Как все это начиналось.

14.

Джереми подгадал так, чтобы прийти в ресторан первым. Он хотел уже сидеть за столиком и смотреть на дверь, когда Стелла войдет. Вскочить, ждать ее стоя и выглядеть при этом взволнованным и радостным. Джереми тщательно выбрал ресторан: итальянское заведение с ненавязчивой музыкой и уютными полутемными уголками. Ресторан для ухаживаний. Как-то раз он водил сюда Мэрион, в самом начале знакомства. Ей тут не понравилось — что-то не то с декором.

Он видел, как Стелла входит, отдает пальто, осматривается. Какая она хорошенькая! Никогда раньше не видел этого платья — великолепный цвет, и так идет ей.

Она подошла.

— Здравствуй.

Стелла не сделала ни малейшего движения, которое можно было бы истолковать как готовность к поцелую, так что и он не стал предпринимать попыток коснуться губами щеки, просто улыбнулся и отодвинул ее стул.

— Стелла… Это чудесно, что ты пришла.

Они обсудили меню.

— Fritto di mare? Ты всегда любила дары моря. Я подумал, не заказать ли нам бутылочку? Фраскати?.. Или ты предпочитаешь красное вино?

В ожидании заказа они разговаривают о девочках. Стелла держится напряженно, осторожно, скрытно. Однако ему удается вызвать у нее улыбку семейной шуткой о пристрастии Дейзи к шопингу.

Еда. Фраскати. Стелла начала оттаивать. Он рассказал о нескольких экстравагантных клиентах. История о женщине, коллекционирующей винтажные шезлонги, вызвала ее смех. Еще Джереми рассказал ей о распродаже в том шропширском особняке, о портьерах от Уильяма Морриса, из-за которых он вступил в бой с одной непримиримой дамой. Разумеется, о том, что его сопровождала Мэрион, Джереми упоминать не стал.

— Я твердо решил, что не отдам их этой старой карге. Я давно ее знаю — настоящая паучиха, а портьеры были прекрасные, они слишком хороши для нее. Тебе всегда нравился Уильям Моррис, правда, дорогая?

Она что-то отвечала, явно оттаяв, сама рассказала пару забавных историй. У них получилось что-то вроде диалога. Вопрос возможного — а вдруг все-таки реального? — примирения не затрагивался. Но и о разводе они тоже не говорили. Просто с удовольствием обедали в обществе друг друга. Возможно, случайному наблюдателю они показались бы любовниками. Один раз он даже взял ее за руку, и она не отняла ее, то есть убрала, но не сразу.

В конце, уже когда он оплатил счет и они надели пальто, Джереми сказал:

— Дорогая, может, нам попробовать начать сначала?

Она смотрела в сторону, теребя пуговицу на пальто.

— Только чтобы Джилл не знала… И мистер Ньюсом.

Джереми едва удержался, чтобы не сказать: «Это не их собачье дело», но удержался и только кивнул:

— Конечно. Это между нами. Тобой и мной.

И началось. Телефонные звонки украдкой. Переписка. Однажды они прогуливались вдоль реки, взявшись за руки, и он поцеловал ее на набережной. Но о будущем муж и жена по-прежнему не говорили. Отлично, будем действовать по обстоятельствам. А пока и в настоящем неплохо.

Мэрион незачем знать об этом. У Джереми сложилось впечатление, что она в последнее время относится к их отношениям как-то невнимательно. Мэрион, судя по всему, готова воспользоваться любым предлогом, чтобы прекратить их. А он этого не хотел, нуждался в ней. Конечно, она в курсе, что Джереми не желает разводиться, но это одно дело, и совсем другое — узнать, что у него со Стеллой что-то вроде романа. Мэрион просто захлопнула бы дверь перед его носом.

