так, значит мы там, где некогда была Кореманда, неподалеку от Орлиных Пределов. Готов поспорить, если мы заберемся на те холмы, что повыше, то обнаружим развалины древних укреплений.

– А как это связано с Дорейлле? – уточнил Мэт, поежившись. Когда-то она была королевой Аридола.

– Она тут бывала, – ответил Том. – Она написала несколько великолепных поэм в Орлиных Пределах.

«Чтоб меня!» – подумал Мэт. – «Я помню». Он вспомнил, как стоял на стене высокого форта, замершего на вершине горы, глядя вниз на длинную извивающуюся дорогу, всю разбитую и разломанную, и армию с фиолетовыми вымпелами, штурмующую под ливнем стрел склон холма. Разбитые Холмы. И женщину на балконе – королеву.

Он вздрогнул, отгоняя воспоминание. Когда-то, давным-давно, Аридол, наряду с Манетерен, был могущественной державой. Потом столицу Аридола назвали по-другому – Шадар Логот.

Мэт уже давно не чувствовал притяжение кинжала с рубином на рукояти. Он уже почти забыл, каково это быть к нему привязанным, если это вообще можно забыть. Но порой он вспоминал тот рубин – красный, словно его собственная кровь. И старую страсть, старое желание вновь в него вцепиться…

Мэт тряхнул головой, отбрасывая эти воспоминания. Проклятье, он собирался развлекаться!

– Что это было за время, – протянул Том. – Теперь я чувствую себя старым, Мэт. Я словно вывешенный сушиться на ветру, выцветший ковер, хранящий лишь намек на то, как великолепны когда-то были его краски. Иногда я думаю, могу ли еще тебе чем-то помочь. Едва ли ты во мне нуждаешься.

– Что? Конечно, ты мне нужен, Том!

Старый менестрель внимательно посмотрел на него.

– Проблема в том, Мэт, что ты действительно отлично врешь. В отличие от двух других парней.

– Я так считаю! Чтоб я сгорел, но это так! Думаю, ты можешь уйти и бродить сам по себе, рассказывая сказки, как ты привык. Но дела у нас пойдут не так отлично, и мне будет не хватать твоей мудрости. Чтоб я сгорел, но это правда. Людям нужны друзья, которым можно верить, а тебе я всегда могу доверить мою жизнь.

– Зачем, Мэтрим, – спросил Том, подняв на него блестящие от радости глаза, – поддерживать того, кто пал духом? Убеждать его остаться и заняться делом, а не отправиться на поиски приключений? Определенно, это похоже на ответственное отношение. Что на тебя нашло?

Мэт поморщился.

– Полагаю, женитьба. Чтоб я сгорел, но я не собираюсь отказываться от игры и выпивки! – едущий впереди Талманес обернулся в седле, посмотрел на Мэта и закатил глаза.

Увидев реакцию Талманеса, Том расхохотался.

– Что ж, парень, я не хочу, чтоб ты пал духом. Мы просто поболтали. У меня еще есть, что показать этому миру. И если я в самом деле сумею освободить Морейн… Что ж, посмотрим. Тем не менее, должен же кто-то быть рядом с тобой, чтобы быть всему свидетелем и потом когда-нибудь сложить об этом песню. Думаю, из всего этого получится не одна баллада.

Он обернулся, порывшись в седельных сумах.

– Ага! – воскликнул он, вытаскивая свой лоскутный менестрельский плащ, и картинно набросил его на плечи.

– Что ж, – откликнулся Мэт, – когда будешь про нас писать, сможешь заработать пару золотых, если сумеешь вставить несколько добрых строф про Талманеса. Знаешь, что-нибудь про то, что у него один глаз косит, и что от него часто пахнет, как из загона для коз.

– Я все слышу! – прокричал спереди Талманес.

– На это я и рассчитывал! – крикнул в ответ Мэт.

Том хохотнул, расправляя свой плащ поживописнее.

– Ничего не могу обещать, – он снова засмеялся. – Хотя, если тебе, Мэт, все равно, я отделюсь от вас, как только мы доберемся до деревни. Уши менестреля могут услышать то, о чем умолчат в присутствии солдат.

– Информация – это здорово! – почесав подбородок, заявил Мэт. Впереди дорога делала поворот. Ванин сказал, что деревня будет как раз за поворотом. – Сейчас мне кажется, что я месяцами странствовал по туннелю, без малейшего намека на звук и виды из окружающего мира. Чтоб мне сгореть, но будет здорово узнать, куда подевался Ранд, только чтобы знать, куда не надо идти. – Цветные пятна снова закружились, сложившись в изображение Ранда. Но тот находился в комнате, из которой не было видно внешнего мира, поэтому у Мэта не было ни малейшего представления, где тот мог находиться.

– Боюсь, что жизнь очень часто похожа на туннель, – ответил Том. – Люди ждут от менестреля новостей, значит, мы должны вытащить их наружу и стряхнуть с них пыль, чтобы можно было показать товар лицом, но большинство этих «новостей» всего лишь очередная куча слухов. Порой они менее правдивы, чем сложенные тысячу лет назад баллады.

Мэт кивнул.

– И посмотрю, – добавил Том, – не сумею ли раскопать что-то полезное для нашей прогулки.

Башня Генджей. Мэт пожал плечами.

– Скорее, мы отыщем что-то полезное в Четырех Королях или в Кэймлине.

– Да, знаю. Но Олвер взял с меня слово проверить. Если ты не поручал Ноэлу отвлечь мальчишку, то боюсь, открыв седельную сумку, обнаружу его там. Он очень хотел отправиться с нами.

– Ночные игры и танцы – неподходящее место для мальчишки, – пробормотал Мэт. – Мне бы только хотелось верить, что ребята в лагере не испортят его больше, чем могли бы в той же таверне.

– Что ж, он стал значительно спокойнее с тех пор, как к нам присоединился Ноэл.

Олвер верил, что тренируясь в игре в Змей и Лисичек, он сумеет раскрыть тайную стратегию, как победить Элфин и Илфин.

– Парень до сих пор уверен, что полезет с нами в башню, – чуть тише добавил Том. – Он знает, что не может быть одним из трех, но планирует дождаться нас снаружи. Может, думает броситься внутрь нас спасать, если мы не выберемся достаточно быстро. Не хотелось бы мне быть рядом, когда он узнает правду.

– Сам не хочу, – ответил Мэт.

Впереди деревья расступились, открыв небольшую долину со стремящимися вверх по склонам холмов зелеными пастбищами. Между холмами расположился город в несколько сотен домов, через его середину протекала горная река. Дома были сложены из темно-серого камня, из большинства торчащих из каждой крыши труб шел дым. Скаты крыш были очень крутыми, чтобы справляться с самыми снежными зимами, хотя сейчас снег оставался только на самых высоких вершинах. На некоторых крышах уже работали мастера, меняя поврежденную за зиму дранку. На склонах холмов под присмотром мальчишек-пастухов паслись козы и овцы.

Оставалось еще несколько часов до наступления темноты, и люди еще занимались ремонтом фасадов домов и заборов. Другие жители неторопливо шли по своим делам по улицам городка. В целом, атмосфера в этом месте была смесью усердия и расслабленности.

Мэт догнал Талманеса с солдатами.

– Какой приятный вид, – отметил Талманес. – Я уж начал думать, что все города мира лопаются по швам от напора беженцев или завоеваны захватчиками. Этот, по крайней мере, не должен пропасть прямо у нас из-под носа…

– Да будет это угодно Свету, – Мэт поежился, вспомнив внезапно исчезнувший вместе со всеми жителями город в Алтаре. – В любом случае, будем надеяться, что они не откажутся поторговать с несколькими чужеземцами.

Он оглядел солдат; все пятеро были бойцами Отряда Красной Руки, лучшими из тех, что у него были.

