Илья Николаевич Ульянов.

Родной дом.

В августе 1878 года в жизни семьи произошло важное событие — Ульяновы переехали в собственный дом.

Почти девять лет они жили по частным квартирам. Меняли жилье шесть раз. Казенной квартиры директору народных училищ не полагалось. Ульяновы давно хотели обзавестись своим домом, но не было средств. Семья росла, вместе с ней росли и расходы, а жили на одно лишь жалованье Ильи Николаевича. Только благодаря бережливости, аккуратности, хозяйственности Марии Александровны нужды Ульяновы не знали.

Долгие годы откладывали деньги. И вот присмотрели дом на Московской. Улица считалась благоустроенной, с деревянными тротуарами, была вымощена, освещена керосиновыми фонарями.

Улица спускалась к Свияге, за мостом через которую начинался Московский тракт.

Дом был деревянный, одноэтажный с фасада и с антресолями со стороны двора. Двор большой, поросший травой. Вдоль заборов росли деревья, кусты бузины, три вяза высились в дальнем углу. Стояли хозяйственные постройки: дровяник, сарай, конюшня, два погреба. Над сараем и конюшней — сеновал.

Был еще во дворе бревенчатый флигель в три комнатки. Возле мазанка, там размещалась летняя кухня, и колодец с деревянной помпой и желобом, по которому вода стекала в деревянный чан.

Ко двору примыкал большой фруктовый сад. Он был молодым, восьмилетним, яблони еще только-только начинали плодоносить. Крыжовник, вишня, малина, сирень. А в конце тенистой аллеи, тянувшейся посредине сада, выросла одинокая осинка. Был в саду и цветник. Неподалеку от него уютно примостилась тесовая беседка с железной крышей. Четыре узенькие аллеи обрамляли сад вдоль заборов, обсаженных кустами акации.

К тому времени семья Ульяновых насчитывала уже восемь человек.

Четыре года исполнилось в те дни младшему из сыновей, Мите, родившемуся в августе 1874-го. А за полгода до переезда, в феврале 1878-го, родилась последняя дочь — Маняша.

С 1870 года жила с Ульяновыми няня, Варвара Григорьевна Сарбатова. До этого всегда приходилось тесниться. Теперь свои комнатки получили старшие, няня, малыши — детскую. И всем вместе есть где собраться: в доме гостиная и столовая. Комнаты Мария Александровна распределила так: мужу — рядом с гостиной и столовой; детям — наверху, в мезонине, куда вели две деревянные лестницы; няне — внизу. Себе она выбрала самую неудобную, проходную — рядом с кабинетом Ильи Николаевича.

Радовал родителей большой зеленый двор и, конечно, сад. Будет где резвиться малышам, есть чем заняться в саду и огороде старшим. Да и сама Мария Александровна увлекалась садоводством, привыкла еще с кокушкинских времен ухаживать за деревьями, грядками и цветами.

…И вот наступил наконец долгожданный и радостный день переезда. На подводах перевозили мебель: мелкие вещи, одежду, утварь переносили на руках, ведь сад нового дома выходил на Покровскую, где была старая квартира. Взад-вперед носились взволнованные дети, то и дело роняя свои игрушки и книжки. Это был незабываемый день.

Теперь Мария Александровна почувствовала себя настоящей хозяйкой.

Заходили друзья, поздравляли с покупкой. Мало кого знали Ульяновы девять лет назад, когда только-только прибыли в Симбирск. А сейчас сколько славных людей полюбили их! Своим человеком в доме стал Арсений Федорович Белокрысенко — крестный отец Володи и Маняши. Человек редкой доброты и такта, близкий друг Ильи Николаевича; они жили душа в душу. Даже обычай завелся: каждую субботу встречаться за шахматами. Оба очень увлекались ими, играли на равных и, когда сходились, забывали порой об ужине.

По-прежнему дружил с Ульяновыми Валериан Никанорович Назарьев. Приезжая в Симбирск из своей Назарьевки, заглядывал к старым знакомым. Илья Николаевич чувствовал, что его сторонник и помощник потихоньку начинает остывать к народной школе. Но в вину ему это не ставил, своих взглядов и убеждений давнему знакомому не навязывал. У каждого свой путь, свои заботы. Спасибо и за то, что не забывает, готов помочь.