Джереми вынужден был признаться себе, что тайные свидания с собственной женой приятно щекочут нервы. Как будто ты снова шаловливый юнец. Такие отношения придавали Стелле совершенно новое очарование. Она стала весьма привлекательной. Он-то представлял ее себе жалкой, подавленной, сломленной, а вот теперь сгорает от желания затащить Стеллу в постель. Но это значило бы привести ее в квартиру, весьма неромантичное место. Надо будет что-нибудь придумать.

Мэрион не могла погасить свой долг. Пришлось идти в банк с протянутой рукой. Цифры ужаснули ее. Она никогда раньше не была в подобной ситуации. И все из-за гнусного типа, охмурившего ее за обедом, на котором она вообще не должна была присутствовать.

Она проконсультировалась у юриста и услышала именно то, что и предполагала. Да, она может предъявить иск, и весьма значительный, но процесс будет длиться годами. Юрисконсульт обещал навести справки о Джордже Харрингтоне — «Мы хотя бы можем следить за его дальнейшей судьбой», — но вообще-то рекомендовал запастись терпением.

«Точнее было бы сказать — смириться», — подумала Мэрион.

Деньги тем временем утекали, словно кровь из раны, а притока никакого не было. Жены богатеньких субъектов так и не собрались заново отделать свои гостиные и спальни. Мэрион попробовала разослать рекламу своим прежним клиентам, чтобы напомнить о себе, прельстить их новыми тканями и обоями. Все тщетно. Она устала, издергалась, решила, что нужна передышка. Уехать на пару дней, отвлечься, перестать обо всем этом думать. Куда? С кем? Ну, с Джереми, вероятно. Он-то будет доволен. Мэрион не часто предлагала ему куда-нибудь вырваться.

Она позвонила ему.

— В эти выходные? Нет, дорогая, я не могу. Понимаешь, привезут товар с распродажи в Челси. Я должен быть на месте, принять все, разобрать. Такая морока.

Мэрион удивилась и почувствовала себя несколько уязвленной. Непохоже на него — отказываться от увеселительной прогулки. Ну да ладно.

«Не понимаю, что это со мной, — думала Стелла. — Почему я так странно себя чувствую. С чего так… взволнована. Должно быть, я сошла с ума. Что я делаю?».

— Знаешь, ты не приезжай, — сказала она Джилл. — Меня не будет на этой неделе. Пригласила в гости школьная подруга Мэри. Девочки? Нет, они не едут. Побудут у подруг. Всего пару ночей.

«Ваш муж по-прежнему непреклонен…» — писал ей Пол Ньюсом.

Генри пришлось признаться себе, что ему приятно присутствие Марка в Лэнсдейл-Гарденс. Его утра теперь оживляли внезапные вопросы Марка. Молодой человек вдруг выходил из гардеробной, своего импровизированного кабинета, с какой-нибудь папкой в руке.

— Я только хотел спросить… Может быть, нам начать с расположения вашей переписки в хронологическом порядке? Так будет в дальнейшем легче вести поиск.

Генри решительно воспротивился даже намекам Марка на компьютерный вариант:

— Нет-нет, мой мальчик, никаких экранов. Только на бумаге. Я привык работать с листом бумаги.

Марк был сама уступчивость.

— Конечно-конечно, я вас понимаю. Мы составим старую добрую картотеку с перекрестными ссылками на папки. Если бы вы знали, как это будет удобно. Но только все надо делать не спеша и тщательно. Когда работаешь с таким обширным и разнообразным архивом, нужно быть очень внимательным, чтобы ничего не упустить.

Генри мурлыкал от удовольствия. Роуз, принося отпечатанные письма на подпись, в сердцах швыряла их на стол.

Марк был очень доволен своей новой работой. Утра в Лэнсдейл-Гарденс питали его дневные занятия диссертацией, помогали шлифовать тезисы для вполне вероятной публикации. Возможно, это будет монография, предваренная парой статей, чтобы возбудить интерес, заявить о себе как о перспективном ученом в области шотландского Просвещения. Составлять же каталог переписки и других бумаг Генри можно было очень неспешно. Старик, судя по всему, был счастлив уже тем, что ему оказывают внимание. Требовалось лишь более-менее регулярно умасливать его да еще выработать в себе способность к избирательной глухоте, когда Генри переходил в мемуарный режим. «Спасибо, я уже знаю о Исайе Берлине и Морисе Боура». Хотя на всякий пожарный случай стоило все же слушать вполуха — никогда не знаешь, что там еще выскочит.