– Трое из вас пойдут с Айз Седай. Подозреваю, им захочется найти постоялый двор подальше от меня. Встретимся утром.

Бойцы отдали честь, а Джолин фыркнула, проезжая мимо и демонстративно не глядя в сторону Мэта. Их небольшая группа, сопровождаемая по пятам тремя солдатами Мэта, направилась к городу.

– То строение очень похоже на постоялый двор, – отметил Том, указав на крупное здание на восточной стороне городка. – Ищите меня там.

Он махнул рукой, пришпорил коня, пустив его рысью, и поскакал вперед в развевающемся за спиной менестрельском плаще. Опередив остальных, он получит больше шансов на эффектное появление.

Мэт посмотрел на Талманеса, тот пожал плечами. В сопровождении оставшейся пары солдат они направились вниз по склону. Из-за изгиба дороги они оказались на юго-западе. На северо-востоке поселения было видно продолжение древнего тракта. Было странно видеть такую широкую дорогу рядом с таким городком как этот, даже если дорога была древней и вдрызг разбитой. Мастер Ройделле утверждал, что по ней можно добраться до самого Андора. Она была слишком неровной, чтобы пользоваться ею как основным трактом, и в этом направлении по дороге не встречалось крупных городов, поэтому ее забросили. Но Мэт поблагодарил свою удачу за то, что им удалось ее отыскать. Все основные дороги в Муранди теперь кишели Шончан.

Судя по карте Ройделле, специализацией Хиндерстапа были козий сыр и овцы для соседних городов и дворянских усадеб в этой местности. Жители должны быть привычны к чужакам. В самом деле, несколько мальчишек, едва завидев Тома и его разноцветный плащ, бросились с полей в сторону домов. Его прибытие вызвало привычную суматоху. Однако встречу с Айз Седай они запомнят.

«Ну и ладно», – решил он, пока они с Талманесом ехали по заросшей травой дороге. Он вернул себе хорошее настроение и на этот раз он не позволит Айз Седай его испортить.

К тому моменту, когда Мэт с Талманесом добрались до городка, Том успел собрать небольшую толпу. Он стоял на седле и жонглировал тремя разноцветными шариками правой рукой, одновременно рассказывая о своих приключениях на юге. Жители городка были одеты в жилеты и зеленые плащи из плотной бархатистой ткани. Плащи выглядели теплыми, хотя при ближайшем рассмотрении, как заметил Мэт, многие плащи, штаны и жилеты были рваными, но тщательно заштопанными.

Другая группа горожан, в основном женщин, собралась вокруг Айз Седай. Отлично. Мэт был почти уверен, что они запугают всех жителей. Один из зрителей, стоявший сбоку от толпы, окружившей Тома, бросил оценивающий взгляд на Мэта и Талманеса. Это был крепкий парень с сильными руками. Рукава его рубашки были закатаны до локтей, несмотря на прохладную погоду. Его руки были покрыты темными курчавыми волосами, такими же, как в его бороде и на голове.

– Вы похожи на лорда, – заявил мужчина, подходя к Мэту.

– Он целый пр… – заикнулся было Талманес, но Мэт его резко оборвал.

– Думаю, похож, – ответил Мэт, не спуская глаз с Талманеса.

– Я – Барлден. Здешний мэр, – ответил человек, скрещивая руки на груди. – Добро пожаловать к нам, и хорошей торговли. Но учтите, у нас мало что есть для обмена.

– Уверен, у вас, по крайней мере, в достатке имеется сыр, – откликнулся Талманес. – Вы его делаете сами, так?

– Все, что не испортилось и не заплесневело, нужно нам самим, – ответил мэр Барлден. – Сейчас это в порядке вещей, – он помедлил. – Но если у вас есть ткань или одежда на продажу, мы сможем кое-то наскрести, чтобы прокормить вас день.

«Прокормить нас день?» – пронеслось у Мэта в голове. – «Одиннадцать человек?».

Ему нужно привезти с собой как минимум фургон еды, не считая обещанного эля.

– Кроме того, вам нужно знать про комендантский час. Вы можете торговать, греться у очага, но все чужаки должны до ночи покинуть город.

Мэт взглянул на затянутое облаками небо.

– Но осталось едва три часа!

– Таковы наши правила, – сухо ответил Барлден.

– Это смешно, – сказала Джолин, отворачиваясь от горожанок. Она подвела лошадь чуть ближе к Мэту с Талманесом. Ее Стражи, как всегда, последовали за ней. – Мастер Барлден, мы не можем согласиться со столь глупым запретом. Я понимаю ваше беспокойство в столь опасное время, но вы, безусловно, способны понять, что к нам данное правило не применимо.

Человек стоял, сложив руки и не проронив ни слова в ответ.

Джолин надула губки и сложила руки на поводьях так, чтобы стало хорошо видно ее кольцо Великого Змея:

– Разве символ Белой Башни уже ничего не значит?

– Мы уважаем Белую Башню, – ответил Барлден, глядя на Мэта. Он был умен. Встретившись взглядом с Айз Седай легко изменить свое решение. – Но наши правила нерушимы, миледи. Мне жаль.

Джолин фыркнула.

– Подозреваю, что ваших трактирщиков это предписание не сильно радует. Как они еще не разорились, если им не разрешают сдавать комнаты путешественникам?

– Им все возмещается, – грубо ответил мэр. – Три часа. Заканчивайте свои дела и уезжайте. Мы доброжелательны к проезжим, но нам не нравится, когда нарушают наши правила, – с этими словами он повернулся и ушел. По пути к нему присоединилась небольшая группа дюжих молодцев, часть из них была вооружена топорами. Никаких угроз. Словно они просто рубили неподалеку дрова и случайно оказались в городе. Все вместе. И им по пути с мэром.

– Должен сказать, они весьма гостеприимны, – пробормотал Талманес.

Мэт кивнул. В то же мгновение в его голове вновь покатились кости. – «Чтоб им сгореть!» – Он решил не обращать на них внимания. От них все равно мало проку.

– Давай найдем подходящую таверну, – предложил он, направляя Типуна вперед.

– Все еще намерен весело провести ночь, а? – улыбнувшись, Талманес присоединился к Мэту.

– Посмотрим, – ответил Мэт, неосознанно прислушиваясь к костям. – Посмотрим.

Проезжая по городу, Мэт заметил три постоялых двора. Один был в конце главной городской улицы, на его фасаде ярко светились два фонаря, хотя ночь еще даже не наступила. На этот чистенький выбеленный фасад и вымытые окна Айз Седай слетятся, словно мотыльки на огонь. Видимо это постоялый двор для проезжих купцов и высокопоставленных лиц, которым не посчастливилось оказаться среди этих холмов.

Но теперь чужеземцам запрещено оставаться на ночь. Давно ли здесь такие порядки? И за счет чего живут постоялые дворы? Они могут предлагать ванну и еду, но, не сдавая комнаты…

Мэт не купился на отговорку мэра про «возмещение». Если они не приносят городку никакой пользы, с какой стати им платить? Это очевидная нелепость.

В любом случае, Мэту не по пути в приличный постоялый двор или тот, что избрал Том. Этот стоял не на главной улице, но все-таки на довольно широкой, уходящей на северо-восток отсюда. В нем бы расположились средние постояльцы, почтенные мужчины и женщины, которые не любят тратить деньги зря. Здание было ухоженным – значит, постели будут чистыми, а еда приличной. Местные по случаю будут забредать пропустить стаканчик-другой, особенно, если чувствуют, что за ними не следят их супруги.

Если б Мэт не знал, где искать, последний постоялый двор найти было бы труднее всего. Он находился в трех улицах от центра, в дальнем западном конце поселения. Никакой вывески, только вставленная в оконную раму, деревянная табличка, на которой было вырезано изображение чего-то похожего на пьяную лошадь. И ни в одном из окон не было стекол.

