История Оливера.

1.

Июнь, 1969.

— Оливер, ты болен.

— Я — что?

— Ты очень болен.

Специалист, поставивший этот вопиющий диагноз, пришёл в медицину довольно поздно. Честно говоря, до сегодняшнего дня я пребывал в уверенности, что он — пекарь. Звали специалиста Фил Кавиллери. Когда-то Дженни, его дочь, была моей женой. Она умерла. А нам осталось жить и беречь друг друга — в память о ней. Так что раз в месяц я появлялся у него в Крэнстоне, чтобы сходить вместе в боулинг, выпить за компанию и попробовать какой-нибудь экзотической пиццы. Или же он приезжал ко мне в Нью-Йорк — заняться чем-то в том же духе. Но вот сегодня, сойдя с поезда, вместо обычного соленого приветствия Фил выдал:

— Оливер, ты болен.

— В самом деле? И какого же чёрта, по твоему глубоко профессиональному мнению, со мной не то?

— Ты до сих пор не женился.

Тут он замолчал, развернулся и, не выпуская дерматинового чемоданчика, направился к выходу.

В лучах утреннего солнца, стекло и бетон большого города казались почти уютными. Так что мы решили пройтись пешком с пару десятков кварталов до моей, как я её я называл, холостяцкой берлогой.

На углу Сорок Седьмой и Парка Фил обернулся:

— Что ты делаешь по вечерам?

— Ох, занят.

— Гм... Занят? Это хорошо. И с кем же?

— С «Полуночными всадниками».

— Кто такие — рок-группа, просто банда?

— Ни то, ни другое. Юристы, подрабатывающие волонтёрами в Гарлеме.

— И сколько вечеров в неделю?

— Три, — ответил я.

Некоторое время мы опять шагали молча.

На углу Пятьдесят Третьей и Парка Фил наконец нарушил молчание:

— И всё равно, четыре вечера остаются свободными.

— У меня до чёрта офисной работы на дом.

— Ага, конечно. «Нам задали много домашней работы».

Фил, похоже, относился к моим делам, без должного уважения. Пришлось намекнуть, насколько они важны:

— Я часто бываю в Вашингтоне. Через месяц слушается дело по Первой поправке. Школьный учитель...

— О, это очень благородно, защищать учителей, — восхитился Фил, и типа-между-делом добавил:

— А вот как там, в Вашингтоне насчёт баб?

— Не знаю, — я только пожал плечами.

На углу Шестьдесят Пятой и Парка Фил Кавиллери резко остановился и посмотрел мне в глаза.

— Так когда, ко всем чертям, ты собираешься снова запустить свой движок?

— Этого не случалось уже давно, — произнёс я вслух. А про себя подумал, что великий философ, написавший «Время лечит» забыл добавить, сколько именно времени.

— Два года, — сказал Филлип Кавиллери.

— Восемнадцать месяцев, — поправил я.

— Да, точно... — ответил Фил. Но севший голос выдал его. Он ведь до сих пор чувствует пронизывающий холод того декабрьского дня. Восемнадцать месяцев назад.

Всю оставшуюся дорогу я пытался разрядить атмосферу, вовсю расхваливая квартиру, которую снял после его прошлого визита.

— Так, это она и есть?

Фиг огляделся, и брови у него стали подниматься. Вообще-то всё было очень аккуратно и пристойно. Я специально нанял женщину, чтоб она прибралась тут с утра.

— Как ты называешь этот стиль? — поинтересовался Фил, — Нужник-модерн?

— Ну, — замялся я, — потребности у меня довольно скромные...

— Я скажу тебе. Знаешь, большинство крыс у нас в Крэнстоне живут как раз в таких условиях. А некоторые и лучше. Что это у тебя, за книги тут, чёрт побери ?

— Юриспруденция, Фил.

— А как ты именно с ними развлекаешься, гладишь кожаные обложки, да?

Мне всегда казалось, что уж своё право на частную жизнь я как-нибудь отстоять смогу:

— Послушай, Фил, это ведь только моё дело, чем я занимаюсь, когда остаюсь один.

— Кто спорит? Но этой ночью ты не один. Поэтому сейчас мы с тобой выйдем и пойдём устраивать свою социальную жизнь.

— Устраивать — что?

— Знаешь, я совсем не для того покупал этот замечательный костюм (на который ты, кстати, не обратил внимания) чтобы просиживать его на каком-нибудь тупом фильме. И совсем не для того сделал эту элегантную причёску, чтоб ты сказал мне, какой я привлекательный. Сейчас мы пойдём и будем развлекаться. Мы пойдём и будем заводить новых друзей...

— О какого рода друзьях ты говоришь?

— Женского рода. Давай, двинулись!

— Фил, я иду в кино.

— Чёрта с два! Слушай, я конечно знаю, что тебе вот-вот дадут Нобелевскую премию за смирение, но вот я этого не допущу. Слышишь ты? Не до-пу-щу!

Похоже, он здорово рассвирепел.

— Оливер, — рёк Филлип Кавиллери, на глазах обретая убедительность святого отца, — Я здесь, чтоб спасти твою душу и твою задницу. И ты будешь слушаться меня. Будешь слушаться?

— Да, отче. Что именно от меня требуется?

— Жениться, Оливер.

2.

Мы похоронили Дженни ранним декабрьским утром. Вовремя: уже к полудню метель превратила Новую Англию в мир снежных статуй.

Мои родители спросили, не хочу ли я вернуться в Бостон с ними на поезде. Я отказался так вежливо, как умел. Объяснил, что не могу оставить Фила одного — не выдержит. На самом деле причина была в другом. Я, всю жизнь никого не терявший, нуждался теперь в Филе, чтоб научиться скорбеть.

— Пожалуйста, не пропадай, — попросил отец.

— Не буду, — я пожал ему руку и поцеловал маму. Поезд ушёл на север.

Вначале в доме Кавиллери было шумно. Родственники старались не оставлять нас одних. Потом — одни раньше, другие позже стали разъезжаться. У всех были семьи, и их там ждали. Прощаясь, каждый брал с Фила слово снова открыть булочную и вернуться к работе — единственному, что у него оставалось. Фил всякий раз бурчал что-то вроде бы утвердительное.

В конце концов мы остались одни. Не нужно было никуда идти, ничего делать: каждый завалил кладовку припасами минимум на месяц.

Сейчас, когда меня не отвлекали тётушки и кузины, я почувствовал, как мало-помалу перестаёт действовать новокаин официальных церемоний. До того я воображал, что знаю, что такое боль. Теперь понимал, что это был всего лишь первый шок. Боль только начиналась.

— Эй, а ты ведь должен был вернуться в Нью-Йорк, — вспомнил как-то Фил без особого осуждения. Я не стал указывать на факт, что его булочная тоже не выглядит обитаемой. Ответил только:

— Не могу. У меня встреча в новогоднюю ночь тут, в Крэнстоне.

— С кем?

— С тобой.

— Это будет ужасно весело, — сообщил он, — но обещай, что следующим же утром ты двинешься домой.

— О'кэй, — сказал я.

— О'кэй, — сказал он.

Мои родители звонили каждый вечер.

— Нет, не нужно, миссис Бэрретт, — отвечал Фил. Наверное, она спрашивала, чем может... помочь.

— Не нужно, отец, — говорил я, — Спасибо.

Фил показал мне секретные фотографии. Те самые, которые Дженни категорически запретила показывать мне.

— Чёрт побери, Фил, я не хочу, чтоб Оливер видел меня с этими зубными скобками!

— Но, Дженни, ты была прелестна!

— Сейчас я прелестнее, — отвечала она — очень в духе Дженни, — и ещё — никаких детских фотографий, Фил.

— Но почему? Почему нет?

— Я не хочу, чтобы Оливер видел меня толстой.

Я ошарашено наблюдал за этой милой перепалкой. К тому времени мы уже были женаты, и скобочное прошлое вряд ли могло бы стать причиной развода.

— Эй, кто здесь главный? — поинтересовался я.

— Угадай с трёх раз, — улыбнулся тогда Фил. И вернул альбомы на полку — нераскрытыми.

Сегодня мы открыли их. Там оказалось много снимков.

Прежде всего — Тереза Кавиллери, жена Фила.

— Она была похожа на Дженни.

— Она была красивой, — вздохнул он.

Где-то между толстой Дженни и Дженни-в-скобках, Тереза исчезла из альбома и больше не появлялась.

— Не надо было давать ей ехать в ночь, — сказал Фил так, будто авария, в которой она погибла, случилась только вчера.

— Как ты выдержал? Как мог вынести это? — я эгоистично надеялся, что сейчас услышу рецепт, который немедленно поможет мне.

— Кто сказал, что я мог выдержать? — ответил Фил, — Но у меня была маленькая дочка...

— Чтобы заботиться...

— Чтобы заботиться обо мне.

И он рассказывал... Как Дженни делала всё, чтобы помочь ему. Чтобы облегчить его боль. Он должен был не мешать ей готовить. И, что страшнее, должен был есть кое-какие из её ранних произведений, изготовленных по рецептам из буклетов супермаркетов. Она заставила его не бросать боулинга-с-ребятами по средам. Она делала всё, чтобы он был счастлив.

— Тогда почему ты так и не женился, Фил?

— Что?

— Из-за Дженни?

— Боже ты мой, нет конечно. Она изводила меня, пытаясь женить. Даже сватать пробовала.

— Дженни?

— Господи, она пыталась сбыть меня каждой подходящей италоамериканке от Крэнстона до Потакета.

— Одни старые девы?

— Некоторые были очень ничего, — удивил он меня, — мисс Ринальди, например, её учительница английского...

— Да?

— Была очень даже. Мы встречались довольно долго. Сейчас она замужем. Трое детей.

— Ты не был готов к этому, Фил, не так ли?

Он посмотрел на меня и покачал головой:

— Эх, Оливер... Даже если и так — кто я такой, чтоб надеяться, что Всевышний даст мне второй раз то, чего у многих не было вовсе.

И он отвернулся, жалея, кажется, что сказал правду.

На Новый Год Фил буквально запихнул меня в поезд и отправил домой.

— Ты обещал, что вернёшься на работу.

— Ты тоже, — парировал я.

— Это помогает. Поверь мне, Оливер, это на самом деле помогает.

И поезд двинулся.

Фил оказался прав. Погрузившись с головой в проблемы других, я нашёл выход для подступающей ярости. Кто-то где-то подставил меня, так мне начинало казаться. Кто-то управляющий эти миром, кто-то в Небесной канцелярии. И я почувствовал, что должен восстановить справедливость. Всё чаще меня привлекали дела о судебных ошибках. И сколько же плевел оказалось в этом нашем прекрасном саду!

Благодаря делу «Миранда против штата Аризона» (384 U.S. 436), я сразу оказался зверски занят. Верховный суд признал, что подозреваемый должен быть информирован о своём праве хранить молчание до момента, пока не получит адвоката.

Понятия не имею, сколько народу до того было осуждено из-за своей болтовни, но я потихоньку зверел на всех них.

Например, на Ли Роя Сиджера, который уже прочно сидел, к тому моменту, когда я получил его дело. Ли был осуждён на основании собственноручно подписанного признания, умело (но ведь законно же?) выбитого у него после затяжного допроса. К тому времени, когда парень ставил свою подпись, он не был уверен ни в чём, кроме, разве что того, что быть может ему дадут наконец поспать. Пересмотр его дела был одним из главных в Нью-Йорке, построенных на прецеденте Миранды. И мы провернули его в лучшем виде.

— Спасибо, мужик, — сказал он мне и повернулся, чтоб поцеловать плачущую от счастья жену.

— Расслабьтесь, — ответил я, вставая. Разделить счастье Ли Роя Сиджера не получалось. У него была жена. Да и в любом случае мир был полон тех, кого мы, юристы, между собой называли «трахнутыми».

Вроде Сэнди Уэббера, ввязавшегося в затяжную дуэль с призывной комиссией. Там вообще ничего нельзя было предсказать до последнего момента. Сэнди не был квакером, и не мог представить никаких доказательств того, что именно «глубокая и искренняя вера», а не обыкновенная трусость мешают ему служить в армии. Несмотря на весь риск, уезжать в Канаду он не хотел. Парень желал признания своего права поступать согласно убеждениям. Он был хорошо воспитан. И у Сэнди была девчонка, которая чертовски боялась за него. Один из их знакомых уже мотал срок в Льюисбурге и это было совсем не лучшим времяпровождением. Давай уедем в Монреаль, — предложила она. Я останусь и буду драться — ответил он.

Мы дрались. Проиграли. Потом подали апелляцию и выиграли. Парень заработал право три года мыть судна в госпитале и был счастлив.

«Вы были просто потрясающи» — вопили Сэнди и его девушка, обнимая меня.

«Держитесь так и дальше», — сказал я и двинулся на битву с очередным драконом. Обернулся всего лишь раз и увидел их — танцующих от счастья прямо посреди улицы. Если б я мог просто улыбнуться...

Я был очень зол.

Я работал допоздна — насколько было возможно. Я не хотел покидать офис. Дома всё в той или иной степени напоминало о Дженни. Пианино. Её книги. Мебель, которую мы покупали вместе. Да, время от времени появлялась мысль, что неплохо было бы переехать. Но я и так возвращался домой настолько поздно, что в переезде не было особого смысла. Постепенно я привык ужинать в одиночку в тишине кухни, а бессонными ночами слушать записи. Только в кресло Дженни не садился никогда . Мне даже почти удалось заставить себя ложиться спать в нашу — такую пустую кровать.

Так что идея переезда постепенно сходила на нет.

Пока я не открыл ту дверь.

Это был шкаф Дженни, которого я долго старался не замечать.

Но в тот день сдуру-таки открыл его. И увидел её вещи. Платья Дженни, её юбки, её шарфы. Её свитера — даже тот, заношенный до дыр школьный свитер, который она наотрез отказывалась выкинуть и носила дома.

Всё это было здесь — а Дженни не было. Я никогда не мог вспомнить потом, о чём думал, когда смотрел на эти сувениры из шёлка и шерсти. Может быть о том, что если дотронусь до этого древнего свитера, то смогу почувствовать частичку живой Дженни.

Я закрыл шкаф и никогда больше не открывал его.

Через две недели Фил тихо упаковал всё и увёз куда-то. Он говорил что-то о католической группе, которая помогает бедным.

И лишь перед тем, как сесть в свой грузовичок, сказал на прощание:

— Я больше не стану заходить к тебе, если ты не уедешь отсюда.

Забавно. Всего через неделю после того, как он избавил дом от всего, что напоминало мне о Дженни, я нашёл новую квартиру.

Маленькая, чуточку смахивающая на застенок (в Нью-Йорке окна первого этажа забирают стальными решётками, помните?), она располагалась в шумном полуподвале дома какого-то богатого продюсера. Пышная, украшенная золотом дверь того была этажом выше, так что народ, направлявшийся на его оргии, никогда не пересекался со мной. Кроме того, отсюда было ближе до офиса и всего полквартала до Центрального парка. Определённо, всё указывало на быстрое и неминуемое исцеление.

...И всё-таки, несмотря на то, что моя новая квартира была отделана новыми обоями и в ней стояла новенькая кровать, и друзья стали чаще говорить: «А ты выглядишь лучше, дружище», оставалось нечто, что я продолжал хранить, как память от Дженни.

В нижнем ящике письменного стола лежали очки Дженни. Да. Обе пары её очков. Они напоминали мне о любимых глазах, которые смотрели на меня сквозь них и видели насквозь.

Но в остальном, как сообщал мне почти каждый, я выглядел просто великолепно.

3.

— Привет, меня зовут Фил. Я занимаюсь булочками.

Невероятно! Это было подано так, будто булочки для него — хобби, а не способ заработать на жизнь.

— Привет, Фил, я Джейн. У тебя симпатичный приятель.

— То же можно сказать и о тебе, — сказал Фил таким светским тоном, будто всю жизнь только и занимался подобной фигнёй.

Весь этот парад остроумия проходил в «Изюминке Максвела», очень даже приятном баре для холостяков, на углу 64-ой и Первой. Ладно, по правде говоря, бар назывался «Виноградинкой Максвела», но мой закоренелый цинизм быстро высушивал плоды чужого оптимизма. Проще говоря, я моментально невзлюбил это заведение. Я не выносил всех этих самодовольных красавчиков, с их идиотски-счастливой болтовнёй. Будь они хоть миллионерами, хоть литературными критиками. А хоть и настоящими холостяками.

— Это Оливер, — представил меня Фил.

— Привет, Ол, — сказала Джейн, — ты симпатичный. Ты тоже любишь булочки?

Кажется, она была моделью. Того типа, который глянцевые журналы называют классической красотой. По мне, так больше всего она смахивала на жирафу. И конечно, у неё непременно обнаружилась подружка, по имени Мэрджори, пухлая, как Винни-Пух. Подружка идиотским хихикала, пока её представляли.

— Ты часто бываешь здесь? — поинтересовалась классическая жирафа.

— Никогда, — отрезал я.

— А, все так говорят. Мы здесь только на входные. Я тут из пригорода.

— Какое совпадение, — пришёл в восторг Фил, — я тут тоже из пригорода.

— А ты? — спросила Джейн.

— А я тут, чтоб пожрать.

— Ни фига себе, — сказала Джейн.

— Он хотел сказать, — вмешался коллега Фил, — что мы горим желанием пригласить вас обеих на ужин.

— Круто! — восхитилась Джейн.

Мы поужинали кварталом дальше, в заведении под названием «Грудинка Флоры».

— Очень даже, — сказала Джейн.

Я бы добавил: «Но не очень дёшево». Фил-таки отобрал у меня счёт (впрочем, полностью скрыть шок ему не удалось). Потом недрогнувшей рукой протянул кредитку.

Я представил количество булок, которое придётся продать, чтоб оплатить этот жест...

— Ты такой богатый? — удивлённо хихикнула Мардж.

— Ну, скажем так, я человек состоятельный, — сообщил герцог Крэнстонский, добавив, — но, конечно, не такой продвинутый, как мой зять.

За столом стало тихо. Называется, влипли.

— Зять? — протянула Джейн, — Вы, двое, вы знаете кто...

Её костлявый палец с длинным ногтем на конце прочертил несколько осуждающих кругов.

— Да-а... Это вы даёте! Так где же ваши жёны?

— Ну-у... Они... — новая пауза, пока Фил судорожно пытался что-нибудь сочинить.

— Они не в городе, — сказал я, чтоб спасти положение.

Опять пауза: Джейн переваривала информацию.

— Круто! — наконец выдала она.

Фил разглядывал гипсовую лепнину на стенах так, будто обнаружил там что-то невероятно интересное. Наконец всё это меня окончательно достало.

— Девочки, — сказал я, — Мне пора.

— Почему? — спросила Джейн.

— Опаздываю. На порнушку, — после чего рванул к выходу.

— Вот это чудик! — возглас Джейн настиг меня уже в дверях, — Этот парень ходит на порнофильмы в одиночку?

— Да нет, я не смотрю порнуху, — объявил я на весь набитый зал, — Я в ней снимаюсь.

Через пару секунд Фил догнал меня на улице.

— Эй, парень, а ты ведь сделал это.

— Мы — сделали.

— Так чего ты ушёл?

— Да я там с ними чуть с хохоту не задохнулся.

Мы шли молча.

— Послушай, — наконец сказал Фил, — всё-таки это был способ вернуться к нормальной жизни.

— Должен быть способ лучше.

— Например?

— Ну, не знаю. Например, дать объявление в газету.

Пару секунд он молчал. Потом сообщил:

— Знаешь, а ты — уже.

— Что? — я остановился и недоумённо посмотрел на него, — что — уже?

— Ну, помнишь, то книжное обозрение, его Дженни любила читать? Так я дал туда объявление. Да ты не волнуйся. Всё очень конфиденциально, на высоком уровне и со вкусом.

— Ох... А можно точно — в чём была суть?

— Ну... Вроде того, что нью-йоркский адвокат, занимающийся спортом и антропологией...

— Откуда, ко всем чертям, ты взял эту антропологию?

Он пожал плечами:

— Ну, мне казалось, это звучит интеллектуально.

— Великолепно. Жажду прочитать ответы.

— Вот, — он вынул из кармана три конверта.

— Что пишут?

— Я не читаю чужих писем, — отчеканил Филипп Кавиллери, непоколебимый борец за право на частную жизнь.

Вот так я и вскрыл первое письмо: оранжевый свет уличного фонаря, удивление напополам с беспокойством. Ну и Фил, зависший за плечом.

О чёрт! Я хоть вслух не высказался. Фил, успешно притворявшийся, что не читает, поперхнулся:

— Боже мой!

Отправитель на самом деле разбирался в антропологии. Но послание предлагало такие дикие и странные языческие ритуалы, что Фил покраснел.

— Это была шутка, — сдавленно пробормотал он.

— Ага. Над тобой, — ответил я.

— Но кто может быть таким психом, Оливер?

— Фил, добро пожаловать в прекрасный новый мир, — я улыбнулся, чтоб скрыть смущение. Остальные письма отправились в урну нераспечатанными .

— Послушай, извини, — наконец сказал Фил после нескольких кварталов покаянного молчания, — Я на самом деле не знал...

Я положил руку ему на плечо и расхохотался. Через пару секунд мы хохотали уже напару.

Мы шли домой — тёплым нью-йоркским вечером. Вдвоём.

Потому что наших жён не было... в городе.

4.

Бег помогает.

Очищает мысли. Снимает напряжение. И заниматься им можно в одиночку.

Так что даже, если я работаю над очень важным делом, или провожу весь день в суде, то всегда найду время, чтоб надеть спортивную форму и пробежаться. Даже если это Вашингтон.

Когда-то я играл в сквош. Но это требовало других навыков. Например красноречия, необходимого, чтоб выдать что-то вроде: «Отличный удар» и «Как ты думаешь, уроем мы Йель в этом году?». Всё это находилось далеко за пределами моих теперешних возможностей.

Так что я бегал. Занимайтесь бегом в Центральном Парке, и вам никогда не понадобится общаться с кем бы то ни было.

— Эй, Оливер, сукин ты сын!

Как-то мне показалось, что кто-то позвал меня по имени. Галлюцинация. Не может никто звать меня в этом парке.

— Ты, чёртов гарвардский сноб!

Хотя мир полон людей, подходящих под это определение, каким-то образом я понял, что обращаются именно ко мне.

Я обернулся и увидел Стивена Симпсона, своего соседа по общаге (Гарвард, выпуск-1964), обгонявшего меня на мотоцикле.

— Эй, что это с тобой? — проорал он вместо приветствия.

— Симпсон, а что даёт тебе основания утверждать, что со мной что-то не то?

— Ну, во-первых, я теперь дипломированный врач. Во-вторых, считаю себя твоим другом. И в-третьих, я оставлял тебе сообщения, на которые ты так и не ответил.

— Мне казалось, что у медиков никогда нет времени.

— Чёрт, Бэрретт, я конечно занят, но не до такой же степени, чтобы не найти времени пожениться с Гвен. Я звонил — даже телеграмму посылал на твой офис, а ты так и не появился.

— Извини, Стив, я так и не получил твоего приглашения, — нагло соврал я.

— Да? Каким же образом двумя неделями позже ты прислал свадебный подарок?

О боже, этому Симпсону надо было идти в юристы! Ну как объяснить ему, что всё, что мне было нужно — чтоб весь мир оставил меня в покое?

— Я сожалею, Стив, — ответил я, от души надеясь, что теперь он укатит по делам.

— Ни хрена ты не сожалеешь, убогий.

— Спасибо. Приветы Гвен.

Симпсон не исчезал.

— Послушай. Не спрашивай меня, почему, но Гвен хочет видеть тебя, — сказал он.

— Чистейший мазохизм. Она была у доктора?

— У меня. Я так ей и сказал, что у неё крыша поехала. Но раз уж театр нам не по карману, самый экономичный способ развлечься — это пригласить тебя. Как насчёт в пятницу вечером?

— Я занят, Симпсон.

— Разумеется, я знаю. Суд всегда работает по ночам. В любом случае, появляйся к восьми.

Он наконец обогнал меня. Обернулся лишь раз. Чтобы повторить, как умственно отсталому:

— В восемь часов вечера, в пятницу. Адрес ты знаешь, так что извинения не принимаются.

— Забудь, Стив. Меня не будет!

Он притворился, что не услышал. Чёртова самоуверенность — считать, что меня можно заставить, просто поставив перед фактом.

...Парень в магазине уверял, что для «Шато Линч-Баге», пятилетнего бордо, такая цена просто смешна. Так что я прихватил две бутылки. Даже если я доведу Симпсонов до слёз, у них по крайней мере останется прекрасное вино, чтоб утешиться.

Радость от встречи они изобразили весьма натурально :

— Оливер, ты ни чуточки не изменился!

— Ты тоже, Гвен.

Постеры на стенах тоже остались теми же. Энди Уорхол со своим поп-артом (« Этого супа Кэмпбелл я до чёрта насмотрелась в детстве, никогда в жизни не повешу плакат с ним к себе на стену» — пообещала Дженни несколько лет назад, когда мы побывали у них ).

Мы расселись на полу. Из динамиков по углам Пол и Арт вкрадчиво интересовались, едем ли мы на ярмарку в Скарборо. Стивен открыл бутылку белого.

Я грыз соленые крекеры, разговор уходил в глубины метафизики. Например, какой это кошмар — быть ординатором, как нечасто у них со Стивом выдаётся такой тихий вечер. И конечно, как я оцениваю шансы Гарварда урыть Йель в этом году. Вид спорта при этом не уточнялся. Вообще-то, с тем же успехом Гвен могла интересоваться, сумеет ли Инь урыть Янь. Ну да ладно. Ребята пытались помочь мне расслабиться. В общем, это удавалось несколько лучше, чем можно было предположить.

Потом в дверь позвонили и я подскочил на месте.

— Это что такое?

— Расслабься, — ответил Стив, — это просто остальные гости.

Даже тембр звонка — и тот отдавал заговором.

— Какие ещё остальные гости?

— Ну-у, точнее, — поправилась Гвен, — это всего один гость.

— Гостья, не так ли? — я почувствовал себя загнанной в угол крысой.

— Так вышло, — безмятежно отозвался Стив и пошёл открывать.

Ч-чёрт, вот из-за этого терпеть не могу ходить в гости. Не выношу друзей, которые пытаются «помочь». Сценарий известен: очередная соседка по комнате, или старшая сестра, или разведённая одноклассница. Ещё одна ловушка, чёрт!

Моментально разозлившись, я собирался высказаться по полной, но вовремя вспомнив, что тут Гвен, ограничился коротким: «Дерьмо!».

— Оливер, это чудесная...

— Извини, Гвен. Я знаю, что вы хотели только хорошего, но...

И в этот момент Стив вернулся с предполагаемой жертвой этой ночи.

Очки в тонкой оправе.

Вначале я заметил именно их. Потом белый жакет, который она как раз снимала.

Симпсон представил Джоанну Стейн, ординатора по педиатрии, свою однокурсницу. Теперь они вкалывали в той же больнице.

Мне не удавалось сосредоточиться даже просто, чтобы разобрать симпатичная ли она или нет. Кто-то предложил присесть и выпить, что мы и сделали.

Дальше было много разговоров.

Постепенно я обратил внимание, что Джоанна Стейн кроме круглых очков в тонкой оправе обладает ещё и мелодичным голосом. А мысли, излагаемые этим голосом, принадлежат человеку доброму и чуткому. Я порадовался, что в них нет упоминания моего дела, и решил, что Симпсоны пока снимают её показания.

— Жизнь — дерьмо, — подвёл итог Стив Симпсон.

— За это надо выпить, — сказал я. И только тут понял, что они с Гвен просто сочувствовали Джоанне на тему, как трудно быть ординатором.

— А как у тебя насчёт расслабиться, Джо? — поинтересовался я. Чёрт, надеюсь, она не решит, что это намёк.

— Иду в постель.

— ?

— Не могу ничего с собой поделать. Прихожу домой, валюсь и засыпаю часов на двадцать.

— Ох...

Опять пауза. Ну, кто примет мяч сейчас? Мы сидели молча где-то с вечность. Потом Гвен Симпсон позвала всех к столу.

Честно говоря, Гвен, конечно, чудеснейший человек, но вот утверждать, что она наделена кулинарными талантами, было бы не совсем точно. Даже обыкновенная вода — и та у неё обычно получалась пригоревшей. Этот ужин исключением не стал. Можно даже сказать, что ей удалось превзойти саму себя. Но я не отказывался ни от чего — лишь бы не говорить. В конце концов тут присутствуют два врача — на случай если моему желудку понадобится экстренная помощь.

Ужин продолжался. Мы наелись так, что даже не смогли, поверите ли, добить пирог, запечённый до угольного хруста. И тут Джоанна Стейн обратилась ко мне:

— Оливер?

Благодаря опыту перекрёстных допросов я среагировал мгновенно:

— Да?

— Ты любишь оперу?

Чёрт, вопрос с подвохом, подумал я, пытаясь в то же время понять, что она хочет услышать. Предпочитает поговорить об операх типа «Богемы» или «Травиаты», где героиня в конце умирает? Типа, устроить мне катарсис? Да нет, не будет она такой бестактной. Но в любом случае, аудитория затихла в ожидании моего ответа.

— Ну, не имею ничего против оперы. Не люблю только итальянскую, французскую или немецкую — ответил я, кажется разом закрыв все углы.

— Отлично, — сказала Джоанна. Может, она имела в виду китайскую?

— Во вторник вечером Мерритт поёт в опере Перселла.

Вот чёрт, а Англию и забыл! Всё, похоже, судьба мне идти с Джоанн на какую-то дурацкую островитянскую оперу.

— Шейла Мерритт — лучшее сопрано года, — подключился Стив, разом обеспечив сопернику двухкратное численное превосходство.

— И поёт она в «Дидоне и Энее», — добавила Гвен, сделав перевес трёхкратным. (Кстати, Дидона — ещё одна девушка, которая умерла из-за того, что парень, с которым она сбежала, оказался эгоистичным сукиным сыном!).

— Звучит великолепно, — капитулировал я, про себя проклиная Стива с Гвен. А больше всего «Шато Линч-Баге», которое помешало с самого начала искренне объяснить своё отношение к любой музыки.

— О, это отлично, — сказала Джоанна, — я как раз взяла два места...

Ну, как и было предсказано.

— ...но и Стив, и я на дежурстве. Надеюсь, вы с Гвен сможете использовать эти билеты.

— Гвен очень хотела бы сходить туда, Оливер, — сказал Стив, похоже, намекая, что его жена заслужила передышку.

— Да, прекрасно, — тут я вспомнил, что желательно проявить немного больше энтузиазма, — Огромное спасибо!

— Я рада, что вы сможете пойти, — ответила Джоанна, — передайте пожалуйста моим родителям, что вы меня видели, и я до сих пор жива.

Это ещё что такое? Я внутренне сжался, представив себе перспективу просидеть несколько часов рядом с агрессивной («Вам, значит, нравится моя дочь, молодой человек?») матерью Джоанны Стейн.

— Они в струнных, — сказала Джоанна и заторопилась домой. Стив вышел проводить её.

Оставшись с Гвен, я начал злиться на своё идиотское поведение. Исправлять что-либо было поздно, так что в наказание я сделал ещё одну попытку разжевать угольный пирог.

— Где, чёрт побери, находятся эти «Струнные»? — поинтересовался я.

— Обычно к востоку от духовых. Мать Джоанны — альтистка, а отец скрипач Нью-Йоркской Оперы.

— А-а..., — протянул я и откусил ещё кусок искупительного пирога.

Пауза.

— Ну и как, разве это было больно — познакомиться с Джо? — спросила Гвен.

Я посмотрел на неё.

И ответил: «Да».

5.

Мне в землю лечь...

Так начиналась песня, бывшая абсолютным хитом 1689-го года.

Проблема с английской оперой в том, что иногда получается разобрать слова.

Мне в землю лечь
И навек уснуть
Ты смерть и судьбу мою забудь.

Дидона, царица Карфагенская, собиралась покончить с собой, и жаждала поведать об этом миру в форме арии. Музыка была фантастическая, а текст древний. Шейла Мерритт спела его великолепно и справедливо заслужила все свои аплодисменты.

Затем она умерла окончательно, танцующие купидоны разбросали розы, и занавес опустился.

— Эй, Гвен, я рад, что пришёл, — сказал я, вставая.

— Пойдём, поблагодарим бенефициантов, — ответила она.

Лавируя между двигающимися к выходу зрителями, мы спустились к оркестру.

— Где Стив? — спросил мистер Стейн, убирая скрипку в футляр. У него были длинные с проседью волосы, которые, похоже, никогда не сводили близкого знакомства с расчёской.

— На дежурстве, вместе с Джоанной, — ответила Гвен, — это Оливер, из её друзей (определённо, ей не стоило представлять положение подобным образом). Подошла и миссис Стейн с своим альтом. Хотя и невысокая, плотная, она казалась весьма привлекательной, благодаря своей кипучей энергии.

— Вы уже собрали свиту, Король Стейн?

— Как всегда, дорогая. С Гвен вы знакомы. А это Оливер, приятель Джо.

— Очень приятно. Как вам наша дочь?

— Прекрасно, — опередил меня мистер Стейн.

— Я ведь спрашивала не тебя, Стейн, не так ли?

— Джо прекрасна, — сказал я, не слишком попадая в общий шутливый тон, — и большое вам спасибо за билеты.

— Вам понравилось? — продолжала допрос миссис Стейн.

— Разумеется. Это было потрясающе! — сказал мистер Стейн.

— Кто спрашивает тебя?

— Я отвечаю за него, потому как я профессионал. Могу добавить, что Мерритт была несравненна, — и уже обращаясь ко мне, — Старик Перселл умел писать музыку, а? Особенно финал — все эти великолепные хроматические переходы в нисходящем тетракорде!

— Вероятно, он не обратил внимания, Стейн, — сказала мать Джоанны.

— Должен был. Мерритт исполнила эту вещь четыре раза.

— Простите его, Оливер, — обратилась она ко мне, — он теряет голову только, когда речь заходит о музыке.

— А разве кроме музыки существует что-то ещё? — возразил мистер Стейн и добавил, — все присутствующие приглашаются в воскресенье. Место — наше обычное. В полшестого. Там мы играем по-настоящему.

— Мы не можем, — сказала Гвен, наконец подключившись к разговору, — у родителей Стивена годовщина свадьбы.

— О'кэй, — заключил мистер Стейн, — значит Оливер...

— У него могут быть свои планы, — пришла мне на помощь миссис Стейн.

— Зачем ты всё время решаешь за него? — вознегодовал мистер Стейн. Затем — ко мне, — появляйтесь к пяти тридцати. И приносите свой инструмент.

— Играю только в хоккей, — сообщил я, в надежде отделаться от него.

— Приносите клюшку. Будете выстукивать на ледяных кубиках, — ответил он, — до воскресенья, Оливер.

— Как оно было? — поинтересовался Стив, когда я сдавал ему его жену.

— Чудесно, — восхищённо ответила она, — ты пропустил великолепное представление.

— А что думает Бэрретт? — спросил он. Я собирался отослать его к своему свежеобретённому пресс-секретарю мистеру Стейну, но вместо того просто пробормотал:

— Всё было хорошо.

— Это хорошо, — сказал Стив.

Но про себя я подумал, что теперь влип прочно.

6.

Наступило воскресенье. И, естественно, идти никуда не хотелось.

Но мне не везло.

Не было ни срочных вызовов, ни срочных дел. Не было звонков от Фила. Даже обычной простуды — и той не было. Так что, за отсутствием уважительных причин, я обнаружил себя с большим букетом в руке на перекрёстке Риверсайд и Девяносто четвёртой. Рядом с домом Луиса Стейна.

— Ого, — выдохнул хозяин, когда узрел цветочное сооружение, — не стоило.

И уже к миссис Стейн:

— Это Оливер — он принёс мне цветы!

Она выскочила навстречу и чмокнула меня в щёку.

— Заходите и знакомьтесь с нашей музыкальной мафией, — скомандовал мистер Стейн, похлопав меня по плечу.

В комнате оказалось человек десять. Все болтали и настраивали инструменты. Настраивали и болтали. Настроение у них было приподнятым, а звуки, ими производимые — ещё выше. Единственной мебелью, которую мне удалось заметить, было большое сверкающее пианино. Сквозь огромное окно виднелась река Гудзон.

Я пожал всем руки. Большинство было чем-то вроде повзрослевших хиппи. Кроме нескольких тех же хиппи, но помоложе. Какого чёрта я нацепил галстук?

— А где Джо? — поинтересовался я больше из вежливости.

— Будет к восьми, — ответил мистер Стейн, — вы можете пока познакомиться с её братьями. Марти играет на трубе, а Давид на флейте. Обратите внимание, это ведь бунт против родителей. Изо всех троих только Джо хотя бы берёт в руки скрипку.

Оба брата были долговязыми парнями застенчивого вида. Давид вообще оказался настолько стеснительным, что только помахал мне кларнетом. Марти протянул руку:

— Добро пожаловать в музыкальный зоопарк!

— Марти, я ни черта не смыслю в этом, — признался я, — спроси меня, что такое «пиццикато», и я отвечу, что это — телятина с сыром.

— Так и есть, — сказал мистер Стейн, — так оно и есть. И кончай извиняться, парень. Ты совсем не первый, кто приходит сюда просто слушать.

— Нет? — переспросил я.

— Конечно нет. Мой покойный отец вообще не знал ни единой ноты.

— Оливер, пожалуйста, либо скажите ему, что все ждут, — обратилась ко мне миссис Стейн, — либо садитесь сами и берите скрипку.

