Итамар К.

III.

Каманский оказал честь Итамару, проводив его до самого выхода из отеля. Там, возле крутящейся двери, он подбадривающее похлопал его по плечу и пожелал успеха на встрече в академии.

Итамар на минуту остановился под вывеской, размышляя, куда бы пойти. Он устал, и ему хотелось пить — а в этот полуденный час во влажном воздухе уже скопилась духота. В конце концов он решил выпить чего-нибудь прохладительного в соседнем кафе. «Как можно делать фильм, будучи зависимым от такого человека?» — думал он, переходя дорогу.

Все столики, вынесенные на тротуар перед кафе «Дрейфус», были заняты. В какой-то момент Итамару показалось, что пара туристов, покончивших со своим мороженым, собирается уходить, но тут он услышал, как мужчина стал читать своей спутнице вслух по-английски «Путеводитель по Святой земле»: «Если вы хотите почувствовать особую атмосферу этого многокрасочного города, — читал он, — нет ничего лучше, чем просто прогуляться. Разве не удовольствие посидеть недалеко от моря в одном из кафе на улице Кальман? За приемлемую цену можно заказать кофе и пирожное в знаменитом кафе «Дрейфус»; нежась под ласковым солнцем и восхищаясь типичным средиземноморским пейзажем, вы почувствуете электризующую, даже немного космополитическую атмосферу, царящую здесь. Кто знает, может, в этот самый момент, между глотками вина, принимаются судьбоносные решения в сфере политики, бизнеса или культуры этой маленькой, молодой и бурлящей страны».

Турист отложил книгу. Он и его жена поступили согласно рекомендации и стали через очки обозревать окрестности.

На другой стороне улицы они увидели четырехэтажные, стоящие на голых бетонных столбах, оштукатуренные дома с ухоженными балконами, окна, закрытые пластиковыми жалюзи, через щели которых можно было кое-что разглядеть из жизни обитателей, крошечные палисадники с сероватыми кустиками или деревцами — листьев на них было мало.

Поскольку Итамар пока что не был своим в Тель-Авиве, сказанное в путеводителе не вызвало у него протеста. Ему не дано еще было понять, что наивных гостей из-за границы бессовестно обманывают. Если бы он лучше разбирался в жизни города, то знал бы то, что наверняка известно наглому составителю справочника: постоянные посетители «Дрейфуса» предпочитают общаться внутри кафе. Только там, между старыми добрыми стенами, пожелтевшими от табачного дыма и многолетней пустопорожней болтовни, есть шанс услышать действительно важные разговоры вроде тех, что упомянуты в путеводителе.

Внутри можно было ощутить особую магнетическую атмосферу этого места. Женский смех время от времени прорывался сквозь общий гул, хорошенькие официантки — ими служили студентки, подрабатывающие здесь в летние каникулы, — ловко двигались между тесно поставленными столиками, фотографии старого Тель-Авива и его известных деятелей висели на стенах, дополняя причудливую мозаику лиц и одежд — здесь ведущий телевидения, там писатель… Неужели они могут сидеть вот так и разговаривать как обыкновенные люди? Наверно, жизнь научила их абстрагироваться от постоянно устремленных на них взглядов.

Итамар, совсем уже отчаявшийся было найти свободное место, вдруг, к своему удивлению, увидел за одним из столиков Мишу Каганова и рядом с ним пустой стул. Не иначе как перст судьбы! В преддверии заседания комиссии Итамар сам не стал бы искать встречи с Кагановым, но коль скоро тот оказался рядом, почему бы не воспользоваться случаем? Если Каганов, конечно, не против.

Знаменитый режиссер оказался на удивление дружелюбным. Несмотря на то что встречались они лишь однажды — в офисе Фонда Лимлиха, созданного для поощрения молодых деятелей искусства — там Итамар безуспешно пытал судьбу в первую неделю после возвращения в Израиль, — Каганов широким жестом указал ему на свободный стул:

— Дай мне только закончить дела с двумя этими милыми девушками, и я смогу говорить с тобой обо всем на свете.

Обе женщины улыбнулись Итамару. Перед ними лежали раскрытые тетради. Та, что помоложе, взяла листок с вопросами, но, видимо, передумала и положила свои записи на стол.