Изнутри пробивался свет и хохот. Большую часть чужаков отпугнуло бы отсутствие вывески и фонарей над входом. Это была скорее таверна, а не постоялый двор. Мэт сомневался, было ли там что-то еще, кроме пары тюфяков в задней комнате, которые можно было бы занять за медяк. Это было место для отдыха местных трудяг. Раз был уже вечер, многие из них уже должны были собраться внутри. Это было место, где можно пообщаться и расслабиться, выкурить трубку табака с приятелями или сделать пару бросков в кости.

Мэт улыбнулся и спешился. Затем он привязал Типуна снаружи к столбику.

Талманес вздохнул.

– Ты понимаешь, что они скорей всего разбавляют выпивку?

– Значит, нам придется заказывать вдвое больше, – ответил Мэт, отвязывая от седла несколько кошелей с деньгами и распихивая их по карманам кафтана. Он сделал знак солдатам оставаться снаружи и охранять лошадей. На вьючной лошади находился сундук с деньгами. В нем хранился личный золотой запас Мэта. Он бы не стал рисковать полковой кассой Отряда на ставках.

– Ну, тогда ладно, – сказал Талманес. – Но ты понимаешь, что мне нужна уверенность в том, что, добравшись до Четырех Королей, мы с тобой посетим пристойную таверну. Мне нужно подготовить тебя, Мэт. Ты теперь принц. И тебе следует…

Мэт поднял руку, заставив Талманеса замолчать. Затем он ткнул пальцем в коновязь. Талманес еще раз вздохнул, спешился и привязал лошадь. Мэт шагнул к входной двери, глубоко вздохнул и вошел.

Люди сгрудились вокруг столов. Их плащи были брошены на стулья или весели на гвоздях. Латанные-перелатанные жилеты были расстегнуты, а рукава рубах закатаны до локтей. Почему здесь все носят одежду, которая когда-то была очень приличной, а теперь вся в заплатах? У них полно овец, и значит должна быть шерсть для продажи.

Мэт не стал заострять внимания на этой странности. Люди играли в кости на липких столах, пили эль из кружек и шлепали по задницам проходивших служанок. Они выглядели изнуренными, у многих были запавшие от усталости глаза. Такое может быть только после тяжелой повседневной работы. Несмотря на утомление, зал был наполнен почти осязаемым гомоном, голоса накладывались друг на друга, рождая низкий, рокочущий гул. Всего несколько человек заметили появление Мэта, и пара из них нахмурились, заметив на нем отличную одежду, но основная масса даже не обратила на него внимания.

Талманес безмолвно последовал за ним, но он не был из тех, кто побрезговал бы похлопать по плечу худородного собеседника. Когда-то и он частенько посиживал в захудалых тавернах, хотя в последнее время нередко пенял Мэту за скверный вкус в выборе заведения. Так что Талманес, как и Мэт, быстро подсел к столу, занятому всего несколькими людьми. Мэт широко улыбнулся, и, сверкнув золотой монетой, отдал ее служанке, заказав выпивку. Это привлекло внимание и сидевших за столом и Талманеса.

– Что ты творишь? – зашипел Талманес, наклонившись к Мэту. – Хочешь, чтобы нас порезали, когда мы будем выползать отсюда?

Мэт только улыбнулся. За одним из соседних столов шла игра в кости. Правила были похожи на Кошачью Лапку… Или, так ее называли тогда, когда Мэта впервые учили в нее играть. Так же ее называли Третьей Жемчужиной в Эбу Дар, а в Кайриэне, как он слышал, ее называли Летящие Перья. Это игра замечательно подходила к задуманному им плану. В этой игре кости бросает только один игрок, остальные участники делают ставки за и против.

Мэт глубоко вздохнул и передвинул свой табурет к столу, шлепнув золотой кроной по деревянной столешнице, прямо в центр влажного пятна, оставленного кружкой с элем. Саму кружку держал в руках низкорослый мужик, почти растерявший всю свою седую шевелюру, а что осталось, свисало до самого воротника. Он едва не поперхнулся элем.

– Можно я тоже попробую? – поинтересовался Мэт у сидевших за столом.

– Я… Даже не знаю, сможем ли мы сделать равную ставку, – ответил мужик с короткой черной бородкой. – Милорд, – добавил он запоздало.

– Мой золотой против вашего серебра, – просто ответил Мэт. – Сто лет не играл.

Талманес, заинтригованный, тоже придвинулся ближе. Он видел, как Мэт проделывал этот трюк прежде, делая ставку золотом и выигрывая серебро. Удача Мэта лучше всего проявлялась при крупных ставках, и он всегда оставался в выигрыше. Иногда он умудрялся выигрывать, ставя золото против медяков. Это не приносило крупных барышей. Надо продержаться, пока окружающие не втянутся и не потратят все деньги или решат выйти из игры. После чего Мэт останется с кучей серебра и без соперников.

Но это не поможет. У армии куча денег, а им нужна еда, поэтому пришло время изменить тактику. Несколько человек поставили по серебряной монете. Мэт потряс кости и сделал бросок. К счастью, на костяшках выпало один и два. Очевидный проигрыш.

Талманес моргнул, и люди за столом посмотрели на Мэта, который выглядел расстроенным проигрышем. Чувствуя, что могут попасть в неприятности, они выглядели смущенными тем, что ставили против лорда, который вовсе не ожидал проигрыша.

– Глядите-ка, – сказал Мэт. – Похоже, что вы выиграли. Забирайте, – он катнул монету в центр стола, чтобы они поровну разделили выигрыш между собой согласно правилам.

– Попробуем еще раз? – сказал Мэт, делая ставку в две золотых кроны. На этот раз ставок было больше. Он снова сделал бросок и проиграл, едва не отправив этим Талманеса на тот свет. Мэт проигрывал и раньше – такое случалось даже с ним. Но чтобы два броска подряд?

Он катнул по столу две проигранные кроны и поставил на кон четыре. Талманес положил руку ему на плечо.

– Не хочу тебя обидеть, Мэт, – тихо сказал он. – Но может лучше остановиться. У каждого может не задаться. Давай допьем и купим всю провизию, что сможем, пока не стемнело.

Мэт только улыбался и смотрел, как растут против него ставки. Он даже выложил пятую крону, так много было желающих поучаствовать в игре. Он ничего не ответил Талманесу и сделал бросок, снова проиграв. Талманес застонал, потянулся и выхватил кружку у служанки, которая, наконец, принесла заказ Мэта.

– Ну, не дуйся, – тихо посоветовал ему Мэт, взвешивая кошель в руке, и тоже взял кружку. – Все идет по плану.

Талманес выгнул бровь и опустил кружку.

Мэт пояснил.

– Я могу проиграть, если захочу. Если так нужно для дела.

– В каком деле нужен проигрыш? – недоумевал Талманес, глядя, как игроки спорят, как лучше делить золото Мэта.

– Погоди, – Мэт сделал глоток эля. Он был сильно разбавлен, как и опасался Талманес. Мэт вернулся к игровому столу, отсчитывая новые золотые.

Шло время, и вокруг стола собиралось все больше людей. Мэт не забыл выиграть пару ставок – так же, как должен был проиграть, если бы ему везло всю ночь, просто чтобы не вызвать подозрений из-за слишком долгого невезения. Так, ставка за ставкой, все деньги из его кошельков перекочевали в руки его противников. Вскоре таверна примолкла, все сгрудились вокруг Мэта, ожидая своей очереди сделать против него ставку. Сыновья и приятели сбегали и притащили своих отцов и родственников в «Пьяного Мерина», как называлась таверна.

В один из перерывов, когда Мэт поджидал очередную кружку эля, Талманес оттащил его в сторонку:

– Мэт, мне все это не нравится, – тихо заявил его жилистый приятель, склонившись к нему. Из-за стекавшего пота он давно уже стер пудру с выбритого лба, оставив чистую кожу.