Частенько навещал Ульяновых доктор Иван Сидорович Покровский. Он стал добрым приятелем. Характер у него был открытый, полный дружелюбия и расположения. Искренне сочувствовал он Илье Николаевичу в многотрудных хлопотах и заботах. Илья Николаевич любил вспоминать с доктором Казань, университет — оба учились там на разных факультетах. Иван Сидорович, «незаконнорожденный» сын известного музыковеда Улыбышева и крепостной крестьянки, приехав одновременно с Ульяновым в Симбирск, быстро приобрел репутацию лучшего детского врача, бесплатно лечил учащихся, близко сошелся с интеллигенцией города. По рукам ходили написанные им эпиграммы, памфлеты и статьи, в которых обличал он неблаговидные деяния «отцов города», за что и бывал иногда без службы. Свои жизненные принципы, которых рекомендовал придерживаться каждому, Покровский формулировал достаточно четко: «Не воруй, не блуди, не пьянствуй, не мошенничай, не лги, не ленись и делай дело по мере сил — при отсутствии этих пороков будешь человек первого сорта».

Приятно было видеть в новом доме и веселую говорунью Анну Дмитриевну Ильину, которую весь город звал «старшей повивальной бабкой». Она принимала всех новорожденных в семье Ульяновых, была в доверительных отношениях с Марией Александровной.

В числе тех, с кем Ульяновы поддерживали знакомство и дружбу, были люди, связанные с Ильей Николаевичем общей работой. Все они были достаточно близки Ульяновым, но особенно сердечные отношения складывались с Владимиром Михайловичем Стржалковским и Владимиром Игнатьевичем Фармаковским.

Человеком энергичным, увлекающимся, принципиальным и смелым был Фармаковский. Он приехал в Симбирск всего полтора года назад, в начале 1877 года. Прежде преподавал в Вятке историю и русскую словесность, служил там мировым судьей. Как-то в Вятке дело дошло до того, что он, будучи мировым судьей, два раза вызывал к себе в присутствие не кого-нибудь, а самого вице-губернатора, управляющего в то время губернией, — настоял на том, чтобы он как свидетель давал показания стоя. Вятские управители стали преследовать Фармаковского, обвинили в принадлежности к некоему противозаконному кружку, девизом которого якобы была заповедь: «Все, что от правительства или от дворянства, осуждать». В конце концов Фармаковскому пришлось уехать. Он с удовольствием стал работать под началом Ильи Николаевича, ценил отношения, сложившиеся в дирекции училищ. Ему нравились простота и дружелюбие начальника, его интеллигентность и увлеченность делом. И тот высоко ценил Фармаковского как знающего специалиста, автора интересных трудов: «Школьная диэтика», «Управление детьми» и других. Владимир Игнатьевич бывал иногда порывист, горяч — его охлаждала основательность и неспешность Ульянова, к которому он вскоре искренне привязался.

Очень симпатичной оказалась и его супруга Клавдия Арсеньевна. Их дети — Борис, Мстислав, Маргарита — были ровесниками Владимира, Дмитрия и Ольги Ульяновых, с которыми быстро подружились.

С каждым годом крепла дружба Ильи Николаевича с Иваном Яковлевичем Яковлевым. После окончания университета, с 1875 года, тот работал окружным инспектором чувашских школ. Деятельный, энергичный, настойчивый, инспектор не раз обращался за поддержкой и помощью к очень уважаемому им директору народных училищ, советовался с ним по самым разным вопросам и всегда находил взаимопонимание и искреннее участие в делах. Взаимная симпатия связывала и семьи Ульяновых и Яковлевых.

Не было, пожалуй, дня, когда не заглядывали в дом на Московской улице народные учителя и учительницы. Кроме Василия Андреевича Калашникова, уже несколько лет работавшего учителем приходской школы, за советом и помощью, а то и просто так, на огонек, заходили многие другие преподаватели. Они неизменно встречали здесь радушный прием. Илья Николаевич, простой и открытый в общении, мог часами обсуждать со своими подчиненными разнообразные школьные проблемы. Эти домашние встречи и беседы многое давали народным учителям.

Особенно сдружилась с семьей директора училищ молодая преподавательница Вера Васильевна Кашкадамова. После окончания Высших женских курсов ей предложили место преподавателя математики в гимназии. Но она приняла приглашение Ильи Николаевича, пошла работать в женское начальное училище и оказалась весьма умелым преподавателем. Илья Николаевич, всегда питавший к толковым и усердным работникам особое пристрастие, частенько навещал училище, помогал ей, поддерживал, наставлял.

…Налаживался быт семьи. Есть свой дом, есть собственный сад. Но главное, конечно, не в этом, главное, что спустя пятнадцать лет после замужества пришло к Марии Александровне ощущение устроенности, надежности существования. Она чувствовала это острее и полнее мужа. Сказывались не только житейская опытность и практический склад ума, не только постоянное живущее в ней стремление к ясности, определенности — говорил инстинкт женщины, матери, призванной самой природой свить надежное и уютное гнездо.