— Я поразилась, увидев, что ваш фильм включен в эту книгу, — сказала она. — Не могла себе представить, что израильская лента получит такое признание.

— Ваш фильм ни в чем не уступает другим, упомянутым в книге, — вмешалась ее подруга, — но мы же знаем, как это происходит там, в большом мире. К нам до сих пор относятся не так, как к другим.

— Они готовятся к выступлению на семинаре и хотят получить у меня ответы на некоторые вопросы, — пояснил Каганов.

Итамар почувствовал себя как дома. Настроение, испортившееся от встречи с Каманским, на удивление улучшилось. Здесь в кафе, вдали от людей типа Каманского, он почувствовал свою принадлежность к роду человеческому. Проснулось вдруг незнакомое волшебное чувство, что скитания его по свету закончились, что, войдя в это необыкновенное кафе, он ощутил почву под ногами. Богатую почву, на которой он сможет расцвести, завоевать признание. Большой мир вокруг… Он посмотрел на двух красивых женщин, что сидели напротив него, на Каганова, с такой душевной теплотой предложившего ему место рядом с собой, и на лице его сама собой расплылась улыбка.

— Они работают над темой «Женщина как сексуальный объект в израильском кино», — продолжал объяснять Каганов. Он снова повернулся к своим собеседницам: — Ты, Мерав, конечно, имеешь в виду книгу «Женщину и целлулоид. Отражения и значения» Маргарет Блюменталь из Брандайза?

— Да, именно эту книгу, откуда вы знаете? — поразилась Мерав.

— Для вас — я знаменитый режиссер, правильно? — расхохотался Каганов. — Не отвечайте, это так. Но я еще не достиг такой степени величия, чтобы перестать интересоваться, что пишут о моей персоне в специальной литературе. И, надеюсь, никогда не дойду до такого высокомерия, такого гипертрофированного самодовольства. Это серьезная книга. Но в том, что касается анализа моего фильма … в ней есть, мне кажется, некий изъян.

— Вы, наверно, имеете в виду то, как здесь раскрывается смысл противоречия — по-моему, потрясающего, — между светлыми волосами на голове Галит и черными волосами на ее лобке? — спросила Мерав с воодушевлением. — Эти кадры произвели необыкновенное впечатление не только на меня, но и на всех, кто у нас на факультете видел вашу ленту. Профессор Гавриэлов посвятил этому мотиву целую лекцию. Вот здесь я записала: «Ясно, что речь идет о внутрикультурном конфликте, находящем свое выражение, в частности, во внешнем облике человека — в данном случае Галит, — но это еще и символика противоречия между мыслящим мозгом и мозгом либидоистичным или, если мы обратимся к области биологии, то между фронтально-мыслительной частью общественного мозга и инстинктивной его частью». Я совершенно согласна с профессором, могу подписаться под каждым его словом. И мне кажется, что Блюменталь упускает нечто очень важное, видя в вашей сцене сексуальную фиксацию режиссера… — Мерав на минуту прервала свою речь и быстро перелистала тетрадь.

— Как она интерпретирует это? Вот я переписала: «Вращение вокруг лобка, сосредоточенность режиссера, то бишь его сексуальность, выраженная в концентрации конуса света на волосах лобка, в то время, как все остальное остается во тьме…».

Студентка подняла глаза от тетради. Поразмыслив, она попыталась выразить свои мысли с большей ясностью:

— По-моему, ее основная ошибка в зацикленности на либидо режиссера, — объяснила она. — И это вместо того, чтобы сосредоточиться на самом произведении и либидо героев, созданных автором, символизирующих человеческое общество.

Итамар медленно размешивал холодный кофе — наконец ему принесли заказ. Некое смущение закралось в его сердце. Ощущение душевного комфорта, домашней атмосферы, охватившее его лишь минуту назад, несколько притупилось. Зато глаза радовались ничуть не меньше. Из-под большой круглой шляпы девушки падали на молодые открытые плечи роскошные волосы. И то и другое — шляпа и волосы — притягивали взгляд к карим глазам и чувственному рту.

— Она не понимает и более серьезные вещи, — сказал Каганов, — поскольку плохо знакома с нашим обществом, с нашей сложной культурой.

— Я точно знаю, что вы имеете в виду, — сказала другая студентка, сняв очки и встряхнув короткими волосами.