– Я же сказал тебе, – Мэт сделал глоток водянистого эля. – Я знаю, что делаю, – толпа вокруг радостно закричала, когда один из игроков разом опорожнил три кружки подряд. Воздух пропитался запахом пота и мутного эля, пролитого на деревянный пол и растертого ботинками пришедших с пастбищ посетителей.

– Ничего подобного, – ответил Талманес, оглядываясь на веселящуюся толпу. – Ты можешь тратить свои деньги как пожелаешь, пока у тебя остается хоть монетка, чтобы купить выпивку и мне. Но меня беспокоит не это.

Мэт нахмурился.

– А что тогда?

– Что-то с этими людьми не так, Мэт, – Талманес говорил очень тихо, оглядываясь через плечо. – Пока ты играл, я с ними разговорился. Им наплевать на окружающий мир. На всех, на Дракона Возрожденного, на Шончан. Им нет до них дела.

– И что? Они обычные люди, – откликнулся Мэт.

– Как раз обычные люди беспокоятся больше всех, – ответил Талманес. – Их окружают готовые к войне армии, а они только пожимают плечами, когда я им это говорю, и продолжают пить. Словно они… слишком заняты собственной попойкой. Словно только она и имеет для них значение.

– Значит, они идеальны, – ответил Мэт.

– Скоро стемнеет, – заметил Талманес, взглянув в окно. – Мы потратили час, или больше. Может нам следует…

В этот момент дверь распахнулась, и в таверну вошел тот самый здоровенный мэр в сопровождении присоединившегося к нему ранее эскорта, только на этот раз без топоров. Они не были в восторге, обнаружив половину населения города играющими в таверне с Мэтом.

– Мэт, – снова затянул свое Талманес.

Мэт поднял руку, обрывая его на полуслове.

– Этого мы и ждали.

– Правда? – спросил Талманес.

Мэт с улыбкой повернулся к игровому столу. Он почти опустошил все кошельки, но у него еще оставались деньги на пару ставок, не считая, конечно же, того, что осталось снаружи. Он взял кости и отсчитал несколько золотых крон, и толпа принялась бросать на стол свои монеты, многие из которых теперь были золотыми, выигранными ранее у Мэта.

Он сделал бросок и снова проиграл, вызвав у зевак рев восторга. Барлден выглядел так, словно хотел вышвырнуть Мэта из таверны – и вправду уже темнело, и до заката оставалось мало времени – но он замешкался, увидев, как Мэт вытащил новую горсть золота. Жадность свойственна всем, и даже самые строгие «правила» можно поменять, если вам благосклонно подмигнет проходящая мимо возможность.

Мэт сделал новый бросок и снова проиграл. Рев восторга оглушал. Мэр скрестил руки на груди.

Мэт полез в кошель и не обнаружил там ничего, кроме пустоты. Окружающие выглядели удрученными, и кто-то из толпы проставил всем выпивку «чтобы юный лорд смог забыть о своей неудаче».

«Ничего растреклято-подобного», – подумал Мэт, скрывая усмешку. Он встал, подняв руки:

– Как вижу, становится поздно, – громко сказал он в зал.

– Слишком поздно, – перебил его Барлден, протискиваясь между парой вонючих козопасов в плащах с меховыми воротниками. – Тебе пора уходить, чужестранец. И не думай, что я попрошу этих людей вернуть тебе то, что ты честно им проиграл.

– И не мечтал об этом, – ответил Мэт, слегка заплетающимся языком. – Гарнан, Деларн! – крикнул он. – Тащите сундук!

Спустя мгновение внутри оказались двое поспешивших солдат с небольшим деревянным сундуком, который раньше был на вьючной лошади. Таверна умолкла, глядя, как солдаты поднимают и водружают его на стол. Мэт, слегка пошатываясь, выудил из кармана ключ, затем открыл замок и откинул крышку.

Золото. Много золота. Здесь были практически все его деньги:

– Думаю, настал момент для решающей ставки, – сказал Мэт потрясенному залу. – Есть желающие?

Люди принялись бросать на стол монеты, пока не набралась куча, почти равная всему проигрышу Мэта. Но этого не хватало, чтобы уровнять ставку с поставленным на кон сундуком. Он огляделся и поскреб подбородок.

– Этого недостаточно, друзья. Я могу принять столь скверную ставку, но если у меня остался последний шанс отыграться, я хочу выйти отсюда с чем-то стоящим.

– Это все, что мы имеем, – заявил один из игроков, перебивая крики, призывающие Мэта не обращать внимания на ставку и бросать кости.

Мэт вздохнул и закрыл крышку сундука:

– Нет, – сказал он. Даже Барлден следил за ним с блеском в глазах. – Если только… – остановился Мэт, – я ведь приехал сюда в поисках продовольствия. Предлагаю обмен. Можете оставить выигранные монеты себе, а я поставлю сундук против провизии. Еда для моих людей и несколько бочек эля. Вместе с телегой, чтобы все это вывезти.

– Не хватит времени, – заявил Барлден, оглядываясь на темнеющие окна.

– Уверен, хватит, – возразил Мэт, наклоняясь вперед. – После этого броска я ухожу. Даю слово.

– Мы здесь не нарушаем правила, – ответил мэр. – Слишком высока цена.

Мэт ожидал возмущенных и протестующих криков от горожан, возражающих своему мэру, умоляя его сделать исключение. Но их не было. Мэт почувствовал внезапный укол страха. После стольких проигрышей… Если они просто выкинут его за дверь…

В отчаянии он вновь откинул крышку сундука, продемонстрировав лежащее внутри золото.

– Я дам тебе эль, – внезапно сказал трактирщик. – И Мардри – у тебя есть фургон и люди. Они на соседней улице.

– Ага, – подтвердил Мардри, широколицый мужчина с короткими темными волосами. – Я ставлю.

Люди принялись выкрикивать свои предложения еды – зерна из кладовых и картошки из подвалов. Мэт оглянулся на мэра.

– У нас же еще остается примерно полчаса до заката? Почему бы нам не посмотреть, что они смогут наскрести? Если я проиграю, часть этого может получить городской склад. Спорю, вы сумеете распорядиться парой лишних монет после такой зимы, что мы все пережили.

Барлден засомневался, потом кивнул, не отрывая глаз от сундука с деньгами.

Люди засуетились и разбежались – кто за фургоном, кто выкатывал бочки с элем. Немало из них припустило по домам или к городским закромам. Мэт следил, как они расходились, ожидая в быстро опустевшем зале таверны.

– Я догадался, что тут происходит, – сказал мэр Мэту. Не похоже, чтобы он торопился что-то предпринимать.

Мэт удивленно повернулся в его сторону.

– Мне бы не хотелось, чтобы ты надул нас под конец, подстроив чудесный выигрыш, – Барлден снова сложил руки на груди. – Ты возьмешь мои личные кости. И ты будешь делать бросок смирно и медленно. Я знаю из того, что мне донесли, ты много проиграл. Но полагаю, если я прикажу тебя хорошенько обыскать, мы найдем у тебя пару-другую наборов костей.

– Прошу покорно, обыскивайте, – заявил Мэт, подняв руки.

Барлден заколебался:

– Ты, конечно же, от них уже избавился, – наконец сказал он. – Хороший план – переодеться лордом и использовать утяжеленные кости, будто всегда проигрываешь. Никогда не слышал ни о ком набравшемся смелости проиграть столько золота с шулерскими костями.

– Если ты так уверен, что я мошенничаю, зачем ты продолжаешь? – спросил Мэт.

– Потому, что я знаю, как тебя остановить, – ответил мэр. – Как я сказал, ты будешь бросать мои кости.

Он заколебался, потом с улыбкой взял со стола кости, которые бросал Мэт. Он встряхнул и бросил их. Выпали единица и двойка. Он сделал новый бросок – с тем же результатом.

– Еще лучше, – широко улыбнулся мэр. – Будешь бросать эти. Или даже… Я брошу вместо тебя.