— Терпение, дорогая, — отозвался хозяин, — я хочу быть уверен, что он чувствует себя, как дома.

— Я чувствую себя, как дома, — вежливо ответил я. Он усадил меня на стул и поспешно присоединился к оркестру.

* * *

Это было потрясающе. Я сидел и смотрел, как ребята, которых мои приятели-преппи назвали бы чокнутыми извращенцами, создавали фантастическую музыку.

Моцарт, потом Вивальди, потом парень по имени Люлли, о котором я вообще никогда не слышал.

После Люлли был Монтеверди и лучшая пастрама, которую я когда-либо пробовал. В антракте ко мне подошёл длинный застенчивый брат Давид и таинственным шепотом спросил:

— Это правда, что вы хоккеист?

— Был, — кивнул я.

— Мог бы я спросить у вас одну вещь?

— Конечно.

— Как сыграли сегодня «Рэйнджеры»?

— М-м... Не помню, — он был ужасно разочарован. А как объяснить ему, что Оливер Бэрретт, бывший фанат хоккея, в настоящее время так погрузился в юридические джунгли, что забыл посмотреть, выиграют или проиграют «Рэйнджеры» его обожаемым «Бостон Брюинс».

Потом появилась Джоанна и поцеловала меня. Кажется, это было чем-то вроде ритуала. Она целовала всех.

— Они ещё не свели тебя с ума?

— Нет, — ответил я, — это здорово.

И вдруг до меня дошло, что я вроде как и не вру. Гармония этого вечера была не только в музыке. Она чувствовалась во всём. В их беседах. В комплиментах по поводу особенно закрученного прохода.

Из того, с чем я мог сравнивать, это немного напоминало то, как заводят друг друга хоккеисты Гарварда перед тем как пойти и порвать соперника.

Только здесь они заводились просто от того, что играли — все вместе. Тут чувствовалось до чёрта этого... сопереживания.

Я никогда не был в таком мире.

Кроме как с Дженни.

— Доставай скрипку, Джо, — скомандовал мистер Стейн.

— Ты сошёл с ума, — выразила она протест, — Я абсолютно не в форме.

— Ты тратишь слишком много времени на медицину. Стоит хоть столько же заниматься и музыкой. Кроме того, Баха я оставил специально для тебя.

— Нет, — твёрдо ответила Джоанна.

— Ну же. Оливер просидел тут три часа, чтоб услышать тебя.

Она покраснела. Я попытался протестовать, но без шансов быть услышанным.

Мистер Стейн повернулся ко мне:

— Может попросишь свою подругу сходить наконец за скрипкой?

Не успел я среагировать, как Джоанна — теперь совершенно пунцовая — прекратила протестовать.

— О'кэй, папочка, будь по-твоему. Но предупреждаю, что ничего хорошего из этого не получится.

— Получится, непременно получится, уверил он. Когда Джоанна вышла, он обернулся ко мне, — Бранденбургские концерты нравятся?

Я напрягся. Эти концерты Баха были среди немногих, которые я знал.

Именно после Пятого я сделал Дженни предложение, после того, как она играла в этом концерте, а потом мы возвращались вдоль берега реки в Гарвард . Именно эта музыка в некотором смысле была прелюдией нашего брака. Сама мысль снова услышать её уже причиняла боль.

— Так как? — переспросил мистер Стейн. Тут я сообразил, что от меня всё ещё ждут ответа.

— Да, — сказал я, — нравятся. Который из них вы будете играть?

— Все! Зачем выбирать?

— Я играю только один, — возмущённо заявила его дочь. Она уже заняла место среди других скрипок и о чём-то говорила пожилому джентльмену, сидевшему рядом. Группа снова начала настраивать инструменты. Но поскольку в перерыве каждый хоть чуточку промочил горло, делалось всё это намного громче.

Теперь мистер Стейн вознамерился дирижировать: «Чем Ленни Бернстайн лучше меня? Причёской?». Он постучал по пульту (обычный телевизор).

— Сейчас, — произнёс он с неизвестно откуда взявшимся немецким акцентом, — я хотеть резкий атака. Вы слышать меня? Резкий!

Группа приготовилась. Он занёс свой дирижёрский карандаш.

Я задержал дыхание и от души понадеялся, что выдержу.

И в этот момент ударила канонада.

Кто-то с пушечным грохотом стучал в дверь. Слишком громко, и, насколько я могу судить, безо всякого ритма.

«Открывайте!!!» — взревел нечеловеческий голос.

— Полиция? — спросил я у неизвестно как оказавшейся рядом со мной Джоанны.

— Их никогда не бывает поблизости, — слабо улыбнулась она, — Хуже. Это Годзилла с верхнего этажа. Его настоящее имя — Темпль, и он — самая настоящая нежить.

Я осмотрелся по сторонам. В комнате находилось человек двадцать, и вид у всех был основательно напуганный. Похоже, этот парень, Годзилла, должен быть по-настоящему опасен.

Как бы то ни было, Лу Стейн открыл дверь.

— Чёрт побери, ты, сукин сын, я тебе каждое долбанное воскресенье говорил — заткни шарманку!

Всё это нежить произнёсла, угрожающе нависая над мистером Стейном. «Годзилла» подходило тут как нельзя лучше. Это на самом деле было здоровенное и очень волосатое существо.

— Но, мистер Темпль, — попробовал протестовать мистер Стейн, — мы всегда заканчиваем точно к десяти.

— Дерьмо! — прорычал монстр.

— Да, я заметил, что вы уже излили его, — ответил мистер Стейн.

Темпль уставился на него:

— Не доводи меня, слышишь, козявка! Ты меня ещё не знаешь!

В его голосе слышалась давняя ненависть. Чувствовалось, что на этом этапе цель его жизни — нанесение тяжких увечий своему соседу, мистеру Стейну. И похоже именно сегодняшний день идеально подходил для претворения мечты в реальность.

Оба сына Стейна, несмотря на то, что явно были напуганы, присоединились к отцу.

Темпль выругался. Миссис Стейн уже стояла рядом с мужем, а теперь и Джоанна выскользнула из-за моей спины и рванулась к двери (Драться? Перевязывать раненых?).

— Дьявол, вы, проклятые недоноски, знаете ведь, что нарушать покой других незаконно.

— Прошу прощения, мистер Темпль, но я считаю, что это как раз вы в данный момент попираете права этих людей.

Что? Эти слова сказал я? Причём, прежде чем осознал, что собираюсь произнести их. И, что удивило меня ещё больше, встал и двинулся навстречу названному гостю. Тот повернулся ко мне.

— Есть проблемы, блондинчик? — спросило животное.

Я отметил, что он на десять дюймов выше и (минимум) на сорок фунтов тяжелее. Впрочем, надеюсь, не все эти фунты были мышцами.

Я показал Стейнам, чтобы они предоставили дело мне. Но они остались.

— Мистер Темпль, — продолжал я, — слышали ли вы когда-либо о разделе сороковом Уголовного Кодекса? Это незаконное вторжение. Или раздел семнадцатый: угроза нанесения телесных повреждений. Или раздел...

— Это ещё кто? Коп? — хрюкнул он. Так, кое-что он всё-таки знал.

— Просто адвокат. Но я могу отправить вас за решётку на несколько довольно долгих лет.

— Блеф! — предположил Темпль.

— Нет. Но если вас беспокоит некоторая затянутость этого процесса, можно уладить всё другим способом.

— Да, красавчик?

Он напряг мышцы. Оркестр за моей спиной определённо забеспокоился. Ну и у меня в животе отчётливо завибрировало. Тем не менее я спокойно снял пиджак и обратился к нему sotto voce и крайне вежливо:

— Мистер Темпль, если же вы не испаритесь, я просто буду вынужден медленно и печально, как один интеллектуал — другому, вышибить ваши банановые мозги.

После поистине молниеносного исчезновения агрессора, мистер Стейн откупорил бутылку шампанского («Импортное. Прямо из Калифорнии»). Затем оркестр единогласно решил исполнить самую громкую вещь из своего репертуара — чрезвычайно энергичную интерпретацию увертюры из оперы Чайковского «1812 год». В которой даже мне достался инструмент: пушка (пустая пепельница).

Через несколько часов (на мой взгляд слишком рано) — вечеринка закончилась.

— Приходите ещё, — сказала миссис Стейн.

— Разумеется, он придёт, — ответил мистер Стейн.

— Почему ты так уверен? — спросила она.

— Он любит нас.

И это было правдой.

* * *

Никто не говорил мне, что я должен проводить Джоанну. Несмотря на поздний час, она настояла, чтобы мы сели на пятый автобус, который спускался по Риверсайд, а потом, петляя, пересекал Пятую авеню.

Джоанна здорово устала, но настроение у неё оставалось повышенным.

— О боже, Оливер, ты был потрясающ, — сказала она и взяла меня за руку.

Я попытался спросить себя, нравится ли мне её прикосновение.

И не нашёл ответа.

Джоанна всё ещё была в восторге:

— Темпль теперь и показаться не посмеет, — рассмеялась она.

— Эй, послушай, Джо, разве много мозгов нужно, чтобы запугать такого буйвола.

Я изобразил рукой соответствующий жест, тем самым высвободив её. (Облегчение?).

— Но всё-таки...

Она не закончила. Наверное, её начала удивлять настойчивость, с которой я изображал тупого спортсмена. А мне просто хотелось дать понять, что я не стою её времени.

Она была очень красивой. И привлекательной. Во всяком случае, любой нормальный парень с нормальными чувствами нашёл бы её такой.

Она жила на четвёртом этаже, недалеко от больницы. Пока мы стояли у её двери, я вдруг заметил, что она не такая высокая, как показалось вначале. Я имею в виду, что ей приходилось смотреть снизу вверх, говоря со мной.

Потом я обратил внимание, что у меня перехватывает дыхание. И это не могло быть от подъёма по лестнице. (Я же занимаюсь бегом, помните?) Да ещё стало усиливаться ощущение лёгкой паники от разговора с этой интеллигентной красивой девушкой врачем.

Что если она, она почувствовала, что мои чувства к ней носят не совсем платонический характер? Что если она?..

— Оливер, — сказала Джоанна, — я хотела бы пригласить тебя. Но мне завтра выходить в шесть утра.

— В другой раз, — ответил я. И внезапно почувствовал, что снова могу дышать.

— Надеюсь, Оливер.

Она поцеловала меня. В щёку.

— Спокойной ночи!

— Я позвоню тебе, — ответил я.

— Мне очень понравился этот вечер.

— Мне тоже.

И всё-таки я чувствовал не чувствовал себя счастливым.

По дороге домой, я пришёл к заключению, что мне нужен психиатр.

7.

«Давайте начнём с того, что оставим в покое беднягу Эдипа».

Так начиналось моё заранее тщательно приготовленное приветствие.

Чтобы найти хорошего психиатра, нужно всего несколько несложных действий. Вначале вы обзваниваете ваших приятелей-врачей и говорите им, что одному вашему знакомому нужна помощь. Вам советуют врача для этого бедняги. В конце концов где-то с двухсотой попытки вы решаетесь, звоните и назначаете первый визит.

— Послушайте, — излагал я, — я проходил курсы и знаком с терминами, которыми мы будем перебрасываться. Этими, которыми вы будете называть моё поведение по отношению к отцу, когда я женился на Дженни. Я имею в виду, что все эти Фрейдовские штуки, — последнее, что мне бы хотелось сейчас слышать.

Доктор Эдвин Лондон, несмотря на определение «крайне деликатный», которое дал тот парень, что рекомендовал его, в настоящий момент не был расположен к длинным фразам.

— Почему вы здесь? — безо всякого выражения спросил он.

Я запаниковал. Мое приветствие прошло о'кэй, но сейчас мы уже переходили к перекрёстному допросу.

Почему я здесь? Что я хочу услышать? Я сглотнул и ответил так тихо, что сам едва услышал свои слова:

— Почему я ничего не чувствую?

Он молча ждал.

— С того дня, как Дженни умерла, я не могу чувствовать ничего. Ну да, голод и всё такое... Ужин за телевизором решает эту проблему. Но в остальном... За восемнадцать месяцев... Я не чувствовал абсолютно ничего.

Он слушал, как я пытаюсь вывалить перед ним свои мысли. Они сыпались сумбурным потоком боли.

Я чувствую себя ужасно. Поправка, я вообще ничего не чувствую. Что хуже. Без неё меня нет. Филипп помогает мне. Но по-настоящему помочь не может. Хотя старается. Не чувствую ничего. Почти два полных года. Я не способен общаться с нормальными людьми.

Тишина. Я взмок.

— Сексуальное желание? — спросил доктор.

— Нет, — и уточнил, — абсолютно никакого.

Ответа не было. Он шокирован? Я ничего не мог прочитать по его лицу. И я сказал то, что было очевидно для нас обоих:

— Не надо говорить мне, что это чувство вины.

Тогда доктор Эдвин Лондон произнёс самую длинную фразу этого дня:

— Вы чувствуете себя...ответственным за смерть Дженни?

Я чувствую себя... ответственным за смерть Дженни?

Я вспомнил, как не хотел больше жить в день, когда она умерла. Но это прошло. Я знал, что не наделял свою жену лейкемией. И всё же...

— Может быть. Вначале считал. Но в основном, злился на самого себя. За всё то, что должен был сделать, пока она была жива.

Опять пауза, потом доктор Лондон спросил:

— Например?

Я снова рассказал о своём разрыве с семьёй. Как позволил обстоятельствам своей женитьбы на девушке немного (немного?) другого социального уровня превратиться в декларацию собственной независимости. Смотри, Большой-Папа-С-Баксами, я смог всё сам.

Всё сам. Кроме того, как это было тяжело для Дженни. Не только в плане эмоциональном. Хотя и это тоже, если вспомнить, как ей хотелось выразить уважение моим родителям. Хуже было моё нежелание брать у них что бы то ни было. Для меня это было предметом гордости. Но, чёрт побери, для Дженни, которая и так выросла в бедности, что было для неё нового и прекрасного в отсутствии денег в банке?

— И просто ради моего высокомерия, она была вынуждена пожертвовать кучей вещей.

— Вы думаете, она считала, что жертвует ими? — спросил доктор Лондон, вероятно догадываясь, что Дженни не жаловалась ни разу .

— Доктор, то, что она могла думать, теперь уже не имеет значения.

Он посмотрел на меня.

На секунду я испугался, что... расплачусь.

— Дженни умерла, а я только теперь понимаю, как эгоистично вёл себя.

Пауза.

— Как? — спросил он.

— Мы заканчивали университет. Дженни получила стипендию во Франции. Когда мы решили пожениться, это даже не обсуждалось. Мы просто знали, что останемся в Кембридже и я пойду в Школу Права. Почему?

Опять молчание. Доктор Лондон не отвечал. И я продолжил:

— Какого чёрта это казалось мне единственной логической альтернативой? Моё чёртово самомнение! Решить, что важнее именно моя жизнь.

— Могли быть обстоятельства, которых вы не знаете, — сказал доктор Лондон. Неуклюжая попытка смягчить мою вину.

— И всё равно! Я же знал, чёрт побери , что она никогда не была в Европе! Можно ведь было поехать с ней и стать юристом на год позже?

Он мог решить, что это самообвинение постфактум — вычитано из всяких книжек по женскому равноправию. Это было не так.

Мне причиняло боль не столько то, что Дженни пришлось прервать своё высшее образование, сколько мысль, что я лишил её возможности побывать в Париже. Увидеть Лондон. Почувствовать Италию.

— Понимаете? — спросил я.

Ещё одна пауза.

— Вы готовы потратить на это некоторое время? — наконец ответил он.

— Потому я и пришёл.

— Завтра, в пять?

Я кивнул. Ответный кивок. Я вышел.

Я шёл по Парк Авеню, пытаясь собраться. И приготовиться к тому, что ждёт меня дальше.

Завтра мы займёмся хирургией. Резать по живому — это очень больно. Но я был готов к этой боли.

Меня интересовало другое: какого чёрта там обнаружится.

8.

До Эдипа мы добрались через неделю. Им оказался Бэрретт-Холл — чудовищное сооружение в Гарварде.

— Моя семья подарила его университету, чтобы купить себе репутацию.

— Почему? — спросил доктор Лондон.

— Потому что их деньги были грязными. Потому что мои предки были первыми по части выжимания соков из своих работников. Наша филантропия — увлечение сравнительно недавнее.

Стоит заметить, что я узнал это не из литературы о Бэррэттах, а... в Гарварде.

Ещё в колледже, стараясь добрать недостающие очки, я взял среди прочих курс 108 по социологии, «Индустриальное развитие Америки». Читал его парень из радикальных экономистов по имени Дональд Фогель. Он уже прочно стал легендой Гарварда хотя бы потому, что густо замешивал свои лекции на ненормативной лексике. Кроме того, его курс был стопроцентной халявой.

(«Не верю я в эти [нецензурно], [нецензурно], [очень нецензурно], экзамены», — говаривал Фогель. Народ веселился).

Сказать, что аудитория была наполнена — значит не сказать ничего. Она была забита до отказа: спортсмены-пофигисты и зубрилы медики — халявные очки требовались всем. ...

Обычно, несмотря на цветистый лексикон Дона Фогеля, большинство читало «Кримзон» или просто дремало.

К сожалению, в какой-то момент я проснулся. Речь шла о ранних этапах истории текстильной промышленности — предмете вполне снотворном.

«[Нецензурно], что же касается истории текстильной промышленности, то много [нецензурно] благородных гарвардских имён сыграло в ней довольно неприглядную роль. Возьмём, к примеру, Амоса Брюстера Бэрретта, выпускника Гарварда 1794-го года...».

Ничего себе — моя фамилия! Знает ли Фогель, что я слушаю его? Или читает эту лекцию студентам каждый год?

Когда он продолжил, я вжался в своё кресло:

"В 1814 Амос и несколько его дружков по Гарварду объединили усилия, чтобы принести индустриальную революцию в Фолл Ривер, штат Массачусетс. Они построили первые большие текстильные фабрики. И взяли на себя «заботу» о всех своих рабочих. Это называлось патернализмом. Они строили общежития для девочек, которых набирали на отдалённых фермах. Разумеется, половина заработка тех уходила на оплату еды и жилья.

Маленькие леди трудились по восемьдесят часов в неделю. И, естественно, Бэрретты учили их бережливости. «Храните деньги в банке, девушки». Угадайте, кому принадлежал банк?".

Я от души пожелал превратиться в комара и незаметно улетучиться.

Блистая даже более плотным, чем обычно каскадом эпитетов, Дон Фогель излагал историю предприятия Бэрреттов. Он разглагольствовал добрую (кому как) половину часа.

В начале XIX века половина работников в Фолл Ривер была детьми. Некоторым исполнилось только пять. Дети приносили домой по два бакса в неделю, женщины — по три, мужчины получали королевские семь с половиной.

Не наличными, разумеется. Половину им платили купонами. Действительными только в магазинах Бэрреттов. Разумеется.

Фогель привёл примеры и того, в каких условиях им приходилось работать.

Например, известно, что влажность воздуха в мастерских повышает качество изготавливаемой ткани. Поэтому в помещения, где стояли ткацкие станки, пар искусственно нагнетался. А в разгар лета окна там плотно закрывали, чтобы основа и уток оставались влажными.

«И вы подумайте над таким [нецензурно] фактом», — Дон Фогель уже дымился, — "Не хватит всей этой мерзости, не хватит всех этих несчастных случаев, за которые не полагалось ни малейшей компенсации — но их [нецензурно] зарплата непрерывно снижалась! Доходы Бэрреттов росли, и всё равно они урезали [нецензурно] заработок своих рабочих. Так что каждой следующей волне иммигрантов приходилось работать за всё меньшие деньги.

[Нецензурно], [нецензурно] — [абсолютно нецензурно]!".

Позднее, в том же семестре, я околачивался в библиотеке Рэдклиффа. Там я встретил девушку. Дженни Кавиллери, выпуск-64. Её отец был владельцем пекарни в Крэнстоне.

Её покойная мать Тереза Верна Кавиллери была из потомков сицилийцев, которые когда-то эммигрировали в... Фолл Ривер, Массачусетс.

— Теперь вы понимаете, почему я порвал с семьёй?

Пауза.

— Завтра, в пять, — сказал доктор Лондон.

9.

Я бежал.

Каждый раз, выходя из кабинета психиатра, я чувствовал себя более злым и растерянным, чем когда мы начинали.

Так что единственным действующим средством казался бег на измор в Центральном Парке. После той нашей встречи я сумел уговорить Симпсона составить мне компанию. Когда у него появлялось немного свободного времени, мы встречались и наматывали круги вокруг бассейна.

К счастью, он ни разу не поинтересовался, продолжил ли я знакомство с Джоанной Стейн. Говорила ли она с ним обо мне? Поставила диагноз сама? Как бы то ни было, эта тема в наших разговорах не поднималась. Честно говоря, я думаю, что Стив был вполне удовлетворён уже тем, что я снова общаюсь с человечеством.

Не люблю врать друзьям, так что сказал ему, что начал ходить к психиатру. Я не вдавался в детали, а он не спрашивал.

Сегодняшний сеанс здорово взбесил меня, и я с самого начала взял темп, слишком быстрый для Стива. После первого же круга он остановился.

— Эй, мужик, давай дальше без меня, — пропыхтел он, — Присоединюсь круге на третьем.

Я тоже изрядно вымотался, так что сбросил темп, чтоб вернуть дыхание. Тем не менее, даже на этой скорости я обгонял некоторых из возникающих из сумерек любителей бега. Разумеется, парни из Нью-Йоркского клуба обходили меня на раз. Большинство студентов — тоже. Но и трусцой я легко оставлял позади пожилых джентльменов, женщин, страдающих ожирением и детей младше двенадцати.

Потом совсем вымотался. Пот заливал глаза, мне едва удавалось разбирать цвета одежды прохожих.

Вряд ли я бы толком сказал, в каком направлении бежал каждый из них.

Пока не случилось вот что.

Форма ярдах в восьмидесяти впереди была синим, довольно дорогим спортивным «Адидасом». Темп — очень даже приличным. Я решил сделать рывок и обойти эту...девушку? Или просто парня с длинными светлыми волосами?

Расстояние не уменьшалось, так что я прибавил скорость. Секунд двадцать, чтобы догнать её. На самом деле девушка. Или парень с фантастической задницей — и я могу добавить ещё один вопрос доктору Лондону. Но нет, приблизившись вплотную я определённо увидел стройную молодую женщину, светлые волосы развевались на ветру.

О'кэй, Бэрретт, изображаем Боба Хейса и обходим её легко и изящно.

Собираемся, переключаем скорость и красиво завершаем обгон. Теперь к следующим целям.

Далеко впереди обнаружилась спина тучного оперного певца, которого я регулярно встречал на пробежке.

Ну, мистер Баритон, будете следующей жертвой.

Потом мимо пронеслась синяя молния. Спринтер из Миллроуз Клуба? Не угадал. Всё та же фигурка, которую я полагал ярдах в двадцати позади себя. Она опять была впереди. Должно быть, какая-то новая звезда спорта. Я снова прибавил темп, чтоб рассмотреть её поближе. Это оказалось непросто. Я уже вымотался, она была совершенно свежей. В конце концов, я нагнал её. Спереди она смотрелась даже лучше, чем сзади.

— Эй, хочешь составить мне компанию? — поинтересовался я.

— С чего ты взял? — ответила она, совершенно не сбиваясь с дыхания.

— Ты проскочила мимо, как...

— Хочешь сказать, что бежал быстро?

Так, это что, оскорбление? Да кто она такая, ко всем чертям?

— Эй, это что, оскорбление?

— Только если у тебя очень хрупкое эго, — ответила она.

Несмотря на свою пуленепробиваемую выдержку, я разозлился.

— Нахальная сучка.

— Это оскорбление?

— Оно самое, — ответил я. Честно, в отличие от неё.

— Хочешь бежать в одиночку?

— Хочу.

— О'кэй, — сказала она. И рванула вперёд.

Теперь она прямо-таки дымилась от негодования — явно притворного — чёрт меня побери, если я поверил в него хоть на грамм. Теперь бег требовал напряжения всех сил — но всё-таки я нагнал её.

— Привет.

— Я думала, тебе нравится одиночество.

Дыхание сбивалось и диалог получался рванным.

— За какую команду бегаешь?

— Ни за какую, — ответила она, — тренируюсь к теннису.

— А-а, крутой атлет, — протянул я, нарочно изменив род.

— Да, — скромно сказала она, — А ты, конечно, крутой мачо?

Ну, каким будет твой остроумный ответ? Особенно, если выкладываешься из последних сил, чтоб держаться с ней наравне.

— Да, — сделал попытку я. Что, как стало ясно потом, было лучшим ответом, — Как теннис?

— Ты не захочешь играть со мной.

— Захочу.

— Захочешь? — переспросила она. И, слава Богу, перешла на шаг.

— Завтра?

— Разумеется, — пропыхтел я.

— В шесть? Теннисный клуб Готхем, на углу Девяносто четвёртой и Первой.

— Я работаю до шести. Как насчёт семи?

— Нет, я имела в виду утра.

— Шесть утра? Кто играет в теннис в шесть утра?

— Мы — если не струсишь.

— Я? Да никогда, — дыхание и остроумие восстанавливались одновременно, — Всегда встаю в четыре — кормить коров.

Она улыбнулась. Улыбка вышла очень зубастая.

— Отлично. Корт забронирован на имя Марси Нэш, которой, кстати, являюсь я.

Она протянула мне руку. Для пожатия, не поцелуя, разумеется. Рукопожатие у неё оказалось, неожиданно для меня не атлетическим — сокрушающим, а вполне нормальным. Даже деликатным.

— Могла бы я узнать как тебя зовут?

Я решил слегка приколоться.

— Гонзалес, мадам. Панчо Б. Гонзалес.

— О! Это ведь не Спиди Гонзалес?

— Нет, — ответил я, слегка удивившись, что она слышала о легендарном Спиди, персонаже множества похабных шуточек в множестве похабных мужских раздевалок.

— О'кэй, Панчо, в шесть утра. И не забудь приволочь свою задницу.

— Зачем?

— Естественно, чтоб я смогла порвать её.

Я парировал:

— А мячи[Игра слов: balls — и мячи и яйца] приносишь естественно ты?

— Естественно. В Нью-Йорке любая девушка без них пропадёт.

После чего сорвалась с места со скоростью, которой позавидовал бы и Джесси Оуэнс.

10.

В пять утра Нью-Йорк мрачен как в прямом, так и в переносном смысле.

Если смотреть снизу на ярко освещённые окна третьего этажа, теннисный клуб напоминал ночник в детской — зажжённый для спящей улицы.

Я вошёл, подписался в регистре, после чего меня провели в раздевалку. Непрерывно зевая, я переоделся и не торопясь вышел на площадку.

Яркий свет на всех кортах моментально ослепил меня. И все эти корты использовались на полную катушку.

Чокнутые нью-йоркцы, кажется не могли начать своего сумасшедшего дня без того, чтобы не погонять ещё более сумасшедшей теннисной партии. Наверное, чтоб приготовиться к Игре-за-этими-стенами.

Предположив, что мисс Марси Нэш будет в самом шикарном теннисном платье, какие только существуют, я оделся как можно более убого. Моя форма была того цвета, который журналы мод определили бы, как «Не совсем белый». Честно говоря, это цвет был конечным результатом совместной стирки белья случайных оттенков в автоматической прачечной. Кроме того, я натянул майку а ля Стэн Ковальски. Хотя выглядела она куда запущеннее, чем всё, что Марлону Брандо когда-либо приходилось надевать.

Я выглядел, как лицо с ограниченными финансовыми возможностями. Или, иными словами, как бродяга.

Как и предполагалось, мячики у неё были флуоресцентные. Знаете, эти, ядовито-жёлтые, которыми пользуются все проффи.

— Доброе утро, Солнышко.

Она уже была готова и отрабатывала подачи.

— Эй, ты в курсе, на улице мрак кромешный, — сообщил я.

— Поэтому мы играем внутри, Санчо.

— Панчо, — поправил я, — Мисс Нарси Мэш.

В такие игры могут играть оба.

— Камни и гвозди сломают мне кости, но подачи моей ничем не сломать, — продекламировала Марси, посылая очередной мяч.

Её волосы, на беговой дорожке развевавшиеся по ветру, теперь были стянуты в конский хвост (Надо бы приколоться).

— Можешь говорить мне, что угодно, дорогой Панчо. Мы уже можем начинать?

— На что?

— Пардон?

— Ставки, — пояснил я, — на что играть будем?

— А разве недостаточно самого развлечения? — спросила Марси Нэш с видом скромной наивной девочки.

— Разлечения? В шесть утра? Мне нужен более осязаемый стимул.

— Полбакса.

— Это ты про меня?

— Остряк... Нет, я имела в виду пятьдесят центов.

— Гм-гм, — я покачал головой. Если она играет в этом клубе, то деньги у неё есть. Разве что если это — разновидность капиталовложения. Обязанного окупить себя — в виде свадебного пирога.

— Ты богат? — спросила она.

— Какое это имеет отношение? — ответил я даже чуть более агрессивно, чем требовалось — не хочу иметь ничего общего с денежными мешками Бэрреттов.

— Просто интересно знать, сколько ты сможешь поставить.

Щекотливый вопрос. У меня — та же проблема: скольким сможет пожертвовать она. Так что я придумал штуку, которая могла спасти лицо нам обоим.

— Послушай, — предложил я, — почему бы нам не договориться, что проигравший приглашает победителя на ужин? А победитель выбирает место.

— Я предпочитаю «21», — ответила она.

— Немного преждевременно. Но поскольку я тоже предпочту его, хотел бы предупредить: я ем, как слон.

— Не сомневаюсь. Бегаешь ты именно так.

Пора кончать заводить друг друга. И, чёрт побери, наконец начать игру.

Я играл с ней в «кошки-мышки». Мне хотелось как следует унизить её под конец, поэтому я изображал самодовольного индюка.

Пропускал абсолютно лёгкие подачи. Реагировал заторможено.

А Марси играла в полную силу.

Вообще-то получалось неплохо.

Движения у неё были быстрые, удары — точные, а подачи — сильные. Иногда даже кручённые.

Да, похоже она часто тренировалась и была в недурной форме.

— Эй, а ты играешь совсем неплохо.

Это Марси сообщила мне, после того, как мы играли уже довольно долго — без определённого результата. Игры заканчивались вничью так часто, как мне это удавалось это устроить.

Самых убийственных ударов я пока не показывал, скрывая их до времени за своим шутовским имиджем.

— Боюсь, нам придётся закончить, — сказала она, — В полдевятого мне надо быть на работе.

— Ну, детка, может сыграем ещё одну игру, просто, ради удовольствия? Назовём её игрой до внезапной смерти. Победитель получает ужин.

— Хорошо, о'кэй, — сдалась Марси Нэш. Тем не менее, она казалась чуточку озабоченной, что может опоздать.

Ага, босс может рассердиться и не дать ей должности. А у девочки амбиции!

— Хорошо, один раз и как можно короче, — обеспокоено сказала она.

— Мисс Нэш, я обещаю, что эта игра будет самой короткой в вашей жизни.

Так оно и вышло. Первую подачу я отдал ей . Но теперь у неё не было ни малейших шансов. Бац-бац, спасибо, мадам.

Марси Нэш была в шоке. Ей так и не удалось оторвать ни одного очка.

— Чёрт побери! — произнесла она, — ты же дурачил меня!

— Скажем так, мне понадобилось некоторое время, чтобы разыграться, — ответил я, — Ну, детка, надеюсь, ты не опоздаешь из-за меня на работу?

— Это о'кэй. То есть, это прекрасно, — выдавила она, всё ещё в прострации, — В восемь вечера, в «21»?

Я кивнул.

— Мне заказывать столик на имя Гонзалеса? — поинтересовалась она.

— Нет, это мой теннисный псевдоним. В основном меня зовут Бэрретт. Оливер-Великий-Притворщик-Бэрретт.

— А... , — протянула она, — «Гонзалес» мне нравилось больше. После чего пулей понеслась в женскую раздевалку. Не знаю почему, но мне вдруг стало смешно.

— Что вас развлекло?

— Пардон?

— Вы улыбаетесь, — сказал доктор Лондон.

— Это долгая и скучная история, — отмахнулся я. Потом, тем не менее объяснил, что заставило угрюмого депрессивного Бэрретта скинуть трагическую маску.

— Дело не в девушке, — закончил я, — дело в принципе. Обожаю ставить на место самодовольных женщин.

— И ничего больше? — продолжал допрос доктор.

— Ничего. Да и щелчок по самолюбию получился довольно средненький.

11.

Она была одета в деньги.

Я не имею в виду даже малейшего намёка на пышность. Наоборот. Её окружал ореол высшей роскоши — роскоши абсолютной простоты.

Её волосы казались спадающими сами по себе — и тем не менее в причёске не было ни малейшего изъяна. Как на фотографии, сделанной с очень малой выдержкой профессиональным фотографом .

Я почувствовал себя не в своей тарелке. Законченное изящество мисс Марси Нэш, её совершенная осанка, её спокойствие — по сравнению с ней я казался себе листом прошлонедельного шпината, непонятным способом угодившим на выставку орхидей. Определённо, она должна была быть моделью. Или, по крайней мере заниматься модельным бизнесом.

Я подошёл к её столику. Он оказался в тихом уголке.

— Привет, — сказала она.

— Надеюсь, не заставил тебя ждать?

— Ты пришёл даже раньше времени.

— Что означает, что ты пришла ещё раньше.

— Я бы сказала, что это логично, мистер Бэрретт, — улыбнулась она, — Собираешься садиться, или ждёшь разрешения?

Я сел.

— Что пьёшь? — поинтересовался я, показав на оранжевую жидкость в её бокале.

— Апельсиновый сок.

— С чем?

— Со льдом.

— И всё?

Она кивнула. Прежде чем я успел спросить, как она вообще относится к спиртному, появился официант и приветствовал нас так, будто мы бывали тут каждый день.

— Как мы поживаем сегодня вечером?

— Прекрасно. Что хорошего предложите? — ответил я, не в силах поддерживать его светский тон.

— Наши устрицы просто превосходны.

— Бостонские, конечно, — я внезапно преисполнился гастрономического шовинизма.

— Наши с Лонг Айленда, — ответил он.

— О'кэй, посмотрим, чего они стоят, — Я повернулся к Марси, — попробуем местную имитацию?

Марси молча улыбнулась.

— А для начала? — официант посмотрел на неё.

— Сердцевинку латука с капелькой лимонного сока.

Теперь можно было быть уверенным, что она — модель. Иначе, какой смысл морить себя голодом?

Тем временем я заказал себе феттучини («И не жалейте масла»).

Официант поклонился и исчез.

Мы остались одни.

— Ну, вот мы и тут, — сказал я. (Должен признаться, что репетировал эту реплику всё утро).

Прежде чем она успела согласиться, что мы на самом деле тут, нас снова посетили.

— Вина, мсье?

Я посмотрел на Марси.

— Бери только себе.

— Даже вино?

— У меня с этим очень строго. Но тебе посоветую прекрасное Мерсо. Без этого твоя победа будет неполной, не так ли?

— Мерсо, — сказал я официанту.

— Шестьдесят шестого года, если можно, — Марси пришла мне на помощь. Официант испарился и мы снова остались наедине.

— Ты что, совсем не пьёшь? — спросил я.

— Не из принципа. Просто не люблю терять контроля над своими чувствами.

Ну и какого чёрта это должно значить? Какие чувства она имела в виду?

— Итак, ты из Бостона? — спросила Марси. (Разговор всё ещё протекал довольно скованно).

— Да. А ты?

— А я не из Бостона.

Аккуратный щелчок по носу.

— Занимаешься модельным бизнесом? — поинтересовался я.

— Отчасти. А ты?

— Гражданскими свободами.

— Даёшь или отбираешь? — её улыбка не дала мне разобраться, какая доля сарказма присутствовала в этих словах.

— Пытаюсь заставить правительство соблюдать их.

— Нелегко, наверное.

— Ну, пока я не слишком преуспел в этом.

Подошёл официант и церемонно наполнил мой бокал.

Признаюсь честно: не умею говорить с девушками. Прошло уже довольно много лет, как у меня последний раз намечалось что-нибудь, что можно было бы назвать свиданием. Ясно, что разговоры о себе — тема не самая подходящая. («Самовлюблённый индюк» — скажет она своей соседке по комнате).

Так что мы обсуждали (точнее, рассуждал я) решения суда Уоррена по правам частных лиц. И о том, может ли Бургер Кинг содействовать Четвёртой Поправке? Всё зависит от того, кто займёт место Фортаса. Непременно сохрани копию нынешней Конституции, Марси, она скоро устареет.

К тому моменту, когда я добрался до Первой Поправки, вокруг нас замаячили официанты с лонг-айлендскими устрицами. Которые были совсем неплохи. Хотя, конечно, до бостонских им было очень далеко.

Ладно, так возвращаясь к Первой поправке — Верховный Суд руководствуется двойными стандартами.

Как они могут решать в деле «О'Брайен против Соединённых Штатов», что сжигание призывных карточек не является проявлением свободы слова — и немедленно после этого определять, как её чистейшую форму — ношение нарукавных повязок с антивоенными надписями («Тинкер против Дес Мойнс»)? Какова же, ко всем чертям, спрашиваю я, их настоящая позиция?

— А ты знаешь? — спросила Марси. Но прежде чем я смог разобраться, не намекает ли она, что я заболтался, снова появился метрдотель, чтобы узнать, не желаем ли мы чего-нибудь на десерт. Я заказал кофе со сливками. Она попросила только чаю.

