Илья Николаевич Ульянов.

Школы для «инородцев».

В Симбирской губернии можно было услышать речь на разных языках. Здесь жили выходцы с Урала, с низовьев Волги. Мордва, чуваши и татары во многих западных и северных уездах составляли большинство. Почти треть населения Симбирской губернии так называемые «инородцы».

Их детей тоже надо учить. Но делать это было еще труднее. Ко многим общим бедам — недостаток денег, школьных зданий, учителей, учебников, пособий — добавлялись и другие.

Илья Николаевич до своего переезда в Симбирск практически не сталкивался с проблемами, как тогда говорили, «инородческого образования». А их имелось немало.

Правительство только в 1870 году разрешило при обучении чувашских, мордовских и татарских детей в начальных школах использовать родной язык, но лишь в роли вспомогательного. Многие «деятели» просвещения считали, что вообще нет смысла тратить средства на обучение тех, кто, как они утверждали, еще не вышел из полудикого состояния. Другие говорили, что единственный способ приобщения «инородцев» к грамоте — учеба в русских школах и только на русском языке. Проблемы возникали и в связи с тем, что у чувашей, скажем, алфавит был создан лишь несколько лет назад, а мордва вообще не имела своей письменности. И в этом кое-кто усматривал даже благо. Министр народного просвещения Д. А. Толстой заявлял:

— Конечной целью образования инородцев, живущих в пределах нашего отечества, бесспорно, должно быть обрусение их и слияние с русским народом.

Эту точку зрения разделяли многие. Руководивший чувашскими школами Казанского округа педагог Н. И. Золотницкий писал, что «отсутствие у чувашей собственной литературы поможет русско-православным деятелям скорее просветить, обучить инородцев…».

Немало «инородцев» проживало в селах, удаленных от Симбирска на сотни верст, отгороженных лесами и непролазными проселками. На русских чиновников там смотрели с недоверием, не ожидали добра от их появления. Это во многом объяснялось той политикой русификации, которую без учета национальных традиций, реального положения непреклонно проводило правительство царской России. Зачастую — и не без оснований — родители видели в школе нечто вроде принудительного и бессмысленного заведения для детей.

Илья Николаевич считал: в разноязычных селах целесообразно открывать единые школы для всех детей. Там же, где большинство населения — националы, следует создавать школы с преподаванием на родном языке, потому что ребятишки сплошь и рядом совсем не понимали русского.

Во время разъездов он старался побывать в мордовских, чувашских, татарских селах: приглядывался к нравам, обычаям, стремился понять дух народа. Не раз убеждался в правоте Владимира Александровича Ауновского, писавшего в своих этнографических очерках о народах Поволжья:

«Мордва наделена от природы хорошими способностями, имеет острую память и довольно удачно судит даже о предметах серьезных. Но до сей поры она малограмотна и груба, хотя и заметна в ней склонность к обучению. В нравственном отношении мордва имеет много хороших качеств. Она миролюбива и склонна к труду…

Чувашенин по характеру тих, честен и потребности свои старается ограничить до крайней степени.

Татары народ умный, добрый и трудолюбивый. За умственные силы ручаются их любознательность и та энергия, с какою они заботятся об образовании. У них богат и практический смысл, что видно из сметливости их в коммерческих и торговых предприятиях. Народ гостеприимный и щедрый…».

Вначале Илья Николаевич занялся чувашскими школами. Если дети татар обучались в национальных медресе при мечетях, а мордовские ребятишки большей частью занимались вместе с русскими школьниками, то чувашам учиться было негде.

Второй год его работы — год непрерывных хлопот о чувашских школах. Самую первую из них инспектор открывал в селе Ходары.

Она находилась в глухом углу губернии, почти за четыреста верст от Симбирска. Захолустье, поголовная неграмотность, беспросветная жизнь… Не потому ли и решил Илья Николаевич во что бы то ни стало открыть школу именно здесь?

Сделать это оказалось непросто. Совершенно отсутствовали средства. Еще в феврале 1870 года он попросил попечителя учебного округа выделить хотя бы 200 рублей «на наем квартиры под училище и на первоначальное образование». Деньги выделили. Но разве могло хватить их на жалованье учителю, на приобретение мебели и учебников, на строительство школы?