В тусклом свете лицо Барлдена решительно приобрело зловещий вид.

Мэт почувствовал укол страха.

Талманес взял его за локоть:

– Ладно, Мэт. Думаю, нам нужно идти.

Мэт отдернул руку. Сработает ли его везение, если бросать будет другой? Иногда оно проявлялось в бою, не позволяя его ранить. В этом он был уверен. Или все не так?

– Давай, – обратился он к Барлдену.

Мужчина выглядел пораженным.

– Можешь сделать бросок, – продолжил Мэт. – Но он будет засчитан, словно бросал я сам. В случае выигрыша я забираю все и ухожу. Проиграю – и уеду на лошади в одной шляпе, а тебе достанется треклятый сундук. Согласен?

– Согласен.

Мэт протянул руку для пожатия, но мэр отвернулся, сжав кости в руке:

– Нет, – ответил он. – Тебе не удастся подменить кости, чужестранец. Давай просто выйдем наружу и подождем. И держись от меня подальше.

Так и сделали – они вышли из провонявшей грязью и прокисшим элем таверны на свежий воздух. Солдаты Мэта прихватили сундук. Барлден потребовал, чтобы сундук оставался все время открытым, чтобы его тоже не могли подменить. Один из его громил порылся внутри, надкусив ряд монет, чтобы убедиться, что все они целые и не фальшивые. Мэт ждал, прислонившись к косяку. Приехал фургон, и слуги из таверны втащили на него несколько бочек с элем.

Солнце за проклятыми облаками уже едва светилось над горизонтом. Во время ожидания Мэт заметил, что мэр становится все нетерпеливее. Кровь и проклятый пепел, парень и вправду был сторонником своих правил! Ладно, Мэт ему еще покажет, и всем остальным. Он им покажет…

А что он им покажет? Что его нельзя победить? И что это докажет? Пока Мэт ждал, гора провизии на телеге росла все выше и выше, и он стал испытывать угрызения совести.

«Я не делаю ничего плохого», – уговаривал он себя. – «Мне нужно кормить людей, не так ли? Они играли честно, и я играю честно. Ни утяжеленных костей, ни шулерства».

Одно везение. Но это везение – его собственное, как и везение любого другого человека. Кто-то рождается с талантом к музыке и становится бардом или менестрелем. Кто завидует тому, что они зарабатывают на хлеб тем, что им дал Создатель? У Мэта было везение, и он им пользовался. Ничего дурного в этом нет.

И все же, когда люди стали возвращаться в таверну, Мэт стал замечать, что имел в виду Талманес. Чувствовалось, что эти люди на грани отчаяния. Может они заворожены игрой? Может они слишком безрассудны в ставках? Что-то было в их взглядах, что Мэт вначале ошибочно принял за усталость. Они пили, чтобы отпраздновать окончание трудного дня, или заливали выпивкой собственные страхи?

– Возможно, ты был прав, – сказал Мэт Талманесу, наблюдавшему за солнцем с таким же нетерпением, что мэр. Его прощальный свет осветил острые крыши домов, окрасив коричневую черепицу в темно-оранжевые тона. Закат, скрытый за облаками, был похож на пожар.

– Значит мы можем идти? – спросил Талманес.

– Нет, мы остаемся, – ответил Мэт.

При этих словах кости в его голове замерли. Это произошло столь внезапно, а наставшая тишина была так неожиданна, что он замер. Он начал думать, что принял неверное решение.

– Чтоб мне сгореть, мы остаемся, – повторил он. – Я никогда не отказывался от доброй ставки и сейчас тоже не собираюсь.

Вернулась группа всадников, они привезли на спинах лошадей мешки с зерном. Удивительно, как могут подзадорить людей всего несколько монет. Прибыли еще всадники, с ними по дороге примчался мальчуган.

– Мэр, – сказал он, дергая Барлдена за фиолетовый жилет. Спереди на этом жилете были крестообразно зашитые прорехи. – Матушка говорит, что чужестранки не закончили мыться. Она пытается их поторопить, но…

Мэр занервничал. Он гневно взглянул на Мэта.

Мэт фыркнул.

– Не думаю, что могу как-то повлиять на этих дам, – ответил он. – Как только я прошу их поторопиться, они становятся упрямее мулов, и в результате тратится вдвое больше времени. Настал треклятый черед кому-нибудь другому с ними спорить.

Талманес не отрывал глаз от удлиняющихся теней вдоль дороги.

– Чтоб я сгорел, – пробормотал он. – Но если эти призраки начнут появляться вновь, Мэт…

– Тут что-то еще, – ответил Мэт, глядя, как вновь прибывшие перекладывают зерно в фургон. – Что-то иное.

Фургон уже был забит провизией до верха. Большая гора покупок для поселения такого размера. Именно это и было нужно Отряду, чтобы продержаться какое-то время при переходе до другого городка. Вся эта еда, конечно, не стоила целого сундука золота, но была почти равноценна его сегодняшнему проигрышу, особенно с учетом фургона и лошадей. Они были приличными тягловыми животными, выносливыми, за которыми, судя по их шкурам и копытам, заботливо ухаживали.

Мэт открыл было рот, чтобы сказать «достаточно», но замешкался, заметив, что мэр о чем-то шушукается с группой людей. Их было шестеро, с темными нечесаными волосами и в бурых поношенных жилетах. Один указал рукой в сторону Мэта, в другой он держал что-то похожее на листок бумаги. Барлден покачал головой, но человек с бумагой стал жестикулировать сильнее.

– Началось, – тихо сказал Мэт. – Что на этот раз?

– Мэт, солнце уже… – сказал Талманес.

Мэр резко отмахнулся, и оборвыш удалился прочь. Жители, принесшие провизию, толпились на темнеющей улице, стараясь держаться ближе к середине. Большая часть наблюдала за горизонтом.

– Мэр, – позвал Мэт. – Достаточно. Давай, бросай!

Барлден, поглядев на него, занервничал, затем посмотрел на кости в руке, словно про них позабыл. Люди вокруг оживленно закивали, тогда он поднял руку, тряся в кулаке кости. Мэр взглянул через улицу в глаза Мэта и бросил кости на разделяющую их землю. Показалось, что они упали слишком громко, покатившись, словно крохотный гром или ломающиеся одна за другой кости.

Мэт затаил дыхание. Давно ему не приходилось беспокоиться об исходе броска костей. Он нагнулся, глядя, как белые костяшки катятся по грязи. Как его везение может влиять на чужой бросок?

Кости замерли. Пара четверок. Великолепная выигрышная комбинация. Мэт испустил длинный, долго сдерживаемый вздох, и почувствовал, как со лба стекает пот.

– Мэт… – тихо сказал Талманес, заставив его поднять глаза. Стоящие на дороге жители не выглядели довольными. Несколько из них завопили от радости, но их приятели объяснили им, что выигрыш мэра означает, что приз забирает Мэт. Толпа становилась все напряженнее. Мэт встретился взглядом с Барлденом.

– Уходи, – недовольно заявил здоровяк, махнув рукой на Мэта, и отвернулся. – Забирай свои отбросы и убирайся. И никогда не возвращайся.

– Что ж, – расслабившись, сказал Мэт. – Тогда благодарю покорно за игру. Мы…

– УХОДИ! – крикнул мэр. Он поглядел на последние серебристые отблески заката на горизонте, затем выругался и начал загонять своих людей обратно в «Пьяного Мерина». Некоторые задержались, ошарашено или враждебно глядя на Мэта, но призывы мэра загнали их под крышу невысокого строения. Он захлопнул дверь, оставив Мэта, Талманеса и пару солдат одиноко стоять на улице.

Внезапно повисла напряженная тишина. На улице не осталось ни одного жителя. Но разве изнутри таверны не должно доноситься хоть чуточку шума? Стук кружек, ворчание проигравших?