Мне стало немного не по себе. Надо ли мне спросить, не слишком ли много я говорю? Извиниться? В конце концов, она всегда могла прервать меня, не так ли?

— Ты участвовал во всех этих процессах? — спросила Марси (в шутку?).

— Нет, конечно. Но сейчас пытаются дать определение термина «Отказник по убеждениям». А как прецедент используют дело «Уэббер против Призывной комиссии», которое вёл я. Потом ещё работа волонтёром...

— Ты, похоже, и не думаешь останавливаться.

— Ну, как сказал на Вудстоке.

Джимми Хэндрикс: «Дела пошли грязнее некуда, миру пора браться за большую уборку».

— Ты был там?

— Нет, читал перед сном в «Таймсе».

— О, — произнесла Марси.

Должно ли это междометие означать, что она разочарована? Или что ей скучно? Сейчас, вспоминая весь этот час, я обнаружил, что не дал ей вставить ни слова .

— А чем занимаешься ты?

— Ничего социально значимого. Работаю в «Биннендэйл». Слышал про эту сеть?

А кто про неё не слышал? Роскошная сеть «Биннендэйл», сорок карат магнетического притяжения для Покупателей-Желающих-Оставаться-Инкогнито?

В любом случае это обстоятельство объясняло многое. Мисс Нэш идеально подходила для такого блестящего бизнеса: такие светлые волосы, такая твёрдость, такая стройная фигура — и вдобавок ко всему ещё и брин-морское красноречие — настолько медово-сладкое, что она вполне продала бы кожаную сумочку и крокодилу.

— Я почти не занимаюсь продажами, — отвечала она на мои неуклюжие расспросы. Я предположил, что она — стажёр с грандиозными амбициями.

— Так чем же ты конкретно занимаешься? — спросил я напрямик. Хороший способ сбивать с толку свидетелей: по многу раз задавать те же вопросы другими словами.

— Эй, разве тебе не надоело? Это же скучно — слушать разговоры о чьём бы то ни было бизнесе.

Она определённо намекала, что я, чёрт побери, становлюсь назойлив.

— Надеюсь тебя моя юридическая лекция не усыпила?

— Нет, правда, это было интересно. Просто хотелось бы больше услышать о тебе самом.

Что ответить? Я решил, что лучше всего рассказать правду.

— Вряд ли это будет очень приятно.

— Почему?

Пауза. Я смотрел прямо в свою чашку.

— У меня была жена.

— Ничего необычного, — сказала она.

Но, как мне показалось, — мягко.

— Она умерла.

Пауза.

— Извини, — произнесла Марси.

— Всё нормально, — ответил я. А что ещё можно было сказать?

Некоторое время мы сидели молча.

— Тебе надо было рассказать мне раньше, Оливер.

— Это не так просто.

— Если выговоришься, становится легче, не так ли?

— Боже, ты говоришь точно, как мой психиатр.

— О! Мне казалось, я говорю точно как мой.

— Эй, а тебе-то он зачем? — поразился я. Никогда бы не подумал, что человек может выглядеть таким железобетонно уравновешенным — и нуждаться в психиатре, — ты же не теряла жену.

Попытка чёрного юмора. Неудачная.

— Я потеряла мужа, — ответила Марси.

Ох, Бэрретт, ну почему бы тебе не заткнуть рот? Желательно собственным ботинком.

— Боже, Марси, — всё, что мне удалось выдавить.

— Это не то, что ты подумал, — быстро добавила она, — просто развод. Но когда мы расходились и делили имущество, Майклу досталась уверенность в себе, а мне — все навязчивые идеи.

— Кем был мистер Нэш? — спросил я, крепко заинтересовавшись парнем, который может бросить такую девушку, как Марси.

— Давай сменим тему, хорошо? — сказала она, как мне показалось — немного грустно.

Странно, но я почувствовал удовлетворение от того, что под непробиваемой внешностью мисс Марси Нэш скрывается нечто, о чём она не может говорить. Может, даже память об утрате. Это делало её человечнее, а пьедестал, с которого она смотрела на мир — не таким недосягаемым. И всё равно я понятия не имел, о чём говорить дальше.

Так что говорить пришлось Марси:

— Ого, а уже поздно.

И на самом деле на моих часах было без четверти одиннадцать. Но то, что она вспомнила об этом именно сейчас, могло означать, что мне-таки удалось достать её.

— Счёт, пожалуйста, — обратилась она к проходившему мимо метрдотелю.

— Эй, ты что? Плачу я.

— Ни в коем случае, — отрезала она, — пари на то и пари.

Да, вначале в мои планы входило заставить её раскошелиться. Но теперь мне было очень стыдно за собственную бестактность. Хотелось как-то искупить свою вину.

— Счёт пожалуйста, — ещё раз попытался я.

— Нет, — ответила она, — Мы можем ещё и подраться, но в одежде от этого не будет ни пользы, ни удовольствия. Так что остынь, о’кэй? — после чего повернулась к метрдотелю: — Дмитрий?

Оказывается, она знала, как его зовут.

— Да, мэм?

— Пожалуйста, добавьте чаевые и запишите за мной.

— Разумеется, мадам, — сказал Дмитрий и бесшумно удалился.

Я чувствовал себя не в своей тарелке: вначале этот предельно откровенный разговор. Потом упоминание (ну да, непрямое) о какой-то драке голышом, заставившее меня задуматься, что делать, если она окажется ещё и сексуально агрессивной. И, в конце концов, у девушки обнаруживается свой счёт в «21». Кто она, в самом деле?

— Оливер, — сказала она, демонстрируя все свои великолепные зубы, — Я подброшу тебя домой.

— Подбросишь?

— Мне по дороге.

Похоже я заметно напрягся от... очевидного.

— Но, Оливер, — она была серьёзна... может быть сама капелька иронии, — Не думай, что только из-за того, что я оплатила твой ужин, ты обязан спать со мной.

— Какое облегчение, — вздохнул я, притворяясь, что притворяюсь, — не хотел бы оставить у тебя впечатление плейбоя.

— О, нет, — ответила она, — чего угодно — но не плейбоя.

В такси меня осенило:

— Эй, Марси, — сказал я как можно более непринуждённо, — а ведь я не говорил тебе, где я живу.

— А, просто догадка.

— А где живёшь ты?

— Недалеко от тебя.

— Недостаточно конкретно. И, кажется, не хватает номера телефона.

— Не хватает, — за этим не последовало ни объяснения, ни номера.

— Марси?

— Оливер? — её голос был всё так же приветлив и невозмутим.

— Зачем все эти секреты?

Она протянула руку, положила ладонь, затянутую в кожаную перчатку поверх моего, нервно сжатого кулака и сказала:

— Остановитесь тут, пожалуйста.

Чёрт! Из-за того, что улицы в этом часу были совершенно пусты, такси доехало до моего жилища со быстротой необыкновенной и, именно сейчас, абсолютно ненужной.

— Подождите минутку, — сказала Марси водителю. Я задержался, надеясь, что она назовёт следующую остановку. Но Марси только улыбнулась и с преувеличенной живостью прошептала: «Большое спасибо».

— Нет, нет, — я был агрессивно вежлив, — это я должен благодарить тебя.

Снова пауза. Чёрт меня побери, если заикнусь ещё о какой-нибудь информации. Вылез из машины.

— Эй, Оливер, — сказала она, — Как насчёт тенниса в следующий вторник?

Я был счастлив, и не смог скрыть этого:

— Но это целая неделя. Почему не встретиться раньше?

— Потому что я буду в Кливленде.

— Всё время? Никто и никогда ещё не проводил в Кливленде целую неделю!

— Бросай свой снобизм, дружище. Я позвоню тебе в понедельник вечером. Спокойной ночи, прекрасный принц!

Такси сорвалось с места так, будто за ним гнались все черти ада.

К тому моменту, когда мне удалось открыть третий замок, я уже был основательно зол.

Какого чёрта это всё должно было значить?

И кто, чёрт побери, она?

12.

— Чёрт побери, она скрывает что-то.

— Или вам так кажется? — спросил доктор Лондон. Каждый раз, когда я утверждал простые и очевидные факты, он требовал полёта фантазии. Между прочим, даже старина Фрейд признавал концепцию Реальности.

— Послушайте, доктор, мне не кажется. Марси Нэш на самом деле провоцирует меня!

— М-м-м?

Он не интересовался, отчего собственно я так переживаю по поводу девушки, которую вижу второй раз в жизни. Сам себя я спрашивал много раз и пришёл к выводу, что всё дело в азарте. Мне просто не хочется проигрывать ей — в какую бы игру она не играла.

Я призвал всю свою выдержку и подробно рассказал доктору, что мне удалось обнаружить. Я попросил Аниту — мою секретаршу — найти телефон Марси («Просто хочу перекинуться парой слов»). Естественно, ни малейшего представления об её координатах у меня не было. Но по части умения находить людей у Аниты талант.

Первым делом она позвонила в «Биннендэйл» и получила уверенный ответ, что никакой Марси Нэш среди их персонала не значится. Это Аниту не смутило. Она обзвонила все возможные отели Большого Кливленда и его пригородов. Ответ был тем же. Тогда она проверила гостиницы попроще и мотели. Всё равно — ничего. Никакой мисс, миссис или мадам Марси Нэш в Кливленде и окрестностях не обнаружилось.

Таким образом, чёрт побери, она лгала. Следовательно, на самом деле она не та, за кого себя выдаёт.

— И какие у вас... выводы?

— Это не фантазия!

Он не возражал. Рассмотрение дела было открыто, и я начал хорошо. В конце концов, я обдумывал это всё последнее время.

— Первое: очевидно, что она живёт вместе с кем-то. Это — единственное объяснение, почему она не хочет давать своего адреса и телефона. Может быть, она всё ещё замужем.

— Тогда зачем ей видеться с вами?

О боже! Доктор Лондон был наивен. Либо отстал от жизни. Либо иронизировал.

— Не знаю. Я читал, что мы живём во времена свободных нравов. Может, они согласились разойтись.

— Но если она свободна, как вы утверждаете, почему она не сказала вам?

— А, тут и весь парадокс. Мне кажется, Марси лет тридцать — хоть и выглядит она моложе. Что значит, что она — продукт ранних шестидесятых — как и я. Тогда на такие вещи смотрели по-другому. Девушки её поколения скорее скажут, что едут в Кливленд, в то время как будут развлекаться на Бермудах.

— Вам так кажется?

— Ну да, это может быть и Барбадос, — сдался я, — но факт в том, что она уехала с парнем, с которым живёт. Который может быть её мужем, или не быть им.

— И это злит вас.

Совсем не требовалось диплома психиатра, чтоб определить, что я в бешенстве!

— Потому что она лгала мне, чёрт побери!

Тут я испугался, что мою вспышку может услышать пациент, мирно листающий в приёмной старый номер «Нью Йоркера».

Я заткнулся на пару секунд. Какого чёрта пытаться убедить его в том, в чём сам не уверен.

— Господи, мне жаль того парня, которому понравится эта лицемерная ханжа!

Пауза.

— Понравится? — переспросил доктор Лондон, используя против меня моё собственное высказывание.

— Нет, — рассмеялся я, — Мне она очень не нравится. Если честно, я бы не просто послал её ко всем чёртям, я б ещё и снабдил сучку подробной инструкцией, как туда добраться.

Опять пауза.

— Только вот, — признался я, — адреса не знаю.

13.

Я спал, или мне снилось что я сплю. Тут зазвонил чёртов телефон.

— Привет! Я разбудила, помешала, или как-нибудь иначе вторглась в частную жизнь? — бодро отбарабанила мисс Марси Нэш. Подразумевалось: было ли мне просто приятно, или я ждал её звонка с нетерпением.

— Моё времяпровождение является предметом особой секретности, — ответил я, — А где ты?

— В аэропорту, — ответила она, как ни в чём не бывало.

— С кем? — надеясь застать её врасплох.

— С кучей усталых бизнесменов.

Да, похоже бизнес на самом деле был утомительным.

— Ну как, загорела?

— Что? Эй, Оливер, что за траву ты курил? Прочисть мозги, мы вроде собирались сыграть в теннис завтрашним утром.

Я потянулся к тумбочке за своими часами. Они показывали без скольких-то минут час ночи.

— Уже сегодняшним, — меня здорово злила мысль, о том, чем она занималась всю эту неделю, до того, как разбудить меня. И то, что она не попалась ни на одном моём вопросе. И вообще вся эта загадочность.

— Играем в шесть? — спросила она, — Отвечай «да» или " нет ".

За эту пару секунд я обдумал многое. Какого дьявола она возвращается из развесёлой поездки в тропики и собирается играть со мной в теннис в эту чёртову рань? Почему бы ей не сыграть с тем парнем, с которым она живёт? Из-за меня? Или потому что тот парень завтракает со своей женой? Надо послать её к чёрту и спать дальше.

— Да, приду, — произнёс я. Что отнюдь не соответствовало моим намерениям.

Я сделал из неё отбивную. Ни малейшего снисхождения, ни одного лишнего слова («Готова?») и очень жёсткая игра. Добавьте к этому, что игра Марси и сама по себе была не на высоте. Да и вообще, выглядела она бледновато. На Бермудах шёл дождь? Или она проводила слишком много времени в номере? Ну да не моя проблема.

— Ого, — выдохнула она, когда разгром завершился, — Панчо не расположен шутить сегодня.

— У меня была целая неделя, чтоб растерять чувство юмора.

— Почему?

— Мне кажется, что шутка с Кливлендом была немного не смешной.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она, кажется искренне.

— Послушай, мне даже разговаривать с тобой не хочется.

Марси казалась смущённой. Я имею в виду, что она вела себя так, будто не понимала, что я имею против неё.

— Эй, мы же, вроде, взрослые люди, — сказала она, — может объяснишь, какая муха тебя укусила ?

— Тема не стоит обсуждения.

— О'кей, — сказала она разочарованно, — Очевидно, обедать со мной ты не хочешь?

— А разве кто-нибудь говорил об обеде?

— А разве не подразумевалось, что победитель получает приз?

Я на секунду задумался. Сказать сейчас? Или вначале роскошно пообедать за её счёт, а уже потом посылать к чёрту?

— О'кэй, можешь угостить меня.

— Где и когда? — мою невежливость она проигнорировала.

— Я заеду за тобой.

— Я не бываю дома, — (Ага, знакомая история).

— Марси, я заеду за тобой, даже если понадобится ехать в Тимбукту.

— О'кэй, Оливер. Я позвоню тебе в шесть тридцать и скажу, где я буду.

— Допустим, дома не будет меня? — вполне адекватный и симметричный ответ, подумал я. И добавил:

— Бывает, что некоторые клиенты назначают мне встречу где-нибудь в открытом космосе.

— О'кэй, обещаю звонить до тех пор, пока твоя ракета не приземлится.

Где-то на полпути к своей раздевалке она обернулась:

— Оливер, знаешь, я начинаю думать, что ты на самом деле такой псих, каким кажешься.

14.

— Я выиграл большой приз.

Поздравлений не последовало. Впрочем, доктор Лондон слышал про это дело от меня и во время прежних встреч. Так что я ещё раз вкратце изложил суть «Ченнинг против Ривербэнка». Второе было роскошным кондоминиумом на Ист Энд авеню, а первый, Чарльз Ф. Ченнинг-младший — президентом «Магнитекса», бывшим Гражданином года, видным республиканцем... и абсолютно чернокожим. Его просьба о приёме в кондоминиум была отклонена под каким-то вздорным поводом. Что, собственно и стало поводом обратиться к Джонасу и Маршу. Не в последнюю очередь — из за нашего престижа.. Старик Джонас передал его дело мне.

Мы выиграли легко. Не понадобилось даже прибегать к закону о новопостроенном жилье (содержавшему некоторые разночтения). Я просто обратился к прецеденту «Джонс против Майера», слушавшемуся в прошлом году в Верховном суде (392 US. 409). Каковой постановил, что акт о гражданских правах 1866-го года гарантирует каждому свободу приобретения недвижимости. Что было аргументировано подкреплено Первой Поправкой. А доводы Ривербанка — не менее аргументировано отклонены. Так что мой клиент переселялся тридцатого числа.

— Впервые зарабатываю такие деньги для фирмы, — добавил я, — Ченниг — миллионер.

Доктор Лондон продолжал хранить молчание.

— Старик Джонас пригласил меня на ленч. Марш — второй совладелец — заходил на чашечку кофе. Они предлагают стать партнером фирмы.

По прежнему никаких комментариев. Да что может впечатлить этого парня?

— Сегодня ночью я сплю с Марси Нэш.

Ага! Он кашлянул.

— Вы знаете почему? — мой тон требовал реакции.

— Она вам нравится.

Я рассмеялся. Он не понимал. Тогда я объяснил, что это — единственный путь получить ответы. Как не цинично звучит, но постель — хороший способ выяснить правду. И вот, когда я узнаю, что же скрывает Марси Нэш, я пошлю её к чёрту, исчезну и буду чувствовать себя фантастически.

Если после всего этого Лондон заикнётся о фантазиях — уйду немедленно.

Он не стал. Вместо этого он попросил меня разобраться, почему я чувствую себя таким довольным. С чего я, собственно, распустил хвост? И не является ли моя эйфория от профессионального триумфа попыткой отвести внимание от другой... неуверенности?

Конечно нет. С чего мне быть неуверенным?

Она же просто девушка.

Или как раз в этом-то и проблема?

— Эй, Марси, я же голый.

— И что это должно означать?

— Ты вытащила меня из душа.

— Мне перезвонить? Не могу нарушать твоего ежемесячного ритуала.

— Не страшно, — Её комментарий я аккуратно пропустил мимо ушей, — Просто скажи, где ты?

— Торговый центр «Уайт Плейнс». «Биннендэйл».

— Выходи минут через двадцать.

— Оливер, это же пятнадцать миль!

— Хорошо. Тогда я забираю тебя через пятнадцать минут.

— Но, Оливер, сделай мне маленькое одолжение.

— ?

— Не забудь одеться.

«Тарга-911S» — отличная машина. Ну и вожу я прилично (когда я выхожу на встречную полосу — это так впечатляет копов, что они забывают меня тормозить). Словом, благодаря всему этому я возник у торгового центра ровно спустя двадцать семь минут.

Марси Нэш ждала меня точно там, где я и говорил ей (поза?). В руках у неё был пакет. Фигура выглядела — если такое вообще возможно — ещё более потрясающей, чем тем вечером.

— Привет, — сказала она. Когда я выскочил наружу, она подошла и поцеловала меня в щёку. И вручила мне пакет.

— Это небольшой подарок для тебя, чтоб смягчить и задобрить тебя. Кстати, мне нравится твоя машина.

— Ты ей тоже.

— Тогда давай поведу я.

Ох... Не бойся, мой маленький «Порше», я тебя в обиду не дам.

— В следующий раз, Марси, — сказал я.

— Не бойся, я знаю дорогу.

— Дорогу — куда?

— Туда, куда мы направляемся. Пожалуйста...

— Марси, нет. Это очень хрупкий инструмент.

— Кончай трястись, — ответила она, садясь на водительское сиденье, — Твой инструмент в надёжных руках.

И мне пришлось убедиться, что оно так и есть. Водила она, как Джеки Стюарт. Разве что тому не удавалось закладывать такие крутые виражи и на таких скоростях. Честно говоря, убеждался я с некоторой тревогой. Чтоб не сказать — с некоторым ужасом.

— Тебе понравилось? — сказала Марси.

— Что? — переспросил я, стараясь не смотреть на спидометр.

— Твой подарок.

Ах, да. Совершенно забыл. Я обнаружил, что судорожно сжимаю нераскрытый пакет.

— Эй, отпусти его, открой и посмотри.

Это был чёрный свитер из мягкого кашемира, украшенный алой эмблемой «Альфа-Ромео».

— Эмилио Аскарелли. Новый талант из Италии.

Ясно, что у Марси были деньги, чтоб позволить себе такого рода подарки. Но почему она купила его? Чувствует себя виноватой?

— Это потрясающе, Марси. Большое спасибо!

— Я рада, что тебе понравилось. Часть моего бизнеса — угадывать вкусы публики.

— А, значит ты из тех, кто удовлетворяет публику за деньги? — улыбнулся я.

— А не все ли мы заняты тем же? — ответила Марси. Обаятельно. И с изяществом.

И, быть может, так оно и есть?

Вы можете спросить, отчего я был так уверен, что в постели у нас всё будет о'кэй, будучи неуверен в себе самом.

Но как раз это делать проще, если нет эмоций. Да, по определению «заниматься любовью» подразумевает привязанность. Но в наше время секс превратился в что-то вроде спорта. Так что в этом плане я не переживал.

Но чем больше я смотрел на очаровательную водительницу и чем меньше — на спидометр, тем чаще возвращались сомнения, посеянные доктором.

Если отвлечься от всей этой её таинственности и моей мнимой враждебности — может ли быть, что эта девушка просто начинает мне нравиться? И я обманываю себя, чтоб скрыть беспокойство?

Можно ли на самом деле, помнить, что такое любовь Дженни Кавиллери — и поступать как я? Смогу ли я отпрепарировать акт любви, изобразить страсть — но не испытывать её?

Люди могут и поступают так. Смогу и я.

Более того, в моём теперешнем состоянии это был единственно возможный способ.

15.

Путеводители оценивают кухню «Мечант Луп» в Белфорд Хиллс, как «хорошую». Но за деревенскую атмосферу и номера он регулярно получает уверенное «отлично». «Уютно раскинувшись (цитата из путеводителя) в покойной тени зелёных величественных деревьев, он оградит вас от всех тревог вашей городской жизни».

Чего там не пишут — так того, что «Мечант Луп» просто идеальное место, чтоб перепихнуться с кем-нибудь. Обед может пройти и довольно скучно, но наверху, в номерах вас ожидает обещанная атмосфера. Выяснив, что именно эти номера и являются нашей конечной целью, я пришёл к выводу, что мои шансы на успех можно оценить, как «отличные».

Тем не менее я беспокоился.

Кто выбирал это место? Кто делал заказ? По чьему вкусу? И кто потом так виртуозно привёз нас сюда на моём любимом «Порше»?

Мы сошли с шоссе, проехали несколько миль по узкой дороге через лес. В конце концов впереди появился свет. Фонарь. И вывеска «Мечант Луп» .

Марси притормозила (наконец-то!) и заехала во двор. Всё, что я мог разглядеть в лунном свете — очертания шале в швейцарском стиле. Внутри виднелись два огромных камина, освещающих мерцающим светом столовую и спальню. На верхних этажах стоял полный мрак. На стоянке кроме нашей обнаружилась только одна машина — белый Мерседес SLC. Место нельзя было назвать перенаселённым. Ясно, что общение предстояло... интимное.

— Надеюсь, еда стоит поездки, — изрёк я.

— Надеюсь, ты не будешь разочарован, — ответила Марси. И взяла меня за руку.

Нас посадили за столик недалеко от камина. Я заказал напитки.

— Один апельсиновый сок и графин чего-нибудь калифорнийского-и-не-французского.

— Цезарь Чавез мог бы гордиться тобой, — сказала Марси, когда официантка отошла, — ты мог бы ещё попросить её проверить, что апельсины собраны членами профсоюза.

— Я не могу следить за твоими моральными принципами, Марси.

Я осмотрелся. Кроме нас в зале никого не было.

— Мы слишком рано?

— Думаю, место здесь отдалённое и публика появляется тут ближе к уик-энду.

— А-а, — и хотя говорил сам себе, что не должен спрашивать этого, задал вопрос, — Ты была здесь прежде?

— Нет, — сказала Марси. Мне показалось, что она лжёт.

— А почему ты заказала незнакомое место?

— Мне говорили, здесь романтично. И оно на самом деле романтично, тебе не кажется?

— Да... Отлично, — сказал я. И взял её за руку.

— У них тут на камины в каждом номере.

— Греет душу.

— А мне и так жарко, — улыбнулась Марси.

Молчание. Потом, как можно более незаинтересованно поинтересовался:

— А мы как, заказывали номер?

Она кивнула. И добавила:

— На всякий случай.

Я обнаружил, что нахожусь совсем не в таком приподнятом настроении, как ожидал бы.

— На случай чего?

— Снега, например, — и крепче сжала мою руку.

Официантка принесла Марси её бокал, а мне — графин. Огонь камина напару с вином основательно подогрели моё Право Знать.

— Скажи, Марси, а на чьё имя ты делала заказ?

— Дональда Дака, — с непроницаемым лицом ответила она.

— Нет, в самом деле, Марси. Мне интересно, какие имена ты выбираешь для разных случаев.

— ?

— Например, Кливленд.

— Мы опять вернулись к Кливленду?

— Просто — как ты была зарегистрирована в Кливленде? — влез в разговор юрист Бэрретт.

— Честно говоря — не была, — ответила она, не задумываясь. И не растерявшись.

Ага!

— Я имею в виду, что не останавливалась там в отеле, — добавила она.

Ого?

— Но ты была там?

Марси поджала губы.

— Оливер, — сказала она после небольшой паузы, — Зачем весь этот допрос?

Я улыбнулся. Выпил ещё бокал, подзаправляясь в полёте. И попытался зайти с другой стороны.

— Марси, друзья должны делиться друг с другом, не так ли? — это вроде сработало. Моё «друзья» зацепило её.

— Очевидно, — ответила она.

Похоже, что моя лесть и спокойный тон смягчили её. Тогда я спросил прямо, без малейших эмоций:

— Марси, ты скрываешь некоторые факты о себе?

— Я на самом деле была в Кливленде, Оливер.

— О'кэй, но как насчёт прочего?

Пауза.

Потом она кивнула.

Смотри-ка, я был прав. Ситуация наконец прояснилась. Или прояснялась.

Долгая пауза. Марси просто сидела и молчала. Но на этот раз что-то сломалось в окружавшей её ауре несокрушимой самоуверенности. Она выглядела почти ранимой. Я почувствовал угрызения совести. Которые безжалостно подавил.

— Так...

Она наклонилась вперёд и коснулась моей руки.

— Послушай. Знаю, я была скрытной. Но пожалуйста, не обижайся. Я расскажу всё.

И что это должно значить? Её ладонь осталась лежать поверх моей.

— Может, закажем обед? — предложила Марси.

Что сейчас? Дать ей небольшой тайм-аут? С риском упустить то, что мы имеем сейчас — момент истины?

— Марси, мы можем вначале поговорить о паре вещей?

Она заколебалась. Потом ответила:

— Если ты настаиваешь.

— Пожалуйста, помоги мне разобраться, о'кэй?

Она кивнула. И я приступил к зачтению свидетельства обвинения.

— Что можно подумать о леди, которая не оставляет ни адресов, ни телефонов? Которая путешествует и остаётся неизвестно где инкогнито? Которая никогда не рассказывает — точнее, тщательно избегает — любых разговоров о своих занятиях?

Марси не собиралась облегчать мне задачу.

— И что ты подумал?

— Ты трахаешься с кем-то, — сказал я. Спокойно и без всякого осуждения.

Она улыбнулась немного нервно. И покачала головой.

— Или же ты замужем. Или он женат.

Она посмотрела на меня.

— Подразумевается, что я должна выбрать правильный ответ?

— Да.

— Ни один из названных.

О, чёрт! Она не выглядела напуганной.

— Оливер, я не такая.

— Хорошо, тогда какая?

— Не знаю, — сказала она, — Немного авантюристка, наверное.

— Ты — дерьмо.

Ответа не последовало. И я немедленно пожалел, что сказал это.

— Это пример вашего профессионального красноречия, мистер Бэрретт?

— Нет, — вежливо ответил я, — Но тут я не могу притянуть тебя за лжесвидетельство.

— Оливер, ну не будь же таким придурком! Чрезвычайно обаятельная и не слишком уродливая женщина прямо-таки кидается тебе на шею. И вместо того, чтобы вести себя как нормальный мужчина, ты начинаешь изображать Великого Инквизитора!

Это «нормальный» меня и добило. Какая сука!

— Послушай, Марси, если тебе не нравится — мы можем закончить.

— Не сказала бы, что что-то начиналось. Но если ты ощущаешь настоятельную необходимость поехать в суд — или в церковь — или в монастырь — так иди!

— С удовольствием, — ответил я и встал.

— Пока!

— Пока! — но ни я, ни она не двинулись с места.

— Иди. Я заплачу, — сказала Марси и отмахнулась от меня, как от мухи.

Но я не мог улетучиться просто так:

— Слушай, я же не законченный сукин сын. Не могу же оставить тебя здесь одну, в милях от чёрт-знает-где.

— Пожалуйста, не надо играть в галантность. Машину я достану.

У меня опять выкинуло фазы. Опять враньё, и притом очевидное.

— Ты же говорила, что ни разу не была здесь. Откуда появится машина? На дистанционном управлении?

— Оливер, — сказала Марси, и было видно, что она здорово разозлилась, — Вообще-то твоих параноидных мозгов это никак не касается. Но для того, чтобы ты мог спокойно отваливать, скажу, что машину мне привёл парень, с которым я работаю. Потому что независимо от того, чем кончится наше свидание, утром я должна быть в Хартфорде.

— Почему в Хартфорде? — потребовал я, хоть это меня на самом деле не касалось.

— Потому что мой любовник-миллионер хочет сделать мне подарок, — не выдержала Марси, — А теперь можешь катиться к чёрту!

Я понял, что в самом деле зашёл слишком далеко и слишком быстро, и смутился. Мне стало ясно, что нам обоим надо перестать орать и успокоиться. Но только что мы наговорили друг другу слишком много такого, что остаться теперь я просто не мог.

Снаружи шёл летний ливень. Стоя под ним я пытался открыть машину.

— Эй, может вернёмся?

Марси стояла позади меня. Она вышла под дождь прямо так— даже не накинув плаща — и лицо у неё было очень серьёзным.

— Нет, Марси. Мы уже слишком долго ходим кругами, — мне наконец удалось справиться с замком.

— Оливер, у меня были причины.

— Я уверен в этом.

— Ты не дал мне ни одного шанса.

— Ты не сказала мне ни одного слова правды.

Я сел в машину и закрыл дверь. Марси стояла рядом, пока я заводил мотор. Стояла всё так же неподвижно и смотрела на меня. Я опустил окно.

— Ты позвонишь? — тихо спросила она.

— Ты не оставила мне своего номера, помнишь? — сказал я без малейшей иронии, — Подумай об этом. Потом нажал на газ и уехал в дождь — в сторону Нью-Йорка, чтобы забыть Марси Нэш навсегда.

16.

— Чего вы испугались?

Это было всё, что спросил доктор Лондон, когда я закончил рассказывать.

— Я не говорил, что испугался.

— Но вы убежали.

— Послушайте, это ведь очевидно: Марси на самом деле — совсем не такая симпатичная девушка.

— Вы имеете в виду, что она хотела спать с вами?

Наивно.

— Дело в том, — попытался я объяснить терпеливо, как только мог, — Что моя фамилия Бэрретт, и не требуется много труда, чтобы выяснить, что это значит «деньги».

Всё. Заявление сделано, в зале суда тишина.

— Вы не верите в это, — наконец произнёс доктор Лондон. Его уверенность заставила меня задуматься.

— Кажется, не верю.

Опять молчание.

— Хорошо. Вы — доктор. Так что я чувствую на самом деле?

— Оливер, — сказал он, — вы находитесь здесь именно чтобы понять себя, — Как вы себя чувствуете?

— Немного уязвлённым.

— И?..

— Немного испуганным.

— Что вас пугает?

Я не мог ответить на этот вопрос немедленно. Если честно, я не смог бы произнести ответ вслух. Я испугался. Но не того, что она скажет: «Да, я живу с игроком НХЛ, который к тому же имеет степень по астрофизике и вообще без ума от меня».

Нет. Больше всего я боялся услышать: «Оливер, ты мне нравишься».

Что потрясло бы меня куда сильнее.

Да, Марси была загадкой. Но — не Матой Хари и не Блудницей Вавилонской. На самом деле, её единственным недостатком было именно отсутствие какого-нибудь явного, убедительного недостатка.

И её ложь, чем бы она не объяснялась, не оправдывала моей. В которой я пытался убедить себя. О том, что Марси мне... безразлична.

Потому что это было не совсем так. И даже почти совсем не так.

Вот оттого-то я и запаниковал и сбежал. Потому что почувствовал, что это будет предательством — по отношению к единственной девушке, которую я любил.

Но сколько ещё можно жить так — закрывшись от всего мира — чтобы простые человеческие чувства не застали меня врасплох?

Я осознал проблему — но легче не стало. Сейчас меня раздирали два вопроса:

Первый: Что делать с памятью о Дженни?

Второй: Как найти Марси Нэш?

17.

— Бэрретт, ты, хренов лунатик!

— Заткнись, Симпсон!

— Какого чёрта — зачем нам это было нужно? Будить теннисные мячики? — было видно, что он зол и ничего не понимает.

И у него были веские причины. Часы показывали еле-еле шесть утра, когда я выдернул его после дежурства и потащил в теннисный клуб Готхем.

— Ну, Бэрретт, — ныл Симпсон, меняя свою больничную форму на мою — теннисную, — расскажи ещё раз, зачем тебе это нужно.

— Это просьба, Стив. Мне нужен партнёр, которому я мог бы доверять.

Он не понимал: я не рассказывал ему всей истории.

— Слушай, — продолжал он, — мы и так бегаем всё моё свободное время. Я не могу посвящать жизнь культивированию твоего мазохизма. Зачем играть в сумерках, чёрт побери?!

— Пожалуйста, — сказал я. Настолько убеждённо, что Симпсон проникся. По крайней мере, брюзжать он перестал.

От раздевалки мы шли не торопясь. Он — от усталости, я — потому что был занят.

— У нас — номер шестой, — сказал Стив. И зевнул.

— Знаю, — по дороге я рассматривал публику на кортах с первого по пятый. Знакомых лиц не обнаружилось.

Мы гоняли мячи до восьми утра. К этому моменту Стив еле стоял на ногах, и слёзно просил отпустить его. Впрочем, я и сам был не на высоте.

— Ты играл, как кусок творога, — пропыхтел он, — Небось и сам переутомился?

— Да-да, — я усиленно размышлял, где она может быть. В Кливленде?

— Стив, я хочу попросить тебя об огромном одолжении.

— Каком? — подозрительно спросил он.

— Ещё одна игра. Завтра.

По моему тону Симпсон почувствовал, что дело серьёзное.

— О'кэй. Но не в шесть утра.

— Нет, в этом-то и штука! Это непременно должно быть в шесть.

— Нет, чёрт побери! Всему есть предел! — прорычал Симпсон и врезал кулаком по стене раздевалки.

— Пожалуйста, — повторил я. И признался, — Стив, тут замешана девушка.

Он широко раскрыл слипающиеся глаза:

— Да-а?

Я кивнул. И рассказал, что мы встретились в этом клубе и не я знаю других путей найти её.

Симпсон похоже успокоился. И согласился играть. Потом ему пришло в голову:

— А что если она не придёт и завтра?

— Мы просто будем ходить сюда, пока не встретим её.

Он только пожал плечами. Друг остаётся другом, даже если он не выспался и вымотан до последней степени.

В офисе я продолжал допекать Аниту. Даже если требовалось выйти по зову природы, всего на минутку, по возвращении следовал непременный вопрос: «Мне кто-нибудь звонил?» .

Когда она выходила на обед, я заказывал себе сэндвич. Так что телефон ни минуты не оставался без присмотра (не доверяю этим новомодным коммутаторам). Я не пропустил бы звонка Марси.

Только вот она не звонила.

В среду днём я должен был присутствовать на предварительных слушаниях. Это заняло полных два часа. Вернулся к четверти шестого.

— Анита, были звонки?

— Ага.

— Отлично... Кто?

— Ваш доктор. Будет дома этим вечером после восьми.

Кто это может быть? Не решил ли Лондон, что мне нужна экстренная помощь?

— Что точно он передавал?

— Боже, Оливер, я же говорила вам! Она просто просила передать...

— Она?

— Просто дайте мне закончить, хорошо? Она просто просила передать вам: «Доктор Стейн этим вечером будет дома».

— Доктор Стейн... — разочарованно протянул я. Это была Джоанна.

— А кого вы ждали, доктора Джонаса Солка? — полюбопытствовала Анита.

Я на секунду задумался. Может быть, то, что мне нужно сейчас — дружеская беседа с кем-нибудь вроде Джоанны? Но это будет нечестно. Она слишком... цельная, для такого парня, как я.

— Больше ничего? — уточнил я.

— Я оставила несколько записок. Внутриофисных. Мне уже можно уходить?

— Да, да...

Я ринулся к рабочему столу. Все внутриофисные записки, как и можно было предполагать, относились к делам, которые вела фирма. Ни слова от Марси.

Через два дня старик Джонас пригласил меня на совещание в свой офис. Чёрт! Я обещал Аните, оплатить ей ленч, если она посидит пока в офисе. Босс пригласил меня — опять вместе с мистером Маршем — обсудить дело Гарольда Байя, работавшего в ФБР на прослушивании телефонных переговоров и обнаружившего, что собственное ведомство прослушивает его самого. Такое встречалось теперь сплошь и рядом. Гарольд мог рассказать кучу историй о слежке за многими обитателями Белого Дома. Естественно, с бабками у него было негусто. Но Джонас считал, что фирма должна заняться этим делом, чтобы «держать общество в курсе».

Через секунду, после того, как совещание закончилось, я помчался обратно.

— Анита, были звонки?

— Вашингтон, — ответила она, похоже сама впечатлившись, — Директор Бюро Экономических Перспектив.

— Ого, — сказал я без энтузиазма, — Больше никого?

— А вы ждали звонка от Жаклин Онассис?