Пришлось просить уездное земство о помощи. Кое-как набралась необходимая сумма. Где взять учителя? В Симбирске Ульянов находит выпускника местной духовной семинарии Александра Рождественского, который владеет чувашским языком, и уговаривает его отправиться работать за сотни верст от губернского центра. 15 декабря 1870 года Илья Николаевич сообщил в учебный округ о начале занятий. Одновременно он посылает свои предложения об организации школ для детей других нерусских национальностей.

В Ходарах стали учиться двенадцать чувашских мальчиков и девочек. В первые недели существования школа не имела своего помещения, ютились где придется. Надо было строить специальное здание. А для этого следовало заручиться поддержкой крестьян, убедить их взять на себя хотя бы часть расходов на содержание училища.

С этой целью Илья Николаевич едет в Ходары в марте 1871 года.

В селе созвали сход. Сельский староста представил прибывшего, объяснил, зачем он пожаловал.

Илья Николаевич говорил, что детей надо обязательно учить грамоте, что следует иметь в селе настоящую школу, обещал свое содействие. Крестьяне слушали внимательно. Речь инспектора им понравилась, они согласились с доводами незнакомого им человека — душевного, приветливого. Сход решил построить в Ходарах школу. В ее строительстве должны принять участие все жители села. А пока, до возведения нового здания, учеников разместят в общественной сборной избе; в ней же отведут комнату и учителю Александру Рождественскому; отапливать будут бесплатно, за счет сельского общества.

Крестьяне попросили Илью Николаевича помочь достать строевой лес. Обрадованный таким благополучным завершением поездки, он тут же отправился в Сурское лесничество — договариваться о покупке строительного материала.

Ему очень хотелось эту школу видеть образцовой. Поэтому он сам начертил ее план, составил смету, нашел подрядчиков. Много пришлось хлопотать о деньгах, и в учебном округе, и в Курмышском уездном училищном совете. Все это заняло не один год. Лишь в мае 1873 года появилось в Ходарах просторное и удобное здание. Здесь же получил квартиру учитель. При постройке Илья Николаевич пытался предусмотреть все мелочи: форточки в окнах — проветривать классы; широкий коридор, в котором стояли бы вешалки для верхней одежды и где можно было бы ребятишкам во время переменки порезвиться, а то и гимнастикой заняться. Позаботился о том, чтобы была удобная мебель, шкафы для книг, учебные пособия. Впервые появились в глухой деревне карта России и глобус.

Илья Николаевич частенько наведывался в Ходары, интересовался успехами ребят. Был доволен: ученики бойко отвечали на русском и чувашском. Последнее обстоятельство особенно пришлось по душе родителям. Докладывая об этом попечителю учебного округа, инспектор подчеркнул: училище приобрело такое доверие крестьян, что они присылают своих детей сюда не только из Ходар, но и окрестных деревень. И снова и снова просил увеличить средства на отопление, освещение и страхование дома, на наем сторожа, на книги и учебные пособия, а также на обучение «чувашских мальчиков некоторым ремеслам и мастерствам, необходимым в их местности».

Вслед за Ходарами были открыты чувашские школы еще в нескольких селах губернии. В том числе и в деревне Кошки, на родине поборника народного просвещения чуваша Ивана Яковлевича Яковлева.

Встреча с этим человеком была для Ильи Николаевича, весьма разборчивого в знакомствах и связях, одной из тех, что перерастают в добрые отношения на долгие годы. Он еще только начинал службу инспектора народных училищ в 1869 году, когда впервые услышал о том, что один из гимназистов Симбирска, Иван Яковлев, пригласил к себе из деревни паренька и готовит его к поступлению в уездное училище. Илья Николаевич заинтересовался этим необычным случаем. Вскоре они встретились — руководитель народного образования в губернии и двадцатилетний гимназист, одержимый идеей просветить родной народ. Слух оказался правильным — за год до приезда Ульянова в Симбирск Иван Яковлев действительно вызвал сюда из родного Буинского уезда чувашского паренька Алексея Рекеева и на свой страх и риск (и на свои деньги) учил его, оговорив при этом, что после окончания уездного училища Рекеев поедет учительствовать в село. Это был первый ученик Яковлева.