Марк был прирожденный оппортунист. Все, чего он добился до сих пор, было результатом сочетания врожденных способностей, прилежания и умения не пропустить подходящий момент. В мир телевидения он проник после того, как Делия Каннинг пришла на встречу, организованную в его колледже. Он тогда как раз дописывал диплом. Марк воспользовался случаем, подошел после встречи и выразил свое восхищение. Мол, ее яркий рассказ о документальном кино произвел на него огромное впечатление, и так далее, и тому подобное. Он увивался вокруг нее, пока не убедился, что тоже произвел впечатление.

Потом благодаря Делии Марк вышел на Генри Питерса. Делия больше не представляла для него интереса, но некоторое время была полезна.

Марк обнаружил, что бумаги Генри — настоящая свалка сплетен и закулисной возни в академических кругах вперемежку с подобным же материалом из политической среды. Все это пересыпано вполне серьезными документами: заметками, статьями и набросками статей, списками литературы и конспектами. В этой куче барахтались люди — имена, имена, имена. Студенты, коллеги, друзья, враги, люди, занимавшие высокие посты и стремившиеся к таковым, все те, с кем Генри в тот или иной период жизни обменялся комплиментами или оскорблениями, а то и просто распил несколько бутылок кларета. С ними со всеми, живыми или мертвыми, надо было наконец разобраться.

Марк начал классифицировать имена, которые выуживал из болота: автор или получатель письма, коллеги, студенты, люди, обсуждаемые, похваленные, обруганные. Он наткнулся и на переписку с лидером лейбористов, недавно побудившую Генри атаковать редакторов газет. Марк прочитал ее с интересом, но, в отличие от своего работодателя, сразу понял, что этот политический скандал безнадежно устарел.

Марк не знал о мечте Генри восстановить свое доброе имя, но сам подыскивал какой-нибудь пикантный анекдот. Он подозревал, что здесь можно что-нибудь выловить, но история с лейбористом, пожалуй, не то, что ему нужно.

— Париж?! — воскликнула Стелла.

— Тебе кажется, что это слишком шаблонно, дорогая? Просто я подумал: оказаться в Париже весной, с тобой — о чем еще можно мечтать. Все так просто, если есть «Евростар». Раз, два — и мы там. Я заказал билеты. Рискнул.

Один из их телефонных разговоров украдкой. Стелла старалась сохранить их в тайне, следила, чтобы девочек не оказалось рядом, чтобы Джилл ни в коем случае не узнала каким-нибудь таинственным образом, перехватив телефонный разговор, например.

И вот они в чудесном маленьком бистро на левом берегу Сены, совсем рядом с отелем, где оставили вещи. Они только бросили сумки, взглянули на номер, и Стелла почувствовала, что краснеет при виде двуспальной кровати. Как будто она приехала сюда, чтобы изменить мужу с любовником.

— Ага. Canard à l’orange. Утка в апельсиновом соусе — одно из твоих любимых блюд, ведь правда? Или ты предпочтешь рыбу? — Джереми был нежен и внимателен.

Это напоминало ей давние счастливые времена, когда они только начинали куда-то ходить вместе. Джереми был такой особенный, не похожий на всех остальных, такой забавный и чудесный. Сейчас он ей снова таким казался. Где-то на заднем плане ее сознания бранилась Джилл, мистер Ньюсом предостерегал, сидя за своим письменным столом.