— Не надо так шутить, — холодно парировал я и захлопнул дверь офиса.

Успев ещё услышать, как Анита удивлённо пробормотала:

— И какая муха его укусила?

Разумеется, я не просто ждал звонка.

Теннис каждое утро. Когда бедняга Симпсон не мог играть, я брал «уроки» у Петти Кларка, тамошнего тренера-ветерана .

(— Послушай меня, сынок, Петти учил всех. Отсюда шли прямиком на Уимблдон.

— Эй, может вы помните и Марси Нэш?

— Ты о той маленькой красотке...

— Да, да...

— ... которая в паре с этой рыжей выиграла в сорок восьмом году?

— Проехали, Петти. Забудьте.

— Сказать по правде, не припомню, тренировал я её, или нет.).

И ещё каждый день я бегал. Против движения, чтобы видеть лица. Бесполезно. Чем бы не занималась Марси, но это требовало долгих отъездов из города. Но и я собирался быть упорным.

Хотя я вступил в Готхемский теннисный клуб немедленно (единственным критерием членства оказалось наличие зелёных), помогать мне не стали. Клуб не предоставлял никакой информации о своих членах.

(— Вы хотите сказать, что у вас нет списков?

— Они только для внутреннего пользования. Прошу прощения, мистер Бэрретт).

В какой-то момент мне даже пришло в голову попросить Гарольда Байя прослушать их телефон. Я вовремя остановился, но само по себе это неплохо демонстрирует моё тогдашнее состояние.

Иногда я мечтал организовать запрос на проверку всех счетов в «21». Когда я попытался выяснить у Дмитрия, с кем я ужинал в тот день, у него немедленно проявились признаки необъяснимой амнезии.

Естественно, я заходил и в «Биннендэйл». При помощи сомнительной истории о богатой тёте и её наследстве, мне удалось узнать, что у них на самом деле работают трое по фамилии Нэш. Я лично проверил их.

Первой, в отделе женской обуви, мне удалось встретиться с Присциллой Нэш. Это была приятная женщина, проработавшая здесь больше сорока лет. Она никогда не была замужем, единственным живым родственником имела дядю Хэнка из Джорджии, а единственным другом — кота по кличке Агамемнон. Эта информация стоила мне восьмидесяти семи баксов, на пару ботинок — «подарок на день рождения для моей сестры», как сообщил ей в дружеской беседе. (Ботинки я брал на размер Аниты. Подарок похоже добавил ей уверенности, что со мной не всё в порядке).

Потом в мужской отдел. Там я познакомился с мисс Элви Нэш. «Привет», сказала она, сверкая шармом и шиком. Эта Нэш была чернокожей и очень красивой.

— Чем я могу помочь вам сегодня? — просияла она. И на самом деле — чем?

Мисс Элви Нэш убеждала меня, что мужчинам в наше время стоит носить рубашки со свитерами. К тому моменту, когда она закончила, я стал обладателем целых шести штук. Непостижимым путём расставшись с трёхста долларами и какой-то мелочью.

— Девушки не отведут от вас взгляда. Вы выглядите просто потрясающе! — сказала мисс Элви напоследок. И я удалился, выглядя просто отлично. Но, к сожалению, только выглядя.

К счастью для моих финансов, третьим и последним из Нэшей оказался Родни П. Нэш, последние шесть недель находившийся в Европе.

— И где же она? — спросил Стив, героически продолжавший ходить со мной на утренние игры.

— Нигде, — ответил я.

И ещё меня изводил повторяющийся кошмар.

Во сне я заново переживал мучительную ссору, которая случилась у нас с Дженни в первый год нашего брака. Она хотела, чтобы я встретился со своим отцом, или хотя бы помирился с ним по телефону. Я до сих пор не мог забыть, как кричал на неё. Я как будто сошёл с ума. Испугавшись, она ушла из дому бог знает куда. Я искал её по всему Кембриджу — и не мог найти. Потом я вернулся домой — и нашёл Дженни. Она сидела на ступеньках и ждала меня.

Именно это и снилось мне с одной поправкой: Дженни не появлялась.

Я искал её так же неистово, как тогда. Я возвращался в отчаянии, как и в тот день. Но Дженни нигде не было.

Что это должно было означать?

Я был напуган потерей Дженни?

Или хотел (!) потерять её?

Доктор Лондон сделал предположение: не пытаюсь ли я в последнее время найти другую девушку после ещё одной вспышки гнева?

Да. Я разыскиваю Марси Нэш.

Но что общего у Марси и Дженни?

Конечно, ничего.

18.

Через три недели я сдался. Марси-фамилию-не-знаю не позвонит. И кто, на самом деле, может обвинить её? Этот атлетический график вот-вот грозил свести меня в могилу. Не говоря уж о постоянном ожидании звонка. Понятно, что и на работе дела шли отвратительно — когда для них вообще оставалось время. Всё катилось к чертям. За исключением настроения, которое находилось там уже давно. Пора было заканчивать. Так что к трёхнедельному юбилею разгрома при Мечант Луп я сказал себе: дело закрыто. Завтра снова становлюсь нормальным человеком. И, чтобы достойно отметить это великое достижение, я решил слегка расслабиться.

— Оливер, где мне искать вас, если вы понадобитесь? — спросила Анита, смертельно уставшая от меня за эти три недели.

— Исключено, — ответил я и вышел.

Всё, больше никаких галлюцинаций. Никаких Марси в двух шагах впереди (все они естественно оказывались незнакомыми высокими блондинками. Как-то мне попалась даже одна с ракеткой. Я сделал великолепный рывок — только, чтобы обнаружить ещё одну почти-Марси. Нью-Йорк прямо-таки наводнён её копиями).

Теперь, когда окажусь на Пятидесятой авеню, пройду мимо «Биннендэйл», как проходил там до этой трёхнедельной горячки. Спокойно. Обдумывая что-нибудь приятное, вроде очередного дела или ожидающегося ужина. Никаких дорогостоящих расследований, никакого систематического прочёсывания отделов — в надежде наткнуться на Марси в «Всё для тенниса» или «Женском белье».

Просто брошу взгляд на витрину и пройду мимо.

Но с моего последнего посещения (вчера) тут похоже произошли кое-какие перемены. Новая вывеска гласила: «ЭКСКЛЮЗИВ — ТОЛЬКО ЧТО ИЗ ИТАЛИИ. НОВИНКА ОТ ЭМИЛИО АСКАРЕЛЛИ».

А могучую фигуру манекена (настоящий йелец!) облегал кашемировый свитер. Чёрный. С эмблемой «Альфа-Ромео». Вывеску можно было хоть сейчас привлекать за лжесвидетельство. Предъявив в качестве вещественного доказательства собственное тело. По странному совпадению облачённое в такой же свитер. И получил я его уже несколько недель назад. Три, чтобы быть точным.

Наконец нормальная зацепка! Кто-то подарил или продал его Марси, и этот кто-то должен быть занят в импорте. Теперь, с фактами на руках можно было идти на штурм цитадели, требовать немедленных ответов и получать их.

Но, постой, Оливер. Ты говорил, что инцидент исчерпан и это на самом деле так. Брось и иди. Чёртово дело о кашемировом свитере закрыто.

Через несколько минут я был дома и перебирал свою обширную коллекцию спортивной формы, имея в планах пробежаться в парке. Выбор носков уже сузился до трёх или четырёх, когда зазвонил телефон.

Ну и пусть себе звонит, пока не надоест. У меня есть приоритеты.

Ему не надоедало. Скорее всего Анита с Очень Важным Вопросом из Вашингтона.

Я взял трубку и сообщил:

— Бэрретта нет дома.

— Да? Вероятно он вышел со своим клиентом в открытый космос?

Марси.

— Э-э... — как насчёт красноречия?

— Чем ты занят, Оливер? — спросила она. Очень мягко.

— Собираюсь выйти на пробежку в Центральный Парк.

— Плохо. Я могла бы присоединиться, но уже бегала утром.

Что объясняло её отсутствие по вечерам.

— А... — сказал я. И торопливо добавил, — Очень плохо.

— Я звонила тебе в офис, хотела спросить, обедал ли ты уже. Но если ты собираешься...

— Нет. Честно говоря, я немного проголодался.

Короткая пауза.

— Это хорошо, — сказала она.

— Где нам встретиться?

— Ты мог бы подъехать и подобрать меня?

Мог бы — что?

— Где ты, Марси?

— «Биннендэйл». Деловые офисы на верхнем этаже. Просто попроси...

— Да. О'кэй. Когда?

— Не торопись. Когда тебе удобно. Я подожду.

— О'кэй.

Трубки мы положили одновременно.

Вопрос: Нестись сломя голову? Или всё-таки вначале побриться и принять душ?

Компромисс: купаемся, потом берём такси.

Через пятнадцать минут я снова был у «Биннендэйл».

Вначале я собирался подняться пешком, но потом рассудил, что появиться с пожарной лестницы было бы некруто. Так что пришлось дожидаться лифта. На самый верх.

Выйдя, я попал в самый настоящий рай. Ковёр, изображал огромный участок нетронутого пляжа — притом такой же мягкий. Дальше, у самой кромки берега — сидела секретарша. За спиной у неё была Америка. То есть — карта Соединённых Штатов с маленькими флажками, обозначающими, где сделал свои ставки «Биннендэйл» .

— Могу я вам помочь, сэр? — спросила секретарша.

— Э... Да. Меня зовут Бэрретт...

— Да. Вы ищете Марси.

— Э... Верно.

— Вон тем коридором и прямо. Вы почти на месте.

Я рванул вперёд, потом заставил себя притормозить. Идти, не бежать. Как можно медленнее.

Это был роскошный, длинный коридор. Где, ко всем чертям, он кончается? Впрочем, компания подобралась славная.

Вначале я миновал офис Уильяма Эшворта (Генеральный Менеджер по маркетингу).

Потом Арнольда Х. Сандела, казначея.

Потом Стивена Никольса-младшего, первого вице-президента.

Наконец коридор закончился. В просторной приёмной сидели сразу две секретарши.

Когда я вошёл, позади них распахнулись высоченные двери.

Это была она.

Я остановился.

Марси смотрела на меня, а я на неё. Ничего подходящего на ум не шло.

— Заходи, — наконец сказала она (первый приз за самообладание).

Кабинет был велик и элегантен.

Мы с ней — и никого больше.

Теперь я всё понял.

Наконец она заговорила:

— Это были скверные три недели.

— Совершенно неделовые. Я почти разорился в этих магазинах, пока пытался найти тебя.

Марси улыбнулась.

— Послушай, — сказал я, — Кажется, я был чересчур нетерпелив.

— Понимаю, — ответила она, — Я тоже была чересчур скрытной.

Но теперь загадка разрешилась.

— Ты не совсем работаешь на «Биннендэйл». Скорее он работает на тебя.

Марси кивнула. Почти смущённо.

— Мне надо было сказать тебе раньше, — произнесла она.

— Всё нормально. Теперь я понимаю.

Она выглядела, как будто с неё гора свалилась.

— Эй, Марси, ты и представить не можешь, как мне это знакомо. Когда ты богат, то всегда внутри есть этот чёртик со своим чёртовым вопросом: «Кого они все любят: меня, или мои баксы?» Знакомо ведь?

— Что-то в этом роде.

Мне хотелось сказать больше. Например: «Ты же красива. Умна. У тебя есть тысячи достоинств, которые привели бы в восторг любого парня». Но я не мог. Пока.

Кто-то должен был сделать первый шаг.

— Давай пойдём отсюда, — предложил я.

Она кивнула. Покопалась в верхнем ящике стола и кинула мне ключ.

— Она стоит внизу.

— Хочешь, чтобы вёл я?

Она улыбнулась и опять кивнула.

— Но пожалуйста, Оливер, будь осторожен. Мои инструменты не менее хрупкие, чем твои.

19.

Я что-то читал об этом несколько лет назад. Внезапная смерть Уолтера Биннендэйла, отца-основателя. И его империя из одиннадцати городов, оставшаяся совсем молоденькой дочери.

Когда-то у неё был старший брат. Фанаты гонок вспомнят, как в 1965-ом году Бин Биннендэйл вылетел с трассы и разбился у Зандфорта всего через несколько секунд после того, как обошёл Буссье и стал лидером гонки.

Всезнающая пресса предсказывала, что девочка как можно быстрее продаст фирму и заживёт, как полагается богатой наследнице. Вместо того двадцатичетырёхлетняя девушка решила заняться бизнесом и продолжить дело своего отца.

Эксперты веселились. Это «управление» несомненно должно было кончиться быстрым крахом сети. Который, впрочем, не спешил наступать. Через два года, когда «Биннендэйл» готовился расширить сеть на Западное побережье, это тоже называли капризом подростка. К моменту открытия магазинов в Лос-Анджелесе (семнадцатый филиал), их капитал удвоился.

Иногда мне на глаза попадались коротенькие заметки об их прогрессе. Имя президента всегда упоминалось вскользь. Никаких опубликованных фотографий. Никаких статей об общественной деятельности. Никакой скандальной хроники брака. Никакой информации о разводе. Такая анонимность почти невероятна, когда ты — из богатейших людей страны. Не говоря уж о красоте. Я не особенно удивился бы, узнав, что Марси платит информационным агентствам, чтоб держать их на дистанции.

Вот такие интересные мысли приходили мне, когда я вёл белый Мерседес Марси на север по Меррит-Паркуэй. Первым делом я воспользовался её телефоном, чтоб отменить визит к доктору Лондону. Потом она позвонила в свой офис и попросила «Похерить все сегодняшние встречи» (дословно). После чего я утопил газ.

Марси улыбалась, наблюдая, как я глумлюсь над её частной собственностью.

— По какой-то непостижимой причине, Оливер, ты нравишься мне. Но ты невозможно импульсивен.

— Ты сама не лучше. Без скольких переживаний можно было бы обойтись, если бы ты с самого начала сказала: «Моя фамилия Биннендэйл». Я бы ответил: «Ну и что? Это восхищает меня намного меньше, чем твоя попка».

Что-то в её глазах сказало мне, что она поверила.

— Послушай, Оливер, я знаю, что это немного отдаёт паранойей. Но просто вспомни, мне уже однажды не повезло.

— Что же сделал твой бывший муж?

— Мне? Другим девушкам? Пожалуйста, уточни.

— Например, что он делает сейчас?

— Ничего.

— Ничего?

— Хорошо, скажем так, он очень хорошо устроен.

Это было сказано странным тоном. Не могла же она иметь в виду того, что пришло мне в голову.

— Марси, ты имеешь в виду, что... платишь ему?

— Нет. Я не имею в виду. Я утверждаю. Теперь он богатый разведённый муж.

Это меня поразило. Как могла Марси так обмануться?

Я не задавал вопросов. Она хотела, чтоб её выслушали.

— Послушай. Я училась в колледже, и сама толком не понимала, в чём моя роль в этой жизни. И тут — бах! Появляется парень — невероятно красивый, невероятно харизматичный...

Мне захотелось побыстрее проскочить эту часть рассказа.

— ...который говорит вещи, которые мне хочется слышать, — она замолчала. — Я была ребёнком. Я влюбилась.

— А потом?

— О'кэй, папа всё ещё надеялся уговорить Бина снять шлем и заняться бизнесом. Естественно, братец ускорялся в прямо противоположном направлении. Так что, когда появилась я со своим блестящим бойфрэндом, папа немного обалдел. Майк казался ему кем-то вроде то ли Иисуса Христа, то ли Альберта Эйнштейна — разве что причёска поскромнее. Короче, даже если бы я захотела, у меня не было ни единого шанса усомниться в абсолютном совершенстве Майкла. Думаю, что папа полюбил меня ещё сильнее, когда привела ему этого ужасного второго сына. Во время свадьбы я почти ждала, что он скажет «Согласен» за меня.

— А как реагировал Бин?

— О, это была ненависть с первого взгляда. Причём взаимная. Бин всегда говорил мне, что Майкл — «барракуда в костюме».

— Что, я полагаю, было правдой.

— Гм, это всё-таки было немного несправедливо. Я имею в виду, по отношению к барракудам.

Похоже, она шутила так не в первый раз. Веселее не стало.

— Но что, в конце концов, заставило вас разойтись?

— Майкл не любил меня.

Марси попыталась произнести это так, как будто это не имело значения.

— А точнее?

— Думаю, он понял, что хоть он и нравится Уолтеру, но рано или поздно Бин возьмётся за ум и станет боссом. Идея быть дублёром его не вдохновила и он взял самоотвод.

— Плохо, — глубокомысленно сказал я.

— Да. Если бы только он потерпел ещё пять месяцев... — она не договорила. Без комментариев. Даже без пожеланий Майклу Нэшу гореть в аду.

Я не имел ни малейшего понятия, что говорить («Ой, так это значит тебя кинули?»). Так что оставалось просто молчать и следить за дорогой.

Потом мне пришло в голову:

— Марси, скажи, а что заставило тебя думать, что со мной будет по-другому?

— Ничего. Я просто надеюсь...

Она коснулась моей руки. По спине побежали мурашки. Общение быстро переставало быть чисто духовным. Следовательно, пора расставить все точки.

— Марси, а у тебя не возникало никаких ассоциаций по поводу моей фамилии?

— Нет. А должны были? — тут её осенило.

— Бэрретт... Инвестиционный банк? Заводы? Это твоя семья?

— Дальний родственник. Мой отец.

Некоторое время мы ехали молча. Потом она тихо сказала:

— Я не знала.

Признаюсь, мне было приятно.

Мы ехали всё дальше — в бархатную ночь Новой Англии.

Не то чтоб я колебался. Просто искал подходящее место.

— Мне кажется, Марси, там должен быть камин.

— Да, Оливер.

Мы нашли его только в Вермонте.

«Хижины дяди Эбнера». У маленького озера Кенауоки. Шестнадцать с половиной за ночь, включая дрова. Перекусить можно в ближайшем бистро «Говард Джонсонс».

Так что перед тем, как слиться в объятиях у камина, я решил угостить её роскошным ужином в ГоДжо.

За едой мы вспоминали детство.

Вначале я основательно достал Марси историей своего полу-преклонения полу-соперничества с отцом.

Потом выслушал ту же песню от неё. Всё, что она делала в жизни, было вызовом её Большому Папочке.

— Честно говоря, Уолтер обратил на меня внимание только после гибели брата.

Мы были похожи на двух актёров, сравнивающих свою игру в разных постановках «Гамлета». Только вот Марси не желала играть Офелию. Её роль, как и моя, была ролью Меланхоличного Принца. Мне всегда казалось, что женщины соперничают со своими матерями. Кстати, о матери она не упомянула ни разу.

— А у тебя есть мать? — наконец спросил я.

— Да, — ответила она. Без эмоций.

— Она жива?

Марси кивнула.

— Они с Уолтером развелись в 1956-ом. Она не добивалась родительских прав. Вышла замуж за торговца недвижимостью из Сан-Диего.

— Ты когда-нибудь видела её?

— Она присутствовала на свадьбе.

Бледная улыбка Марси не убедила меня, что ей это безразлично.

— Извини.

— Я бы всё равно рассказала. Теперь ты.

— Что?

— Расскажи что-нибудь ужасное о своём прошлом.

Я задумался на минуту. И признался:

— Я был хоккеистом. Играл грязную игру.

— В самом деле? — загорелась Марси.

— Угу.

— Оливер, я хочу подробностей.

Она на самом деле хотела их. Полтора часа кряду она требовала всё новых хоккейных историй.

Но тут я слегка коснулся её губ.

— Завтра, Марси.

Когда я расплачивался, она заметила:

— Это был лучший ужин в моей жизни.

Почему-то я решил, что речь идёт не о макаронах и не о мороженном.

Держась за руки, мы вернулись к «Дядюшке Эбнеру».

Потом зажгли камин.

Потом помогли друг другу стать чуточку менее застенчивыми, чем были до того.

И ещё много приятных вещей произошло тем вечером — как-то само по себе.

А потом мы заснули — обнявшись.

Марси проснулась рано. Но я уже сидел на берегу и смотрел, как восходит солнце.

Кутаясь в свой плащ, с растрёпанными волосами, она села рядом и прошептала (хотя на мили вокруг не было ни души):

— Как ты, Оливер?

— О'кэй, — я коснулся её руки. Зная, что и голос, и глаза выдадут меня.

— Тебя что-то беспокоит?

Я кивнул.

— Потому что ты думал о... Дженни?

— Нет, — сказал я и посмотрел в сторону озера, — Потому что не думал.

Потом, без лишних слов, мы встали и двинулись в «Говард Джонсонс» — завтракать.

20.

— Что вы чувствуете?

— О боже, неужели не видно?

Я улыбался, как идиот. Какие ещё симптомы нужны ему, чтобы подтвердить диагноз «Абсолютно Счастлив»? Станцевать качучу вокруг офиса дока?

— Я не могу дать медицинского определения. Похоже, у вашей науки отсутствует терминология для обозначения счастья.

По прежнему нет ответа. Мог бы хотя бы поздравить.

— Доктор, я на подъёме! Как флаг на Четвёртое июля!

Разумеется, это была банальность. Но, чёрт побери, я был возбуждён, и мне невероятно хотелось поделиться. Даже не поделиться — просто кричать об этом. После бесконечных месяцев оцепенения — наконец что-то напоминающее человеческие чувства. Как я мог объяснить это психиатру?

— Послушайте, доктор, мы нравимся друг другу. Создаются отношения. В каменной статуе потекла живая кровь.

— Это — в общем, — предположил доктор Лондон.

— Это главное, — настаивал я, — Вы не понимаете, мне — хорошо?

Пауза. Почему человек, который так хорошо понимал мою боль, выглядит теперь глухим к моему счастью? Я посмотрел ему в глаза.

Всё, что он произнёс, было: «Завтра в пять».

Я кивнул и выскочил на улицу.

Мы уехали из Вермонта в семь сорок пять и, сделав пару остановок на кофе, заправку и поцелуи, в полдвенадцатого прибыли к её дому — крепости в стиле барокко. Машину оставили швейцару. Я взял Марси за руку и привлёк на расстояние приятной близости.

— На нас же смотрят! — запротестовала она. Не слишком настойчиво, впрочем.

— Это Нью-Йорк. Всем до лампочки.

Мы поцеловались. Как я и предсказывал, никому в городе не было дела. Кроме нас самих.

— Давай пообедаем вместе, — предложил я.

— Обед — сейчас.

— Отлично! Мы как раз вовремя.

— У меня дела, — сказала Марси.

— Не переживай! У меня отличные отношения с твоим боссом.

— Но у тебя тоже есть обязанности. Кто стоял на страже гражданских прав, пока нас не было в городе?

Ха! Бэрретт не подрывается на собственных минах.

— Марси, я здесь, чтоб реализовать своё фундаментальное право на счастье.

— Не на улице.

— Хорошо. Давай поднимемся и возьмём по тарелке чего-нибудь...

— Мистер Бэрретт, будьте так добры, идите в свой офис, и займитесь делом. Вернётесь к ужину.

— Когда? — нетерпеливо спросил я.

— К ужину, — повторила она и попыталась удрать. Но я не отпустил её руку.

— Я уже голоден.

— Придётся подождать до девяти.

— Шесть тридцать, — сделал я свою ставку.

— Полдевятого.

— Семь, — настаивал я.

— Восемь и это последнее слово.

— Ты ведёшь бизнес абсолютно беспощадно.

— А я и есть беспощадная сучка, — ответила она. Потом улыбнулась и устремилась к своему невероятному замку.

Зевать я начал в лифте, по дороге к офису. Спали мы по минимуму, и сейчас это начинало сказываться. К тому же вид у меня был изрядно помятый. В одном из автоматов я купил дешёвую бритву и попытался побриться. К сожалению, рубашек в автомате не нашлось. Так что я неизбежно выглядел так, будто всю ночь занимался тем, чем занимался.

— Привет мистеру Ромео, — завопила Анита.

Кто, чёрт побери, сказал ей?

— Это написано у вас на свитере: «Альфа-Ромео». Я решила, что это — ваше имя. И вы точно не мистер Бэрретт. Тот появляется в офисе с первыми лучами солнца.

— Я проспал, — сказал я и попытался укрыться у себя в кабинете.

— Оливер, приготовьтесь к шоку.

Я остановился.

— Что случилось?

— Атака разносчиков цветов.

— Что?

— А вы не чувствуете?

Я вошёл в свой кабинет... точнее, то, что было им. Сейчас я как будто попал в теплицу. Цветочное буйство везде. Даже мой рабочий стол превратился в ложе, украшенное розами.

— Кто-то вас любит, — сказала Анита, наслаждаясь ароматами.

— Было письмо? — спросил я, от души надеясь, что она не вскрывала его.

— На ваших розах — то есть у вас на столе.

Я схватил его. К счастью, оно было запечатано и помечено: «Лично».

— Очень плотная бумага, — сказала Анита, — Даже на просвет невозможно разобрать ни слова.

— Можете идти на обед, — сказал я, подарив ей не самую тёплую улыбку.

— Что случилось, Оливер? — спросила она, пристально разглядывая меня (костюм немного помят, а в остальном всё благопристойно. Я проверял).

— В каком смысле?

— Вы совершенно забыли поинтересоваться, были ли сообщения.

Я ещё раз посоветовал ей идти. И повесить снаружи плакатик «Не беспокоить».

— Откуда у нас ему взяться? Это же не отель, забыли? — она вышла и захлопнула дверь.

Я почти разорвал конверт в клочья.

Письмо гласило:

"Не знаю, какие тебе нравятся и не хочу разочаровывать,

С любовью,

М.".

Я улыбнулся и схватился за телефон.

— Она на конференции. Могу я спросить, кто звонит?

— Это её дядя Эбнер, — ответил я голосом доброго дядюшки. Пауза, щелчок и внезапно голос босса.

— Да?

Марси на линии, тон — самый официальный.

— А почему так сухо?

— Я на совещании с менеджерами Западного побережья.

Ага, верхний эшелон. Сливки. И она играет перед ними роль Снежной Королевы.

— Я перезвоню позже, — сказала Марси, отчаянно пытаясь сохранить свой замороженный имидж.

— Я коротко. Цветы замечательные...

— Отлично. Я перезвоню...

— И ещё одно. У тебя самая фантастическая попка...

Щёлк! Эта сучка положила трубку!

Сердце заныло и навалилась усталость.

— Он живой?

Постепенно я стал различать голоса где-то на периферии сознания. Голос принадлежал Барри Поллаку, молодому выпускнику, недавно поступившему в фирму.

— А ещё этим утром выглядел таким живым, — это уже Анита, пробуется на роль безутешной вдовы.

— Как он попал сюда? — спросил Барри.

Я сел. Чёрт, оказывается, я заснул на своём ложе из роз.

— Привет, ребята, — пробормотал я, зевая, но пытаясь изобразить, что сиеста на рабочем столе — обычное дело, — В следующий раз попробуйте вначале стучать, о'кэй?

— Мы пробовали, — робко сказал Барри, — много раз. А потом решили войти, чтобы проверить... что с вами всё хорошо.

— Всё отлично, — ответил я, беззаботно смахнув с костюма пару лепестков.

— Я приготовлю кофе, — Анита вышла.

— Что у тебя, Барри? — спросил я.

— Ну, помните, дело попечительского совета школы. Мы готовили его вместе, помните?

— Ага, — я смутно начинал вспоминать, что где-то в другой вселенной Оливер Бэрретт был адвокатом, — у нас назначена встреча?

— Да. Сегодня в три, — ответил он, перебирая бумаги и переминаясь с ноги на ногу.

— О'кэй, значит встречаемся здесь.

— Ну, это... Сейчас что-то вроде полпятого, — сказал Барри, надеясь, что его аккуратность не сочтут оскорблением.

— Четыре тридцать! О чёрт! — я вскочил.

— Я собрал много материалов, — начал он.

— Нет. Слушай, Барри, давай встретимся завтра и поговорим об этом, о'кэй? — и я направился к двери.

— Когда?

— Назначаешь ты. Первым делом с утра.

— В полдевятого?

Я замялся. Дело попечительского совета определённо не было самым важным в завтрашней утренней деятельности.

— Нет. Я встречаюсь с ... важной шишкой. Лучше к десяти.

— О'кэй.

— В десять тридцать было бы ещё лучше, Барр.

— О'кэй.

Вылетая за дверь я ещё слышал его бормотание:

— Но я на самом деле собрал очень много материалов...

У доктора я оказался раньше обычного, но ушёл с радостью. Лондон, похоже, настроился сегодня на другую волну, да и у меня была куча срочных дел. Например, постричься. И подобрать гардероб. Надо ли надевать галстук? А брать с собой зубную щётку?

Чёрт, всё равно остаётся несколько часов. Так что я решил пробежаться в Центральном парке.

Убить время. Ну и взглянуть на её дом.

21.

Замок принцессы стережет охрана.

Вначале вы минуете Стража Ворот, который тщательно проверяет законность вашего визита. Затем, если чистота ваших помыслов сомнению не подлежит, он проведёт вас в приёмную, где верные слуги попытаются посредством коммутатора выяснить, ожидает ли августейшая особа вас, простого смертного.

— Да, мистер Бэрретт, — произнёс ливрейный цербер, — вы можете войти.

Сказано это было тоном, не оставляющим сомнений, что если бы решал он — я вряд ли бы прошёл.

— Это отличная новость, — ответил я, — Могли бы вы проводить меня в покои Биннендэйл?

— Пройдите через двор, дальний проход направо, лифт на верхний этаж.

— А номер квартиры? — уточнил я.

— Там только одна квартира, мистер Бэрретт.

— Спасибо. Чрезвычайно благодарен. (Самодовольная задница).

На единственной двери номера не оказалось. Как, впрочем, и любой другой информации. Сжимая в руке букетик, купленный здесь же на углу, я позвонил — чрезвычайно благовоспитанно.

Марси открыла почти мгновенно. На ней была эта шёлковая штука — из тех, что женщины носят дома — разумеется, если их зовут, например, царицей Савской. В любом случае, то, что не скрывалось под тканью, выглядело очень аппетитно.

— Эй, ты выглядишь так, как будто я где-то тебя видела, — сказала Марси.

— Я собираюсь действовать куда активнее, когда окажусь внутри.

— Зачем ждать?

Я и не стал. Ощутив в руках очень много Марси-в-шелках. Потом я протянул ей цветы.

— Это всё, что мне удалось добыть. Какие-то лунатики скупили все цветы в городе.

Марси взяла меня за руку и повела внутрь.

Всё дальше и дальше.

Места было столько, что это начинало действовать на нервы. Мебель подбирали с великолепным вкусом, но на мой взгляд, её было чересчур много. Но главным образом поражало всё-таки пространство.

На стенах висело множество картин, из тех, которые украшали мою комнату в Гарварде. С той разницей, что эти не были репродукциями.

— Мне понравился твой музей, — сказал я.

— А мне понравился твой звонок, — парировала она.

Внезапно я обнаружил себя на стадионе.

Похоже, это место называлось гостиной. Но оно было чудовищно. Потолки высотой футов двадцать. Громадные окна, выходящие на Центральный парк. Вид из них отвлёк меня от развешанных на стенах картин. Хотя некоторые из них отличались таким же сюрреализмом, как и их воздействие на меня.

Марси развлекало моё изумление.

— Он невелик, но это — дом, — сказала она.

— Боже, Марси, ты же можешь оборудовать теннисный корт прямо здесь.

— Могу. Если ты будешь играть со мной.

Понадобилось время просто, чтобы пересечь эту комнату. Наши шаги в унисон щёлкали по паркетному полу .

— Куда мы направляемся? — не выдержал я, — В Пенсильванию?

— Немного ближе, — ответила она и крепче сжала мою руку.

Мы оказались в библиотеке. Мерцал камин. Бокалы ждали нас.

— Тост? — спросила она.

— За попку Марси! — поднял бокал я.

— Нет, — забраковала она.

— За грудь Марси!

— Попробуй ещё раз, — наложила вето она.

— Хорошо, за мозги Марси...

— Уже лучше.

— Которые так же полны любви, как её попка и грудь.

— Пошляк.

— Я чудовищно сожалею, — раскаялся я, — и готов взять все слова обратно.

— Пожалуйста, Оливер. Не надо. Мне понравилось.

И мы выпили за это.

Несколько бокалов спустя я дозрел, чтоб высказаться по поводу её отчего дома.

— Эй, Марси, как ты можешь жить в этом мавзолее? Да, отцовский дом был большим, но чтобы играть у меня были лужайки. А всё, что есть у тебя — комнаты. Древние пыльные комнаты.

Она пожала плечами.

— Где жили вы с Майклом?

— В дуплексе на Парк авеню.

— Которым он сейчас и владеет?

Она кивнула, потом добавила:

— Впрочем, свои спортивные туфли мне удалось вернуть.

— Чрезвычайно щедро. Но потом ты вернулась под крыло к папочке?

— Пардон, доктор, но я дура не до такой степени. После развода папа предусмотрительно послал меня в командировку по дальним филиалам. И я работала там, как проклятая. Это было что-то вроде терапии-стажировки. Он умер внезапно. Я вернулась на похороны и осталась здесь. Временно, так мне казалось. Наверное, мне надо было закрыть квартиру. Но каждое утро я садилась за то, что привыкла называть папиным рабочим столом. И по какому-то атавистическому рефлексу почувствовала, что... вернулась домой.

— Это бывает. Не оправдывайся, — добавил я. Потом встал, подошёл к ней и положил руку на очаровательную деталь её анатомии.

Не успел я дотронуться до неё, как возникло привидение.

Древний старец весь в чёрном — кроме белого кружевного воротничка и фартука.

Оно заговорило.

— Я стучал, — сказал призрак.

— Да, Милдред? — небрежно ответила Марси, в то время как я пытался втянуть пальцы внутрь рукава.

— Ужин готов, — сообщило видение и испарилось. Марси улыбнулась мне.

И я улыбнулся ей.

Несмотря на странную обстановку, я чувствовал себя счастливым. Потому что рядом со мной был... кто-то ещё. Я совсем забыл, каково это — чувствовать рядом чьё-то сердцебиение.

— Ты не голоден, Оливер?

— Уверен, что буду — к тому моменту, когда мы доберёмся до столовой.

И мы пошли. Прошли ещё одну галерею, пересекли будущий теннисный корт и попали в столовую — хрусталь и красное дерево.

— Чтоб не вводить тебя в заблуждение, — сказала Марси, когда мы сели за огромный стол, — дизайн ужина мой, исполнение — профессионалов.

— Ты имеешь в виду поваров?

— Да. Я не очень хорошая хозяйка.

— Марси, не волнуйся. Моя недавняя диета не слишком отличалась от собачьих консерв.

Ужин не был похож на предыдущий — во всех смыслах.

Еда, конечно, была лучше, а вот разговоры намного хуже.

— Какой соус... Телятина по-веллингтоновски... О, Шато-Марго пятьдесят девятого года... Это суфле просто фантастично.

Вот и всё. В основном я просто жевал.

— Оливер, ты кажешься немного молчаливым.

— Я просто потерял дар речи от всех этих гастрономических чудес.

Она почувствовала иронию.

— Я перестаралась, да?

— Марси, не надо волноваться из-за пустяков. Не имеет значения, что мы едим. Главное, что мы делаем это вместе.

— Да, — согласилась она.

Но я видел, что ей кажется, что я критикую её. По-моему, так оно и было. Но безо всякого намерения обидеть. Надеюсь, она не расстроилась.

В любом случае, я попытался успокоить её.

— Марси, это не значит, что мне не понравилось. На самом деле. Это напомнило мне дом.

— Который ты презираешь.

— Кто это сказал?

— Ты. Вчера.

Ага, факт. Кажется, в ГоДжо. (Неужели прошёл всего один короткий день?).

— Послушай. Прости, если обидел. Понимаешь, когда мои родители ужинали в таком стиле, это казалось чем-то подагрическим. С другой стороны, у тебя это получается элегантно.

— Ты на самом деле думаешь так?

Это требовало некоторой дипломатичности.

— Нет, — искренне признался я.

— Я не обижена, — сказала она голосом, утверждавшим прямо противоположное, — Мне просто хотелось произвести впечатление. Я не часто ем в таком стиле.

Услышать это было облегчением.

— Хорошо, а как часто?

— Дважды.

— В неделю?

— Дважды со смерти папы. (Шесть лет назад).

Я почувствовал себя последним сукиным сыном.

— Может, всё-таки выпьем кофе?

— Могу я сам выбрать комнату? — намекнул я.

— Нет. В моих владениях ты следуешь за мной.

Я последовал. Назад в библиотеку. Там стоял кофе, а из скрытых динамиков несся Моцарт.

— Ты на самом деле принимала тут гостей всего дважды?

Она кивнула:

— Оба раза это был бизнес.

— А как насчёт социальной жизни? — я старался быть деликатным.

— В последнее время намного лучше, — ответила она.

— Нет, Марси, серьёзно, чем ты обычно занимаешься в Нью-Йорке по вечерам?

— Ну, это очень увлекательно. Я возращаюсь домой, бегаю в парке, если ещё светло. Потом обратно на работу. У меня в офисе есть выход на линию, так что я принимаю звонки из Калифорнии.

— До полуночи, не так ли?

— Не всегда.

— А потом?

— Останавливаюсь и пытаюсь расслабиться.

— Ага! Что означает...

— Имбирный эль и сэндвичи с Джонни.

— Джонни? — Я не смог скрыть ревности.

— Карсоном. Интересно послушать за ужином .

— А-а... — Успокоившись, я снова перешёл в наступление.

— А чем-то кроме работы ты занимаешься?

— Маршал Маклюен сказал: «Когда человек полностью увлечён работой — это уже не работа».