Иван Яковлевич был человеком незаурядным. «Незаконнорожденный» сын вдовы-чувашки, росший в бедности, он волей случая был зачислен в сельское удельное училище, затем в Симбирское уездное. Страстно стремясь к знаниям, сумел поступить в гимназию, где увлеченно и усердно занимался.

Явно тяготея к педагогике, Яковлев внимательно и заинтересованно следил за дискуссиями об образовании «инородцев». У него была и своя точка зрения: он полагал, что чуваши, как и другие народности, должны учиться у великого русского народа, знать язык и культуру России, приобщиться к ее духовному богатству. Иван Яковлевич считал, что единение двух народов не отрицает, а, напротив, предполагает совершенствование чувашского алфавита, национальной письменности, школ на родном языке.

Илья Николаевич стал поддерживать Яковлева, помогать его ученикам. В 1870 году юноша окончил с золотой медалью гимназию и поступил в Казанский университет. Осенью он уехал из Симбирска. В городе остались четверо его подопечных. Теперь о них заботился Илья Николаевич. Старшего из них — Рекеева — он принял на педагогические курсы. Еще трое учились в уездном училище.

Для того чтобы ученики-чуваши могли платить за жилье, одеваться, питаться, приобретать учебные пособия, в городе был проведен сбор пожертвований. Собрали более 250 рублей. Вместе с Ульяновым в подписке приняли участие Ауновский, Белокрысенко и другие его знакомые. Буинское уездное земство также согласилось отпускать, начиная с 1871 года, по 60 рублей в год на каждого из членов «чувашской общины».

Дело, которое Иван Яковлев начинал в одиночку, с помощью Ильи Николаевича стало двигаться быстрее.

Учась в университете, Яковлев не забывал о Симбирске и своих воспитанниках, присылал им многочисленные письма и наставления, среди которых основным было: непременно советоваться обо всех делах с уважаемым инспектором. А дел этих набиралось достаточно. То забирают в армию Алексея Рекеева и надо его освобождать от солдатчины, то приходится подыскивать для учеников удобную квартиру, то организовать концерт в пользу «чувашской общины», то провести сбор средств по подписному листу.

И Илья Николаевич, и студент Яковлев писали письма в учебный округ: доказывали необходимость создания специальной чувашской школы в губернском центре. И добились своего: министерство просвещения разрешило с 1 января 1871 года ее открыть.

Но разрешение — это еще не реально существующая школа. Надо было составить смету расходов, получить деньги, подыскать учебные пособия. 15 ноября 1871 года состоялось открытие школы. И вплоть до лета 1875 года, до возвращения Яковлева из Казани после окончания университета, Илья Николаевич руководил этим учебным заведением.

Трудно переоценить роль инспектора народных училищ в становлении школы, в стенах которой не только готовились просветители и учителя чувашского народа, но возрождалась национальная культура. Школа стала для чувашей главным культурно-просветительским центром, давала своим воспитанникам разнообразные знания, приобщала к русской культуре, укрепляла дружбу народов. Уже в годы Советской власти А. В. Луначарский назовет ее «источником возрождения всей чувашской культуры».

Илья Николаевич до конца своих дней поддерживал эту школу, помогал ей. Он заботился о средствах на ее содержание, подыскивал и арендовал помещения, хлопотал перед учебным округом об улучшении условий жизни учеников, подбирал книги для библиотеки, организовал сапожную мастерскую, добивался, чтобы воспитанников лечили врачи земской губернской управы. Илья Николаевич был советчиком, защитником, руководителем чувашской школы, помогал Яковлеву выработать правильный — в духе идей К. Д. Ушинского — подход к образованию и воспитанию детей. Благодаря этому постоянному вниманию, этим многотрудным хлопотам и заботам школа выстояла и утвердилась.

И не только она одна. В официальном отчете в 1872 году инспектор народных училищ писал: «Инородческие начальные народные училища, содержимые на средства министерства народного просвещения, представляются наиболее организованными между прочими… Преподавание в этих училищах поручено учителям, более или менее подготовленным к делу и весьма усердным в выполнении своих обязанностей. Нравственные качества преподавателей не заставляют желать лучшего».