Мария Александровна была счастлива.

Благодаря стараниям матери Владимир и Ольга к пяти годам уже умели читать. Очень любили детские книги и журналы, заучивали наизусть стихи, увлекались рассказами из русской истории. Мать учила их немецкому и французскому, игре на рояле, пению. Аккуратность, умение чередовать труд с отдыхом, сдержанность и одновременно жизнелюбие — эти черты ее характера невольно перенимались детьми.

Старался побольше времени проводить с малышами и отец. Он умел веселиться, играть с ними, умел вести и серьезные беседы. Ребята любили слушать его рассказы о временах года, грозах и дождях, странах и морях, он знакомил их с мерами веса, единицами измерения времени и пространства, с географическими картами.

Володя к семи-восьми годам уже немало знал, по для поступления в гимназию необходима была специальная подготовка. Старший брат надолго запомнил, каким мучением были для него казарменные нравы в приготовительном классе. Поэтому решительно заявил, что Володю следует готовить в гимназию дома. Родители прислушались к мнению старшего сына, и Володя две зимы занимался с домашними учителями.

Снова был приглашен Василий Андреевич Калашников. Но он давал уроки недолго: в последнее время Калашников болел. А жил он далеко, в Подгорье, почти у самой волжской пристани, и взбираться на крутую гору было ему трудновато. Его заменила в семье Ульяновых учительница Вера Павловна Ушакова. Она работала в женском приходском училище на Панской улице.

Владимир бегал на занятия к ней домой, благо она жила неподалеку, во флигеле при училище. Веселая, улыбчивая, с ласковыми глазами, в строгом платье, с аккуратно уложенной на голове длиннющей косой, она всегда была приветлива. Ее доброта и обаяние, умение пошутить и быть строгой в час занятий привлекали детей.

Учительствовать Вера Павловна стала после гимназии, которую окончила с золотой медалью, и была прекрасным педагогом. Преподавала немецкий и французский, музыку, пение. Очень любила театр, ставила ученические спектакли.

Занятия с Володей доставляли учительнице истинное удовольствие: ему все давалось легко. К лету 1879 года будущий первоклассник был готов к вступительным экзаменам: знал важнейшие события «священной истории Ветхого и Нового завета», умел читать по-церковнославянски. Не страшил Володю экзамен по русскому языку, включавший в себя диктант, анализ простого предложения, чтение наизусть басен и стихов. Не вызывала опасения и арифметика, где требовались умение считать, знание четырех действий, решение задач в уме.

В начале августа Илья Николаевич представил директору гимназии официальное прошение — заявление с просьбой допустить сына к испытаниям. 11 августа 1879 года Володя Ульянов успешно сдал экзамены и решением педагогического совета был принят в первый класс.

Сложные и противоречивые чувства испытывали родители, проводив сына в это учебное заведение. Слишком уж живой, непосредственный характер был у него, чересчур обостренное чувство честности и справедливости. Сумеет ли он сохранить самобытность своей натуры в полуказарменной обстановке гимназии?

Нравы в гимназии не отличались мягкостью и деликатностью, дисциплина была строжайшей. Даже самовольные посещения театра и вечерние прогулки в городском саду расценивались как серьезные проступки. Уезжая на каникулы, воспитанники получали в канцелярии гимназии отпускной билет. Возвращаясь, они сдавали этот документ с отметкой полиции о поведении и справку священника о выполнении религиозных обрядов.

«Для Саши гимназия была бурсой, — вспоминала Анна Ильинична, — с грустью и возмущением рассказывал он мне о некоторых грубых проделках товарищей, о солдатском грубом и часто несправедливом отношении учителей». За все «время прохождения курса он не видел в гимназии ничего положительного, а смотрел на нее только как на необходимый мост в университет».

Гимназия считалась одной из худших в Поволжье. Преподаватели древних языков не были в достаточной степени квалифицированными. Словесность также преподавалась кое-как. Начало ученья Володи совпало с назначением в Симбирскую гимназию нового директора — Керенского, сменившего ханжу и казнокрада Вишневского. Новый директор взялся за дело круто, он решил во что бы то ни стало «подтянуть» учебное заведение. Было приглашено несколько новых преподавателей — выпускников Казанского университета. Но почти все педагоги, как старые, так и новые, по сути были чиновниками, они дорожили службой и старательно выполняли официальные циркуляры и требования в надежде на чины, ордена, звания. Напичкать учеников разными сведениями — вот чего почти все они за редким исключением добивались главным образом. И уж меньше всего их интересовали внутренний мир воспитанников, их надежды и чаяния. «Оригинальность мальчика, — вспоминал один из выпускников, — считалась чем-то предосудительным, сильная любознательность — неуважением к старшему. Учителя, сами люди бесправные, были орудием проведения в школе принципа, что высшая добродетель — послушание».