— Он спорол глупость. И ты тоже. Нет, Марси. Ты говоришь себе, что увлечена, но, на самом деле, пытаешься работой заглушить своё одиночество.

— Боже, Оливер, — изумлённо сказала она, — Как ты можешь столько знать о человеке, с которым знаком всего несколько дней?

— Не могу, — согласился я, — Я говорю о себе.

Забавно. Мы оба знали, что будем делать дальше, но ни один не решался прервать разговор. Наконец, я решил вернуться на землю.

— Эй, Марси, уже полдвенадцатого.

— А что, в Нью-Йорке действует комендантский час?

— Нет. Но у меня нет массы важных вещей. Одежды, например.

— Я была застенчива или двусмысленна?

— Скажем, ты не высказывалась совершенно однозначно, и я не решился появиться со своим вещмешком.

Марси улыбнулась.

— Это нарочно, — призналась она.

— Почему?

Она встала и протянула мне руку.

На кровати их было не меньше дюжины — шёлковых ночных сорочек. Моего размера.

— Предположим, я решу остаться на год?

— Это может показаться странным, друг мой, но если у тебя возникнет такое желание — сорочки найдутся.

— Марси?

— Да?

— У меня много... желания.

Потом мы любили друг друга так, будто предыдущая ночь была всего лишь репетицией.

Утро наступило слишком быстро. Было что-то около пяти утра, тем не менее будильник на стороне Марси сигналил подъём.

— Который час? — простонал я.

— Ровно пять, — сказала Марси, — Проснись и пой.

Она поцеловала меня в лоб.

— Ты с ума сошла.

— Ты же знаешь, зал заказан на шесть.

— Брось, суд в этом часу не... — тут до меня дошло, — Ты про теннис?

— Заказан с шести до восьми. Стыдно упустить такую возможность.

— Эй, у меня есть идея получше, чем мы могли бы заняться.

— Чем? — изобразила непонимание Марси, хотя я уже обнимал её, — Волейболом?

— Да, если тебе так хочется, можно назвать это и так.

Как бы это не называлось, она послушно согласилась играть.

Ванные отличалась.

Принимая душ, я размышлял, что отличало жилище Уолтера Биннендэйла от Довер-Хауса, дома моих предков в Ипсвиче, штат Массачусетс.

Не искусство. Шедевры были и у нас. Причём, благодаря более долгой семейной истории — ещё и прошлого века. Мебель в общем-то была такой же. Для меня антикварный — значит просто старый.

Но вот ванные! Здесь Бэрретты проявили всю свою неистребимую приверженность пуританским традициям: во всём целесообразность и простота. Белый кафель, ничего лишнего — спартанский стиль. Ничего не отвлекало и не задерживало взгляд.

Не то у Биннендэйлов. Их ванные подошли бы и римскому императору. Или, точнее, римскому принципу, создавшему их. Простое упоминание о назначении этих комнат взбесило бы, наверное, и либеральнейших из Биннендэйлов.

В зеркале, сквозь чуть приоткрытые двери я мог видеть спальню.

Куда как раз въезжала тележка.

Которую толкал Милдред.

Груз: завтрак.

К тому времени, когда я заканчивал вытираться, Марси уже сидела за столом — в одеянии, явно не предназначенном для выхода на работу (надеюсь). Я уселся напротив, завернувшись только в полотенце.

— Кофе, бекон, яйца?

— Господи, это ж прямо как в отеле!

— Вы всё ещё недовольны, мистер Бэрретт?

— Нет, было забавно, — ответил я, намазывая маслом горячую булочку, — и вполне можно повторить, — я сделал паузу, — лет через тридцать.

Она выглядела недоумевающей.

— Марси. Послушай, это место — рай для палеонтологов. Оно прямо-таки кишит спящими динозаврами.

Она смотрела на меня.

— Это не то, чего тебе хочется на самом деле, — продолжал я.

Что-то в лице у неё дрогнуло.

— Я хочу быть с тобой, — ответила она.

Она не была застенчивой. И не говорила метафорами, как я.

— О'кэй, — сказал я. Чтоб обдумать, что говорить дальше.

— Когда ты хочешь двинуться? — спросила она.

— Сегодня.

Марси не расстроилась.

— Просто скажи мне, где и когда.

— Давай встретимся в пять в Центральном парке. У входа со стороны Ист-Сайд, рядом с бассейном.

— Что мне взять? — спросила она.

— Свои спортивные туфли.

22.

Я пролетел тридцать тысяч футов и рухнул на землю. Навалилась невероятная депрессия.

— Это невыносимо, — сказал я доктору, — Неужели вы не могли предупредить меня?

С утра моя эйфория стала на глазах испаряться, оставив после себя только грусть. Которую я не мог высказать словами.

— Но ведь всё нормально, — начал я. Потом сообразил, насколько смешно это звучит, — Я хочу сказать, что с Марси всё идёт хорошо. Это просто я. Я слишком напряжён. Я не могу...

Пауза. Я не уточнил, что именно не могу.

Я знал. Но произнести это было непросто:

— Привести её к себе домой. Понимаете?

Я опять поторопился. Зачем нужно было заставлять Марси покидать свой дом? Зачем все эти жесты?

— Может, это просто эгоизм... использовать Марси, чтобы заполнить пустоту, — думал я вслух.

— Или это из-за Дженни. Я хочу сказать, что теперь, почти два года спустя я мог бы встречаться с кем-нибудь и оправдать это. Но мой дом! Чужой — в моём доме, в моей кровати. Конечно, и дом не тот, и кровать — не та. И логика говорит, что это не должно мешать мне. Но, чёрт побери — мешает.

«Дом»... Видите, для меня это по-прежнему место, где жили мы с Дженни.

Парадокс: говорят, что нет мужей, не мечтающих побыть холостяками. Следовательно, я извращенец. Я тону в памяти о времени, когда был женат.

Мне нужно место, которое нельзя было бы осквернить. Постель, в которую никто не залезет. То есть, ничего, что нарушало бы уютную иллюзию — что всё, что у меня есть, я продолжаю делить с кем-то.

До сих пор продолжают приходить письма на её имя. Рэдклифф регулярно присылает ей просьбы о пожертвованиях. Это — мне, за то, что не сообщал о смерти Дженни — никому, кроме друзей.

Вторая зубная щётка в ванной принадлежит Филлиппу Кавиллери.

Видите, это будет либо нечестным по отношению к одной девушке...

Либо предательством по отношению к другой.

Доктор Лондон заговорил.

— В любом случае, вы совершаете ошибку.

Он понимал. Но от его понимания мне неожиданно стало ещё хуже.

— Должен ли быть выбор только из «или-или»? — спросил он в кьеркегоровском стиле, — Нет ли иного объяснения вашего конфликта?

— Какого? — я на самом деле не знал.

Пауза.

— Она нравится вам, — мягко намекнул доктор Лондон.

Я обдумал его слова.

— Кто? Вы не назвали имени.

23.

Марси пришлось отложить.

По странному совпадению я назначил наше рандеву на пять. Что, как до меня дошло уже в офисе, приходилось на время сеанса у психиатра. Я позвонил.

— Что, струсили, друг мой? — на сей раз она была одна и могла поддразнить.

— Всего на час позже. Шестьдесят минут.

— Могу я верить тебе? — спросила Марси.

— Это твоя проблема, не так ли?

Так что бежали мы уже в сумерках. В бассейне отражались огни большого города.

Теперь, увидев её снова, я чувствовал, что вчерашние сомнения начинают уходить. Она была красива. Я совершенно забыл, насколько она могла быть красивой. Мы поцеловались и начали пробежку.

— Как прошёл день? — спросил я.

— А, обычные катастрофы, переизбыток продукции, недостаток продукции, транспортные накладки и паника в коридорах. А в основном думала о тебе.

Я подготовил пару тем, чтобы побеседовать по пути. Но обычного лёгкого разговора не получалось. Я снова и снова возвращался к тому же. Я потребовал. Она пришла. Теперь мы оба здесь. Как она себя чувствует?

— Тебе не интересно, куда мы направляемся?

— По-моему, компас у тебя, друг мой.

— Взяла одежду?

— Мы же не станем ужинать в спортивной форме?

Мне стало любопытно, что она взяла с собой.

— Где твои вещи?

— В машине, — она показала куда-то в сторону Пятой Авеню, — обычный саквояж. Очень удобно.

— Для быстрых отъездов.

— Верно, — сказала она, притворившись, что не поняла. Мы пошли на следующий круг.

— Мне кажется, мы двинемся ко мне, — заметил я.

— О'кэй.

— Там не очень просторно...

— Отлично.

— ... и приготовим ужин. Сами. Своими силами. Я добуду чёртовы продукты...

— Отлично, — ответила Марси. Ещё через сто ярдов она остановилась.

— Но, Оливер, — произнесла она почти жалобно, — а кто будет готовить сам чёртов ужин?

Я посмотрел на неё.

— Что-то говорит мне, что тебя это не радует.

Её не радовало. На последнем круге она рассказала мне о своём кулинарном опыте. Он стремился к нулю. Когда-то она собиралась даже пойти на курсы, но Майк не захотел. Впрочем, учиться никогда не поздно. Я почувствовал какую-то гордость. Сам я умел готовить макароны, яичницу и ещё с полдюжины блюд. Что делало меня экспертом, способным ввести её в мир кухни.

По дороге — кстати, пешком попасть ко мне быстрее, чем на машине — мы заглянули в китайский ресторанчик.

Выбор дался мне с огромным трудом.

— Проблемы? — поинтересовалась Марси, наблюдая, как я мучительно изучаю меню.

— Ага. Не могу сосредоточиться.

— Это всего лишь ужин, — сказала Марси. Я так и не смог понять, что она имела в виду.

Я сидел у себя в гостиной, пытался читать воскресный выпуск «Таймс» и сделать вид, что леди у меня в ванной — обычное дело.

— Эй, — сказала она, — эти полотенца... Они немного протухли.

— Да, — сказал я.

— А почище у тебя нет?

— Нет.

Пауза.

— Всё будет нормально, — наконец сказала она.

Ванная была прямо-таки насыщена женственностью. Я собирался сполоснуться очень быстро, но запах духов остановил меня. Или я боялся покинуть бодрящее тепло душа?

О'кэй, я был эмоционален. И раним. Но, странное дело, в этот момент, зная, что снаружи меня дожидается женщина, готовая играть по моим эксцентричным правилам, я не мог сказать, радует меня это, или печалит.

Единственное, в чём я мог быть уверен — что я снова способен чувствовать.

Марси Биннендэйл была на кухоньке и делала вид, что знает, как зажечь плиту.

— Тебе понадобятся спички, Марси, — я закашлялся и быстро открыл окно, — Давай покажу.

— Прости, друг, — сказала она, очень смущённая, — Я потерялась.

Я подогрел ужин, достал пиво и налил апельсинового сока. Марси накрыла на стол (кофейный).

— Откуда у тебя эти ножи и вилки? — спросила она.

— Отсюда, оттуда...

— Вижу. Ни одной одинаковой пары.

— Люблю разнообразие.

(Да. Когда-то у нас был полный набор. Теперь он был надёжно спрятан, как и всё прочее, напоминающее о браке).

Мы уселись на полу и приступили к ужину. Я был настолько свободен, насколько позволяла навалившаяся скованность. Мне казалось, что запущенность и беспорядок квартирки могут напомнить Марси о нормальной человеческой жизни.

— Здесь приятно, — сказала она. И коснулась моей руки, — А музыка у тебя есть?

— Нет, — (Стерео Дженни я тоже отдал).

— Никакой?

— Только радио, оно же и будильник.

— Ничего, если я включу QXR?

Я кивнул и попытался улыбнуться. Она встала. Радио стояло у кровати. На расстоянии перехода в три или четыре шага от места нашей стоянки. Интересно, вернётся она ко мне, или будет ждать там? Заметила ли мою подавленность? Думает, что мой энтузиазм пошёл на спад?

Вдруг зазвонил телефон.

Марси стояла прямо рядом с ним.

— Мне ответить, Оливер?

— Почему бы и нет?

— Это может быть какая-нибудь из твоих подружек, — улыбнулась она.

— Ты мне льстишь. Исключено. Можешь ответить.

Она пожала плечами и взяла трубку.

— Добрый вечер... Да, номер правильный ... Да. Он... Кто я? А какое это имеет значение?

Кто там ко всем чертям смеет допрашивать моих гостей? Я встал и решительно сгрёб трубку.

— Да? Кто это?

Трубка помолчала, потом разродилась скрипучим:

— Поздравляю!

— Ох... Фил.

— Да, слава богу, — рёк святой Кавиллери.

— Как ты, Фил? — спросил я невинным голосом.

Мой вопрос он просто проигнорировал:

— Она красива?

— Кто, Фил? — холодно переспросил я.

— Она, крошка, с которой я говорил.

— А, просто горничная.

— В десять вечера? Давай, придумай что-нибудь получше.

— Я хотел сказать, моя секретарша. Помнишь Аниту? Ту, с длинными волосами? Я хотел передать ей пару документов по делу попечительского совета.

— Не дури ближнего своего. Если это — Анита, то я кардинал Крэнстонский.

— Фил, я занят.

— Разумеется, я вижу. И умолкаю. Но не говори мне, что больше не писал писем.

Филипп вообще был не из тех, кто объясняется шепотом, а тут он отвечал так громогласно, что передача шла на всю квартиру. Марси веселилась.

— Эй, — поинтересовался я таким беззаботным голосом, что сам впечатлился, — Когда мы могли бы встретиться?

— На свадьбе, — ответил Фил.

— Чего-о?

— Она как, высокая или низкая? Худая или полная? Светлая или тёмная?

— Пышка.

— Ага! — Фил хищно вцепился в мою несчастную шуточку, — Ты признал, что она — это она. Теперь: она любит тебя?

— Не знаю.

— Забудь. Разумеется, любит. Ты ужасен. Если ей понадобятся примеры, я готов порадовать её парой-другой. Слушай, давай её сюда.

— Не стоит.

— Значит, она знает? Она влюблена в тебя?

— Я не знаю.

— Тогда какого чёрта она делает у тебя дома в десять вечера?

У Марси от хохота на глазах уже выступили слёзы. И смеялась она надо мной. Над моими жалкими потугами изображать пуританина.

— Оливер, я знаю, что чертовски мешаю, так что всего один вопрос — и флаг тебе в руки, и можешь делать всё, что хочешь.

— Насчёт нашей встречи, Фил...

— Оливер, это не то, о чём я хотел спросить тебя.

— Так о чём, Фил?

— Когда свадьба? — он грохнул трубку. Кажется, я слышал его смех и из самого Крэнстона.

— Кто это был? — спросила Марси, хотя, по-моему, догадалась и сама, — Похоже, он здорово любит тебя.

Я посмотрел на неё с благодарностью.

— Да. Это взаимно.

Марси подошла и села на кровать. Потом взяла мою руку.

— Оливер, я знаю, тебе не по себе, — сказала она.

— Здесь слишком тесно.

— Да. И у тебя в голове. И у меня.

Мы сидели в тишине. Что ещё она поняла?

— Я никогда не спала с Майклом в большой квартире.

— А я никогда не спал с Дженни... здесь.

— Понимаю, — сказала она, — Но если я встречусь с его родителями, это скорее всего обеспечит мне на весь день либо мигрень, либо тошноту. Всё, что напоминает о Дженни — всё ещё причиняет тебе боль.

Я не смог опровергнуть ни единого её слова.

— Мне уйти? — спросила она, — Если ты скажешь «да», я не обижусь.

Без малейшего сомнения, так, будто это было единственно возможным выбором, я ответил: «Нет».

— Давай просто выйдем.

У Марси был странный способ нравиться. И он нравился мне. И ещё её умение... справляться с проблемами.

Вино для меня, апельсиновый сок для неё.

Марси чувствовала, что мне нужно решиться, поэтому поддерживала лёгкую беседу. Мы говорили об её работе.

Немногие из нас знают, чем занимаются Президенты Торговых Сетей. Ничем привлекательным. Они вынуждены посещать каждый магазин и совать там нос в каждый закоулок.

— И как часто?

— Постоянно. Когда я не занимаюсь этим, то не вылезаю с презентаций в Европе или на Востоке. Чтобы уловить, каким будет следующий секси стиль.

— Что такое «секси» в терминах большого бизнеса?

— Каждый раз, когда ты надеваешь ту кашемировую штуковину, которую я тебе подарила, ты рекламируешь один из наших стилей: «Фэнтези» или «Секси». Смотри, свитера сами по себе могут продавать двадцать разных магазинов. Но наши имиджмейкеры ищут такие вещи, без которых люди не могут жить — просто они об этом пока не догадываются. Если мы угадали, то они видят их в нашей рекламе, после чего давят друг друга в очередях. Врубаешься?

— В экономических терминах, — произнёс я с торжественностью Плющевой Лиги, — вы создаёте фальшивый спрос на товар, изначально бесполезный.

— Примитивно, но по сути верно, — кивнула она.

— Другими словами, если вы говорите: «В моде дерьмо», все кидаются скупать навоз.

— Точно. Единственная проблема, что кто-то может успеть выбросить этот замечательный лозунг раньше нас.

Машина Марси была припаркована (незаконно) перед моим домом. Когда мы вернулись, было уже поздно. Но я чувствовал себя лучше. Либо меня заставило поверить в это выпитое вино.

— Ну, — сказала она, — Я проводила тебя до дому.

Изысканный такт. Теперь у меня были оба варианта. И я уже знал, какой из них мне... нужен.

— Марси, если ты уйдёшь, то будешь спать одна, и я буду спать один. В экономических терминах, это будет неэффективным использованием спальных ресурсов. Согласна?

— Допустим, — сказала она.

— Кроме того, мне очень хочется обнять тебя.

Она приняла это ненавязчивое приглашение.

Марси разбудила меня с чашкой горячего кофе в руке.

В пенопластовом стаканчике?

— Я так и не сумела зажечь эту штуковину, — призналась она, — и сходила в магазинчик на углу.

24.

Пожалуйста, попробуйте понять. Мы не «живём вместе».

Хотя лето всё равно фантастическое.

Да, мы обедаем друг с другом, разговариваем друг с другом, смеёмся (или спорим) друг с другом, спим друг с другом под той же крышей (то есть в моём полуподвале). Но — никаких договорённостей. И — никаких обязательств. Всё — «здесь и сейчас». Хотя стараемся быть вместе как можно больше. По-моему, у нас есть даже что-то очень нечастое. Что-то вроде... дружбы. И ещё более редкое — потому что она — неплатоническая.

Марси держит гардероб всё в том же замке и забирает корреспонденцию, когда заезжает туда переодеться. К счастью, она прихватывает оттуда же и еду, приготовленную её, теперь не особенно перегруженным работой персоналом. Мы ужинаем у кофейного столика при помощи непарных ложек и обсуждаем то, что слышим в эфире.

Останется ли в истории Линдон Б. Джонсон? Какой ещё ужас готовит Вьетнаму Никсон? Полёты на луну, в то время, когда умирают города. Доктор Спок. Джеймс Эрл Рэй. Чаппакуиддик. «Грин Бэй Пэккерс». Спиро Т. Джекки О. Станет ли мир лучше, если Коселл и Киссенджер поменяются профессиями.

Иногда Марси задерживается на работе до двенадцати. Я заезжаю за ней, мы закусываем каким-нибудь полуночным сэндвичем и неторопливо идём домой — то есть ко мне.

Иногда я бываю в Вашингтоне, и это означает, что она остаётся в одиночестве — хотя дела, чтоб заняться, у неё найдутся всегда. Потом она встречает меня в Ла Гардии и везёт домой. Впрочем, доставкой из аэропорта чаще занимаюсь всё-таки я.

Понимаете, сама её работа подразумевает массу поездок. Непременные визиты в каждый из филиалов. Что означает минимум неделю на Восточный коридор, дня три на Кливленд, Цинцинати и Чикаго. И, конечно, Западная сеть: Денвер, Лос-Анджелес, Сан-Франциско. Естественно, эти отлучки не следуют подряд. Центром операций остаётся Нью-Йорк, где она «подзаряжает батарейки». Свои. Ну и мои, конечно. Много дней мы проводим вместе. Иногда даже целую неделю.

Естественно, мне хотелось бы видеть её чаще, но я понимаю, что у каждого свои обязанности. В наше время газеты много пишут, про «подавление индивидуальности партнёров мужьями-сексистами». Но во второй раз я наступать на те же грабли не буду. И потом мне попадались пары куда менее удачливые, чем мы. Люси Данцигер работает на факультете психологии Принстона, а Питер, её муж, преподаёт математику в Бостоне. Даже с двойной академической зарплатой они не могут позволить себе того, чем наслаждаемся мы с Марси: сотни телефонных разговоров, уикэнды в экзотических уголках (я, наверное, смог бы написать песнь о нашей идиллии в Цинцинати).

Честно говоря, когда её нет в городе, мне бывает одиноко. Особенно летом, когда парк заполнен влюблёнными. Телефон — не всегда удачная замена. Хотя бы потому что, в ту секунду, когда ты кладёшь трубку, твои руки остаются пусты.

Мы, как это теперь называют в СМИ — современная пара. Он работает. Она работает. Они делят обязательства — точнее не имеют их. Они уважают друг друга. Обычно у них не бывает детей.

Если честно, мне бы хотелось когда-нибудь иметь детей. И я не считаю, что брак — такая уж устаревшая штука. Но, в любом случае, вся эта дискуссия бессмысленна. Марси никогда не была сторонницей материнства или матримонии. Она кажется вполне удовлетворённой тем, что у нас есть. То есть привязанностью, не ограниченной ни временем, ни определениями.

Мы не говорим об этом, когда мы вместе. Мы слишком заняты. Один из плюсов непрерывного движения — оно позволяет меньше оставаться в моей берлоге (хотя Марси ни разу не жаловалась на клаустрофобию). Мы бегаем. Мы много играем в теннис (не в шесть утра). Мы смотрим много фильмов и спектаклей, из тех, считает стоящими Уолтер Керр. У нас одинаковая фобия на званные обеды, мы жаждем общества друг друга и предпочитаем оставаться наедине. Тем не менее иногда мы заглядываем на вечерок к друзьям.

Первым по праву должен был стать Стив Симпсон. Гвен горела желанием приготовить что-нибудь, но диспепсические предчувствия заставили меня проголосовать за ресторан «Джиаматти». О'кэй, отлично, ждём вас в восемь.

Теперь вот что. У Марси небольшая проблема с общением. В её присутствии быстро обрываются разговоры. И это не та вещь, о которой мечтают девочки-подростки. Во-первых, мы не можем игнорировать её внешность (собственно, в этом и суть проблемы). Возьмём Стива — нормального, счастливого мужа. Он исследует физиономию Марси, хоть и издалека, но в манере далёкой от равнодушного созерцания. Он не пялится на неё, но посматривать будет пристальнее обычного. Так что, априори, Марси затмевает его жену. И даже если она оденется предельно сдержано — прочие женщины всё равно будут выглядеть безнадёжно отставшими от моды. Что естественно не приводит их в восторг.

Мы шагаем по засыпанному опилками полу «Джиаматти». Стивен уже стоит (хорошие манеры, или чтобы лучше видеть?). Гвен улыбается.

Представление — вот ещё проблема. Вы говорите «Биннендэйл» — и даже философ не останется равнодушным. Существуют обычные, стандартные реакции на большинство знаменитостей («Отличный удар, мистер Мэйлер»; «Как там национальная безопасность, профессор Киссенджер?» ну и так далее). Всегда найдётся тема, вокруг которой можно поболтать. Но что сказать Марси: «Мне нравится ваша новая коллекция»?

Марси справляется, конечно. Она всегда старается начинать разговоры сама. Но часто обрывает тех, кто много говорит о ней. Что, очевидно, мешает узнать её получше. И объясняет, почему люди часто считают её холодной.

Как бы то ни было, разговор начинается шуточками типа того, как тяжело было найти ресторан («Так вы тоже потерялись?»). Джон Леннон заходил в «Джиаматти», когда был в Нью-Йорке. Обычные темы на вечеринках.

Потом мяч принимает Марси. Ей очень хочется наладить хорошие отношения с моими друзьями. Она атакует Стива вопросами по неврологии. Проявив при этом знания куда большие, чем можно было ожидать от непрофессионала.

Выяснив, что Гвен преподаёт историю в Дальтоне, она переводит разговор на тему состояния частного образования в Нью-Йорке. Во времена её учёбы в Брирли там всё было жёстко структурировано. Она с энтузиазмом рассказывает об изменениях в программе. В особенности по математике, где детей уже с раннего возраста приучают к компьютерам.

Гвен слышала об этом довольно смутно. Разумеется, преподавание истории не оставляет ей времени на то, чтобы быть в курсе других предметов. Она интересуется, откуда у Марси такие познания в системе образования Нью-Йорка. Марси отвечает, что читает много журналов по теме.

К этому моменту меня уже мутит. Я обижен за Марси. Никто не замечает гадкого утёнка под наружностью прекрасного лебедя. Они не могут понять, что она так неуверенна в себе, что вынуждена казаться ещё более неуязвимой. Я понимаю. Но у меня плохо получается управлять беседой.

Тем не менее я пытаюсь. И перевожу разговор на тему спорта. Стив воодушевлён, Гвен успокоена. Очень скоро мы обсуждаем спортивные новости дня: Кубок Стэнли, Кубок Дэвиса, Фил Эспозито, Дерек Сандерсон, Билли Рассел, перейдут ли «Янки» в Джерси — и мне становится приятно, оттого, что лёд сломан. Все наконец раскованы. Мы даже используем кое-что из лексикона мужских раздевалок.

Только когда официант принимает у нас заказ, до меня доходит, что партию исполняло только трио. В тот момент, когда Гвен Симпсон присоединяется к разговору со словами: «Я возьму вот это, Scallopine alla minorese».

— Что же, чёрт побери, не то с Марси?

Это Стив — мне, пару дней спустя, когда мы заканчивали пробежку (Марси как раз уехала на неделю по Восточному коридору). Между делом я поинтересовался у него, что думают он и Гвен. Когда мы вышли из парка и пересекали Пятую авеню, он снова произнёс:

— Что же с ней не то?

— Что ты имеешь в виду — «Что с ней не то?». Ничего, чёрт побери!

Стивен посмотрел на меня и покачал головой. Я всё ещё не понимал.

— В том-то и дело, — сказал он, — она чертовски совершенна.

25.

Что же, чёрт побери, не то со мной?

Я только что вернулся в человеческое общество. Душа раскрывается миру. Я должен быть счастлив. Но, по какой-то непонятной причине, чувствую себя меццо-меццо. Средне. Как будто это только блюз падающих листьев.

Не то, чтоб у меня была депрессия.

Откуда ей взяться? Жизнь кипит. На работе всё отлично. Настолько, что у меня появилось несколько лишних часов для «Всадников» в Гарлеме и для защиты гражданских свобод.

И для Марси, которая, по словам Стивена Симпсона, чертовски совершенна. Наши интересы совпадают почти во всём.

Мы стали одной командой. Смешанной парой, точнее. Участвуем в турнире трёх штатов. Мы легко покорили Готхэмский клуб, и теперь играем против пар из провинций. С умеренным успехом (ни одного поражения).

И это — её заслуга. Я мог уступать половине парней, против которых мы играли, но Марси просто громила своих соперниц. Никогда не думал, что признаю себя спортивной посредственностью. Но я стараюсь изо всех сил, и, благодаря Марси, мы выиграли кучу лент и грамот и сейчас на верном пути к первым золотым трофеям.

Она оставалось верной себе по мере того, как мы поднимались в турнирной таблице. Жёсткий график требовал либо играть по ночам, либо проигрывать. Четвертьфинал Готхэмского клуба начинался в девять вечера в среду. Марси провела весь день в Кливленде, вернулась вечерним рейсом, переоделась в спортивную форму прямо в самолёте, и, пока я компостировал мозги судье, появилась на корте в девять пятнадцать. Мы вырвали победу, дотащились домой и свалились с ног. На следующее утро, в семь, она вылетала в Чикаго. К счастью, в ту неделю, когда она должна была находиться на Побережьи, игр не было.

Итак: мужчина и женщина, с одинаковым настроем и ритмом жизни. Это работает.

Так какого же чёрта я счастлив совсем не так, как можно было предполагать, глядя на турнирную таблицу?

Естественно, это было первым вопросом к доктору Лондону.

— Это не депрессия, доктор. Я чувствую себя великолепно. Я полон оптимизма. Марси и я... мы оба...

Пауза. Я собирался сказать: «Общаемся непрерывно».

— ... мы не разговариваем друг с другом.

Да, это произнёс я. И я имел в виду именно это, как не парадоксально оно звучит. Не мы ли каждую ночь — вот счета — наматываем часы по телефону?

Да. Но говорить и общаться — не одно и то же.

«Я счастлива, Оливер» — не общение. Это декларация.

Конечно, я могу ошибаться.

Сколько я на самом деле могу знать о взаимоотношениях? Только, что когда-то был женат. И вряд ли было бы уместным сравнение с Дженни. Хочу сказать, что оба мы были влюблены. И я не занимался самоанализом. Не разглядывал свои чувства под микроскопом психиатра. И никогда не смогу высказать словами, почему был абсолютно счастлив с Дженни.

Штука была в Джен. Её совершенно не волновал спорт. Когда я следил за футбольным матчем, она вполне могла читать книгу.

Я учил её плавать.

Мне так и не удалось научить её водить машину.

Следовательно, быть мужем и женой — значит учиться друг у друга?

Вы поставите свою задницу, что да.

Но не плаванию, вождению или чтению карт. И даже, как я недавно попытался — не зажиганию газовой плиты.

Это значит — постоянно узнавать себя — через непрерывный диалог друг с другом. Протягивать всё новые ниточки, устанавливать новые связи.

Дженни снился кошмар — и она могла разбудить меня. Или тогда, перед тем, как мы узнали о её болезни, она, по-настоящему испуганная, спросила меня : «Оливер, если у меня не может быть ребёнка, будешь ли ты относиться ко мне так же?».

Дженни не получила порции рефлекторного ободрения. Вместо этого я открыл в себе слой совершено новых эмоций, о которых и не подозревал. Да, Джен, меня очень расстроит, что у меня не будет ребёнка от тебя, человека, которого я люблю.

Это не нарушило наших отношений. Но её искреннее беспокойство, вызвавшее такой же искренний вопрос, заставило меня понять, что я — никакой не герой. Что на самом деле я не готов встретить её бездетность с «храбростью зрелого мужа». Я сказал ей, что мне понадобится и её помощь. И тогда, благодаря тому что мы смогли признаться друг другу в своих сомнениях, то смогли больше узнать о себе.

И стали ближе.

"— Господи, Оливер, ты не дуришь мне голову?

— Не слишком героическая правда, нет так ли, Дженни? Ты расстроена?

— Нет, счастлива.

— Каким образом?

— Потому что теперь знаю, что ты никогда не станешь дурить меня".

У нас с Марси пока не бывало таких разговоров. То есть, она говорила мне, когда была подавлена или на нервах. И что она беспокоится, что я могу найти себе новое «увлечение», пока она будет в разъездах. И это было взаимно. Странным образом, мы говорили друг другу нужные слова — вот только слишком легко они слетали с языка.

Может, это происходило из-за того, что я ожидал чего-то большего. И был нетерпелив. Люди, живущие в счастливом браке, знают точно, чего им нужно. И чего им не хватает. Но было бы нечестно требовать слишком многого от человека, у которого никогда не было...друга... которому можно было бы доверять.

И всё равно, надеюсь, когда-нибудь я буду нужней ей, чем теперь. И тогда, может быть, она даже разбудит меня среди ночи и спросит что-то вроде: «Оливер, если я не смогу иметь детей, будешь ли ты относиться ко мне так же?».

26.

— Марси, я буду горько плакать всю неделю.

Это было в шесть утра, в аэропорту.

— Одиннадцать дней, — поправила она, — длиннее всех предыдущих поездок.

— Да, — улыбнулся я, — Но это может быть и просто добрая порция слезоточивого газа. На той демонстрации, например.

— Ты говоришь это так, как будто рассчитываешь на неё.

Туше! В некоторых кругах глотнуть газа — признак настоящего мачо. Она опять поймала меня.

— И не надо провоцировать чёртовых копов, — добавила Марси.

— Обещаю. Буду вести себя хорошо.

Объявили её вылет. Прощальный поцелуй и я помчался, зевая на ходу, на свой автобус до Вашингтона.

Признаюсь честно. Я люблю, когда Очень Важные Дела требуют моего участия. В эту субботу ноября в Вашингтоне ожидался огромный антивоенный марш. За три дня до того организаторы обратились ко мне с просьбой помочь в переговорах с ребятами из Департамента Юстиции. «Ты на самом деле нужен нам, парень», — сказал мне Фредди Гарднер. Я ходил, гордый, как павлин, пока мне не сообщили, что дело не только в моём профессиональном опыте, но и в том, что «необходимо постричься и вообще выглядеть, как республиканец».

Проблемой был маршрут демонстрации. Традиционно, в Вашингтоне марши проходили по Пенсильвания-авеню, мимо президентского дворца. Батальоны юристов правительства требовали, чтобы этот марш прошёл южнее. (Насколько? В районе Панамского канала?).

Марси получала подробную сводку каждую ночь.

— Клейндиенст продолжает занудствовать: «Будут беспорядки», «Будут беспорядки».

— Откуда, ко всем чертям, он это может знать? — заинтересовалась Марси.

— В этом-то и штука? Я спросил у него: С чего, #%%, он это взял?

— Прямо такими словами?

— Ну... разве что кроме одного. В любом случае он ответил: «Так сказал Митчелл».

— А откуда знает Митчелл?

— Я спрашивал. Никакого ответа. Я еле удержался, чтобы не снести ему челюсть.

— О, «поступок зрелого мужа». Ты ведёшь себя хорошо?

— Если бы за эротические мысли давали срок — уже бы мотал пожизненное.

— Я рада, — сказала она.

Наши телефонные счета поражали воображение.

На вечер четверга два епископа и целый прайд священников назначили Мессу Мира под стенами Пентагона. Нас предупредили, что их могут арестовать, так что среди прихожан оказалось масса юристов.

— Были беспорядки? — спросила Марси.

— Нет. Копы были очень вежливы. Но люди, толпа! Это невероятно. Они орали священникам вещи, которые и пьяными постыдились бы сказать в баре. Захотелось крушить челюсти.

— Сокрушил?

— Только в воображении.

— Это хорошо.

— Я скучаю по тебе, Марси. Мне хочется обнять тебя.

— Терпи. А что стало со священниками?

— Мы обратились в суд в Александрии, чтоб помочь им выкарабкаться. Всё прошло о'кэй. Почему ты меняешь чёртову тему? Разве я не могу сказать, что соскучился по тебе?

В пятницу администрация взяла реванш. Несомненно, молитвами мистера Никсона (посредством Билли Грэхема) Вашингтон продувало мокрым ледяным ветром. Тем не менее это не остановило процессию со свечами, идущую за Биллом Коффином, потрясающим капелланом Йеля. Чёрт побери, этот парень вполне смог бы вернуть к религии и меня. И на самом деле, позже я сходил послушать его в Национальный Кафедральный собор. Я стоял в задних рядах (собор был забит под завязку) и дышал воздухом солидарности.

В этот момент я отдал бы что угодно за возможность держаться за руки с Марси.

Пока я совершал свой беспрецедентный визит в дом божий, орды Йиппи, Крэйзи, Уэзерменов и прочих безмозглых задниц устроили безобразное побоище в районе развязки Дюпон. Разом подтвердив все опасения, которые я пытался развеять последнюю неделю.

— Сукины дети, — рассказывал я Марси, — им не нужно даже повода — кроме саморекламы.

— Вот этим парням и надо было крушить челюсти, — заметила она.

— Ты чертовски права, — расстроено ответил я.

— А где был ты?

— В церкви.

Марси не поверила. Чтобы убедить её, пришлось процитировать пару отрывков из проповеди Коффина.

— Эй, а знаешь, — сказала она, — в завтрашних газетах будет полколонки про службу и три страницы о беспорядках.

Увы, она оказалась права.

Мне плохо спалось. Я чувствовал себя в чём-то виноватым, что наслаждаюсь роскошью дешёвого мотеля, в то время, как тысячи демонстрантов обосновались на ледяной земле и мокрых скамейках.

В субботу было холодно и ветрено, но, по крайней мере, прекратился дождь. Пока не было никого, чтобы спасать и ничего, чтобы протестовать. Так что я решил прогуляться к собору Святого Марка, ставшему для всех местом рандеву.

Церковь была заполнена людьми. Они спасались от холода, или пили кофе, или просто молча сидели в ожидании начала. Всё было организовано очень хорошо, с распорядителями, чтобы охранять демонстрантов от полиции (и наоборот). Тут были и врачи — на случай неожиданных кризисов: люди за тридцать попадались сплошь и рядом .

У кофейного автомата несколько медиков объясняли волонтёрам, что делать в случае применения слезоточивого газа.

Иногда, когда бываешь один, среди окружающих начинают мерещиться знакомые лица.

Одна из врачих здорово смахивала на... Джоанну Стейн.

— Привет, — сказала она, когда я брал кофе. Это была Джоанна.

— Не хочу прерывать семинар по первой помощи.

— Всё о'кэй, — ответила она, — Я рада видеть тебя здесь. Как ты?

— Холодно.

Я не знал, надо ли извиниться за то, что не перезвонил ей. Момент не казался подходящим. Хотя мне показалось, что её глаза спрашивали об этом.

— Ты выглядишь усталой, Джо.

— Мы ехали всю ночь.