Судя по голосу, она была старше подруги. Итамар заметил тонкие морщинки в уголках ее глаз.

— Мерав, я с тобой не согласна, — заявила она. — Я тоже считаю эту сцену гениальной — может, не стоит повторяться — феллиниевской или, скорее, феллиниевски-пазолиниевской, но, по-моему, конфликт здесь связан с динамикой значения женских волос в мировой, а также в нашей литературе и вообще в искусстве. Настоящая революция! Ведь это же не что иное, как острая критика любовных отношений в жизни нашего поколения: мотив мягких и длинных женских волос и того, что они символизировали — то есть нежности первой любви, — сменяется мотивом нынешней отчужденной любви. Недаром камера движется вниз к коротким и жестким волосам лобка. Галит могла лежать головой и в другую сторону кровати, и тогда камера поднималась бы, а не опускалась.

«Ее голос на удивление похож на голос Сильвии, — подумал Итамар. — И возраст подходит. Сможет ли она сыграть ее?».

С тех пор как Итамар вернулся в Израиль, он часто присматривался к прохожим на улице, примеряя их на роли в своем фильме. Но это было просто игрой. Он знал, что ему придется искать среди профессиональных актеров, кто сможет сыграть Шауля Меламеда, Жюльетт Жиро, Эрика Бруно и Сильвию. И как бы хороша ни была актриса, Сильвии трудно будет справиться с тем, как она изображает ее самое на экране.

— Ты не сможешь избежать фальши, — утверждала Сильвия, когда они в сотый раз говорили о фильме и Итамар пытался получить ее согласие. — Любая попытка воплощения на экране реальной жизни неизбежно привносит элемент фальши.

— Но ведь при этом можно убрать несущественное и подчеркнуть главное, — возражал Итамар. — Несущественное в нашей жизни само по себе есть фальшь. Разве важно, что в конце жизни Черчилль, как пишут, ходил по дому голый? Какое это имеет значение? Пьеса или фильм могут высветить главное — правду.

В конце концов он убедил ее.

Недавно, мучаясь одиночеством, Итамар собрался было написать Сильвии и предложить ей приехать в Израиль. Но в последний момент отказался. Ведь что будет означать такое предложение и что в результате может произойти между ними? Он не знал, каковы ее чувства к нему… Да и вообще, что ей делать в Израиле? Интересно, начала ли она снова давать концерты? Удивительное дело! Такая талантливая пианистка готова была отказаться от собственной карьеры и подчинить себя Меламеду. Это потому, что она признавала его «особость», его огромный талант, объяснила Сильвия Итамару, когда он спросил ее об этом. Итамар понял, что она помогала Меламеду не только из любви к нему, но главным образом из желания участвовать в его творчестве.

Размышления об искусстве и его высоком предназначении вернули Итамара к его фильму. Скоро, когда его идеи начнут претворяться в жизнь (с помощью Каманского, как он себе напомнил), он поймет, чего стоит как режиссер.

Студентка, чей голос напомнил ему Сильвию, снова надела очки и приготовила ручку. «В ней есть что-то притягательное», — подумал Итамар.

— Я хотела спросить вас, Миша, — обратилась она к Каганову, — не повлияла ли здесь на вас строчка Одеда Бавли: «Сияние твоих волос как срама свет»? Я не могла не вспомнить об этих стихах, в особенности об этой строке, когда увидела сцену с Галит в «Незрелом винограде».

Каганов не успел ответить, как вмешалась Мерав:

— Здесь, Рита, нет никакого противоречия. Это и прекрасно! В этом произведении так много разных аспектов и смыслов! Невероятно! Чем больше мы говорим о фильме, тем больше пластов в нем обнаруживаем. Просто замечательно!

— Вы несколько перебарщиваете в своих похвалах, — улыбнулся Каганов. — Разумеется, Бавли повлиял на меня. Влияние такого поэта неизбежно. Но вообще-то вы коснулись очень интересного момента, о котором я до сих пор как-то не задумывался: почему так подчеркнуто движение камеры вниз? Я не уверен, что у меня есть ответ. Мне это кажется естественным. Волшебный процесс творчества сложен и трудно объясним. Так получилось — и это подошло. Факт.