– Что ж, – сказал Мэт, и его слова тут же эхом разнеслись между затихших фасадов. – Полагаю, это все, – он прошел к Типуну, чтобы успокоить лошадь, которая вдруг начала нервно перебирать копытами. – Ну что, видишь, я же говорил тебе, Талманес. Не о чем беспокоиться.

И тут же раздался крик.

Глава 28. Ночь в Хиндерстапе.

Грядущая буря

– Чтоб тебе сгореть, Мэт! – выругался Талманес, высвобождая свой меч из брюха скорчившегося горожанина. А Талманес почти никогда не ругался. – Чтоб тебе дважды сгореть и потом еще раз!

– Мне? – выпалил Мэт, уворачиваясь. Его ашандарей сверкнул, подрезав поджилки паре мужчин в светло-зеленых жилетах. Они рухнули на утоптанную землю улицы, выпучив глаза в приступе ярости, рыча и брызгая слюной. – Мне? Это же не я пытаюсь тебя убить, Талманес. Их и вини!

Талманес умудрился забраться в седло.

– Они просили нас уйти!

– Ага, – сказал Мэт, за поводья оттаскивая Типуна от «Пьяного Мерина». – А теперь они пытаются нас убить. Нельзя же меня винить за их недружественное поведение!

Вой, крики и вопли доносились со всех сторон городка. Некоторые были свирепыми, некоторые – криками ужаса, остальные – полными боли.

Из таверны с воплями и рычанием выскакивали все новые и новые жители, и каждый изо всех сил старался прикончить всех вокруг. Несколько из них бросились на Мэта, Талманеса и Красноруких. Но в основном они нападали на своих товарищей, раздирая руками им кожу и царапая ногтями лица. Они дрались очень безыскусно, мало кто догадался воспользоваться в качестве оружия камнями, кружками или куском доски.

Это не было похоже на обычную драку в баре. Эти люди пытались убить друг друга. На улице уже можно было насчитать полдюжины трупов или полутрупов, и, насколько мог судить Мэт, схватка внутри таверны была не менее жестокой.

Мэт бок о бок с Типуном попытался пробиться ближе к фургону с провизией. Его сундук с золотом всё еще лежал на улице. Дерущиеся не обращали внимания ни на деньги, ни на еду, сосредоточившись друг на друге.

Талманес, как и два его солдата Гарнан и Деларн, отступали вместе с ним, нервно таща следом собственных лошадей. Группа разъяренных людей уже добралась до двоих горожан, раненых Мэтом, принявшись бить их головами о землю снова и снова, пока они не перестали шевелиться. Потом толпа заметила Мэта и его людей. Их глаза были затуманены жаждой крови – совершенно неподходящее выражение для чистых лиц этих людей с причесанными волосами и в аккуратных жилетах.

– Кровь и проклятый пепел! – выпалил Мэт, запрыгивая в седло. – По коням!

Гарнану и Деларну не нужно было повторять дважды. Они выругались и, вбросив мечи в ножны, взлетели в седла. Полдюжины горожан бросились в атаку, но Мэт с Талманесом сумели ее отразить. Мэт старался не наносить смертельных ран, но горожане были удивительно сильными и быстрыми. И скоро он понял, что он отбивается уже только для того, чтобы его не стащили с лошади. Он выругался и против собственного желания перешел на смертельные удары, взмахами ашандарея достав двоих нападавших по шеям. Типун лягнулся и вырубил еще одного, засветив ему копытом по лбу. Спустя пару мгновений Гарнан с Деларном присоединились к схватке.

Горожане и не думали отступать. Они продолжали драться в приступе бешенства, пока все восемь не пали. Краснорукие сражались с полными ужаса глазами, и Мэт не мог их за это винить. Было нечто ужасающе зловещее в подобном поведении обычных горожан! Видимо, в них не осталось ничего человеческого. Они не говорили, только издавали крики, шипение и вопли. Их лица были налиты гневом и жаждой крови. Теперь прочие горожане, те, что еще не нападали на товарищей Мэта, собравшись в отряды, стали уничтожать группы поменьше, громя их дубинками, даже пустив в ход ногти и зубы. Это пугало.

Мэт увидел, как одно из тел вылетело на улицу, пробив оконную раму таверны. Труп со сломанной шеей покатился по земле. По другую сторону окна стоял Барлден с дикими, почти потерявшими все человеческое глазами. Он издал вопль, затем заметил Мэта и всего на секунду в его глазах промелькнула тень узнавания. Потом все пропало, мэр снова завопил и, выпрыгнув через выбитое окно, набросился на пару людей, неосторожно повернувшихся к нему спинами.

– Ходу! – крикнул Мэт, подняв Типуна на дыбы – другая группа горожан заметила их.

– Золото! – напомнил Талманес.

– Чтоб оно сгорело! – ответил Мэт. – Выиграем еще, и еда тоже не стоит наших жизней. Ходу!

Талманес с бойцами повернули лошадей следом и помчались галопом по улице. Мэт, бросив и золото, и фургон, пришпорил Типуна, чтобы от них не отстать. Это действительно не стоило их жизней. Возможно, завтра он вернется сюда с войском, чтобы забрать брошенные вещи. Но прежде им нужно выбраться живыми.

Некоторое время они скакали во весь опор, и на ближайшем перекрестке Мэт подал отряду знак притормозить, подняв руку. Он оглянулся через плечо. Жители все прибывали, но галопом отряд сумел от них оторваться.

– И тем не менее, я виню во всем тебя, – заявил Талманес.

– А мне казалось, тебе нравятся драки, – парировал Мэт.

– Мне нравятся только некоторые драки, – ответил Талманес. – Когда это происходит на поле боя или в баре. А это… какое-то безумие, – несколько горожан бросилось к четверке беглецов, передвигаясь странными скачками. Талманес явственно вздрогнул.

Было недостаточно светло, чтобы хорошенько осмотреться. Теперь, когда солнце окончательно зашло, горы и низкая облачность закрыли собой последний источник света. На улицах имелись фонари, но было не похоже, чтоб кто-нибудь озаботился тем, чтобы их зажечь.

– Мэт, они приближаются, – сказал Талманес, держа меч наготове.

– Нельзя отнести это только на наш счет, – ответил Мэт, прислушиваясь к крикам и воплям. Они раздавались по всей округе. Ниже по улице из верхнего окна дома вылетела пара борющихся тел. Это оказались женщины, которые рвали и царапали друг друга в полете и ударились о землю с неприятным стуком. Больше они не двигались.

– Вперед, – сказал Мэт, поворачивая Типуна. – Нужно разыскать Тома и женщин.

Они поскакали дальше по боковой улице, которая должна была пересекать основной тракт, миновав группы мужчин и женщин, дерущихся в канавах. Какой-то толстяк с окровавленными щеками заслонил им дорогу, и Мэту пришлось сбить его лошадью. Вокруг было слишком много дерущихся по обеим сторонам дороги, чтобы рисковать своими людьми и пытаться объехать безмозглого беднягу. Мэт заметил даже детей, кусающих за ноги старших, душащих своих ровесников.

– Весь треклятый город сошел с ума, – мрачно пробормотал Мэт, когда их небольшой отряд вылетел на главную улицу и свернул к дорогому постоялому двору. Они заберут Айз Седай, а затем махнут на восток искать Тома. Выбранный им кабак был самым дальним.

К сожалению, главная улица оказалась даже хуже той, с которой выбрался Мэт. К этому времени уже окончательно стемнело. На самом деле, ему показалось, что темнота в здешних краях наступает слишком быстро. Неестественно. Вся улица была наполнена сражающимися тенями, визжащими, сцепившимися в яростной борьбе в сгущающемся мраке. В темноте каждая группа дерущихся порой походила на единое существо – ужасающего монстра с дюжиной извивающихся щупалец и сотней кричащих из тьмы глоток.

Мэт погнал Типуна вперед. Ничего не оставалось, только прорываться прямо по центру этого монстра.