— Тяжело, — сказал я и предложил ей стаканчик кофе.

— Ты один? — спросила она.

Что она имеет в виду?

— Надеюсь быть с полумиллионом других, — ответил я. И подумал, что замазал все щели.

— Да, — кивнула она.

Пауза.

— А, кстати, Джо, как семья?

— Братья где-то здесь. Мама с папой играют в Нью-Йорке.

Потом добавила:

— Ты здесь с группой?

— Естественно, — сказал я как можно естественнее. И немедленно пожалел, что соврал. Потому что она могла бы пригласить присоединиться к её друзьям.

— Ты... хорошо выглядишь, — отметила она. Похоже, она тянула время в надежде, что я проявлю чуть больше интереса.

Но я уже устал просто стоять тут и пытаться вести светский разговор.

— Извини, Джо. Парни ждут меня там на холоде.

— Да, конечно. Хочешь, выйдем вместе?

— Нет, это просто...

Она поняла, что мне не очень удобно и отстала.

— Приятного вечера!

Я заколебался, потом двинулся к выходу.

— Передавай приветы оркестру! — крикнул я.

— Они будут рады видеть тебя, Оливер. Приходи в любое воскресенье.

Отойдя от неё, я оглянулся. Джоанна присоединилась к другой женщине и двум мужчинам. Очевидно, тем самым, с кем она ехала сюда. Другие врачи? Или один из них её бойфрэнд?

Не твоё дело, Оливер.

Я шёл с ними. Я не пел, потому что это не для меня. Как огромная сороконожка, мы миновали суд округа, ФБР и Департамент юстиции и свернули у самого казначейства. В конце концов мы добрались до фаллического мемориала Отца Нации.

Я отморозил себе задницу, сидя на земле. И немного подремал под речи ораторов. Но и меня проняло, когда многотысячный хор запел «Дайте миру шанс».

Я не пел. У меня никогда не было слуха. Вообще-то, с группой Джоанны я мог и попробовать . Но было бы странно петь соло в толпе.

* * *

Я совершенно вымотался к тому моменту, когда отпирал дверь своего нью-йоркского полуподвала. В ту же секунду зазвонил телефон. Я сделал финальный рывок и схватил трубку.

В голове не оставалось ни единой мысли .

— Привет, — запищал я фальцетом, — это Эбби Гоффман, поздравляет вас и желает вам весёлого нового года!

Очень смешно, по-моему.

Но Марси не смеялась.

Потому что это была не Марси.

— Гм... Оливер?

Моя маленькая шуточка кажется оказалось не ко времени.

— Добрый вечер, отец. Я... м-м... думал, что это кто-то другой.

— Гм... да.

Пауза.

— Как дела, сын?

— Отлично. Как мама?

— Хорошо. Она тоже здесь. Гм... Оливер, насчёт следующей субботы.

— Да, сэр?

— Мы встречаемся в Нью-Хэйвен?

Я начисто забыл, что эту встречу мы назначили ещё в июне.

— М-м... Конечно. Разумеется.

— Отлично. Ты на машине?

— Да.

— Значит, встречаемся прямо у ворот стадиона? Скажем, в полдень?

— О'кэй.

— А потом ужин, надеюсь.

Давай, скажи да. Он хочет видеть тебя. Это чувствуется в его голосе.

— Да, сэр.

— Отлично. Гм... Мать хочет поговорить с тобой.

Вот так неделя бурных демонстраций закончилась для меня сдержанным разговором с родителями.

Марси позвонила в полночь.

— По новостям сказали, что пока вы совершали свой марш, Никсон смотрел футбол, — сообщила она.

В настоящий момент это не имело никакого значения.

— Без тебя дома чертовски пусто, — отозвался я.

— Ещё неделя и всё.

— Эта дерьмовая разлука должна наконец закончиться.

— Она и закончится, друг мой. Через семь дней.

27.

В моей семье любовь заменяют традиции. Мы не показываем друг другу своей привязанности. Вместо этого мы посещаем обряды рода, тем самым демонстрируя нашу... лояльность ему. Праздников этих в году четыре: естественно Рождество, Пасха и День Благодарения. И ещё священный ритуал осени, Святой Уикэнд. День морального Армагеддона, когда вступают в бой Добро и Зло, когда Свет противостоит Тьме. Другими словами, Игра. Добрый Гарвард против Йеля.

Это время, чтобы смеяться и время, чтобы плакать. Но большей частью это время орать, визжать, вести себя, как недоразвитые тинейджеры и разумеется пить.

В нашей семье всё это, впрочем, проходит немного спокойнее. В то время, как большинство выпускников устраивают локальные разборки, предварительно заправившись Кровавой Мэри прямо на стоянках, Бэрреттов интересуют только результаты Гарварда.

Когда я был маленьким, отец брал меня на каждую игру на Солджерс Филд. Его объяснения были предельно подробными. В десять лет я разбирался в самых экзотичных сигналах рефери. Кроме того, я научился болеть. Отец никогда не вопил. Когда у Малиновых всё шло о'кэй, он издавал (почти что про себя) восклицания вроде «Молодец», «А, отлично». Ну а если наши гладиаторы были не в ударе, вроде того случая, когда мы продули со счётом 55:0, он мог произнести только: «Жаль».

Он был атлетом, мой отец. Выступал за Гарвард (гребля на академической одиночке). Он надевал галстук с чёрными и малиновыми полосами, которые означали, что он заслужил своё "H". Дающее ему право бронировать лучшие места на футбольных матчах. По правую руку президента.

Время не смягчило и не изменило ритуала схваток Гарвард-Йель. Всё, что изменилось — мой собственный статус. Пройдя обряды посвящения, теперь я сам обладал заветным "H" (хоккей). А следовательно, правом на собственное место в престижный пятидесятиярдовый ряд. Теоретически, я мог бы привести сюда своего сына и учить его, например, как обозначается пенальти.

Тем не менее, за вычетом тех лет, что я учился в колледже, а потом был женат, я посещал игры Гарвард-Йель вместе с отцом. Мать отказалась ходить на них много лет назад, и это был единственный в её жизни случай неповиновения: «Я не понимаю игры, — сказала она отцу, — и у меня мёрзнут ноги».

Когда игра проводилась в Кембридже, мы ужинали в почтенном бостонском заведении «Лок-Оберс». Когда полем битвы становился Нью-Хэйвен, отец предпочитал ресторан Кейси — патины меньше, еда лучше. В этом году мы сидели именно там, после того как альма матер проиграла со счётом 7:0. Игра вышла сонная, так что обсуждать особенно было и нечего. Что в свою очередь означало возможность всплытия тем, со спортом не связанных. Я намеревался не говорить о Марси.

— Жаль, — сказал отец.

— Это только футбол, — ответил я, похоже чисто рефлекторно уйдя в в оппозицию.

— От Масси я ожидал более агрессивной игры.

— Гарвард хорош в защите, — предположил я.

— Да. Возможно, ты прав.

Мы заказали омара. Что заняло время, особено с учётом всех этих толп. Вокруг бродили пьянные йельцы. Бульдоги гавкали песни победы. Гимны героизму футболистов. В любом случае, мы заняли столик в относительно тихом месте, где могли слышать друг друга. Если нам на самом деле было, о чём говорить.

— Как дела? — спросил отец.

— Почти так же, — ответил я. (Каюсь, я никогда не старался облегчать наши разговоры).

— Ты...тебе не лучше? — пытается проявлять интерес. Допустим.

— Немного.

— Это хорошо.

Сегодня я заметил, что отец выглядел более озабоченным, чем в прошлом году. И более озабоченным, чем когда мы ужинали в Нью-Йорке прошлым летом.

— Оливер, — начал он тоном, обычно предвещающим неприятности, — Могу я быть откровенным?

Он это серьёзно?

— Разумеется, — ответил я.

— Я хотел бы поговорить с тобой о будущем.

— О моём будущем, сэр? — спросил я, уже разворачивая защитные установки.

— Не совсем. О будущем Семьи.

Мне пришло в голову, что он или мать могли заболеть, или что-то в этом роде. С них вполне сталось бы сообщить об этом с таким вот флегматичным видом. Или просто написать. (Особенно мать).

— Мне шестьдесят пять, — объявил он.

— Будет в марте, — поправил я. Моя точность должна была доказать, что я в курсе и всё такое.

— Хорошо, тем не менее я должен думать так, будто мне уже шестьдесят пять.

Неужели отец интересуется размером социального пособия?

— Согласно правилам партнерства...

На этом месте я вырубился. Поскольку слышал ту же проповедь в тех же словах ипо тому же поводу двеннадцать месяцев назад . И знал, что он хочет сказать.

В прошлом году после нескольких разговоров с Гарвардскими шишками, мы направились перекусить в Бостоне. Отец предпочёл припарковаться прямо у своего офиса на Стэйт стрит. В этом здании размещалась лишь одна фирма, та, чьё название украшало фасад: «Бэрретт, Уорд и Сеймур, Инвестиционный Банк, Инк».

По пути к ресторану отец посмотрел наверх, на тёмные окна и заметил:

— Тихо, не так ли?

— В твоём личном офисе всегда тихо, — отозвался я.

— Это — глаз урагана, сын.

— Тебе нравится.

— Да, — сказал он, — мне нравится.

Что? Не деньги, определённо. И не власть, заключённая в гигантских вложениях — в города, предприятия или корпорации. Мне кажется, ему нравилась Ответственность. Ответственность — вот что его возбуждало — если это слово вообще может применимо к отцу. По отношению к заводам, открытым Фирмой, к самой Фирме, к её священному институту моральных ценностей, к Гарварду. И, конечно, к Семье.

— Мне шестьдесят четыре, — объявил отец тем вечером в Бостоне, один полный Гарвард-Йель назад.

— В следующем марте, — уточнил я, давая ему понять, что помню день его рождения.

— ...и, согласно правилам партнерства, я должен уйти в отставку в шестьдесят восемь.

Пауза. Мы шли по пустынной Стейт-стрит.

— Нам необходимо поговорить об этом, Оливер.

— О чём, сэр?

— Кто станет старшим партнёром после меня.

— Мистер Сеймур, — предположил я. В конце концов, есть ещё два партнёра.

— Сеймур и его семья владеют двенадцатью процентами, — сказал отец, — У Уорда десять.

Как вы видите, я не спрашивал его об этих деталях.

— Ещё сколько-то у тёти Элен — их по её просьбе контролирую я, — он вздохнул и продолжил:

— Остальное принадлежит нам.

Мне захотелось перебить его. Просто, чтоб не дать закончить:

— ...а в конечном счёте — тебе.

Я бы давно сменил тему, но слишком хорошо представлял, каких усилий от него потребовал этот разговор. Несомненно, он готовился к этому моменту долго и тщательно.

— Разве Сеймур всё-таки не может стать старшим партнёром? — поинтересовался я.

— Может. В случае, если никто больше не согласится принять... непосредственной ответственности за долю Бэрреттов.

— О'кэй, допустим он согласится? — что должно было означать «Допустим, я не соглашусь?».

— О'кэй, согласно правилам партнёрства, в этом случае они могут выкупить нашу долю, — он помедлил, — но, разумеется, после этого всё будет по-другому.

Его последняя фраза не была похожа на констатацию факта. Это была жалоба.

— Сэр? — спросил я.

— Семья... Её...участие.

Он знал, что я понял. Он знал, что я знал, почему передвигаемся так медленно. Но дистанция подошла к концу. Мы стояли у входа в «Лок-Оберс».

Перед тем как мы вошли, он успел добавить только:

— Подумай об этом.

Хоть я и кивнул, но знал, что не стану думать об этом ни секунды.

Атмосфера внутри была немного лучше теперешней. Малиновые в тот день совершили чудеса. На последней минуте Господь простёр десницу Свою над командой Гарварда, посредством посланника Своего, молодого защитника по имени Чиампи. Шестнадцать очков меньше чем за шестьдесят финальных секунд и — фантастическая ничья. Повод, чтобы отметить. Сладостные мелодии неслись отовсюду:

Мы идём, к воротам, всё сметая
Наша ярость грозная, как взрыв
И за Гарвард всех мы побеждаем
И идём в последний наш прорыв

На этом разговоры о семейных традициях заглохли. Все вокруг говорил о футболе. Мы прославляли Чиампи, Гатто и Малиновых. Мы пили за сезон без единого поражения, первый с тех пор, как мой отец поступил в колледж.

Теперь, год спустя, всё было по-другому. Серьёзнее. Не только из-за поражения Гарварда. Но и оттого, что прошёл ещё год. А вопрос оставался нерешённым. Ещё более нерешённым, чем тогда.

— Отец, я юрист. У меня свои обязанности. Если хочешь — своя ответственность.

— Понимаю. Но Бостон, как центр операций совсем не будет мешать твоей социальной активности. Скорее наоборот: можешь считать работу в Фирме её другой стороной.

Мне не хотелось обижать его. И я не стал говорить, что «другая сторона» в изрядной степени и есть то, против чего я борюсь.

— Я понимаю, — сказал я, — но, честно говоря...

Здесь пришлось помедлить, облекая свои воинственные доводы в возможно менее резкие слова.

— Отец, я ценю, что ты обратился ко мне. Но я на самом деле... гм... очень не склонен принять предложение...

Кажется, сказано было вполне определённо. Отец не добавил обычного пожелания подумать.

— Понимаю, — сказал он, — Я разочарован, но понимаю.

* * *

На обратном пути я достаточно успокоился, чтоб сострить:

— Одного миллионера на семью вполне достаточно.

Я надеялся, что Марси уже будет дома.

28.

— Оливер, ты уверен?

— Марси, ответ положительный.

Она ждала, пока я вернусь из Нью-Хэйвен, и выглядела свежей и бодрой. Никто бы не подумал, что она провела весь день, пересекая континент от побережья к побережью.

Хотя разговор с отцом был всего лишь одной из множества новостей, которые я вывалил, он заинтересовал её.

— Ты отказался, даже не задумываясь?

— Не задумываясь и не сомневаясь.

Потом я вспомнил, с кем говорю.

— Естественно, будь ты на моём месте, ты бы возглавила всю эту проклятую штуку, не так ли? То есть, ты ведь так и поступила.

— Но я была очень сердита, — искренне призналась Марси, — мне хотелось доказать кучу вещей.

— И мне. Именно потому я и отказался.

— И ты допустишь, чтобы... м-м... наследство ушло к другим?

— Хорошее наследство — первые потогонные фабрики Америки!

— Оливер, это древняя история. В наше время член профсоюза зарабатывает фантастические...

— Это не имеет значения.

— Посмотри, сколько хорошего сделала твоя семья! Больница, Бэрретт Холл в Гарварде. Пожертвования...

— Послушай, это не обсуждается, о'кэй?

— Почему? Ты ведёшь себя, как ребёнок. Как какой-нибудь левый радикал прошлого!

Какого дьявола она так страстно пытается уговорить меня присоединиться к проклятому Предприятию?

— К чёрту это, Марси!

Внезапно — звонок. Телефонный звонок развёл противников по углам ринга.

— Мне ответить? — спросила Марси.

— Чёрт с ним — почти полночь на дворе.

— Это может быть что-то важное.

— Не для меня.

— Я тоже живу здесь.

— Значит, ответь, — буркнул я, понимая, что вечер воссоединения любимых окончательно испоганен.

Марси ответила.

— Это тебя, — сказала она и передала трубку мне.

— Да, что? — рявкнул я.

— Эй, ужасный! Она ещё там! — радостно сообщил голос.

Филипп Кавиллери. Надо улыбнуться.

— Ты меня проверяешь?

— Тебе ответить честно? Да. Так оно движется?

— Что ты имеешь в виду, Филипп?

— Динг-донг, динг-донг.

— Что это? Часы с кукушкой?

— Свадебные колокольчики. Когда мы их услышим, чёрт побери?

— Фил, ты узнаешь первым.

— Так скажи мне сейчас, чтоб я мог спокойно отойти ко сну.

— Филипп, — ответил я в притворном негодовании, — ты позвонил, чтобы проводить пропаганду брака, или чтобы сообщить что-нибудь полезное?

— Ага. Давай поговорим об индейке.

— Фил, я говорил тебе...

— О самой настоящей индейке. Фаршированной. Птичке на День Благодарения.

— Ох, — это же на следующей неделе.

— Я хочу, чтобы ты и этот интеллигентный женский голос присоединились к нашему семейному празднованию.

— А кто приглашён кроме нас? — уточнил я.

— Отцы-пилигримы! Какая к чертям разница?

— Кого ты приглашал ещё, Фил? — настаивал я, не в шутку опасаясь толп шумных крэнстонцев.

— Пока что — никого, кроме себя самого.

— А... — протянул я. И вспомнил, что Филипп терпеть не мог ходить по праздникам к своим родственникам. («Все эти чёртовы вопящие бамбино», — говорил он. Я делал вид, что верю его оправданиям ).

— Отлично. Следовательно, ты мог бы присоединиться к нам здесь, — я взглянул Марси. Она одобрительно улыбалась, одновременно усиленно показывая жестами: «Кто, ко всем чертям, будет готовить?».

— Марси хочет встретиться с тобой, — продолжал настаивать я.

— О, я не могу, — сказал Филипп.

— Давай.

— О'кэй. Когда?

— Где-то утром. Просто дай знать, когда прибывает твой поезд.

— Привезти с собой что-нибудь? Хочу напомнить, что я поставщик лучших тыквенных пирогов в Род-Айленде.

— Было бы здорово.

— И начинку?

— Было бы очень здорово.

Марси отчаянно сигнализировала: «А остальное?».

— Гм... Фил, ещё одна вещь. Ты знаешь, как готовят индейку?

— Как самый настоящий индеец! — завопил он, — А ещё я могу достать её у моего дружка Анджело. Ты уверен, что она не обидится?

— Кто, Фил?

— Твоя прекрасная невеста. Некоторые леди очень обижаются, когда обнаруживают у себя на кухне мужика.

— Марси в этом отношении придерживается широких взглядов, — успокоил его я.

От восторга она уже подпрыгивала.

— Отлично. Значит, это на самом деле замечательная девушка. «Марси», да? Эй, Оливер, ты думаешь, я ей понравлюсь?

— Ответ положительный.

— Тогда я приезжаю на поезде в десять тридцать. О'кэй?

— О'кэй.

Я уже собирался положить трубку, когда снова услышал его голос.

— Сказать тебе, Оливер?

— Да, Фил?

— Благодарение — самое подходящее время для свадьбы.

— Спокойной ночи, Фил.

Сеанс связи наконец завершился. Я обернулся к Марси:

— Ты рада, что он приедет?

— Если ты уверен, что я ему понравлюсь.

— Эй, не напрягайся.

— Это получится куда успешнее, если мне не придётся готовить.

Мы рассмеялись.

— Минутку, Оливер, — сказала она, — разве тебя не ждут в Ипсвиче?

Верно. День Благодарения — одна из Святых дат Бэрреттов. Но — форсмажор.

— Я позвоню и скажу, что задержался из-за дела попечительского совета. Оно как раз начинается в понедельник.

Марси пришлось тоже внести изменения в свой график.

— Мне надо быть в Чикаго, но я прилечу сюда на ужин, а потом вернусь последним самолётом. Благодарение — очень важная дата в календаре продаж. В пятницу начинаются распродажи.

— Отлично. Это будет много значить для Фила.

— Я рада.

— О'кэй, теперь когда мы всё организовали, — сказал я, — мог бы я выразить свои эмоции?

— Да. Какие?

— О'кэй... грусть. Гарвард проиграл Йелю. И день был совсем неудачный. Нет ли у тебя каких-нибудь идей, как можно было бы утешить меня?

— Тебе необходима терапия, — нахмурилась Марси, — ты мог бы лечь на эту кровать?

— Мог бы, — ответил я. И лёг. Она присела на краешек.

— А теперь можешь делать всё, что хочешь, — предложила она.

Я послушался.

А после этого мы счастливо заснули.

Всю неделю Фил Кавиллери, не покладая рук, готовил праздничное угощение. И тратил кучу денег на маркетинговые звонки.

— Она любит класть в начинку каштаны?

— Она на работе, Фил.

— В восемь вечера?

— В среду она работает всю ночь, — своего рода псевдо-объяснение.

— Какой у неё там номер? — похоже ради того, чтоб выяснить её отношение к каштанам, он был готов звонить прямо сейчас на работу.

— Она занята, Фил. Но, да, вспомнил! Она обожает каштаны.

— Великолепно!

И он исчезал. Ненадолго.

В последующие дни имели место телефонные конференции по грибам, тыкве (может лучше кабачки?), виду клюквы (желе, или целые ягоды?) и всем остальным овощам.

— Они будут прямо с фермы, — я прикинул расстояние до Род-Айленда, — то, что вы в Нью-Йорке видите только в замороженном виде.

Естественно, все важнейшие решения за Марси принял я. У неё как раз была неделя в Цинцинатти, Кливленде и Чикаго. Хоть мы и общались довольно часто и не меньше часа каждый вечер, меню к списку важнейших обсуждаемых тем не принадлежало.

— Как идёт дело попечительского совета, друг мой?

— Я готов. Барри проделал чудовищную работу. Мне осталось только выступить. Сейчас как раз перечитываю список запрещённых материалов. Они не разрешают ученикам читать Воннегута. И даже «Над пропастью во ржи».

— О, это очень грустная книга, — вздохнула Марси, — бедный одинокий Холден Коулфильд.

— А меня ты не пожалеешь? Я тоже очень одинок.

— Ох, Оливер, я не просто жалею. Я обливаюсь слезами.

Если бы мой телефон прослушивался, парень на прослушке тоже обливался бы слезами каждую ночь, когда звонила Марси.

Утром Дня Благодарения меня разбудила индейка. Внёс её лично Филипп Кавиллери, который в последний момент решил, что ему нужен самый ранний рейс. Чтобы иметь в запасе достаточно времени на всё («Знаю я эту твою плиту. Она напоминает раздолбанный тостер»).

— Эй, где она? — спросил Филипп, через секунду, после того, как разгрузился. (Обшарив глазами почти все углы).

— Фил, она здесь не живёт. Кроме того, она в Чикаго.

— Почему?

— Бизнес.

— Ух! Она занимается бизнесом?

— Да.

Он был впечатлён. И тут же спросил:

— Она ценит тебя, Оливер?

Господи, это никогда не кончится!

— Давай, Фил, начинаем работать.

Я убирал. Он готовил. Я накрывал на стол. Он расставлял на нём холодные закуски. К полудню банкет был в готовности номер один. Весь, кроме индейки, которая должна была поспеть в полпятого. Самолёт Марси приземлялся в Ла Гардии в полчетвёртого. В праздник не бывает пробок, так что мы спокойно успеем сесть за стол к пяти. В ожидании обеда мы с Филом глушили голод футболом по телевизору. Он отказался выйти даже на пару минут, хотя день был по-ноябрьски ясным и солнечным. Настоящий профессионал, он не мог позволить выпустить Птицу из-под своего неусыпного наблюдения.

* * *

Где-то в два зазвонил телефон.

— Оливер?

— Где ты, Марси?

— В аэропорту. В Чикаго. Я не смогу приехать.

— Что-то не так?

— Не здесь. Кризис в денверском филиале. Вылетаю туда через двадцать минут. Подробнее объясню ночью.

— Это серьёзно?

— Да, по-моему. Может занять несколько дней, но если повезёт, удастся сохранить его на плаву.

— Я могу помочь?

— Да... пожалуйста, объясни Филиппу. Передай, что я очень сожалею.

— О'кэй. Но это будет непросто.

Короткая пауза. Которая могла быть и длиннее, если б Марси не торопилась на самолёт.

— Эй, у тебя расстроенный голос.

Я задумался. Не хотелось добавлять ей проблем.

— Только разочарованный. Мы же... ладно, забыли.

— Пожалуйста, дождитесь, пока я не доберусь до Денвера. Я перезвоню.

— Да.

— Скажи мне что-нибудь хорошее, пожалуйста, Оливер.

— Надеюсь, в самолёте подадут индейку.

В нашем с Филом пире на двоих, было что-то утешительное.

Напоминало старые времена. Мы были вдвоём, только я и он.

Еда была великолепной. Гораздо труднее было проглотить собственные мысли.

Филипп пытался помочь мне успокоиться.

— Слушай, — сказал он, — в мире бизнеса такие штуки случаются. Бизнесмены должны ездить. Это в самой природе...бизнеса.

— Да.

— Кроме того, есть и другие люди, которые не всегда могут быть дома. Например, солдаты...

Великолепная аналогия!

— И если без неё не могут обойтись, это значит, что у Марси важная работа, верно?

Я промолчал.

— Она на руководящей должности?

— Вроде того.

— О'кэй, вот видишь. Она современная девушка. Господи, да ты гордиться должен. Она из тех, кто добивается своего. Идёт на повышение, конечно?

— Скоро.

— Это хорошо. Амбициозная. Тебе надо гордиться, Оливер.

Я кивнул. Просто, чтоб дать понять, что не заснул.

— Когда я был маленьким, — поведал Фил, семья гордилась, если могла сказать: «Наши дети амбициозны». Конечно, обычно так говорили о парнях. Но эти современные девушки, они же во всём равны, нет?

— Во всём, — отозвался я.

Моя неразговорчивость наконец убедила его, что ему не удаётся смягчить моё разочарование.

— Эй, — он попытался зайти с другой стороны, — это будет не так, если ты женишься на ней.

— Почему нет? — спросил я с легчайшей иронией.

— Потому женщина остаётся женщиной. Жена всегда будет сидеть дома, со своей семьёй. Это естественно.

Я не стал спорить с его пониманием естественного.

— Послушай, — продолжал он, — это твоя ошибка. Если ты сделаешь честной женщине...

— Фил!

— Что верно то верно, — рявкнул он, защищая человека, которого и в глаза не видел, — эти дикие феминистки могут закидать меня камнями, но я знаю, что говорит Библия. «Муж да прилепится к жене своей». Верно?

— Верно, — ответил я в надежде, что он наконец заткнётся. Помогло. На несколько секунд.

— Эй, так что же, чёрт побери, означает «прилепиться»? — спросил он.

— Находиться очень близко друг к другу.

— Она читает Библию, Оливер?

— Думаю, да.

— Позвони ей. В отеле должно быть карманное издание.

— Позвоню, — обещал я.

29.

— Что вы чувствуете?

Доктор Лондон, на сей раз мне на самом деле нужна ваша помощь. Что я чувствую?

— Гнев. Ярость. Расстройство.

И ещё.

— Тупик. Я не знаю, что чувствовать. Мы были на вершине... Не знаю.

Да, знаю, просто сказать не могу.

— Я хочу сказать... мы строили отношения. Или пытались строить. Как можно понять, что у нас выходит, если мы не бываем вместе? Вместе. Не по телефону. Я ни на грош не религиозен, но мне кажется, что если мы могли расстаться в канун Рождества...

Заплакать? Мне кажется, даже Джек Потрошитель встречал Рождество с друзьями.

— Послушайте, проблема на самом деле была серьёзной. Денверский филиал управлялся плохо. Марси обязана была лететь. Ей пришлось задержаться. Ей некому было поручить заниматься этим. Но кому, чёрт побери, она могла бы поручить побыть со мной? Держать меня за руку? Готовить завтрак?

Да, чёрт побери, это — её работа! Я должен жить с этим. Я не жалуюсь. О'кэй, да, жалуюсь. Но я, кажется, так и не повзрослел...

— Более того. Я эгоистичен. Невнимателен. Марси моя... мы... как будто пара. У неё проблемы в Денвере. Верно. Несмотря на то, что она босс, некоторые мудрожопые местные начальники считают, что ей не хватает сильной руки. Это не просто.

— Тем временем я шатаюсь тут без дела и ною неизвестно зачем, хотя, может быть, должен быть там, с ней. Немного личной поддержки. Господи, я же по своему опыту знаю, как это важно. И если я сделаю так, она узнает...

Я сбился. Что понял доктор Лондон из этих обрывков фраз?

— Мне надо лететь в Денвер.

Молчание. Я был доволен своим решением. Потом до меня дошло, что сегодня пятница.

— С другой стороны, в понедельник мне надо выступать в суде против попечительского совета. Мне до смерти охота сцепиться с этими динозаврами...

Пауза, чтобы заглянуть в себя. Что тебе важнее, Оливер?

— О'кэй, я могу передать его Барри Поллаку. Честно говоря, он в этом деле глубже меня. Разумеется, он моложе. Они могут сбить его с толку. А, чёрт, я знаю, что у меня получилось бы лучше. Это важно!

Господи, что за жестокая игра -этот психологический пинг-понг! Я почти что сломался под градом собственных контраргументов!

— Но, чёрт побери, Марси важнее! Неважно, насколько она крута и хладнокровна, главное — она там совершенно одинока и ей нужен друг. И, может быть я смогу, хоть раз в жизни — считаться с кем-нибудь, чёрт побери ,кроме самого себя!

Последний довод убедил меня. Я задумался.

— Лечу в Денвер, о'кэй?

Я посмотрел на доктора. Лондон помолчал немного, потом ответил:

— Если нет, жду вас в понедельник в пять.

30.

— Оливер, не покидай меня. Я не смогу.

— Не волнуйся, всё будет в порядке. Расслабься.

Трясясь в такси по дороге в аэропорт, я утешал Барри Поллака.

— Но почему, Олли? Зачем вдруг спихивать это дело на меня теперь?

— У тебя получится. Ты знаешь материалы от корки до корки.

— Я знаю, что я их знаю. Но, Оливер, я не умею вести полемику и находить зацепки так, как ты. Они запутают меня! Мы проиграем!

Я успокоил его и объяснил, как парировать все выпады противной стороны. Главное: говорить отчётливо. Очень медленно. Если можно, баритоном. И всегда обращаться к нашему главному свидетелю «доктор» — это производит впечатление.

— Господи, я боюсь! Почему тебе надо в Денвер именно сейчас?

— Это необходимо, Барри. Не могу сказать ничего больше.

Мы проехали в нервном молчании с милю.

— Эй, Ол?

— Да, Бар?

— Можно я попробую угадать?

— Да. Попробуй.

— Это контракт. Фантастический контракт. Верно?

В этот момент мы добрались до терминала. Я был на полпути наружу ещё до того, как машина остановилась.

— Ну, это так? — ныл Барри, — это контракт?

Оливер, Чеширский Кот, пожал руку молодому коллеге прямо через окно такси.

— Эй. Удачи нам обоим.

Я направился на регистрацию. Удачи тебе, Барри! Ты был слишком потрясён и не заметил, что и мне не по себе.

Потому что ей я тоже ничего не сказал.

В тот момент, когда мы приземлились в Городе-на-высоте-мили (как регулярно называл его развесёлый пилот), я прихватил свой чемоданчик, взял такси, показавшееся мне самым быстрым и сказал:

— «Браун Палас». И пожалуйста так, чтоб и чёрт не угнался.

— Держись за сомбреро, парень, — ответил таксист. Похоже, я угадал.

Ровно в девять вечера (одиннадцать минут спустя) мы парковались у Паласа, одной из самых роскошных гостиниц Денвера. У неё был обширный холл с куполом в стиле эпохи декаданса. Всё внутреннюю часть здания занимал огромный сад. Голова шла кругом уже от одного пространства над головой.

Её номер я знал — после всех наших телефонных звонков. Я оставил багаж у портье и помчался на седьмой этаж. Звонить тоже не стал.

Уже у двери пришлось оставновиться, чтобы восстановить дыхание (высота). Постучал.

Тишина.

Потом появился мужчина. Я бы сказал, очень солидный мужчина. Эдакий кукольный принц.

— Чем я могу помочь вам?

Кто это такой, чёрт побери? Акцент не денверский. Вообще не английский. Марсианский?

— Мне нужно поговорить с Марси, — ответил я.

— Боюсь, она сейчас занята.

Чем? Во что я влез? И парень этот был слишком красивый. Из тех, кому хочется дать в рожу чисто из принципа.

— В любом случае мне нужно увидеть её, — настаивал я.

Он был по крайней мере на два дюйма выше. А его костюм был сшит настолько хорошо, что трудно было понять, где кончается он и начинается хозяин.

— М-м... Мисс Биннендэйл ожидает вас?

Что-то в этом «м-м» наводило на мысль, что оно — прелюдия к сломанной челюсти.

Но до того, как я смог продолжить полемику или перейти к нанесению увечий, изнутри донёсся женский голос:

— Что там, Джереми?

— Ничего, Марси. Ошибка.

Он опять повернулся ко мне.

— Джереми, я не ошибка, — сообщил я, — папа с мамой ждали меня.

То ли это откровение, то ли угроза в тоне заставили Джереми дать мне пройти.

Шагая небольшим коридорчиком, я пытался представить, как отреагирует Марси. И чем она вообще занята.

Основным цветом в гостиной было серое сукно.

То есть она была набита тем самым «руководящим звеном». Присутствующие нервно курили и жевали крошечные сэндвичи.

У стола, стояла Марси Биннендэйл — не евшая и не курившая (но и не раздетая, чего я опасался). Я застиг её прямо посреди...бизнеса.

— Вы знаете этого джентльмена? — спросил Джереми.

— Естественно, — ответила Марси, улыбаясь. Но не кидаясь в мои объятия, как я мечтал всю дорогу.

— Привет, — произнёс я, — извини, если помешал.

Марси оглянулась и сказала всему своему отряду:

— Прошу прощения, минутку.

Мы вышли в коридор. Я взял её за руку, но она мягко уклонилась от объятий.

— Эй, что ты здесь делаешь?

— По-моему, тебе здесь нужен кто-нибудь из друзей. Я останусь, пока ты не справишься со всем.

— А что с процессом?

— К чёрту! Ты важнее, — и я обнял её за талию.

— Ты спятил? — прошептала она. В этом шепоте можно было услышать что угодно, кроме негодования.

— Факт. Спятил от спания (или не спания) в одиночку в двуспальной кровати. Спятил от тоски по тебе. От фанерных тостов и недожаренных яиц. Спятил...

— Эй, приятель, — перебила она и показала на комнату, откуда мы вышли, — у меня совещание.

А какое мне дело, что нас может услышать кто-то из суконных? Я продолжил тираду:

— ...и я решил, что даже в своей президентской запарке, ты может тоже решишь чуточку спятить, и...

— Зануда, — сурово прошептала она, — Я на совещании.

— Я вижу, что ты занята, Марси. Но послушай, когда ты закончишь, я буду ждать тебя у себя в номере.

— Это может длиться вечность.

— Значит, я буду ждать вечность.

Похоже, Марси почувствовала это.

— О'кэй, друг мой.

Она поцеловала меня в щёку. И вернулась к своим делам.

«О, моя любовь, моя Афродита, моя прекрасная рапсодия...».

Жан-Пьер Амон, офицер Иностранного Легиона домогался любви неземной аравийской принцессы. Принцесса придушенно возражала: «Нет, нет, нет, берегитесь моего папа'!».

Было уже заполночь, и этот древний фильм был единственным, чем могло порадовать телевидение города Денвер.

Компанию мне составлял неуклонно уменьшавшийся запас поп-корна. Я дошёл уже до такого состояния, что беседовал с телевизором:

— Ну, Жан-Пьер, просто сдери с неё одежду! — он не обратил на меня внимания и продолжал нести чушь и заламывать руки.

Потом в дверь постучали.

Слава Богу!

— Привет, малыш, — сказала Марси.

Она выглядела вымотанной, волосы рассыпались по плечам. Так, как мне нравится.

— Как дела?

— Я отправила всех по домам.

— Закончили?

— Ох, нет. Там всё ещё безнадёжный завал. Можно я войду?

Я настолько вымотался, что прислонился к дверному проёму, загораживая вход.

Она вошла. Сняла туфли. Рухнула на кровать. И устало посмотрела на меня.

— Ты, большой романтичный зануда. Ты бросил своё Очень Важное Дело?

Я улыбнулся.

— У меня есть приоритеты. Тебе пришлось приехать сюда. А я решил, что тебе может понадобиться ещё кто-нибудь.

— Это здорово, — сказала она, — немного безумно, но невероятно здорово.

Я пришёл к ней и заключил её в объятия.

Примерно через пятнадцать секунд мы крепко спали.

Мне снилось, что, пока я спал, Марси проскользнула ко мне в палатку и шепчет: «Оливер, давай проведём день вместе. Только я и ты. Как можно выше и лучше».

Проснувшись, я обнаружил, что сон начинает сбываться.

Марси была одета по-зимнему. А в руках держала лыжный костюм — как раз моего размера.

— Вставай, — сказала она, — мы идём в горы.

— А как насчёт твоих встреч?

— Сегодня — только с тобой. С остальными договорюсь после ужина.

— Господи, Марси, что тебя стукнуло?

— Приоритеты, — улыбнулась она.

Марси снесла ему голову.

Жертвой был снеговик, орудием обезглавливания — снежок.

— Во что будем играть дальше? — поинтересовался я.

— Расскажу после обеда.

В какой именно части Парка Скалистых Гор мы находимся сейчас, я не имел не малейшего понятия. Но никаких признаков жизни не наблюдалось до самого горизонта. А самым громким звуком был хруст снега под ногами. Нетронутая белизна повсюду. Как будто свадебный пирог, приготовленный самой природой.

Может быть Марси и не умела зажечь газовую плиту, но с баночкой «Стерно» она была просто потрясающа. Мы подкрепились супом и сэндвичами прямо тут же в горах. К чёрту роскошные рестораны! И все обязательства. И телефоны. И любые города с населением больше двух человек.

— Где точно мы находимся? (Компас на сей раз был у Марси).

— Немного к востоку от Нигде.

— Мне нравится тут.

— А если б не твои манеры быка в китайской лавке, я бы всё ещё торчала в Денвере, в той же прокуренной комнате.