Джереми был на подъеме. Как все-таки забавно. Весенний вечер в Париже с хорошенькой женщиной, а то, что она много лет была его женой, только еще больше возбуждает. Конечно, в самом Париже всегда есть что-то волшебное. Интересно, оказывает ли город такое же влияние на парижан? Пребывают ли они постоянно на седьмом небе? Наверное, нет. Такая атмосфера сознательно культивируется для туристов. А французские женщины! Вон та девушка — боже мой! А вот эта дама за соседним столом, ей же не меньше пятидесяти, а вы только посмотрите на нее! Да, кстати, и Стелла выглядит очень даже неплохо, черное платье так удачно подчеркивает фигуру. Забудем о французских женщинах — слава богу, у нас есть свои.

Платье было экстравагантным. Стелла вдруг поняла, что ей совершенно нечего надеть, а Париж есть Париж, тут нужно что-то особенное. Она поспешила в свой любимый бутик. Платье было действительно дорогое, зато такое как надо. Джереми оно очень понравилось. И как им хорошо вместе — она так не смеялась уже целую вечность. Какой чудесный вечер. Но что же будет? Господи, что мы делаем?

Она сказала это вслух, за кофе, вдруг почувствовав недоверие к происходящему, даже панику.

— Что мы делаем, дорогая? — переспросил Джереми. — Мы просто чудесно проводим время и через пару минут вернемся в отель, где нам будет еще лучше. Но сначала немного пройдемся вдоль Сены. Не будем спешить, давай смаковать этот вечер. А чем займемся завтра? Поедем в Версаль? В центр Помпиду? Мне всегда нравился музей Клюни.

Он и сам не до конца понимал, что они делают. Что это? Примирение? Новый роман? Что бы ни было, это ужасно увлекательно. Зачем все портить анализом?

Мэрион поняла, что скучает по своим полякам, по их дружественности, приветливости. Теперь не надо было думать о квартире в Хэмпстеде, пропадать там днями, и в ее жизни образовалась пустота. Ни одного крупного проекта, вообще практически никакой работы. Средства массовой информации твердили, что она всего лишь жертва кризиса, такая же, как многие рабочие и служащие, все те, кто теперь не в состоянии оплатить ипотеку. Джордж Харрингтон шествует рука об руку с кризисом, и оба ухмыляются.

«Это не моя вина, — говорила она себе. — Я по-прежнему хорошо делаю свою работу. Я просто единичка, циферка в статистических колонках. Мой случай — одно из печальных последствий финансовых махинаций».

Мэрион от души надеялась, что Харрингтона поместили в сырую и неуютную камеру. Будут ему теперь эскалопы «Бриттани», филе «Джон Дори» и копченые цыплята в горшочке.

Но долг все рос, банк угрожающе ворчал и скалился, а притока средств по-прежнему не было. Что делать? Реализовать активы? Расширить ассортимент? Единственный ее актив — это дом, он же офис. Диверсификация? Что ж, это вариант. Но как, спрашивается, она могла расширить свое дело? Мэрион позвонила Джереми, ей нужно было с кем-то поговорить. Пригласила его вечером. Купила лосося, первую в этом сезоне клубнику, хороший сыр — подразним кризис.

Джереми был в приподнятом настроении, принес вино и раздражающую атмосферу ликования.

— Жизнь прекрасна, не правда ли!

Мэрион, которая в данный момент этого совсем не ощущала, пристально посмотрела ему в глаза.

— Как скажешь. Ну что, разобрался со своей чеширской распродажей?

— Чеширской распродажей? A-а, да. Открываю? — спросил он, взяв бутылку.

За лососем она сказала:

— Я подумываю о расширении сферы услуг. Заказов мало. Вернее, их совсем нет. Может быть, буду продавать кое-что в розницу. Можно попробовать поискать за границей — на французских барахолках, например. Мы могли бы заняться этим вместе. Для тебя там тоже нашлось бы что-нибудь интересное.

Джереми наморщил лоб:

— Что ж, это мысль. Конечно, евро сейчас довольно стабилен. Там платили бы лучше.

Она рассчитывала на больший энтузиазм.

— Еще у меня возникла идея превратить демонстрационный салон в магазин. Продавать вещи в розницу. Специализация — французский провинциальный стиль.