— Но вы ведь задумали именно так? — спросила Рита.

— Художник не всегда полностью осознает или заранее обдумывает какие-то вещи, — неожиданно вмешался Итамар.

Он сам удивился, услышав свой голос, поскольку вовсе не собирался участвовать в дискуссии. Но его все больше тянуло к двум этим женщинам, особенно к старшей — Рите. Именно это и заставило его раскрыть рот. Рита выглядела не столь эффектно, как Мерав, но было в ней что-то особенное, дразнящее, сексапильное. И в том, как она посасывала дужку очков, и в том, как вздымалась ее полная грудь…

— То, что нам дарит мозг художника, его произведение, зависит от того, что у него внутри, — продолжал Итамар, — от того, чем наделила его природа и что он впитал на протяжении жизни. Сам того не желая, он ступает на тонкий канат и идет по нему в надежде не сорваться.

— Ты абсолютно прав! — откликнулся Каганов. — Я, например, бросаю в мировое пространство массу всякого рода вещей и вовсе не забочусь о том, чтобы они были у меня под контролем.

— Но как же тогда произведение приобретает законченную форму? — запротестовала Рита. — Неужели, записывая свои многозначные строфы, Бавли сделал это просто так, не продумав заранее? Разве можно себе представить, что такие слова могли лечь на бумагу сами по себе? Разумеется, я готова признать, что у Бавли мозг особый, что он способен выдавать потрясающие вещи.

И все же сколько вариантов, сколько переделок стоит за каждым стихотворением, за каждой строкой! Говорят, что он порой пишет стихотворение месяц, а то и год! — восторженно воскликнула она. — Сколько же тайн в творческом процессе!

— Именно это я и имел в виду — тайну. — Итамар возвратился к тому, с чего начал.

Чем больше он смотрел на Риту, тем больше ему хотелось говорить. И, глядя в ее голубые глаза, он спрашивал себя: «А может, пришло время покончить с одиночеством?».

— Как, к примеру, создается музыка? Вовсе не рациональным путем. Иногда самые поразительные результаты получаются без точно осознанного замысла. Разве мы знаем, что происходило в мозгу Моцарта или Пуччини, когда они сочиняли свои оперы? Имеем ли мы представление о том, как формируются музыкальные идеи?

— Вряд ли стоит сравнивать меня с Моцартом, — вмешался Каганов.

— Я привел его лишь как пример.

— В любом случае спасибо за пример, он льстит мне. Интересно, что Рита вспомнила строку из Бавли в связи с книгой Блюменталь. Бавли действительно оказал на меня сильное влияние, но Блюменталь вряд ли это известно. Возможно ли, чтобы Блюменталь поняла мой фильм со всеми его тонкостями, пребывая вне нашей культуры, нашей литературы, проблематики нашей жизни со всеми ее конфликтами? Вы заметили, что она никак не реагирует на линию фильма, связанную с сексуальными отношениями между израильтянкой, еврейкой и арабом?

— Вы правы! Как я не заметила? — изумилась Мерав. — Это ведь центральный мотив фильма!

— Однако же она не удостоила его вниманием. Но какие могут быть к ней претензии: ясно, что ей не удалось понять важности этого момента в моем фильме по той самой причине, что строфа Бавли — «сияние ее волос как срама свет» — не могла прийти ей в голову как возможная ассоциация. Как вообще можно ожидать такого понимания, если она живет не здесь, если она не в курсе духовных течений нашей жизни?

— Совершенно верно, — согласилась Мерав.

— Чтобы понять фильм, надо как следует познать общество, в котором он возник. «Незрелый виноград», разумеется, целиком и полностью мой собственный продукт. Но разве я сам не продукт нашего общества? Разве мои фильмы не были бы совершенно другими, не будь у меня багажа, приобретенного здесь в течение всей моей жизни? Так обстоит дело с любым творцом, о чем, собственно, и сказал Итамар. И это печально. Можно сказать — очень печально. Думая об этом, я погружаюсь в пучину депрессии.

Каганов поднял отпитую до половины кружку, меланхолично посмотрел на нее и допил до конца.