Она приготовила кофе со «Стерно». Эксперты могут сколько угодно говорить, что получившийся напиток не особенно удачен и даже пить его страшновато, но меня он согрел.

— Марси, — сказал я, и это было шуткой лишь наполовину, — в тебе пропадает кулинар.

— Только на дикой природе.

— Значит, это и есть твоё место.

Она посмотрела на меня. Оглянулась по сторонам. Она светилась счастьем.

— Я хотела бы, чтоб мы не возвращались.

— Мы можем не возвращаться, — я был серьёзен.

— Марси, мы можем оставаться здесь пока не начнут таять ледники, или пока нам не захочется поваляться на пляже. Или спуститься на каноэ по Амазонке.

Марси задумалась. Размышляет, как отнестись к моему — что это было? Предложение? Идея?

— Ты меня проверяешь? Или серьёзно? — наконец спросила она.

— И то, и другое. Я буду счастлив выйти из этой мышиной беготни, а ты? Не у многих людей есть наши возможности...

— Кончай, Бэрретт, — запротестовала она, — ты самый амбициозный парень, из тех, что я встречала. Кроме меня. Готова поспорить, ты иногда подумываешь стать Президентом.

Я улыбнулся. Но кандидат в Президенты не имеет права врать.

— О'кэй. И такое бывало. Но в последнее время я думаю, что гораздо с большим удовольствием учил бы своих детей кататься на коньках.

— В самом деле?

Она была искренне удивлена.

— Только если они пожелают учиться, — добавил я, — Ты могла бы получать удовольствие от чего-нибудь несостязательного?

Она на секунду задумалась.

— Это будет что-то новое, — ответила она, — пока не появился ты, я чувстовала себя лучше только от этих смотрите-на-меня-все побед.

— Скажи, а что может сделать тебя счастливой теперь?

— Парень.

— Какого типа?

— Который не станет во всём слушаться меня . Который поймёт, что на самом деле... мне не всегда хочется быть боссом.

Я молча ждал, пока горы разойдутся по своим местам.

— Ты, — наконец произнесла она.

— Я рад, — ответил я.

— Что мы будем делать сейчас , Оливер?

Нам было хорошо и спокойно. И в наших фразах то и дело возникали задумчивые паузы.

— Сказать, что тебе стоит сделать? — спросил я.

— Да.

Я глубоко вдохнул и сказал:

— Продай магазины.

Она чуть не уронила кофе.

— Что-о?

— Послушай, Марси, я уже могу написать диссертацию об образе жизни президента торговой сети. Это непрерывное движение, непрерывные перемены, постоянно включённые двигатели.

— Всё очень верно.

— О'кэй, всё это может и необходимо для бизнеса, но для взаимоотношений нужно нечто совершено противоположное. Очень много времени и очень мало поездок.

Марси не отвечала. Так что можно было продолжать лекцию:

— Следовательно, — радостно закончил я, — продавай все свои магазины. Мы оборудуем тебе роскошный офис консультанта в том городе, где тебе понравится. Я тоже открою практику. И, может быть, мы пустим там корни. И вырастим ещё несколько маленьких крошек.

— Мечтатель, — рассмеялась Марси.

— А ты — куча гуано, — ответил я, — Ты всё ещё влюблена в свою собственную власть.

Это не прозвучало ни обвинением, ни оскорблением. Хотя и было чистой, чёрт её побери, правдой.

— Эй, — сказала она, — ты проверял меня.

— Проверял. И ты провалилась.

— Ты нахальный эгоист, — игриво заключила она.

Я кивнул.

— Я всего лишь человек.

Марси посмотрела на меня.

— Но ты останешься со мной?..

— Снег начинает таять, — ответил я.

А потом мы встали и, взявшись за руки, вернулись в машину.

И поехали в Денвер. Где снега не было вовсе.

31.

В Нью-Йорк мы вернулись вечером в среду. К тому времени Марси смогла навести порядок в денверском представительстве, и нам даже удалось ещё раз сыграть в снежки. Но суперэго восторжествовало. Снова надо было работать. И я даже смог немного помочь Барри Поллаку на его финишной прямой (мы держали связь по телефону).

Очередь к такси казалась бесконечной, и мы здорово замёрзли. Наконец подошла наша очередь. Перед нами возникло что-то вроде побитой консервной банки жёлтого цвета. Другими словами — нью-йоркское такси.

— В Квинс не еду, — буркнул водитель вместо приветствия.

— Я тоже, — ответил я, дёргая искалеченную дверцу, — так что едем на Шестьдесят Четвёртую, Ист, дом двадцать три.

Мы оба находились внутри. Так что теперь закон обязывал доставить нас по упомянутому адресу.

— Давайте лучше на Восемьдесят Шестую, Ист, пять-ноль-четыре.

Что?

Это поразительное предложение исходило от Марси.

— Кто, чёрт побери, живёт там? — спросил я.

— Мы, — улыбнулась она.

— Мы?!

— Парень, у тебя что, — поинтересовался таксист, — амнезия?

— А ты кто, — нашёлся я, — Вуди Аллен?

— По крайней мере, я помню, где живу, — выдвинул он довод в своё оправдание.

К тому времени остальные таксисты вдохновляли нашего выйти в рейс — при помощи дикой какофонии сигналов и ругательств.

— О'кэй, куда? — потребовал он.

— Восемьдесят Шестая, Ист, — сказала Марси. И добавила шепотом, что объяснит мне по дороге. Как минимум, это стало для меня сюрпризом.

Это было то, что военные называют ДМЗ — демилитаризованная зона. Идея принадлежала Марси — найти квартиру, которая не принадлежала бы ни ей, ни мне, ни даже нам обоим и была бы чем-то вроде нейтральной территории.

О'кэй. В этом был резон. Хватит с нас той крысиной квартирки. И в любом случае Марси выдержала испытание ею.

— Ну как? — спросила Марси.

Однозначно, место было великолепное. Хочу сказать, что выглядело оно точно, как на тех образцах, на верхних этажах «Биннендэйл». Я насмотрелся молодых пар, рассматривающих эти квартиры и мечтающих: «Эх, если б мы могли жить так же».

Марси показала мне гостиную, кухню, выложенную кафелем («Я пойду на кулинарные курсы, Оливер», её будущий офис, потом спальню королевских размеров, и, в конце концов, главный сюрприз: мой офис).

Да. У нас было два рабочих кабинета: Его и Её. Кожи на обивку моего пошло, наверное, целое стадо. Полки, сверкающие стеклом и кожей для моих книг. Комбинированное освещение. Всё, что может прийти в голову.

— Ну как? — переспросила она, ожидая хвалебной песни.

— Невероятно, — сказал я. Не понимая, почему чувствую себя так, будто мы играем в спектакле. Написанном ею.

И почему это вообще должно иметь значение.

— Что вы чувствуете?

В моё отсутствие методы доктора Лондона не претерпели изменений.

— Послушайте, мы вместе снимаем квартиру.

Брось, сказал я себе, «Кто платит» — это не чувство. И даже не то, что меня по-настоящему беспокоило.

— Это не эго, доктор. Проблема в способе, которым она... распоряжается нашими жизнями.

Пауза.

— Послушайте, мне не нужен дизайнер. И романтическое освещение. Как она не понимает, что всё это чепуха? Дженни купила нам чуть побитую мебель, скрипящую кровать и обшарпанный стол — и всё это за девяносто семь баксов! Единственными, кто заходил к нам на ужин, были тараканы. Зимой там дуло. По запаху мы точно могли сказать, что ели на обед соседи. Это была законченная развалюха.

Опять пауза.

— Но мы были счастливы, и я не обращал на это внимания. То есть, обращал иногда — например, когда сломалась ножка кровати. И мы смеялись.

Новая пауза. Оливер, что ты хочешь сказать?

Кажется, что мне не нравится новая квартира Марси.

* * *

Да, мой новый офис — просто чудо. Но когда нужно подумать, я возвращаюсь в свой старый полуподвал. Где и сейчас стоят мои книги. Куда до сих пор приходят счета. И куда я ухожу, пока Марси не бывает в городе.

А, поскольку идёт отсчёт последних дни перед Рождеством, Марси как обычно в отъезде. На сей раз в Чикаго.

Мне плохо.

Потому что этой ночью я должен работать. И не могу делать этого в домике мечты на Восемьдесят Шестой. Потому что весь Нью-Йорк сегодня в рождественских украшениях. А к моим услугам целых две квартиры — чтобы быть одному. И мне стыдно просто поболтать с Филом. Из-за страха признать, что я одинок.

Итак, на дворе 12-ое декабря, Бэрретт в своём полуподвальном убежище, роется в пыльных томах в поиске нужных прецедентов. И убивает время, вернуть которое не в силах.

Когда работа лечит, или, хотя бы оглушает, она на самом деле затягивает. Но благодаря свежеобретённому умению самоанализа, у меня не получается анализировать ничего другого. Я даже не могу сосредоточиться. И вместо дела «Мейстер против штата Джорджия» изучаю себя.

А в лифте на работе играют рождественские мелодии, а у меня от них рождественская шизофрения.

Вот проблема, доктор. (Вообще-то я разговариваю с собой, но поскольку уважаю своё мнение, то обращаюсь к себе «доктор» ).

Господь Бог, властью Своей утвердил, как закон:

«Будь дома на Рождество».

Я могу игнорировать многие из его заповедей, но эту блюду неукоснительно.

Бэрретт, у тебя просто тоска по дому, следовательно, тебе стоит, чёрт побери, составить какой-нибудь план.

Но, доктор, тут-то и вся проблема.

Где дом?

(«Там, где сердце, естественно. С вас пятьдесят долларов, пожалуйста»).

Благодарю вас, доктор. Ещё за пятьдесят, мог бы я спросить: Где моё чёртово сердце?

Это как раз то, чего я иногда не могу понять.

Когда-то я был ребёнком. Я любил получать подарки и украшать ёлку.

Я был мужем, и, благодаря Дженни, агностиком («Оливер, я бы не стала оскорблять Его чувства, говоря „атеист“»). Она приходила домой после обеих своих работ, и мы отмечали праздник вдвоём. Распевая не очень приличные вариации рождественских гимнов.

Что всё равно много говорит о том, что такое Рождество. Вместе — значит вместе, и мы всегда были вдвоём в этот вечер.

Тем временем на дворе полдесятого, пара дюжин дней на рождественские покупки — а я застрял на обочине жизни. Как уже сказано, у меня проблема.

Праздник уже не отметишь в Крэнстоне, как все последние годы. Мой тамошний друг сказал, что отправляется в круиз с «теми, кому за сорок» («Кто знает, что из этого может выйти?»). Филу кажется, что так он облегчает мне жизнь. Но он уплывает, а я остаюсь в сухом доке своих проблем.

Ипсвич, Массачусетс, где живут мои родители, претендует на звание моего дома.

Марси Биннендэйл, с которой я живу, когда она находится на расстоянии прямой видимости, считает, что носки надо вывешивать на Восемьдесят Шестой улице.

Я хотел быть там, где не буду одинок. Но что-то подсказывает мне, что оба варианта предлагают всего лишь половинку решения.

А, вот! Подобный прецедент с половинками уже был! Фамилия судьи, кажется, Соломон. Его судьбоносное решение вполне подходит и мне.

Рождество проведём с Марси.

Но в Ипсвиче, Массачусетс.

Ля-ля-ля, ля-ля-ля!

* * *

— Привет, мама.

— Как ты, Оливер?

— Отлично. Как отец?

— Отлично.

— Это отлично. М-м... это по поводу... м-м... Рождества.

— О, я надеюсь на этот раз...

— Да, — немедленно заверил я, — мы будем. Я хочу сказать...м-м... Мама, можно со мной будет кто-то ещё? М-м...если есть место.

Идиотский вопрос!

— Да, конечно, дорогой.

— Из моих друзей.

Великолепно, Оливер. А то она непременно решила бы, что ты притащишь своих врагов.

— О, — сказала мама, не в силах скрыть эмоций (не говоря уж о любопытстве), — это отлично.

— Не из города. Ей понадобится комната.

— Это отлично, — повторила мама, — это кто-то... кого мы знаем?

Другими словами: из какой она семьи?

— Не из тех, чтобы суетиться, мама.

Это собьёт их с толку.

— Это отлично, — снова сказала она.

— Я приеду накануне. Марси прилетит с Побережья.

— Ох!

С учётом моего прошлого, мама, похоже, не сомневается, что речь может идти и о побережьи Тимбукту.

— Хорошо, мы ждём тебя и мисс...

— Нэш. Марси Нэш.

— Мы ждём вас.

Это взаимно. И это, как определил бы доктор Лондон, именно чувство.

32.

Почему?

Я мог представить себе размышления Марси в перелёте Лос-Анджелес — Бостон 24-го декабря.

Одним словом их можно было выразить как: «Почему?».

Почему он пригласил меня познакомиться со своими родителями? Да ещё на Рождество? Это должно означать, что у него всё ... серьёзно?

Естественно мы никогда не обсуждали этих тем друг с другом. Но я почти уверен, что где-то там, высоко в стратосфере некая выпускница Брин Мора ломала голову над мотивами своего нью-йоркского сожителя.

Но она так и не задала этого вопроса: «Оливер, зачем ты приглашаешь меня?».

И к лучшему. Потому что, если честно, то единственное, что я мог бы сказать ей: «Не знаю».

Очередной из моих поспешных импульсов. Звонок домой, ещё до разговора с Марси. (Хотя Марси прямо загорелась, когда я сказал ей).

И ещё этот поспешный самообман: «Это просто друг, чтоб вместе встретить Рождество. Никакого значения, никаких „намерений“».

Чушь!

Оливер, тебе очень хорошо известно, что значит, когда приглашаешь девушку познакомиться со своими родителями. Да ещё на Рождество.

Приятель, это не просто прогулка с мороженным.

Всё это казалось теперь ясным и понятным. Теперь — это ровно неделю спустя. Пока я ходил по терминалу аэропорта Логан, повторяя круги её самолёта перед заходом на посадку.

Скажи, Оливер, что означал бы такой жест в реальной жизни?

Теперь, после нескольких дней размышлений я знал ответ. Брак. Матримонию. Супружество. Оливер, «не ты ли поднял эту бурю?».

Что, следовательно, делает поездку в Ипсвич чем-то, долженствующим утолить атавистическую жажду родительского одобрения. Почему меня всё ещё волнуют, что скажут мамочка и папочка?

Ты любишь её, Оливер?

Господи, что за идиотское время для вопросов!

Да? Ещё один внутренний голос кричит, что именно сейчас — самое время спросить себя.

Я люблю её?

Очень сложно для простого «да» или «нет».

Тогда какого чёрта я так уверен, что хочу жениться на ней?

Потому что...

Да, может быть это иррационально. Но почему-то мне верилось, что сама ответственность послужит катализатором. «Церемония вызовет любовь».

— Оливер!

Первая же пассажирка оказалась той, о ком я думал . И выглядела она фантастически.

— Эй, я на самом деле соскучилась по тебе, друг мой, — сказала она. Её руки гладили мне спину под пиджаком. Хотя я прижимал её к себе настолько же тесно, но рук распускать не мог. Всё-таки, это был Бостон. Но потерпим...

— Где твой маленький саквояж?

— На этот раз я прихватила большой. Он в багаже.

— Ого! Нам предстоит показ мод?

— Ничего экстравагантного, — ответила она.

В руках у неё был продолговатый пакет.

— Давай, понесу, — предложил я.

— Нет, оно хрупкое.

— Моё сердце?

— Не совсем, — ответила она, — просто подарок для твоего отца.

— Ох.

— Я волнуюсь, Оливер, — сказала она.

Мы пересекли Мистик Ривер Бридж и немедленно завязли в рождественской пробке на Шоссе номер 1.

— Не везёт тебе сегодня, — заметил я.

— Что, если я им не понравлюсь? — ныла она.

— Тогда после рождества мы просто тебя обменяем.

Марси надулась. Даже так её лицо было великолепно.

— Скажи что-нибудь успокоительное, Оливер, — попросила она.

— Я тоже волнуюсь.

Прямо по Гротон стрит. Ворота. И мы уже едем по нашим владениям, по длинной въездной дороге. Деревья попадались редко, но сама атмосфера сохраняла что-то от лесной тишины.

— Здесь спокойно, — сказала Марси. (Могла назвать и большим пустырём, за то, как я обозвал её дом. Но она была выше таких мелочей ) .

— Мама, это Марси Нэш.

За неимением других достоинств, её бывший муж обладал великолепной фамилией. Изысканной в своей блеклости и с выразительностью в ноль.

— Мы счастливы, Марси, видеть вас с нами, — сказала моя мать, — мы ждали вас.

— Я благодарна вам за ваше приглашение.

Какая блистательная чушь! Лицом к лицу, с искусственными улыбками эти хорошо воспитанные леди озвучивали банальности, лежащие в основе всей нашей социальной структуры.

Потом они перешли к как-вы-должны-быть-утомлены-после-подобной-поездки, и как-вы-устали-от-всех-ваших-рождественских-приготовлений.

Вошёл отец и всё пошло по новой. Разве что он не смог скрыть, что нашёл её красивой. Затем, поскольку — согласно учебнику этикета — Марси полагалось быть уставшей, она поднялась в свою комнату, чтоб немного отдохнуть.

Мы остались сидеть. Мама, отец и я. Мы поинтересовались друг у друга, как жизнь и удостоверились, что она у всех — отлично. Что, естественно тоже было отлично. Не слишком ли утомлена Марси («Очаровательная девушка», — сказала моя мать), чтобы спеть с нами несколько рождественских гимнов? На улице ужасный холод.

— Марси — крепкая девушка, — ответил я, имея в виду не только её сложение, — Она сможет петь и в метель.

— Надеюсь, — сказала Марси, появившись в лыжном костюме, из тех, что будут носить в Сент-Морице в этом году, — этот ветер заглушит моё немузыкальное пение.

— Это неважно, Марси, — моя мать, похоже, поняла её слова буквально, — важен espirit.

Мама никогда не упустит возможности вставить словечка на французском. Она проучилась два года в Смит Колледж и это чувствовалось.

— У вас потрясающая экипировка, Марси, — заметил отец.

— Неплохо защищает от ветра, — ответила Марси.

— В это время года здесь бывает ОЧЕНЬ холодно, — добавила мама.

Вот так некоторые могут прожить долгую и счастливую жизнь, не споря ни о чём, кроме погоды.

— Оливер предупреждал меня, — ответила Марси.

Её выдержка поражала.

В семь тридцать мы присоединились ещё к двум дюжинам представителей ипсвичского высшего общества, собравшимся в церкви. Самым старым в нашем хоре был Лайман Николс (Гарвард, выпуск 1910-го), самой молодой Эми Харрис (только пять). Она была дочерью Стюарта, моего одноклассника.

Стюарт оказался единственным, на кого не произвела впечатления моя избранница. Да и с чего ему было думать о Марси? Он был вполне счастлив с маленькой Эми (взаимно) и с Сарой, оставшейся дома с десятимесячным Бенджамином.

Я вдруг почти физически ощутил, как проходят годы. И как уходит моя жизнь.

У Стюарта была машина типа микроавтобуса, так что мы поехали с ним. Я посадил Эми себе на колени.

— Тебе очень повезло, Оливер, — сказал Стюарт.

— Знаю.

Марси, как положено, изображала зависть.

«Внемли, ангелов хор воспел...».

Наш репертуар был столь же лощённым, как и наша аудитория. Сливки местного общества наградили нас за выступление вежливыми аплодисментами, беззлобными остротами и сладостями для детей.

Марси представление развлекало.

— Провинция, Оливер, — заметила она.

К половине десятого мы сделали все полагающиеся визиты и, как того требовала традиция, завершили их в замке сеньора, в Довер-Хаус.

«Придите, о верные»...

Я видел, как отец с матерью смотрят на нас из окна. К моему удивлению, они улыбались. Из-за того, что я стою рядом с Марси? Или им, как и мне пришлась по душе маленькая Эми Харрис ?

Еда и напитки были лучше всего у нас. В дополнение к молоку, тут нашёлся и пунш для окоченевших взрослых («Спаситель!» — провозгласил Николс (Гарвард-1910), хлопая отца по спине ).

Вскоре все разошлись.

Я основательно заправился пуншем.

Марси потягивала что-то обезжиренное из взбитых белков.

— Мне понравилось, Оливер, — сказала она и взяла меня за руку.

Я подумал, что мама заметила. И не выглядела обеспокоенной. Отец если и выражал что — то только лёгкую зависть.

Мы спилили ёлку. Марси сделала маме комплимент насчёт красоты украшений. Хрусталь, из которого была сделана звезда, показался ей знакомым («Замечательно, миссис Бэрретт. Выглядит, как чешский». «Верно. Моя мать купила его прямо перед войной»).

Потом пришла очередь древних ёлочных игрушек (некоторые из этих ветеранов относились ко временам, которые, на мой взгляд, семье стоило бы забыть). Когда ветки украсили ожерельями из попкорна и клюквы, Марси тихонько заметила:

— Требовался наверное рабский труд, чтоб изготовить эти гирлянды.

Отец легко перехватил подачу:

— Моя жена только этим и была занята всю неделю.

— Ну что ты, — смутилась мама.

Я сидел, потягивал горячий пунш и вяло размышлял насчёт того, что Марси очаровывает их.

В половине двенадцатого ёлка была украшена, подарки разложены, а мой древний носок висел рядом с новым-но-не-менее-древним для моей гостьи. Пришло время расходиться. На лестничной площадке мы пожелали друг другу приятных сновидений.

— Спокойной ночи, Марси, — сказала мама.

— Спокойной ночи и большое спасибо, — эхом отозвалась та.

— Спокойной ночи, дорогой, — пожелала мама и поцеловала меня в щёку. Я понял это в том смысле, что Марси прошла экзамен.

Оливер Бэрретт III с супругой отбыли. Марси повернулась ко мне.

— Я потихоньку прокрадусь к тебе в комнату, — предложил я.

— Ты сумасшедший?

— Нет, страстный. Эй, Марси, это же Рождественская ночь.

— Твои родители были бы в ужасе, — похоже она говорила это всерьёз.

— Марси, по-моему, даже они будут заниматься любовью этой ночью.

— Они женаты, — ответила Марси. И, торопливо поцеловав меня в губы, испарилась.

Какого чёрта?!

Я дотащился до своей древней комнаты (весь тинейджерский дизайн — вымпелы и постеры команд — пребывал в какой-то музейной сохранности). Мне хотелось позвонить прямо на лайнер и сказать что-то вроде : «Фил, надеюсь хоть у тебя всё в порядке».

Я не стал.

Просто пошёл спать, пытаясь понять, что же я рассчитывал получить на Рождество.

Доброе утро! С Рождеством! Тут посылка специально для вас!

Мама подарила отцу ещё один набор галстуков и хлопковых носовых платков. На мой взгляд они ничем не отличались от тех, что он получил в любой из прошлых лет. Впрочем, так же обстояло дело с халатом, который отец подарил маме.

Я стал гордым обладателем дюжины галстуков, из тех что реклама называет идеальными для молодёжи.

Марси достались самые последние духи от Daphne du Maurier от мамы.

Я в этом году потратил на рождественские покупки целых пять минут, и это чувствовалось. Ещё несколько платков для мамы, ещё несколько галстуков для отца плюс книга «Радость кулинарного искусства» для Марси (посмотрим, как она отреагирует).

Теперь всё внимание сосредоточилось на подарках нашей гостьи.

Начнём с того, что их, в отличии от наших, не заворачивали дома. Всё было профессионально упаковано сами-знаете-где в Калифорнии.

Мама получила светло-синий кашемировый шарф («Ну зачем же так?..»).

Для отца — продолговатая коробка , оказавшаяся Шато От-Брион 1959-го года.

— Какое замечательное вино, — сказал он. По правде сказать, знатоком его не назовёшь. Наши «погреба» содержали виски для его гостей, шерри — для маминых и бутылку-другую хорошего шампанского для великих праздников.

Я получил пару перчаток. Несмотря на их элегантность, я.

Так и не надел их. Подарок получился чертовски безличным.

(— Тебе больше понравились бы норковые трусы?

— Да. Именно там мне было холоднее всего).

В конце концов я получил то, что всегда получал от отца. Чек.

«Радости миру».

Под звуки этого псалма, виртуозно исполненного мистером Уиксом, органистом, мы вошли в церковь и направились к своим местам. Зал был наполнен прихожанами, которые, по правде сказать , пялились исподтишка на нашу гостью (Уверен, что при этом говорилось что-то вроде «Она — не одна из нас»). Никто не обернулся, чтобы посмотреть в открытую — за исключением миссис Родс, чьи девяносто-с-лишним (весьма изрядным лишним) — могли послужить смягчающим обстоятельством. Но почтенная публика наблюдала и за миссис Родс. И не могла не отметить, улыбку, последовавшую вслед за этим. Ага, ведьма даёт добро.

На этот раз мы пели спокойнее (тише, чем прошлым вечером), и могли слышать монотонное бормотание преподобного Линдли . Мой отец выучил урок, и, надо признать, выучил неплохо. Дыхание он переводил в паузах между фразами, а не как Линдли — где попало.

Проповедь «Господь милосердный», показала, что преподобный пребывает в курсе мировых событий. Он упомянул конфликт в Юго-Восточной Азии и предложил задуматься хотя бы на Рождество, так ли нужен Господу мира Мир в войне.

Милостью Божьей, Линдли страдает астмой, так что его проповеди выдыхаются довольно быстро.

Обретя благословление, мы отошли к ступеням церкви. Где состоялся повтор встречи, имевшей место после игры Гарвард-Йель. С той разницей, что этим утром все были вполне трезвы.

« Джексон!» « Мейсон!» « Гаррис!» « Бэрретт!» « Кэбот!» « Лоуэл!».

Боже!

Промежутки между приветственными воплями заполнялись абсолютными пустяками. У мамы тоже нашлись знакомые, чтобы поприветствовать. В более спокойной манере, разумеется.

А потом вдруг некто отчётливо завопил:

«Ма-арси, дорогая!».

Я резко обернулся и увидел свою девушку, обнимающую кого-то.

Это был очень древний «кто-то», иначе несмотря на церковь, пришлось бы ему глотать собственные зубы. Предки конечно моментально оказались рядом, стремясь узнать, кто же приветствовал Марси с таким энтузиазмом.

Добрый старый Стендиш Фарнхэм всё ещё сжимал Марси в объятиях.

— О, дядя Стендиш, какой замечательный сюрприз!

Мама воодушевилась. Марси — племянница этого достойнейшего «одного из нас»?

— Ма-а'си, что могло вытащить такую столичную штучку в наши ва'ва'ские к'ая? — поинтересовался дядюшка Стендиш, растягивая слова где-то на ширину Бостонской гавани.

— Она у нас в гостях , — вмешалась мама.

— О, Элисон, как замечательно, — сказал Стендиш и подмигнул мне, — бе'егите её от вашего па'ня.

— Мы сдуваем с неё пылинки, — невежливо ответил я. Кажется, до него дошло.

— Вы родственники? — спросил я, желая, чтоб старый Стендиш наконец убрал руку с талии Марси.

— Только по привязанности. Мистер Фарнхэм и мой отец были партнёрами, — ответила она.

— Не па'тнё'ами, — настаивал он, — б'атьями.

— О, — произнесла мама, в надежде на сочные подробности.

— У нас была па'а заводов, — сообщил Стендиш, — Я п'одал их, после сме'ти её отца. Пропал ку'аж.

— В самом деле? — спросила мама, безуспешно пытаясь подавить целый Везувий любопытства (Похоже, Стендиш считал само собой разумеющимся, что нам известно, кто был отцом Марси ).

— Если будет минутка, загляни ко мне вечерком, — сказал старый Фарнхэм на прощание.

— Мне надо возвращаться в Нью-Йорк, дядя Стендиш.

— А-а, маленькая занятая девчонка, — радостно завопил он, — и тебе не стыдно уди'ать от нас, как какой-то п'еступнице?

Он чмокнул её и повернулся к нам.

— Следите, чтобы она ела. Сколько я помню маленькую Маа'си, она постоянно сидит на каких-то диетах. С Рождеством!

Тут его осенило:

— И — удачи тебе, Маа'си. Мы все гордимся тобой.

Обратно нас привёз отец. В очень многозначительной тишине.

Обед накануне Рождества. Отец раскупорил бутылку шампанского.

— За Марси, — сказала мама.

Мы подняли бокалы. Марси чуток смочила губы. В нарушение собственных принципов следующий тост я предложил во славу Иисуса.

Нас было шестеро. Те же, плюс Джеф, мамин племянник из Вирджинии и тётя Элен, незамужняя сестра моего деда. По-моему, она помнила ещё Мафусаила, со времён, когда они вместе учились в Гарварде. Элен была глухой, а Джеф ел так, будто его мучили глисты. Так что особых изменений в разговорах не ожидалось.

Мы отдали должное славной птице.

— Скажите это Флоренс, не мне, — смутилась мама, — она встала рано утром, чтобы приготовить её.

— Приправы просто фантастические, — изрекла моя одна моя Нью-Йоркская знакомая.

— Устрицы из Ипсвича, в конце концов, — ответила мама.

Угощение было в разгаре, мы с Джеффом соревновались за звание обжоры дня.

К моему удивлению, на столе возникла вторая бутылка шампанского. Я смутно отметил, что пьём только мы с отцом. Честно говоря, смутность эта объяснялась тем, что большую часть выпил именно я.

Неизменный пирог с фаршем, потом кофе в гостиной — и вот уже три часа дня.

Отъезд в Нью-Йорк пришлось немного отложить — дабы желудок мог утрястись, а голова — проветриться.

— Марси, вам не хотелось бы немного погулять? — спросила мама.

— С удовольствием, миссисс Бэрретт.

Они вышли.

Остались мы с отцом.

— Я бы тоже не отказался проветриться, — сказал я.

— Не имею ничего против, — ответил он.

Когда мы надели пальто и вышли на зимний мороз, до меня дошло, что именно я попросил его об этом променаде. Вполне можно было найти отговорку — тот же футбол, например, как сделал Джеф. Но нет, мне хотелось поговорить. С моим отцом.

— Она очаровательная девушка, — сказал он. Не ожидая моего вопроса.

Но это и было то, о чём я надеялся поговорить.

— Спасибо, отец. Я тоже так думаю.

— Она кажется... достойной тебя.

Мы были в лесу. Окруженные только облетевшими деревьями.

— Скорее я... достоин её, — сказал я наконец.

Отец взвесил каждое слово. Он не привык к тому, что я соглашаюсь с ним. После стольких лет военных действий он несомненно ожидал подвоха в каждом слове. Но постепенно до него стало доходить. Он спросил:

— Серьёзно?

Мы двинулись дальше. В конце концов, я поднял глаза и тихо ответил:

— Хотел бы я знать.

Хотя прозвучало это довольно таинственно, отец почувствовал, что я честно пытаюсь высказать то, что чувствую. Растерянность.

— Это... проблема?

Я посмотрел на него и молча кивнул.

— Кажется, я понимаю, — сказал он.

Как? Я не рассказывал ему ничего.

— Оливер, нет ничего неестественного, что ты всё ещё страдаешь, — его проницательность застигла меня врасплох. А может он знал, что эти слова могут... тронуть меня?

— Нет, это не Дженни. Я хочу сказать, что думаю, что готов... — почему я рассказываю это ему?

Он не настаивал. Просто ждал, пока я разберусь со своими мыслями.

Потом он мягко сказал:

— Ты говорил о проблеме?

— Её семья.

— О, — ты имеешь в виду... сопротивление?

— Не с их стороны, — ответил я, — её отец...

— Да?

— ...её отцом был Уолтер Биннендэйл.

— Понимаю, — сказал он. И завершил этим коротким словом самый искренний разговор в нашей жизни.

33.

— Я им понравилась?

— Я бы сказал, ты их потрясла.

Мы выехали на Массачусетскую магистраль. Стемнело. На дороге ни живой души.

— Ты доволен? — спросила она.

Я не ответил. Марси ожидала изъявлений восторга. Вместо этого я сосредоточился на пустой трассе.

— Что случилось, Оливер? — наконец произнесла она.

— Ты обрабатывала их.

Она казалась удивлённой.

— И что в этом неправильного?

Я слегка завёлся:

— Но зачем, чёрт побери? Зачем?

Пауза.

— Потому что я хочу выйти за тебя замуж, — ответила Марси.

К счастью за рулём сидела она. Потому как меня эта прямота прямо-таки оглушила.

— Тогда попытайся начать с меня! — рявкнул я.

Мы неслись вперёд, свист ветра вместо музыки. Потом Марси сказала:

— Мне казалось, мы уже прошли этот этап.

— М-м-м, — неопределённо протянул я. Потому что молчание могло бы стать знаком согласия.

— Ладно, Оливер, где мы?

— Где-то часах в трёх от Нью-Йорка.

— Что именно я сделала не так? Точно?

За Станбриджем мы остановились выпить кофе в ГоДжо.

Мне хотелось сказать:

«Ничего».

Но я уже успокоился настолько, чтобы не дать яду излиться наружу.

Я знал, что выбит из равновесия её прямотой. И не в силах придумывать рациональный ответ.

— Хорошо, так чем я тебя достала? — снова спросила она.

Мне понадобилась пара секунд, чтоб ответить:

— Не было этого. Забудь, Марси. Мы оба устали.

— Оливер, ты злишься на меня. Почему бы тебе не выговориться, вместо того, чтобы уходить в себя?

На сей раз она была права.

— О'кэй, — начал я, вычерчивая пальцем круги на лаке стола, — мы провели две недели друг без друга. Да, мы оба были по уши в делах, но я всё время мечтал, как встречусь с тобой...

— Оливер...

— Я не имею в виду только постель. Мне просто хотелось быть с тобой. Мы вместе....

— А, оставь, — сказала она, — Это просто рождественская лихорадка в Ипсвиче.

— Не этот уикэнд. Всё время.

Она посмотрела на меня. Я не поднимал голоса, но он уже начинал выдавать мою злость.

— Мы возвращаемся к моим поездкам последней пары недель?

— Нет. Я говорю о десяти тысячах недель, которые у нас впереди.

— Оливер. Я думаю, что наша работа накладывает определённые карьерные обязательства, не так ли?

Так. Но только в теории.

— Тогда попробуй подумать о «карьерных обязательствах» в одиночестве, в третьем часу ночи.

Я решил, что сейчас она взорвётся. Но ошибся.

— Я пробовала, — мягко ответила Марси, — много раз.

Она тронула меня за руку.

— Да? И каково это — оставаться только в обществе гостиничных подушек? — выяснял я.

— Хреново.

Мы давно уже вышли в штрафную площадку, только вот очков за это никто не давал. Может, на этот раз начать новую игру предложит она?

— И как ты справляешься? Ночью, в одиночестве? — спросил я.

— Говорю себе, что у меня нет выбора.

— Ты в это веришь?

— Чего ты хочешь от женщины, Оливер?

Тон был корректным. А вот вопрос — нет.

— Любви.

— Другими словами, «кухня, церковь, колыбель»?

— Меня бы вполне устроило несколько лишних ночей в нашей квартире.

Мне не хотелось философствовать. Или делиться опытом своего брака. Чёрт побери, Дженни ведь тоже работала.

— Мне казалось, что мы счастливы вместе.

— Угу. Когда мы вместе. Но, Марси, любовь это ведь не оптовый склад, запасы которого пополняют телефонным звонком!

Ирония осталась неоценённой.

— Хочешь сказать, что нам надо прилепиться и стать друг для друга няньками?

— Я бы стал — если ты нуждаешься во мне.

— Господи Боже! Я же только что сказала, что хочу выйти за тебя!

Она выглядела усталой и расстроенной. Момент на самом деле вышел не слишком удачным.

— Пойдём, — предложил я.

Расплатился. Мы вышли и двинулись к машине.

— Оливер, — сказала Марси.

— Да?

— А может это — прошлое? Я хочу сказать, потому что я понравилась им. И они совсем не прыгали от восторга, когда ты привёл домой Дженни?

— Нет, — отрезал я. И постарался забыть её вопрос как можно быстрее.

Марси, к её чести — боец.

В течение всего нашего Рождественско-новогоднего перемирия я чувствовал, что она внутренне готовится к Новой Кампании. Противником, разумеется, был её инстинкт недоверия ко всему миру.

И мой.

Как бы то ни было, она старалась как можно больше оставаться дома и управлять шоу по телефону. Что совсем непросто в атмосфере новогоднего сумасшествия. Но у неё получалось. Она вела бои на дистанции, а ночью мы были вместе. И, что удивительнее, иногда и днём.

Потом, накануне Нового года, она провела стремительный прорыв. Мы как раз готовились к вечеринке у Симпсонов (ага, я ещё прихватил немного Алка-Зельцера, просто так, на всякий случай). Пока я брился, Марси появилась в зеркале, значительно улучшив собой картинку. Она не стала ходить вокруг да около.

— Ты готов принять новое назначение?

— Например? — осторожно поинтересовался я.

— Например, как насчёт небольшой поездки? В феврале.

— И её выиграла, конечно, ты, — («Не будь саркастичным, Оливер, она ведь старается»).

— Расслабься. И смотри на вещи шире. Верно, я должна присутствовать на Гонконгской выставке мод, и...

— Гонконг!

Она поймала меня на удочку. Восток! Моя улыбка была до ушей.

— Врубаешься, друг мой?

— Ты же говоришь, что должна работать, — подозрительно поинтересовался я.

— Просто показаться работой не называется. Кроме того, китайский Новый год всего за неделю до того. Мы могли бы отметить его вместе. А потом — домой, с остановкой на Гавайях.