Он явно сомневался:

— Это целое дело, дорогая. А места тебе хватит?

— Надо будет подумать о расширении. О более просторном помещении.

Джереми поджал губы:

— Гм… Большие затраты.

— На тебя непохоже, — заметила Мэрион. — Мне казалось, ты любишь риск. Или ты думал, я сдамся? — спросила она довольно зло.

Он был оскорблен ее тоном и обиженно ответил:

— Вовсе нет. Просто я не хотел бы, чтобы ты потерпела крах.

— Это уже случилось. Я не могу придумать, как выпутаться из этой истории с банком.

— Не расстраивайся так! Ты всегда сумеешь обвести их вокруг пальца. Не волнуйся! Я уверен, со дня на день ты получишь хороший денежный заказ. Вот увидишь.

Было ясно, что на эту тему он больше говорить не хочет. Его опять охватила эйфория. Джереми почему-то стал рассказывать о музее Клюни в Париже, об удивительных гобеленах, о том, как ему пришла мысль сделать огромные фотографии этих гобеленов и завесить ими стены магазина, создать, так сказать, атмосферу. Это будет потрясающе…

Мэрион слушала молча. Она уже сожалела, что позвала его сегодня вечером. Давно пора понять, что способность к сопереживанию — не самая сильная сторона Джереми.

Марк продолжал неспешно работать над архивом. Иногда из этой кучи мусора вдруг раздавался голос. Чистый, ясный голос из 1965 года, например, потом из 1979-го или из 1985-го. Голоса жаловались, угрожали, спорили. Один особенно привлек его внимание: «…бессовестно… целые абзацы заимствованы… посягательство на интеллектуальную собственность… откровенный плагиат». Вот как? Плагиат? Марк прочитал дальше, потом еще раз просмотрел текст уже внимательнее. Автор письма был известный ученый, он переписывался с Генри в конце 1970-х. Речь шла о недавно опубликованной работе коллеги-историка. Корреспондент Генри уверял, что эта книга поразительно похожа на его собственную более раннюю публикацию по той же теме. Тот и другой давно мертвы, но их работы можно найти в соответствующих источниках. Марк всерьез заинтересовался.

Конечно, было бы куда интереснее, будь они живы. Разворошить этот муравейник. Но и так хватит на пикантную статейку в одном из научных журналов — подвергнуть сомнению классическую работу, усомниться в, казалось бы, незыблемой репутации, сделать так, чтобы его собственное имя стало знакомо читателю и, что важнее, научному миру. Разумеется, если Генри окажется сговорчивым.

Марк показал письма Генри.

Тот был слегка удивлен.

— Я и забыл обо всей этой возне, о препирательствах старика Джорджа Беллами с Картером насчет того, кто же из них написал монографию о парламентской реформе девятнадцатого века. Это, конечно, совсем не моя область, но моего мнения очень даже спрашивали. Беллами, помнится, хотел, чтобы я начал крестовый поход против Картера.

— И вы начали?

— Боже упаси! Нет, конечно. Мне было чем заняться.

— А он?

— Нет-нет, у него на это пороху не хватило бы. Беллами всегда был какой-то бесхребетный.

— Там действительно имел место плагиат, как вы думаете?

— Вполне возможно, — жизнерадостно кивнул Генри. — Этого всегда хватало. А почему вы спрашиваете?

Марк изложил ему свою идею статьи для одного из научных журналов, с использованием обнаруженных писем. Бросить тень на классический труд Картера о реформах. Затеять полемику.

Генри был заинтригован.

— Репутация Картера не устоит. Мне никогда не было до него никакого дела, должен сказать. Надеюсь, моя фамилия будет фигурировать в статье?

— Разумеется! Это нам на руку. Будет упомянут ваш архив, что явится своеобразной рекламой мемуаров. Это разожжет аппетит читателей, заставит издателей охотиться за рукописью.