— Какой же напрашивается вывод? — продолжил он, смахнув пивную пену с губ. — Что на самом деле я понимаю в фильмах Куросавы или Трюффо, в их ассоциациях? Так же как Блюменталь не поняла темы Джамаля и Галит, так, быть может, я не понял, что заставило Тоширо Мифуне потянуться к жене Окадыв «Пьяном ангеле». Это, несомненно, центральный мотив у нас обоих. Кстати, вы знаете, что, в сущности, я был первым, кто «уложил» в одну постель еврейку и палестинца, — и, таким образом, поставил эту проблему в центр нашей духовной жизни?

— А я думала, что…

— Да, Рита, я знаю, что ты хотела сказать: Узи Бар-Нер. Неделю назад я снова слышал, как он по радио в «Творческой мастерской» хвалился, что первым сделал это. Если говорить об экранном воплощении, может, оно и так, но приоритет идеи… Сценарий моего «Незрелого винограда» был закончен за целый год до того, как Бар-Нер вышел со своим «Ударом пальца». У меня нет и тени сомнения, что он выхватил эту идею из моего сценария, который я дал ему прочесть. Прекрасно помню, как он отреагировал на мое новшество. Мне запомнилось каждое слово нашего долгого разговора втроем, на нем присутствовали и Амита и Косовский. Кстати, мы встретились тогда здесь, в «Дрейфусе».

Миша Каганов обвел глазами кафе. Сжал в раздумье губы.

— Если не ошибаюсь… да, мы сидели вон за тем столиком. — Он показал на дальний угол кафе. — Именно там. Я — спиной к стене, нет, пожалуй, лицом. Конечно, лицом, потому что Косовский сидел напротив меня, ясно помню его тень на фоне стены. Он гениально проанализировал фаллически-семитски-двунациональную символику этого мотива с его перевернутой круговой семантикой: завоевание-сдача. Впрочем, нет нужды возвращаться ко всем этим определениям, обо всем этом с тех пор много сказано и написано. Но тогда я получил урок, горький урок. Молод был и не верил, что может существовать такая вещь, как плагиат. Однако ничего не изменилось. Но главное, что эта идея повлияла на целое поколение творцов.

— Грустно думать, что человека порой не оценивают по заслугам, — сказал Итамар.

— Абсолютно с тобой согласна, — подтвердила Мерав.

— Что поделаешь, мир полон шарлатанов и идиотов, — бросил Каганов. В голосе его вдруг послышалась злость. — Только, пожалуйста, не жалейте меня. Главное — я сам знаю: это сделал я. Остальное не важно. Будем, однако, надеяться, что с тобой, Итамар, подобное не случится. Вы, может, слышали, девушки, Итамар собирается ставить фильм.

— В самом деле?! — воскликнула Мерав с воодушевлением.

— Такие, по крайней мере, ходят слухи, — с готовностью сообщил Каганов.

— Пока что я только написал сценарий и заинтересовал продюсера. Это мой первый фильм.

— Что за фильм? — спросила Рита, все более заинтересовываясь.

— Может, ничего еще и не выйдет. — Итамар уклонился от ответа. — Во всяком случае, пока я не уверен в осуществлении своего замысла, предпочел бы не говорить об этом.

Ритины зрачки в небесно-синем окаймлении были направлены прямо на Итамара, в глубь его глаз.

— Но я хочу знать, — почти прошептала она.

Была в ней некая возбуждающая сила, первобытная и примитивная. А может быть, и не примитивная, а, напротив, доведенная в результате тысячелетней шлифовки до высшей степени утонченности женская сексуальность. Ее дрожащие ресницы, язык, время от времени облизывающий губы, пальцы с красными ногтями, которыми она периодически проводила по каштановым волосам, — все идеально гармонировало друг с другом.

— Фильм о Шауле Меламеде, — вырвалось у Итамара.

— О нем?! — с волнением воскликнула Рита. — Он просто очарователен.

— Его жизнь была очень драматичной — классический материал для фильма. Годы тяжелой работы в душной звуконепроницаемой комнате — из-за соседей, — бесконечное распевание гамм, постоянные конфликты с педагогами, не понимавшими его особого пути, скрупулезное и изнурительное изучение трех языков, чтобы иметь возможность понимать смысл текста с абсолютной точностью, и, конечно, трагическая связь с Жюльетт Жиро, его аккомпаниатором.

— Да, я в свое время читала об этом, — сказала Рита.