— Хорошо, — промямлил я. Но лицо излучало абсолютный восторг. Потом, ещё осторожнее уточнил:

— А Гавайях у тебя тоже дела?

— Нет. Если не считать собирания кокосов.

Какая программа на Новый Год!

— Ну как?

— Нравится. Особенно Гавайи. Тихие пляжи, прогулки под луной...

— Что-то вроде медового месяца, — закончила она.

Интригующая фразеология. Интересно, насколько это всерьёз.

Я не обернулся. Вместо этого посмотрел в зеркало, чтобы уловить выражение её лица.

Оно было затянуто туманом.

Я не получил разрешения от босса.

Я обрёл благословление.

Не то, чтобы они были так уж счастливы отделаться от меня. Но я не брал ни дня отпуска с тех пор, как поступил в фирму.

Придётся, конечно, кое-чем пожертвовать. Я не смогу участвовать в нескольких делах. Вроде дел тех двух вашингтонских отказников, где использовался прецедент моего процесса «Уэббер против призывной комиссии». А в феврале Конгресс приступал к рассмотрению проблемы сегрегации. Так что я уже заранее испытывал угрызения совести.

— Боишься, что к твоему возвращению в мире воцарится абсолютная справедливость? — усмехнулся мистер Джонас, — обещаю оставить специально для тебя несколько отборных образцов обратного.

— Благодарю вас, сэр.

— Немного больше эгоизма, Оливер. Ты заслужил это.

Даже готовясь к путешествию (туристическое представительство Гонконга буквально засыпало меня материалами), я продолжал работать над парой дел у «Полуночных всадников». Барри Поллак, герой Дела школьного совета, должен был довести их до завершения.

— Эй, Марси, что такое Нанкинский договор?

— Звучит как «Микадо».

Я просвещал её за завтраком, обедом, за чисткой зубов... Даже в офис звонил.

— Нанкинский договор это, как тебе следует знать...

— А мне следует?

— Да. Когда англичане победили в Первой опиумной войне...

— О, опиум, — у неё загорелись глаза.

Я проигнорировал её выходку и продолжил лекцию.

— ...Китаю пришлось отдать англичанам Гонконг.

— О! — сказала она.

— Это только начало.

— Вижу. А в конце воинствующий юрист Бэрретт выйдёт на тропу войны и заставит их вернуть его. Угадала?

Её улыбка добавила света в квартире.

— Как насчёт домашней работы на поездку? — поинтересовался я.

— Я была там несколько раз.

— Да? Тогда расскажи, что тебе вспоминается при слове «Гонконг»?

— Орхидеи, — ответила Марси, — там фантастические цветы, но орхидей — девяносто видов.

Замечательный факт. Тонко чувствующий миллионер.

— Марси, я куплю тебе по одной от каждого вида.

— Я удержу тебя от этого.

— Что угодно за то, чтобы ты удержала меня.

С Новым Годом, будем громко петь Кунг-Фу!

Я пританцовывая носился по офису, закрывая папки и пожимая руки. Завтра мы вылетали на Восток.

— Не волнуйтесь, — сказала Анита, — я зажгу за вас свечи. Aloha, Оливер.

— Нет, нет, Анита, говорите правильно, — ответил свежеиспечённый поклонник китайской культуры, — «Kung hej fat choy».

— Это предложение заснуть под свечой?

— Нет, Анита, — отозвался поклонник, — это китайское новогоднее пожелание: «Kung hej fat choy» — «Благополучия и счастья». Пока!

— Пока, везунчик.

И мы отбыли.

34.

Я не много запомнил из той поездки. Кроме того, что это был последний раз, когда я видел Марси Биннендэйл.

Мы вылетели из Нью-Йорка во вторник всего с одной заправкой — в Фербэнксе. Мне ужасно хотелось попробовать «Печённой Аляски», Марси собиралась выбраться наружу и поиграть в снежки. Пока мы решали, объявили посадку.

Мы поспали, насколько это было возможно, растянувшись поперёк трёх кресел. В праздничном настроении мы даже решились вступить в «Клуб-на-высоте-мили», как это называют свингеры. Проще говоря,занялись тайком любовью, пока остальные пассажиры следили за Клинтом Иствудом, отстреливающим кучу плохих парней за пригоршню баксов.

Когда мы приземлились в Токио, там начинался вечер среды (!). До пересадки оставалось ещё четыре часа. Двадцатичасовой перелёт так укатал меня, что я без особых церемоний свалился на диван комнаты отдыха «Пан-Ам». Тем временем, Марси, бодрая и свежая, как всегда, проводила совещание с какими-то парнями, приехавшими ради этого из города. (Это входило в условия сделки: четыре дня она работает, потом две недели отпуска-и-гори-весь-мир-зелёным-пламенем). К моменту, когда я проснулся для финального перегона, она уже выработала условия обмена бутиками с Такашимайя, японским поставщиком элегантности.

Больше я не спал. Я был слишком возбуждён, высматривая впереди огни Гонконгской гавани. В конце концов, они засверкали под нами, когда, ближе к полуночи мы пошли на посадку. Выглядело это даже лучше, чем на виденных мною картинках.

Нас встречал Джон Александер Хсианг. Очевидно, Номер Один среди поверенных Марси в Колонии. Лет под сорок, костюм английский, акцент американский («Я посещал Школу Бизнеса в Штатах» — сообщил он). И в каждой фразе непременное «Эй-о'кэй». Что в полной мере соответствовало всем сделанным им приготовлениям к визиту. Всего через двадцать минут после посадки мы уже пересекали гавань в направлении района Виктория, где нам и предстояло остановиться. Средством транспортировки служил вертолёт, и вид с него открывался фантастический. Город сверкал бриллиантом во мраке Китайского Моря.

— Местная поговорка, — прокомментировал Джон Хсианг, — «Пусть горят тысячи огней».

— Почему так поздно? — поинтересовался я.

— Наш новогодний фестиваль.

Бэрретт, ты идиот! Забыть, зачем ты сюда приехал! Ты ведь даже знал, что это будет год Собаки!

— А когда народ пойдёт спать?

— Ну, дня через два, может три, — улыбнулся мистер Хсианг.

— Я продержусь ещё максимум пятнадцать секунд, — Марси зевнула.

— Ты что, устала? — удивился я.

— Да. Утренний теннис отменяется, — ответила она. И поцеловала меня в ухо.

В темноте я не смог разглядеть виллу снаружи. Но изнутри она была роскошной, как в Голливуде. Располагалась она на склоне пика Виктории. То есть, где-то в миле над гаванью, так что вид из окна открывался потрясающий.

— К сожалению, сейчас зима. Для купания холодновато, — отметил Джон. Оказывается, я не заметил в саду бассейна.

— У меня мозги плывут, Джон, — ответил я.

— Почему бы им не проводить это шоу летом? — спросила Марси. Мы вели лёгкую беседу, пока прислуга (горничная и два боя) заносили наши вещи, распаковывали их и развешивали по местам.

— Лето в Гонконге — не самое приятное время, — отозвался Джон, — влажность может создавать определённые неудобства.

— Ага, восемьдесят пять процентов, — вставил Оливер Бэрретт, хорошо выучивший своё домашнее задание и к тому же проснувшийся настолько, чтобы его цитировать.

— Да, — сказал мистер Хсианг, — Как в августе в Нью-Йорке.

Очевидно, Джону стоило большого труда признать, что в Гонконге что-то не «Эй-о'кэй».

— Спокойной ночи. Надеюсь, вам понравится наш город.

— О, разумеется, — дипломатично ответил я, — это «великолепное, полное достопримечательностей место».

Он ушёл. Без сомнений, воодушевлённый моей цитатой.

Мы с Марси остались сидеть, слишком вымотанные, чтоб заставить себя пойти спать. Бой Номер Один принёс вино и апельсиновый сок.

— Чьё это всё? — полюбопытствовал я.

— Домовладельца. Мы просто арендуем его из года в год. Сюда ездит масса народу, удобнее иметь для них постоянное место.

— Какие планы на завтра?

— Ну, часов в пять за мной заедет машина, чтобы отвезти в офис. Потом завтрак с воротилами бизнеса. Ты можешь присоединиться....

— Благодарю. Я — пас.

— Джон будет в твоём распоряжении. Он покажет тебе достопримечательности. Тигровые сады, базары. Можешь провести так хоть весь день.

— С Джоном?

Она улыбнулась.

— Я посоветовала показать тебе Шатин.

— Монастырь тысячи Будд? Так?

— Верно. Потом мы с тобой поедем на остров Лан Тао и проведём ночь в тамошнем монастыре.

— Эге! Ты здорово знаешь всё тут.

— Я бывала здесь уже много раз.

— Одна? — ревниво спросил я.

— Не просто одна, — отозвалась она, — в каком-то безнадёжном одиночестве. На закате это чувствуется особенно сильно.

Отлично. Похоже, она ещё не знает, как вместе встречать закаты. Я научу её.

Завтра.

Естественно, я купил себе фотоаппарат.

Следующим утром Джон привёз меня на Каулун, где на витринах обнаружились целые развалы фототехники.

— Как это у них получается, Джон, — спросил я, — японская техника дешевле, чем в Японии? Французская парфюмерия — дешевле, чем во Франции! (Я уже успел купить кое-что для Марси).

— Секрет Гонконга, — улыбнулся он, — волшебный город.

Вначале — цветочные рынки в их новогоднем великолепии — хризантемы, фрукты, золотая бумага. Праздник цветов для моей свежекупленной камеры (И большой букет для Марси).

Потом — обратно на Викторию. Узкие улицы со ступеньками. Раскинувшийся, вроде паука базар. Кэт-стрит, где в задрапированных красным ларьках можно было найти абсолютно всё — самая невероятная мешанина, которую я когда-либо видел..

Я съел столетней давности яйцо (прожевал и проглотил, стараясь не чувствовать вкуса).

Позже Джон объяснил, что на самом деле эти яйца изготавливаются всего за какие-то недели — «Их протравливают мышьяком, а потом покрывают илом». (И это после того, как я его съел!).

Гербарии. Впрочем, меня не слишком заинтересовали ни они, ни грибы, ни сушённые морские коньки.

Винные лавки, где продавались маринованные змеи.

— Нет, Джон, маринованную змею я есть не буду.

— О, это очень полезно, — ответил он, явно наслаждаясь моим отвращением, — Яд, добавленный в вино, творит чудеса.

— Например?

— Лечит ревматизм. Улучшает потенцию.

К счастью, ни то, ни другое мне не требовалось.

— Учту. Но на сегодня с меня хватит.

И мы вернулись на виллу.

— Если встанете рано утром, — сказал он на прощание , — Я покажу вам нечто интересное. Из области спорта.

— О, я как раз занимаюсь спортом.

— Тогда я заеду к семи, о'кэй? В Ботаническом саду проводятся бои с тенью. Захватывающее зрелище.

— Эй-о'кэй, — ответил я.

— Приятного вечера, Оливер!

— Спасибо.

— Вообще-то в Гонконге каждый вечер — приятный, — добавил он.

— Марси, это как будто во сне, — сказал я.

Полчаса спустя мы были в море. Солнце заходило. Джонка везла нас по направлению к Абердину, «Плавучим ресторанам». Повсюду сверкала иллюминация.

— Поговорка говорит про тысячи огней, — ответила мисс Биннендэйл, — мы только начали, Оливер.

Ужин при свечах, причём рыба, которую мы выбирали, ещё плавала. А я попробовал вина из (ау, ЦРУ!) Красного Китая. Оно оказалось отличным.

Обстановка была настолько же сказочной, насколько банальными наши тексты. В основном о том, чем она занималась весь день (мои реплики сводились к «Вау!» и «С ума сойти»).

Она позавтракала со всеми бюрократами от Финансов.

— Одни чокнутые англичане, — прокомментировала она.

— Это британская колония, ты же знаешь.

— И всё равно. Их самая большая мечта — чтобы Её Величество Королева приехала сюда и самолично открыла новое поле для крикета.

— Ничего себе! Здорово. Готов поспорить, что она в конце концов так и сделает.

Принесли десерт. Мы перешли к обсуждению Великого Бегства, точнее — последних двух суток.

— Джон Хсианг интересный парень, — сказал я, — и хороший гид. Но я не полезу на Викторию, пока не буду уверен, что на вершине смогу держаться за руки с тобой.

— Давай так. Встречаемся там завтра и идём смотреть закат.

— Великолепно.

— В пять вечера, — добавила она, — на самом пике Пика.

— Так выпьем за это, вином комми, — предложил я.

Мы поцеловались и отплыли.

Как убить время до сумерек на вершине горы Виктория?

Ну, во-первых, бои с тенью. Джон знал каждое движение. Абсолютное владение силой впечатляло. Потом он предложил посмотреть коллекцию нефрита в Тигровых садах, а после попробовать на завтрак дим сум. Я сказал, что не имею ничего против, по крайней мере пока мне не предлагают съесть змею.

Ещё спустя пятьдесят семь кадров «Кодаколора» мы пили чай.

— Чем занимается Марси сегодня? — поинтересовался я. Мне хотелось облегчить задачу Джону, который, в конце концов был администратором, а не гидом.

— Встречается с директорами фабрик, — ответил он.

— У Биннендэйлов есть свои фабрики?

— Не совсем свои. У нас просто эксклюзивные контракты. Это ключевое звено наших операций. То, что мы называем Гонконгским лезвием.

— И что же это?

— Люди. Или, как вы говорите в Штатах рабочая сила. Рабочий в США получает в день больше, чем гонконгский — в неделю. Другие — и того меньше.

— Какие другие?

— Не могут же подростки рассчитывать на взрослую зарплату. Они вполне счастливы получать половину. А в результате получается отличное платье, Made in USA, в несколько раз дешевле американских или европейских цен.

— Понимаю. Это круто.

Джон казался довольным тем, что мне удалось вникнуть в тонкости гонконгского «лезвия». О рабочей силе в путеводителях не говорилось ни слова, так что я рад был воспользоваться случаем.

— Например, — продолжал Джон, — когда двое претендуют на то же место, они могут договориться и поделить зарплату. Тем самым, работу получат оба.

— Неслабо, — сказал я.

— Неслабо, — улыбнулся он, оценив мой американский жаргон.

— Но это значит, что каждый работает полный рабочий день за половинную плату.

— Они не жалуются, — ответил мистер Хсианг, принимая счёт, — теперь проедемся по окрестностям?

— Эй, Джон, я бы осмотрел фабрику. Это возможно?

— Их в Гонконге тридцать тысяч, так что — вполне. Есть довольно большие, есть чисто семейные. Что вам нравится?

— Как насчёт небольшой экскурсии по фабрикам Марси?

— Эй-о'кэй, — ответил он.

Первая остановка оказалась в окрестности Каулуна, которую вы не найдёте ни на одной из открыток Гонконга. Тесной. Грязной. Солнце почти не попадало сюда. Нам приходилось прокладывать себе дорогу среди толп людей, теснившихся на улицах.

— Станция Номер Один, — объявил Джон, после того, как мы припарковались во дворе, — изготовление рубашек.

Мы вошли.

И внезапно я обнаружил, что попал в XIX век. В Фолл Ривер, штат Массачусетс.

Это была потогонная фабрика.

И, чёрт побери, другого подходящего слова у меня не нашлось. Потогонка.

Тесная, тёмная и душная.

Несколько десятков женщин лихорадочно работали, склонившись над швейными машинками.

Всё это в тишине, нарушаемой только щёлканием и гулом, говорившими о продуктивности.

Точно, как на фабриках Амоса Бэрретта.

Куратор поспешил к нам, чтобы приветствовать Джона и меня, западного гостя. Мы начали осмотр. А посмотреть было на что. Максимум зрелищ при минимуме места.

Куратор болтал на китайском. Джон объяснил мне, что тот гордится тем, как эффективно могут его леди производить продукцию.

— Рубашки у них получаются потрясающие, — прокомментировал Джон.

Он остановился и показал на женскую фигуру, торопливо скармливающую рукава рубашек в алчные челюсти машины.

— Смотрите. Фантастическая двойная строчка. Высочайшее качество. Сегодня в Штатах вы такого уже не найдёте.

Я посмотрел.

К сожалению, Джон выбрал не слишком удачный пример. Не в плане работы, но работницы.

— Сколько лет этой девочке? — спросил я.

Девочка молча работала, не обращая на нас ни малейшего внимания. Ну может, чуть прибавила темп.

— Ей четырнадцать, — сообщил куратор .

Похоже, он-таки понимал по-английски.

— Джон, это же полнейшая чушь, — очень спокойно сказал я, — ребёнку лет десять. Максимум.

— Четырнадцать, — как попугай, повторил куратор. Вмешался и Джон:

— Оливер, это законный минимум.

— Я не обсуждаю закон, я просто говорю, что девочке десять лет!

— У неё есть карточка, — заявил куратор. Похоже, язык он знал вполне прилично.

— Давайте посмотрим, — предложил я. Вежливо. Разве что не добавив «Пожалуйста». Джон бесстрастно наблюдал, как куратор попросил у девочки удостоверение. Она была в панике. Господи, как ей объяснить, что это не облава?

— Вот, сэр.

Босс помахал картой. Фотографии на ней не было.

— Джон, — сказал я, — тут нет карточки.

— Карточка не требуется, если вам меньше семнадцати, — ответил он.

— Понимаю, — сказал я. Они нетерпеливо смотрели на меня, от души желая двинуться дальше.

— Короче говоря, — продолжил я, — ребёнку дали карту старшей сестры.

— Четырнадцать, — снова выдохнул куратор. Он вернул девочке её удостоверение. Она облегчённо отвернулась и принялась работать даже быстрее, чем до того. При этом украдкой поглядывая на меня. Чёрт, а если она покалечится?

— Скажите ей, пусть не беспокоится, — сказал я Джону.

Он произнёс что-то на китайском и она продолжила работу, больше не обращая на меня внимания.

— Чаю, пожалуйста? — куратор с поклоном пригласил нас в загородку, служившую ему офисом.

Джон мог видеть, что номер не прошёл.

— Послушайте, — сказал он, — она делает работу для четырнадцатилетних.

— А получает? Вы говорили, что платите подросткам половину.

— Оливер, — невозмутимо ответил Джон, — она приносит домой десять долларов в день.

— Великолепно, — сказал я и добавил, — гонконгских долларов. В американских баксах это доллар восемьдесят, так?

Куратор протянул мне рубашку.

— Он предлагает вам оценить качество работы, — перевёл Джон.

— Великолепное, — согласился я, — двойная строчка высшего класса (что бы это значило?). Вообще-то, я сам ношу такие.

Видишь, на этих рубашках лейбл «Mr. B.». Их будут носить в этом году вместе со свитерами.

Потягивая чай я размышлял, знает ли неземная мисс Нэш, в своём старом добром Нью-Йорке, какой ценой делаются прелестные вещички, которые она продаёт?

— Давайте двинемся, — предложил я Джону.

Мне не хватало воздуха.

Поговорим о погоде.

— Летом здесь должно быть зверски жарко , — предположил я.

— Очень влажно, — согласился Джон.

Всё это мы уже проходили, и как вести партию знаем.

— Как в августе в Нью-Йорке, так?

— Примерно.

— Это в какой-либо мере... замедляет темп работ?

— Прошу прощения?

— Я не заметил ни одного кондиционера.

Он посмотрел на меня.

— Это Азия, Оливер, не Калифорния.

Мы тронулись с места.

— А у вас в квартире есть кондиционер? — выяснял я.

Джон Хсианг снова посмотрел на меня.

— Оливер, — мягко сказал он, — это Восток. Здесь у рабочих другие желания.

— В самом деле?

— Да.

— А вам не кажется, Джон, что даже здесь, в Азии, среднестатистический рабочий желает хотя бы заработать на еду?

Он не ответил.

— Итак, -продолжал я, — вы согласны, что доллара восемьдесяти в день для этого недостаточно?

Похоже, мысленно он делал из меня отбивную — всеми известными приёмами каратэ.

— Здесь люди работают по-другому, — убеждённо заявил он, — наши женщины не тратят часы, листая журналы в салонах красоты.

Похоже, что именно так он представлял себе будни моей матери.

— К примеру, — добавил он, — девочка, которую вы видели. Вся её семья работает здесь. А её мать шьёт и по вечерам.

— У себя дома?

— Да.

— А, — сказал я, — то, что называется «домашней работой», верно?

— Верно.

Я выждал секунду.

— Джонни, вы же заканчивали Школу Бизнеса. Вы должны помнить, почему в Штатах такая работа считается незаконной.

Он улыбнулся:

— Вы не знаете законов Гонконга.

— Кончай ты, трахнутый лицемер!

Джон ударил по тормозам, машину занесло.

— Я не обязан терпеть оскорбления, — сказал он.

— Ты прав, — ответил я и открыл дверь. Но, чёрт побери, перед тем, как выйти, я должен был заставить его выслушать ответ.

— Такая работа незаконна, — мягко процитировал я, — «в силу того, что она позволяет платить меньше минимума, установленного профсоюзом. Те, кто согласен работать так, получает то, что им соглашаются давать. Как правило — ноль».

Джон Хсианг посмотрел на меня.

— Выступление закончено, мистер Либерал? — поинтересовался он.

— Да.

— Тогда послушайте о фактах здешней жизни. Здесь не вступают в профсоюзы, в силу того, что люди хотят делиться заработком, и они хотят, чтобы их дети работали, и они хотят делать часть работы дома. Врубаешься?

Я не ответил.

— И к твоему чёртовому адвокатскому сведению, — заключил Джон, — в Колонии Гонконг не существует минимума зарплаты. Теперь можешь проваливать в преисподнюю!

Он сорвался с места раньше, чем я успел сообщить ему, что уже побывал там.

35.

Объяснения, почему мы поступаем в этой жизни так или иначе многочисленны и сложны. Подразумевается, что взрослые люди живут, руководствуясь логикой. То есть обдумывают поступки, перед тем, как их совершить.

Скорее всего, они никогда не слышали того, что рассказал мне доктор Лондон. Уже после того, как всё кончилось.

Фрейд — да, сам Фрейд — однажды сказал, что в малом мы конечно должны руководствоваться рассудком.

Но в по-настоящему важных решениях надо поступать так, как говорит нам наше бессознательное.

Марси Биннендэйл стояла на высоте восемнадцать сотен футов над гонконгской гаванью. Начинались сумерки. Город зажигал огни.

Дул холодный ветер. Он играл её волосами, когда-то мне это казалось красивым.

— Привет, друг мой, — позвала она, — посмотри вниз на эти огни. Отсюда мы можем увидеть всё.

Я не ответил.

— Показать интересные места?

— Насмотрелся сегодня днём. С Джонни.

— А-а, — сказала она.

Потом до неё дошло, что я не улыбаюсь ей в ответ. Я смотрел на неё снизу вверх, удивляясь, что мог почти... любить эту женщину.

— Что-то не так? — спросила она.

— Всё.

— Например?

Я тихо ответил:

— У тебя в потогонках работают маленькие дети.

Марси помедлила секунду.

— Все так делают.

— Марси, это не оправдание.

— Кто бы говорил, — холодно ответила Марси, — мистер Бэрретт, Массачусетская текстильная мануфактура!

Я был готов к этому.

— Это не довод.

— Ещё какой! Они воспользовались ситуацией там, так же, как мы — здесь.

— Сто лет назад. Я не был там и не мог сказать, что меня это не устраивает.

— Ты абсолютный ханжа, — сказала она, — тебя что, выбрали, чтобы изменить этот мир?

— Послушай, Марси. Я не могу изменить его. Но точно знаю, что и присоединяться не хочу.

Она тряхнула головой.

— Оливер, вся эта чёртова либеральная чушь — всего лишь предлог.

Я смотрел на неё и не отвечал.

— Тебе хочется поставить точку. И тебе нужно хорошее оправдание.

Я не стал говорить, что мог бы, чёрт побери, найти оправдание и получше.

— Кончай, — сказала она, — ты врёшь сам себе. Даже если бы я пожертвовала всё на благотворительность и поехала учительницей в Аппалачи, ты бы нашёл другую причину.

Я обдумал это. Единственное, в чём я был сейчас уверен, что мне хочется уйти.

— Может быть, — допустил я.

— Тогда какого чёрта ты просто не скажешь, что я не нравлюсь тебе?

Она не казалась расстроенной. Или рассерженной. Но не могла и вернуть до конца своё легендарное хладнокровие.

— Нет. Ты нравишься мне, Марси. Я просто жить с тобой не смогу.

— Оливер, — тихо ответила она, — ты не сможешь жить ни с кем. Тебя до сих пор заклинило на Дженни, и ты не хочешь новых отношений.

Я не смог ответить. Она на самом деле ударила меня, вспомнив Дженни.

— Послушай, я ведь знаю тебя, — продолжала она, — всё эти твои глубокие переживания — просто красивый фасад. А на самом деле — общественно-приемлемое оправдание своего траура.

— Марси?

— Да?

— Ты холодная и бессердечная сучка.

Я повернулся и начал спускаться.

— Подожди, Оливер.

Я обернулся.

Она стояла там же. И плакала. Очень тихо.

— Оливер... Ты нужен мне.

Я не ответил.

— И, мне кажется, я нужна тебе, — сказала она. Секунду я не знал, что делать.

Я смотрел на неё. Я знал, в каком безнадёжном одиночестве она остаётся.

Но в этом-то и заключалась проблема.

В нём же был и я.

Я повернулся и пошел вниз по Остин-Роуд. Не оглядываясь.

Опускалась ночь.

И мне хотелось утонуть в ней.

36.

— Ваше мнение, доктор?

— Думаю, лимонного безе.

Доктор Джоанна Стейн наклонилась над стойкой и взяла ломтик пирога. Он и два черешка сельдерея — вот и всё, что составляло её завтрак. Джоанна уже успела сказать, что сидит на диете.

— Объесться можно, — прокомментировал я.

— Ничего не могу с собой поделать. Обожаю хорошо поесть. Сельдерей — просто способ обмануть себя.

Это было спустя две недели после возвращения. Первые дни я чувствовал только усталость, потом — злость. И наконец, вернувшись туда же, с чего начинал — одиночество.

С одной лишь разницей.

Два года назад все чувства заглушало горе. Сейчас я знал, что всё, что мне нужно — чьё-нибудь общество. Просто приятное общество. Я не мог ждать или тянуть.

Единственное, что мешало позвонить Джоанне Стейн — это необходимость сочинить какую-нибудь чушь, чтобы объяснить своё исчезновение.

Она не стала задавать вопросов.

Когда я позвонил, она просто сказала, что рада слышать меня. Я пригласил её поужинать. Она предложила встретиться за завтраком прямо в больнице.

Когда я приехал, Джоанна поцеловала меня в щёку. Я поцеловал её в ответ. Мы поинтересовались друг у друга, как дела и ответили, не вникая в детали. Оба работали, оба были дико заняты. И так далее. Она спросила о моей практике, я рассказал анекдот о Спиро Агню. Она рассмеялась. Нам было легко друг с другом.

Потом я спросил о её практике.

— Заканчиваю в июне, слава Богу.

— А дальше?

— Два года в Сан-Франциско. Клинический госпиталь и человеческая зарплата.

Сан-Франциско, как я немедленно прикинул — это несколько тысяч миль от Нью-Йорка. Оливер, тупица, не упусти и этот шанс.

— Калифорния — это здорово, — сказал я, чтобы выиграть время.

Мой социальный календарь призывал провести уикэнд в Крэнстоне. Что, если предложить ей составить мне компанию? Просто так, по-дружески? Познакомить их с Филом. А там, может что-то и получится.

Тут до меня дошёл её ответ на мою последнюю реплику:

— Это не просто Калифорния. У меня там парень.

Ох. Парень. Довод. Жизнь идёт без тебя, Оливер. Или ты думал, она будет чахнуть в ожидании?

Надеюсь, моё лицо не выдало разочарования:

— Я очень рад. Доктор?

— Естественно, — улыбнулась она, — кого ещё я могла встретить на этой работе?

— Музыкант?

— С грехом пополам играет на гобое.

Всё, Оливер, хватит ревнивых расспросов. Теперь покажи, что тебе всё равно и смени тему.

— Как Его Величество Луис?

— Такой же чокнутый, как и всегда, — ответила она, — все передают тебе приветы и приглашают в любое воскресенье....

Нет. Не хочу встречаться с гобоистом.

— Здорово. Загляну как-нибудь, — соврал я.

Пауза. Я допивал кофе.

— Эй, Оливер, я могу быть полностью откровенной с тобой? — таинственно прошептала она.

— Конечно, Джо.

— Мне очень стыдно, но... ещё кусочек пирога, если можно.

Я галантно добыл ещё один, притворившись, что беру его для себя. Доктор Джоанна Стейн изобразила вечную признательность.

Наше время подходило к концу.

— Удачи в Сан-Франциско, Джо, — пожелал я на прощание.

— Не пропадай пожалуйста.

— Да. Непременно.

И медленно побрёл к своему офису.

Перелом наступил спустя три недели.

Случилось то, чем отец грозился уже давно: ему стукнуло шестьдесят пять. Отмечали у него в офисе.

Из-за снега мой автобус опоздал на час. К тому времени, когда я добрался, большинство гостей уже успело основательно набраться. Вокруг меня колыхалось море серого твида. Каждый рассказывал, какой чудный парень — мой отец. Похоже, они собирались ещё и спеть об этом.

Я вёл себя, как полагается. Я беседовал с партнёрами отца и с их родственниками. Вначале — мистер Уорд, дружественное ископаемое с такими же ископаемыми в будущем детьми. Потом Сеймуры — некогда жизнерадостная пара, теперь озабоченная только одной проблемой: Эверетт, их единственный сын, служил пилотом во Вьетнаме.

Мама стояла рядом с отцом, принимая гонцов с дальних флангов Бэрреттовского предприятия. Появился там даже кто-то из профсоюза текстильщиков.

Узнать его оказалось несложно. Джейми Фрэнсис был единственным из гостей, не одетым в костюм от Брукса или Дж.Пресс.

— Жаль, что ты поздно, — сказал Джейми, — я бы хотел, чтоб ты слышал мою речь. Смотри — всё правление уже здесь.

Он показал на стол. Золотые часы на нём показывали 6:15.

— Твой отец — хороший человек. Ты должен гордиться, — продолжал он, — Я сижу с ним за одним столом уже почти тридцать лет, и могу сказать тебе, что никого лучше среди них нет.

Я кивнул. Похоже, Джейми собирался прокрутить для меня повтор своего выступления.

— Если вспомнить пятидесятые. Собственники разбегались, как крысы и переводили предприятия на Юг. Оставляя своих людей на произвол судьбы.

Это не преувеличение. Промышленные центры Новой Англии теперь — почти города-призраки.

— Но твой отец усадил нас тогда и сказал: «Мы остаёмся. Теперь помогите нам выдержать конкуренцию».

— И? — сказал я, как будто он нуждался в поощрении.

— Нам требовались новые машины. Ни один банк не решился финансировать этого.

Он перевёл дыхание.

— Тогда мистер Бэрретт рискнул собственными деньгами. Триста миллионов баксов, чтобы спасти нашу работу.

Отец никогда не рассказывал об этом. Но и я никогда не спрашивал.

— Конечно, ему сейчас нелегко приходится, — сказал Джейми.

— Почему?

Он посмотрел на меня и произнёс всего два слога:

— Гонконг.

Я кивнул.

Он продолжал:

— И Формоза. И теперь это началось в Южной Корее. Что за чёрт!

— Да, мистер Фрэнсис. Это нечестная игра.

И я знал, что говорю.

— Я бы высказался и покрепче, если бы не был в гостях у твоего отца. Он на самом деле хороший человек, Оливер. Не такой, прошу прощения, как некоторые другие Бэрреты.

— Да, — сказал я.

— Честно говоря, — добавил Джейми, — мне кажется именно поэтому он так старается быть честным с нами.

Внезапно я посмотрел на своего отца и увидел совершенно другого человека. Единственного, кто разделял со мною чувство, которое я никогда не подозревал в нём.

Но в отличие от меня он сделал намного больше, а не просто говорил о нём.

Справедливость восторжествовала в ноябре.

После нескольких сезонов неудач Гарвард надрал задницу Йелю в футболе. Четырнадцать — двеннадцать. Решающими факторами стали Господь Бог и наша линия защиты. Первый наслал могучие ветры, дабы воспрепятствовать игре Масси, вторая остановила финальный прорыв Эли. Наша трибуна на Солджерс Филд расцветала улыбками.

— Хорошо, — сказал отец, когда мы возвращались в Бостон.

— Не просто хорошо — потрясающе! — ответил я.

Верный признак того, что взрослеешь: начинаешь болеть за Гарвард всерьёз.

Но, как я и сказал, главное — мы выиграли.

Отец припарковался у своего офиса на Стейт-Стрит.

И мы направились в ресторан, чтоб насладиться лобстером и банальностями.

Он шагал энергично, как всегда. Несмотря на возраст, пять дней в неделю он занимался греблей на Чарльзе. Он был в форме.

Наш разговор тщательно удерживался в русле футбольной тематики. Отец никогда не спрашивал (я уверен, что и не спросит) о том, чем кончилась история с Марси. Как не затронет и других тем, которые считает запретными.

Так что в наступление пошёл я.

Когда мы проходили мимо офиса «Бэрретт, Уорд и Сеймур», я сказал:

— Отец?

— Да?

— Я хотел бы поговорить с тобой о... Фирме.

Отец посмотрел на меня. Он не улыбнулся. Но это стоило ему напряжения всех мышц. Атлеты, вроде него не расслабляются, пока не пересекут финишную черту.

Это не было внезапным порывом. Но я никогда не рассказывал отцу, какими сложными путями пришёл к решению стать...частью Дела. И сколько времени заняло это решение.

Я обдумывал его каждый день (и каждую ночь) , с тех пор, как вернулся с того дня рождения, больше полугода назад.

Начать с того, что я никогда не смогу снова полюбить Нью-Йорк.

Это не тот город, который может вылечить от одиночества. А то, что мне было нужно больше всего — вернуться к людям. Куда-нибудь.

И, может быть дело не в том, что я посмотрел на свою семью другими глазами. Может, мне просто хотелось домой.

Я перепробовал так много разного, лишь бы не быть тем, кто я есть.

А я — Оливер Бэрретт. Четвёртый.

37.

Декабрь, 1976.

Я в Бостоне уже почти пять лет. Работал в паре с отцом, пока он не ушёл в отставку. Признаюсь, первое время мне не хватало моей адвокатской практики. Но, по мере того, как я входил в курс дел, пришло понимание, что то, чем занимаются «Бэрретт, Уорд и Сеймур» — не менее важно. Компании, которым мы помогаем оставаться на плаву — это ведь новые рабочие места. Есть, чем гордиться.

Кстати, о рабочих местах. Все наши предприятия в Фол Ривер процветают. Единственное место, где тамошних рабочих преследуют неудачи — на футбольном поле.

Каждое лето рядовые работники встречаются там с командой правления. С момента моего вступления в должность, победам рабочего класса на этом фронте пришёл конец. Думаю, они всей душой ждут, когда я уйду на покой.

«Уолл Стрит Джорнал» не упоминает всех финансируемых нами предприятий. Ничего не пишут, например, о «Булочной Фила»...в Форт-Лоудердэйл. Серые и холодные зимы Крэнстона осточертели и Филу, а лето во Флориде оказалось слишком сильным соблазном.

Он звонит мне раз в месяц. Я интересуюсь его социальной жизнью, зная, что в тех местах масса подходящих леди. Он уходит от ответа с неизменным: «Поживём — увидим». И быстро переводит разговор уже на мою социальную жизнь.

А с ней всё отлично. Я живу на Бикон Хилл, мечте всех выпускников колледжей. Заводить друзей не слишком сложно. И не только из бизнесса. Ко мне часто заглядывает Стенли Ньюман, джаз-пианист. Или Джианни Барнеа, почти-что-великий художник.

И, разумеется, я не теряю связей со старыми друзьями. У Симпсонов маленький сын, и Гвен ждёт второго. Они останавливаются у меня, когда заезжают в Бостон на фубол, или что-то вроде. (Комнат у меня достаточно).

Стив говорил, Джоанна Стейн вышла замуж за Мартина Яаффе, офтальмолога и гобоиста. Они живут на Побережии.

Согласно заметке, промелькнувшей в «Таймс», недавно состоялась свадьба мисс Биннендэйл. Парня зовут Престон Элдер (тридцать семь лет, адвокат из Вашингтона ).

Полагаю, матримониальная эпидемия в конце концов затронет и меня. В последнее время я часто стал встречаться с Анни Гилберт, моей дальней кузиной. Насколько это серьёзно, пока сказать не могу.

Тем временем, спасибо всем хоккейным болельщикам, проголосовавшим за меня, я — шэф команды Гарварда. Это — хороший повод заезжать в Кембридж и притворяться тем, кем я перестал быть. Студенты выглядят намного моложе и немного хипповее. Но кто я, чтобы судить об этом? Моя должность обязывает носить галстук.

Итак, жизнь прекрасна и удивительна. Дни насыщенны до предела. Я получаю массу удовольствия от своей работы. Да, я Бэрретт и это моя Ответственность.

Я до сих пор в отличной форме. Бегаю вдоль русла Чарльза каждый вечер.

Сделав пять миль, я могу видеть огни Гарварда — прямо по ту сторону реки. И те места, где я был когда-то счастлив.

Я ухожу в темноту, вспоминая всё, просто, чтобы убить время.

Иногда я спрашиваю себя, что было бы со мной, если б Дженни была жива.

И отвечаю:

Я тоже был бы жив.