– Свет! – завопил Талманес, мчась к постоялому двору. – Свет!

Мэт сжал зубы, склонился к шее Типуна, прижав копье к боку, и помчался навстречу кошмару. Ночную тьму потрясало рычание, по улице катались тела. Мэт содрогнулся от ужаса и выругался себе под нос. Казалось, сама ночь пыталась смять, задушить их и отдать на растерзание своим кровожадным чудовищам из тьмы.

Типун и другие лошади были хорошо вышколены, и четверо животных ринулись напролом прямо посреди улицы. Мэт чудом ухитрился не вылететь из седла, когда темные фигуры хватали его за ноги и пытались стащить вниз. Они кричали и шипели, словно легионы утопленников, пытающихся сбросить его с коня в глубокое, таинственное море.

Рядом с Мэтом конь Деларна внезапно встал, как вкопанный. Прямо перед ним возникли темные фигуры, и мерин от страха взвился на дыбы, сбросив седока.

Мэт натянул поводья, поворачиваясь на вопль парня, единственный членораздельный и человеческий в общем море криков.

– Мэт! – закричал Талманес, пролетая мимо. – Не останавливайся! Нельзя останавливаться!

«Нет», – решил Мэт, справляясь с паникой. – «Нет. Я никого не оставлю в этом кошмаре».

Он вздохнул поглубже, не обращая внимания на Талманеса, пришпорил Типуна и ринулся к темной куче тел, в которую свалился Деларн. Со лба ручьем тек пот, остужаемый на скаку встречным ветром. Казалось, все стоны, крики и шипение обрушились прямо на него.

Мэт заорал и соскочил со спины Типуна. Он не мог дальше ехать верхом из страха затоптать того, кого хотел спасти. Он ненавидел сражаться в темноте – зверски ненавидел. Он атаковал темные фигуры, чьих лиц не было видно, за исключением редкого отблеска зубов или безумных глаз в угасающем свете. Это внезапно напомнило ему другую ночь, во время битвы с созданиями Тени. Только эти фигуры, с которыми приходилось сражаться, не обладали грацией мурдраалов. Они не обладали даже координацией троллоков.

На секунду показалось, что он сражается именно с тенями, порожденными взвившимся пламенем, хаотичными и бешеными, но очень опасными, поскольку он не мог предугадать их удары. Ему едва не размозжили голову серией беспорядочных ударов. Днем подобные удары были бы смешны, но наносимые из темноты группой мужчин и женщин, которым было наплевать, кого, как и за что бить, эти удары были ошеломительными. Мэт чувствовал, что бьется за жизнь, вращая ашандарей по широкой дуге и совершая им подсечки не реже, чем наносил смертельные удары. Если он замечал в темноте движение, он бил туда. Как, во имя Света, ему разыскать в этой сумятице Деларна!

Неподалеку метнулась какая-то тень, и Мэт внезапно узнал фехтовальный прием. «Крыса Грызет Зерно»? Вряд ли простому крестьянину он известен. Молодчина!

Мэт метнулся навстречу этой тени, рубанул две другие тени поперек груди и услышал стоны и вопли боли. Фигура Деларна повалилась под массой других теней. Мэт взревел, отказываясь принять поражение, и перепрыгнул через свалившиеся тела, широко взмахнув копьем. Там, где оно достигло теней, пролилась кровь – всего лишь еще один кусочек тьмы, и Мэт использовал пятку древка для того, чтобы сбить с ног других. Он нагнулся и поднял одну из теней на ноги, услышав в ответ проклятья. Это был Деларн.

– Пойдем, – сказал Мэт, подтолкнув его к Типуну, который, пофыркивая, смирно стоял в темноте. Атакующие словно не замечали животных, что было только на руку. Мэт потащил спотыкающегося Деларна к лошади, затем обернулся и контратаковал группу, которая, как он знал, наверняка бросится следом. И снова Мэту пришлось потанцевать с тьмой, вновь и вновь нанося удары, пытаясь расчистить путь, чтобы забраться в седло. Он рискнул обернуться и заметил, что Деларн сумел забраться на спину Типуна, но неуклюже осел, сгорбившись. Как тяжело он ранен? Похоже, что он едва может держаться прямо. Кровь и проклятый пепел!

Мэт развернулся к атакующим, вращая копье, пытаясь отогнать их дальше. Но они не боялись ранений и не понимали, насколько Мэт был опасен. Они просто продолжали идти, постепенно окружая! Они наступали со всех сторон. Проклятый пепел! Он развернулся как раз вовремя, чтобы заметить, как темная фигура напала со спины.

Что-то сверкнуло в ночи, отразив какой-то далекий свет.

Темная фигура за спиной Мэта повалилась на землю. Следующая вспышка и другая – впереди – тоже упала. Внезапно мимо пронеслась фигура на белой лошади, и в воздухе сверкнул третий нож, повалив третьего противника.

– Том! – крикнул Мэт, узнав плащ.

– Забирайся на лошадь! – донесся голос Тома. – У меня кончаются ножи!

Мэт взмахнул копьем, свалив еще двоих горожан, а затем бросился вперед и запрыгнул в седло, позволяя Тому прикрывать ему спину. И действительно услышал, как сзади кричат от боли. Мгновение спустя громовой топот на дороге возвестил о приближении группы всадников. Мэт как раз успел взобраться в седло, когда в черную массу, раскидывая горожан, вломились лошади.

– Мэт, ты идиот! – заорали с одной из лошадей голосом Талманеса. Он был едва видимым силуэтом в ночи.

Мэт благодарно ему улыбнулся, развернул Типуна и едва успел подхватить Деларна – тот готов был упасть. Краснорукий был жив, так как слабо шевелился, но на боку расплывалось пятно. Мэт старался удерживать парня перед собой, бросив в темноте поводья и управляя Типуном только коленями. Сам он не знал искусства управления конем в бою, но ему помогли эти треклятые воспоминания, и он обучил Типуна повиноваться.

Том проскакал мимо, и Мэт пристроил Типуна позади, удерживая одной рукой Деларна, а другой – копье. Талманес и Гарнан пристроились по бокам, пробиваясь сквозь коридор безумия к постоялому двору на другом конце улицы.

– Давай, парень, – шептал Мэт Деларну. – Держись. Айз Седай уже рядом. Они тебя подлатают.

Деларн что-то прошептал в ответ.

Мэт наклонился поближе: – Ты о чем?

– … и кости мы метнем, ну а потом скорей, на танец с Джаком-из-Теней… – шептал Деларн.

– Отлично, – пробормотал Мэт. Впереди были видны огни, и он заметил, что они горят со стороны постоялого двора. Возможно, они нашли во всем треклятом городке единственное место, где у людей ум не зашел за разум.

Хотя нет. Эти вспышки света были ему знакомы. Огненные шары, которые сверкали на верхнем этаже гостиницы.

– Что ж, – заметил слева от Мэта Талманес. – Похоже, Айз Седай еще живы. Хоть что-то хорошее.

Перед зданием толпились дерущиеся в темноте фигуры, изредка озаряемые вспышками в окнах верхнего этажа.

– Поворачиваем к задней двери, – предложил Том.

– Идем, – приказал Мэт, проскакивая мимо дерущихся. Талманес, Том и Гарнан не отставали от Типуна. Мэт поблагодарил свое везение, что они не свалились в яму или канаву, пока перебирались по рыхлой земле на задворки постоялого двора. Лошади легко могли оступиться и сломать ногу, из-за чего ужасающие последствия не заставили бы себя ждать.

На заднем дворе гостиницы было тихо, и Мэт натянул поводья. Том спрыгнул с коня – зря он жаловался на потерю ловкости с возрастом. Он занял позицию сбоку от здания, и выглянул, чтобы посмотреть, не появились ли преследователи.