— Подумать только, что она оставила его ради Эрика Бруно, который считался тогда новым гением! — Итамар уже не мог остановиться, заговорив на столь волнующую его тему. — Годы он не мог оправиться от этого удара, пока не нашел Сильвию Аспель, нового аккомпаниатора. Кстати, с ней у него тоже был роман. Потом он на ней женился, несмотря на огромную разницу в возрасте.

— Ты имеешь в виду Шауля Меламеда? — поразилась Мерав.

— Да, разумеется, камерного певца. Он в основном специализировался на Шумана, хотя пел и Шуберта, и других. Разве есть другой Шауль Меламед?

— Но ты, надо полагать, не рассчитываешь на широкий прокат, то есть не имеешь в виду игровой фильм?

— Это неверная постановка вопроса, — заметил Каганов. — Документалистика — тоже искусство. По-моему, все, что существует в нашем мире, — искусство. Кусок железа, выброшенный унитаз, колбаска собачьего дерьма на желтеющей траве — все это искусство, надо только уметь видеть. Это как раз то, что я делаю сейчас в моем новом фильме. Он почти целиком визуален, нечто, как бы это сказать… нечто вроде… кинематографической уличной скульптуры. Да, это точное определение — кинематографическая скульптура.

— Нет, мой фильм будет игровым, — возразил Мерав Итамар. — Я не прослеживаю жизнь Меламеда шаг за шагом, как в обычной биографии, но пытаюсь нащупать ключевые моменты и связать их воедино. Надеюсь, мне это удастся.

— Фильм про израильского оперного певца? — заупрямилась Мерав. — Здесь? В наши дни? Ты это всерьез?

— Камерный певец — не оперный. Хотя в молодости Меламед, конечно, учился и оперному пению, и в последний год жизни поговаривали о его участии в постановке «Сказок Гофмана» в Милане. Представьте себе: израильский певец поет главную партию в «Ла Скала»!

— А по-моему, это замечательно, просто замечательно — фильм о певце «Lieder», да еще о Меламеде. Оригинальная идея, необычная тема! — воскликнула Рита. — Такая фигура, как Меламед, у которого в общем-то не было тяги к широкой публике.

— Но что значит «тяга»? Кто решает, что притягивает, а что нет? — перебил ее Каганов. И снова стал философствовать: — Устаревшее пение «Lieder», ржавые мусорные ящики — какая разница? Все зависит от угла зрения. Все, что под солнцем, может в потенции быть притягивающим и оригинальным. Нужен только позитивный подход к этим вещам. Я подчеркиваю позитивную сторону, потому что у меня сильна как раз негативная тенденция, что естественно для каждого творческого человека.

— Кто же будет петь в фильме? — спросила Рита. — Кого ты сможешь найти, чтобы он исполнял классику на уровне Меламеда?

— А что, разве у нас в Израиле не хватает певцов? — вмешалась Мерав. — Есть и такие, которых наверняка не придется стыдиться! Что вы, например, скажете об Элиягу Махлофе?

— Камерное пение — очень специфическая область, — дипломатично заметил Итамар.

— Весьма, — согласился с ним Миша Каганов. — Даже такому певцу и актеру, как Махлоф, потребуется время, чтобы как следует выучить две-три песни Шумана. У кого здесь есть время для совершенствования в такой узкой области? Я уж не говорю об ограниченности бюджета.

— Я хотел использовать записи самого Шауля Мела-меда, но сперва не получил разрешения Сильвии Аспель, его вдовы. Я уже отчаялся и думал, что придется обратиться к другим исполнителям, но она вдруг согласилась. Иначе фильм получился бы абсурдным — как, например, картина об олимпийском спринтере без показа его рекордов на беговой дорожке, без главного.

— Ты ошибаешься, — возразила Мерав. — Не пение главное. Это лишь внешняя сторона его жизни. Меламед стал оперным или, как вы называете, певцом «Lieder» совершенно случайно. Папа мне всегда говорил — профессия дело случая. Сам он чисто случайно стал главой отдела общественной интеракциив Сохнуте. С тем же успехом он мог бы стать заведующим кафедрой аэродинамики в Технионеили еще черт знает кем. Главное место в твоем фильме должна занять внутренняя жизнь Меламеда, его подлинная жизнь. Вот недавно вышел фильм о Ван Гоге. Сколько его картин там показали? Может, одну или вообще ни одной. Но получился прекрасный фильм, потому что он открыл нам истинного Ван Гога, со всеми его слабостями, включая его отношение к женщинам. Лента буквально уничтожила всю эту компанию мужиков-импрессионистов!