— Отличная идея, мой мальчик. Какой вы молодец, что так внимательно разбирали документы и нашли это.

Марк скромно потупился. Он объяснил, что в статье хотел бы сначала порассуждать о плагиате вообще, а потом выйти на этот сравнительно недавний вопиющий пример и призвать читателей не всегда доверять устоявшимся авторитетам.

— Как по-вашему, стоит браться за это?

— Конечно! В интересах науки, — просиял Генри. — По-моему, следует распить бутылочку кларета и отпраздновать вашу находку. Попросите Роуз принести.

Пол Ньюсом стал вести себя не то чтобы нервно — это был не его стиль, — но сделался куда более настойчивым. «Принимая во внимание нежелание Вашего мужа идти на контакт, я вынужден предложить Вам попробовать поговорить с ним самой. Возможно, это окажется более действенным. Я знаю, что до сих пор сам был против этого, но в сложившейся патовой ситуации нам следует пересмотреть позицию».

Стелла встревожилась, прочитав это письмо. Итак, она должна убедить Джереми нанять адвоката, чтобы они могли оформить развод?

В Париже было изумительно. Так… романтично. Конечно, Париж сам по себе располагает к романтике, там по-другому и быть не может, но что-то подсказывало ей, что даже уик-энд в Суиндоне с Джереми был бы романтичным. Она написала Полу Ньюсому сдержанное письмо, где сообщала, что, возможно, ее муж за границей по делам. Иногда ему приходится выезжать, чтобы проконтролировать закупки. Увидевшись в следующий раз с Джереми, она рассказала ему о предложении адвоката, и они вместе посмеялись.

С Джилл все было гораздо сложнее. Та обнаружила несколько евро у Стеллы в буфете.

— Откуда это? Ты уже сто лет не была за границей.

Стелле пришлось изворачиваться:

— Так, завалялись. Наверное, можно обменять их. — Она почувствовала, что краснеет, и поняла, что Джилл это заметила.

Ее лицо просто пылало, а сестра пристально смотрела ей в глаза.

— Где, говоришь, ты провела этот уик-энд, когда не захотела, чтобы я приезжала?

— Моя школьная подруга, я же говорила…

Нет, бесполезно, она прокололась. Эти предательские евро на буфете!

— Стелла!.. — внушительно произнесла Джилл. — У тебя роман с кем-нибудь?

— Да нет же, нет, Боже мой! Что за подозрения?

Она краснела все гуще, а сестра продолжала есть ее глазами.

— Ты ведь не можешь не понимать, что любой твой прокол сведет на нет наши шансы на благополучный развод, выгодный для тебя и девочек.

Стелла протестует. Никакого прокола не было. Ни в чем она не оступилась. Ни в чем.

— Что ж, надеюсь, ты ясно представляешь себе последствия.

Джилл только укрепилась в своих подозрениях. Вот и в детстве Стелла никогда не могла найти в себе силы признаться в каком-нибудь мелком грешке. Теперь придется следить за ней. С этого дня Джилл будет контролировать каждый ее шаг.

Стелла все рассказала Джереми.

— Боже мой, твоя сестра! Но подумай, как забавно. Она подозревает, что у тебя роман. А ведь так оно и есть, верно?

«А если просто сказать ей? — думала Стелла. — И Полу Ньюсому тоже. Но если я им признаюсь, это будет означать, что я больше не хочу развода, прощаю Джереми и готова принять его обратно.

А я готова?».

— Нет, все-таки ужасно забавно! — продолжал Джереми. — Ладно, пускай подозревает, нам-то что. Послушай, дорогая, у меня идея. Ты не могла бы вырваться в город на ночь на этой неделе? Сходили бы на концерт. Мне что-то жутко захотелось музыки. Ты не могла бы пристроить девочек у подруг?

«Сколько это еще будет продолжаться? — думал Джереми. — Может, нам с ней пора просто поговорить и решить, что все забыто, что я переезжаю домой? Ведь именно этого я добиваюсь, верно?».

Верно?