– Гарнан! – сказал Мэт, ткнув копьем в сторону конюшни. – Выводи лошадей для Айз Седай и подготовь их. Оседлай, если получится, но будь готов при необходимости отправляться, как есть. Если угодно Свету, нам не придется скакать далеко, всего милю-другую, чтобы просто выбраться из этого городка, подальше от этого безумия.

Гарнан отсалютовал в темноте, потом спешился и бросился к конюшне. Мэт выждал ровно столько, чтобы убедиться, что никто не собирается набрасываться на них из темноты, затем обратился к Деларну впереди себя: – Ты еще с нами?

Деларн слабо кивнул: – Да, Мэт, но я заработал дырку в брюхе. И я…

– Мы доберемся до Айз Седай, – ответил Мэт. – Все, что от тебя требуется – сидеть смирно. Просто держись в седле, ладно?

Деларн снова кивнул. Мэта беспокоила его слабость, но Деларн подхватил поводья Типуна и, казалось, был полон решимости. Поэтому Мэт соскользнул из седла, держа ашандарей наготове.

– Мэт, – позвал его Деларн.

Мэт обернулся.

– Спасибо, что вернулся за мной.

– Я не собираюсь никого бросать в этом кошмаре – вздрогнув, ответил Мэт. – Погибнуть в бою – это одно дело, но сдохнуть тут, в темноте… Не позволю такого. Талманес! Посмотри, нельзя ли раздобыть где-нибудь света.

– Уже думаю над этим, – откликнулся кайриэнец от задней двери. Он нашел висевший над дверью фонарь. Пара ударов огнива, и маленький мягкий огонек осветил задний двор гостиницы. Талманес быстро закрыл щиток, почти перекрыв поток света.

К ним вернулся Том.

– За нами никто не пошел, Мэт, – сообщил он.

Мэт кивнул. При свете фонаря он заметил, что Деларн очень плох. Он был ранен не только в живот, у него было расцарапано все лицо, вся форма разодрана в клочья, заплыл один глаз.

Мэт вытащил носовой платок и, встав рядом с раненым у Типуна, прижал платок к ране в животе.

– Держи крепче. Как это случилось? Я не видел у них оружия.

– Одному удалось отобрать мой собственный меч, – со стоном ответил Деларн. – Он довольно ловко им воспользовался.

Талманес распахнул заднюю дверь гостиницы. Он оглянулся на Мэта и кивнул. Путь чист.

– Мы скоро вернемся, – пообещал Мэт Деларну. Перехватив ашандарей посвободней, он быстро пересек двор по направлению к двери и кивнул Талманесу с Томом. Они втроем вошли внутрь.

Дверь вела на кухню. Мэт оглядел темное помещение, Талманес толкнул его, указав на несколько бугорков на полу. Свет фонаря выхватил пару мертвых поварят едва ли десяти лет, лежавших со свернутыми шеями. Мэт отвернулся, скрепя сердце, и прошел внутрь. Свет! Они же еще дети, и теперь они мертвы из-за всего этого безумия.

Том мрачно покачал головой, и они втроем поспешили дальше. В следующем коридоре они наткнулись на повара с ворчанием молотившего по голове кого-то, кто мог быть хозяином гостиницы. По крайней мере, он был в белом фартуке. Он уже был мертв. Толстяк-повар с диким бешенством в глазах повернулся навстречу Мэту с Талманесом, едва они вошли. Мэт неохотно ударил, утихомирив безумца прежде, чем тот смог закричать и привлечь внимание остальных.

– На лестнице драка, – сказал Талманес, кивнув вперед.

– Спорю, там есть лестница для слуг, – отметил Том. – По мне, ей как раз там место.

И точно, срезав путь через два коридора на задворках гостиницы, они отыскали узкую, крутую лестницу, ведущую наверх во тьму. Мэт глубоко вздохнул и стал подниматься, держа наготове свой ашандарей. Постоялый двор был двухэтажным, и вспышки света исходили со второго этажа, ближе к фасадной части здания.

Они добрались до второго этажа и открыли дверь, из которой остро несло сгоревшей плотью. Здесь стены коридоров были деревянными, скрытыми под толстым слоем белой краски. На полу лежал толстый ковер каштанового цвета. Мэт кивнул Талманесу с Томом, и – с оружием наготове – они пробежали от лестницы в коридор.

В их сторону немедленно полетел огненный шар. Мэт выругался, отшатнувшись, врезался в Талманеса, чудом избежав попадания. Том, проявив менестрельскую ловкость, распростерся на полу, проскочив под огнем. Мэт же с Талманесом едва не скатились по лестнице.

– Проклятый пепел! – завопил Мэт в коридор. – Вы что, сдурели?

Сперва было тихо. Наконец, раздался голос Джолин: – Коутон?

– А кто, так твою растак, ты думаешь, это может быть? – крикнул он в ответ.

– Не знаю! – ответила она. – Вы так быстро вошли, с оружием наперевес. Пытались умереть?

– Пытались вас спасти! – завопил в ответ Мэт.

– Разве похоже, что нас нужно спасать? – последовал ответ.

– Что ж, вы всё еще здесь, не так ли? – парировал Мэт.

В ответ – тишина.

– О, ради Света! Ты выберешься оттуда? – наконец отозвалась Джолин.

– А ты не собираешься снова запустить в меня огненным шаром? – пробормотал Мэт, выходя в коридор, как раз когда Том поднимался на ноги. Талманес последовал за ним. Он обнаружил троих Айз Седай стоящими у большой широкой лестницы на другом конце коридора. Теслин с Эдесиной продолжали швыряться огнем в невидимых горожан внизу. Волосы женщин были мокрыми, одежда в беспорядке, словно одевались в страшной спешке. На Джолин была одна только белая сорочка, её симпатичное лицо сохраняло спокойное выражение, влажные темные волосы были расчесаны и перекинуты через правое плечо. Верх сорочки был слегка порван, приоткрывая то, что под ней пряталось. Талманес тихонько присвистнул.

– Она не женщина, Талманес, – предупреждая, прошептал Мэт. – Она Айз Седай. Даже не думай о ней как о женщине.

– Пытаюсь, Мэт, – ответил Талманес. – Но это сложно, – он помедлил и добавил: – Чтоб я сгорел.

– Поаккуратней при ней с желаниями. Иначе она их исполнит, – сказал Мэт, поглубже надвинув шляпу на глаза. – На самом деле, так едва не случилось мгновение назад.

Талманес вздохнул, и они втроем пошли навстречу женщинам. Двое Стражей Джолин с оружием наготове стояли прямо внутри ванной комнаты. Дюжина, или около того, слуг были связаны в углу комнаты: пара молоденьких девиц, возможно банщиц, и несколько мужчин в штанах с жилетами. Видимо платье Джолин было разорвано на полосы, которыми были связаны пленники. Шелк подходит лучше шерстяных полотенец. Рядом с верхним пролетом, прямо у ног Айз Седай, Мэт смог различить сваленные тела, павшие от мечей, а не сожженные огнем.

Джолин внимательно наблюдала за подходящим Мэтом. Ее взгляд подсказывал, что она решила, что каким-то образом он виновен во всем происходящем. Она сложила руки на груди, прикрыв верх сорочки, хотя он не был уверен, было ли это в ответ на взгляды Талманеса или просто случайный жест.

– Нам нужно уходить, – обратился Мэт к женщинам. – Город весь сбрендил.

– Мы не можем, – ответила Джолин. – Мы не оставим этих слуг безумной толпе. Кроме того, нам нужно разыскать мастера Тобрада и убедиться, что он в безопасности.

– Мастер Тобрад – это хозяин гостиницы? – уточнил Мэт. Вниз к подножию лестницы прожужжал огненный шар.

– Да, – ответила Джолин.

– Слишком поздно, – ответил Мэт. – Его мозги уже украшают стены внизу. Послушай, как я уже говорил, весь город спятил. Эти слуги пытались вас убить, не так ли?