— Я с тобой согласен. — Для подкрепления своих слов Каганов протянул руку и коснулся пальцев Мерав. — Главное — внутренняя правда, то, что скрыто в душе. Вот это и нужно раскрыть. Такой подход отличает большого художника от ремесленника.

— Конечно, я постараюсь всесторонне показать личность Меламеда, и именно поэтому думаю, что без его пения…

— Итамар, тебе надо научиться мыслить нестандартно, — перебил его Каганов, — я бы даже сказал — дерзко. Подумать только, какое новшество: фильм о певце без музыки. Даже за кадром! Гениально! Речь идет о чистом искусстве, рафинированном, несравненном и неизбывном искусстве без примесей. Это квинтэссенция искусства, которая уже не нуждается в самом искусстве! Критики превознесут тебя до небес. Фильм о музыканте без музыки!

— Наверно, я еще недостаточно внутренне раскрепощена, — вмешалась Рита. — Но я не поняла вашу мысль, Миша, до конца. Все-таки это же фильм о певце…

— Приведу пример. Когда ты берешь в руки книгу о Бетховене, разве ты ждешь, что из нее выпадет кассета с записями его произведений? — заявил Каганов коротко и безапелляционно.

Эти слова режиссера как бы закрыли тему. Он взглянул на часы, явно намекая, что его время истекло.

Рита немедленно закрыла свою тетрадь, спрятала ее в сумку и встала:

— Я так взволнована сегодняшней встречей с вами, Миша, собственно, с вами обоими. Вы не представляете, какое счастье для меня следить за мыслью творца. Эти как искры, вспыхивающие одна за другой, это особое, оригинальное видение!

— У меня такое ощущение, как будто… — Мерав заколебалась. — Как бы это объяснить? Как будто я — кусок теста. Точно, тесто, которое всходит. Когда вы, Миша, говорите, я чувствую, как, впитывая это, пухнет моя голова. Вы даете мне колоссальный заряд. Это ощущается просто физически. Вот здесь. — Мерав наклонила голову, чтобы показать макушку под шляпой. — Жаль, что все так быстро кончилось.

— Этот опыт можно продолжить, — галантно предложил Каганов.

— Правда? — обрадовалась Мерав. — Может быть, вы позволите… Я сейчас параллельно работаю над дипломным проектом «Сигарета в израильском кино. 1948–1958». Ужасно интересно! Колоссальное европейское влияние: в основном французское и норвежское. Это обязывает познакомиться с космополитической стороной проблемы, не говоря уж о символико-психологической. Очень трудная тема. Если смогу, то разовью ее для моего доктората. Я только надеюсь, что мне хватит сил. Пока что я получаю большую поддержку на кафедре. В особенности от профессора Гавриэлова, который весьма заинтересован в моей работе. Если бы вы нашли время…

— Я найду время, Мерав. Охотно. Сегодня вечером в десять?

— Чудно! Здесь, в «Дрейфусе»?

— Тут немного шумно в такое время, — сказал Каганов. — Лучше напротив, в отеле «Тиферет». Там тихо. Сядем в баре, выпьем чего-нибудь и сможем поговорить обо всем.

Было, конечно, справедливо, что в результате именно Каганову досталась та, что моложе, в короткой облегающей юбке, с гладкой загорелой кожей. Разве не провел он лучшие годы в трудах и муках, пока не достиг высокого положения? Разве не причитается ему пожинать плоды тяжелой работы? А он, Итамар, пока еще не реализовал свой потенциал, и неизвестно, произойдет ли это вообще. В его сердце не было ревности к Каганову. Ведь жизнь полна превратностей и будущее предвидеть невозможно. К тому же сам он предпочел бы Риту. Может случиться, что она ему достанется. Как знать, может, он получит от Риты вдвое больше удовольствия, чем Каганов от Мерав. И возможно, придет день, когда фильмы его превзойдут произведения этого прославленного израильского режиссера.