Добиваясь внешнего благонравия и дисциплинированности, Федор Михайлович Керенский пунктуально внедрял в жизнь все официальные требования и установления. И во многом его вина в том, что атмосфера в гимназии была скучной и мертвящей. Вся система обучения и воспитания была направлена на то, чтобы не развивать, а подавлять личность, не научить думать, анализировать, размышлять, а развить способности к запоминанию.

Гимназисты не любили свое учебное заведение. Многие из них после выпуска вспоминали о нем далеко не благодарно:

В угрюмом застенке «классической» школы
Я помню вас всех, как сейчас,
Бездушных, как все вы, наук протоколы
Насильно внедрявшие в нас…
От ваших уроков, от вашей системы
Тупели и гасли умы…
О, как глубоко ненавидели все мы,
О, как презирали вас мы…

Эти строки принадлежат поэту Аполлону Коринфскому, сидевшему в младших классах за одной партой с Владимиром Ульяновым.

В первом же классе осталось на второй год семеро соучеников Володи. А он не только сразу втянулся в занятия, но при переводе во второй класс получил первую награду — похвальный лист и книгу. Этот успех очень обрадовал родителей.

Илья Николаевич, несмотря на частые отлучки из дома, на загруженность делами, постоянно интересовался ученьем детей, помогал им, объяснял непонятное, советовал, что читать, показывал разные приборы и модели, водил на экскурсии в физические кабинеты учебных заведений Симбирска. И дома он был внимательным, доброжелательным, но требовательным педагогом. Не любивший поучений, назидательных бесед, он не жалел времени на объяснения. Анне растолковывал трудно написанный учебник грамматики и терпеливо просматривал в планах или готовом виде все ее сочинения. Вместе с Александром он начал изучать основы греческого языка, который в его время еще не преподавался в гимназиях. Владимир тоже с первых дней учения почувствовал помощь и поддержку отца; привык ежедневно сообщать родителям о своих школьных делах.

«Возвращаясь из гимназии, Володя рассказывал отцу о том, что было на уроках и как он отвечал. Так как обычно повторялось одно и то же — удачные ответы, хорошие отметки, то иногда Володя просто, быстро шагая мимо кабинета отца по проходной комнате, через которую шла его дорога к себе, наверх, скороговоркой на ходу рапортовал: „Из греческого — пять, из немецкого — пять“.

Так ясна у меня перед глазами эта сцена: я сижу в кабинете отца и ловлю довольную улыбку, которой обмениваются отец с матерью, следя за коренастой фигуркой в гимназической шинели, с торчащими из-под форменной фуражки волосами, проворно мелькающей мимо двери», — вспоминала Анна Ильинична.

Илья Николаевич был для детей образцом. «И все в нем: его речь, сама его личность, проникнутая верой в силу знания и добра в людях, действовала, несомненно, развивающим и гуманизирующим образом и на детские души, и мы рано научились признавать необходимость и важность знания». Это тоже свидетельство Анны Ильиничны.

Ребята тянулись к знаниям. И не потому, что их принуждали учиться или запугивали неприглядным будущим, если они не получат гимназических аттестатов. Каждодневный пример родителей, верящих в силу знания, — вот что влекло их к книге, к географическим картам, к словарям. Они учились в гимназиях, но главную школу проходили дома.

Илья Николаевич досконально знал дурные стороны гимназической жизни. И осторожно, ненавязчиво пытался помочь детям противостоять ее отрицательному влиянию. Он понимал, что воспитывают не нравоучения и не страх наказания, а прежде всего личный пример наставника, образ его жизни. Чтение, шахматы, музыка — вот чем заполнялся досуг отца в те дни, когда он не бывал в разъездах. Дети, слушая его частые рассказы о том, что он видел в поездках, невольно воспринимали его суждения о жизни. Увлеченность отца своим делом, глубокая внутренняя ответственность за него заставляли детей так же добросовестно относиться к учению, к домашним обязанностям.

Университетом нравственного воспитания, становления личности для детей была в первую очередь семья.