…Подходил к концу второй год инспекторства. Открыты чувашские школы в Ходарах, Кошках и Симбирске, татарская — в Петряксах, значительно больше стало учеников из мордвы. Крестьянство увеличило свои взносы на образование с 39,7 до 46,7 тысячи рублей. Карсунское, Симбирское и Буинское земства повысили жалованье лучшим учителям со 120 до 180–240 рублей. В Сызрани был проведен первый учительский съезд. Губернское земство стало выделять на содержание своих стипендиатов — слушателей педагогических курсов более трех тысяч рублей в год.

Сил положено было немало. Но Илья Николаевич не кривил душой, когда заявил со страниц губернской газеты, что успехи в деле народного образования «еще далеко не значительны» и что «предстоит еще много труда и материальных жертв для сравнительно большого развития молодого поколения».

И по-прежнему главной оставалась проблема учителей.

В иных школах занятия не проводились иногда по нескольку дней. А ведь учебный год был так короток!

Илья Николаевич грустно констатировал: из 226 учителей только 47 окончили курс в духовных семинариях и уездных училищах, 31 — в тех же сельских школах, где теперь сами учат, 41 получил домашнее образование, а остальные — недоучки и неудачники. Но и на этих, плохих, учителей вряд ли можно рассчитывать в будущем. Дело в том, что решением министерства с 1872 года для сельских учителей вводятся экзамены за весь курс уездного училища. Большинство наверняка их не выдержит и вынуждено будет оставить педагогическую службу.

Народному учителю нужна и общая и педагогическая подготовка, знание новейших методов обучения. Ведь практикующаяся долбежка складов ведет к тому, что крестьянские ребятишки к концу учебного года еле-еле овладевают чтением. За долгие каникулы они успевают разучиться, и со второго года начинается возобновление пройденного. Понятно, что к концу третьего — и последнего — года обучения ученики выходят без всякого интереса к чтению, а через несколько лет многие из них пополняют ряды безграмотных. Естественно, что при таких условиях доверия к учению у крестьян быть не может, и они будут смотреть на него как на тяжелую повинность.

Илья Николаевич и его сторонники, А. Ф. Белокрысенко, Н. А. Языков, В. Н. Назарьев, размышляли: где еще взять подготовленных учителей?

Самое простое — привлечь к преподаванию выпускников местной духовной семинарии. Но жизнь показала, что на них можно рассчитывать только до известной степени: при первой возможности семинаристы предпочитали получить место священника — оно несравненно выгоднее незавидной доли учителя.

Илья Николаевич знал, что в ближайшее время должна была открыться в Самаре учительская семинария. Он сделал туда телеграфный запрос о возможности помещения стипендиатов симбирского земства. Из Самары ответили, что примут не более 10 человек. Это, конечно, не решало проблемы. Надо было искать другой выход.

Инспектор уже досконально знал губернию, редкий поселок в ней не был ему теперь знаком. Определился и тот круг вопросов, которые ему приходилось решать изо дня в день. Уже существовал составленный им план строительства школ в губернии, была начата подготовка народных учителей, уже четко складывалась в его представлении система инспектирования и руководства образованием. Постепенно удалось заинтересовать и крестьян, и — что не менее важно — некоторых земских деятелей.

Илья Николаевич ясно видел к концу второго года своего инспекторства: надо поднимать женское образование в губернии. Дел тут непочатый край, картина самая неутешительная, редко-редко увидишь в классе девочку. Лучшие педагоги России справедливо утверждали: «Грамотная мать — грамотная семья». А от грамотной семьи и до грамотного народа уже не столь далеко…

Осенью 1871 года Ульяновы сменили квартиру. Второй этаж дома вдовы дьякона Прибыловской, куда семья переехала из тесного флигеля после рождения Володи, тоже оказался жильем не вполне приемлемым. И как только освободилась просторная квартира на втором этаже соседнего дома — Жарковой, Ульяновы перебрались туда. На нижнем этаже снимала квартиру добрая и приветливая женщина — акушерка Анна Дмитриевна Ильина. Невысокая, плотная, в неизменных темных платьях с ослепительно белыми воротничками, она частенько заглядывала к Марии Александровне. Полтора года назад Анна Дмитриевна принимала Володю. 4 ноября 1871 года она же первой поздравила Ульяновых с рождением дочери, которую в память о скончавшейся в 1869 году дочурке назвали Оленькой.

Семья росла.