Здесь жили разумно, возвышенно, ясно, а главное — так искренне, что эта жизнь старших без всяких понуканий и упреков становилась для младших единственно возможной и единственно желанной. Отец предан делу, работа для него — высший долг, который он исполняет без жалоб и стенаний. Мать абсолютно равнодушна к тому, что называлось тогда светской жизнью. Друзей немного, но это друзья настоящие. В доме ценится умная книга, привечается шутка, остроумный экспромт. Здесь умеют работать, умеют и отдыхать, веселиться. Дети не слышат жалоб взрослых на собственные неудачи, зато родители озабочены неустроенностью других и всегда готовы прийти на помощь каждому, кто в этом нуждается. Влечение к чинам, к накопительству, к роскоши всем чуждо. Высшим достоинством почитаются трудолюбие, ум, порядочность; награды, будь то медали детей за успехи в ученье или ордена отца, воспринимаются только как традиционное поощрение стараний.

В 1880 году, когда Анне не было еще шестнадцати лет, она, единственная из выпуска женской гимназии, получила Большую серебряную медаль. А ведь старшая дочь занималась в этом своеобразном и сравнительно редком учебном заведении, «состоявшем в ведомстве императрицы Марии», всего лишь пять лет.

Аня по примеру отца хотела стать народной учительницей. Но юный возраст был тому помехой. И лишь через год после окончания гимназии она получила место помощницы учительницы в одной из начальных школ Симбирска.

Казалось, жизнь Ульяновых ничем не отличалась от жизни других. Хлопотала по хозяйству мать. Бегали в гимназию дети. Звучал рояль. И детский плач раздавался иногда. И требовательный мамин голос.

Обычная на первый взгляд жизнь.

Но было и нечто иное. В этом доме взволнованно говорили о судьбах народа. Тут звучали стихи Пушкина, Лермонтова, Некрасова и Плещеева. Читали Белинского, Добролюбова, Писарева.

Стенам этого дома не приходилось слышать оскорблений или крика, обид. В семье не знали ссор. Здесь спорили, возражали, не соглашались, отстаивали свою точку зрения, но не скандалили, не обижали друг друга, не унижали, не насмехались. Характер взаимоотношений, стиль жизни были удивительно добрыми, сердечными.

Вот как вспоминала народная учительница Вера Васильевна Кашкадамова о вечерах, проведенных в доме Ульяновых:

«Бывало, приду к Илье Николаевичу по делу, сидим в кабинете, обсуждаем достоинства и недостатки учебников… Дверь кабинета тихо отворяется, и Мария Александровна с улыбкой спрашивает: „Илья Николаевич, скоро вы кончите, у нас самовар уже готов“. Илья Николаевич встает, потирает руки: „Сейчас, сейчас! Идемте чай пить“, — говорит он мне. Деловые разговоры кончаются, они не выходят за порог директорского кабинета, и мы, весело разговаривая, идем в столовую, а там уже собралась вся семья.

Илья Николаевич шутит, говорит о школе часто в ироническом тоне, рассказывает школьные анекдоты, а у него их было много, — все смеются, всем весело.

Тепло и уютно чувствуешь себя в этой дружной семье. Дети болтают, рассказывают события из своей жизни…

Но вот разговор между взрослыми касается какого-нибудь серьезного вопроса, и выражение лица сидящего против меня Володи резко меняется: он даже как-то крепче и плотнее усаживается на стул и, ссутулясь несколько, поглядывая на говоривших как-то исподлобья, причем упрямый завиток падал ему спереди на лоб, весь превращался в слух и внимание. По выражению его лица можно было прочесть его отношение к затронутому вопросу: оно было то одобрительное, то недоумевающее; порой брови его сдвигались. Время от времени слышались его короткие замечания: „Гм. Ну да!“, „Нет“, „Почему?“ Видно было, что он близко принимал к сердцу то, о чем говорили старшие. Когда речь заходила о какой-нибудь несправедливости, то не только лицо, а вся фигура его выражала негодование.

Илья Николаевич иногда просто усмехался, продолжая разговор, иногда приостанавливался, возражая Володе; но тот не всегда соглашался, а вступал порою в спор с отцом, доказывая горячо свое мнение. Тогда Илья Николаевич тоже серьезно объяснял Володе не понятое им. Вообще в семье Ульяновых дети всегда свободно и просто обращались к родителям и вступали в общий разговор — от них никогда не отмахивались, им давали всегда ответ или объяснение».

Искренним и радушным был и для детей и для взрослых дом на Московской улице, в которой жила одна из самых уважаемых в Симбирске семей.