Как все это начиналось.

17.

Марк был доволен.

— Три тысячи слов. Этот будет бомба номера! Мне только нужно уточнить кое-что, и можно начинать. Разумеется, он страшно заинтересовался мемуарами.

Все было не совсем так.

Издатель научного журнала при упоминании имени Генри закатил глаза.

— Боже правый, он еще жив? Я-то считал, что этого типа давно похоронили вместе с его «учением».

Марку пришлось маневрировать: вроде бы и соглашаться, но все же не отмежевываться окончательно от Генри, чьим покровительством не приходилось пренебрегать, хотя бы пока.

— Может быть, мне написать небольшой комментарий? — предложил Генри. — Это прибавило бы публикации значительности, вы не находите?

Марк не находил. Ни в коем случае.

— Вас мы прибережем до выхода мемуаров. Разумеется, ваше имя будет упомянуто. Тем самым мы подогреем интерес к мемуарам. Пока надо протоптать тропинку.

Генри нахмурился, но настаивать не стал.

— Возможно, вы правы. Итак, вы принимаетесь за работу?

— Да. Слава богу, сроки не слишком жесткие. Не хочется спешить — это очень важно. Ведь от этого в какой-то степени зависит и успех мемуаров. Разумеется, работа над архивом пока остановится. Лишь на некоторое время, — подчеркнул Марк с извиняющейся гримаской. — Мне ужасно жаль. Но есть приоритеты.

«Первый-то вариант я напишу в один присест, — думал он. — А потом надо вернуться к шотландскому Просвещению и потихоньку доводить статью. Придется еще немного повозиться с архивом для отвода глаз, когда статья будет готова».

— Разумеется, — согласился Генри. — Работа над мемуарами между тем идет более чем удовлетворительно. — Он улыбнулся Марку.

Этот молодой человек — настоящая находка. Когда он рядом, работается много бодрее.

— Да, кстати, у нас сегодня гости. Моя племянница зайдет на чай. Присоединяйтесь. Корри обещала бисквит «Виктория».

Ну да, она так и думала.

— Спасибо, дядя Генри, я недавно обедала, — сказала Мэрион, глядя, как Марк отрезает себе щедрый кусок.

Ну что ж, на здоровье.

— Так вот, надеюсь, ты приедешь навестить меня, — продолжала она, обращаясь к Генри. — Все развивается очень стремительно, через несколько недель я уже перееду. Я покажу тебе собор. Моя подруга Лора говорит, что в ресторане «Лебедь» можно съесть совсем неплохой ланч.

Радушие и сердечность.

— С удовольствием приеду, дорогая. Надеюсь, вы не откажетесь сопровождать меня, юноша?

— Конечно. — Марк изобразил улыбку победителя. — С удовольствием. Не был в тех местах целую вечность. Там так чудесно! Ваш дом неподалеку от собора, миссис Кларк?

Вообще-то, Мэрион пришла, чтобы посвятить в свои планы Генри, за которого, как за своего единственного родственника, чувствовала некоторую ответственность.

— Это совсем недалеко от Лондона, и я буду часто приезжать, — сказала она.

Этот Марк, похоже, прочно обосновался у дяди Генри. Так что пусть он и разбирается, если случится что-то экстренное.

Мэрион с увлечением описывала свой новый дом:

— По сравнению с тем, что у меня было в Лондоне, он просто крошечный, но мне безумно нравится. Так повезло!.. Сразу появился покупатель на лондонский дом! Лора очень помогла: нашла строителей. А ее брат был так любезен, что уладил все дела с местными властями.

— Мы с Марком устроим себе выходной и приедем навестить тебя, — сказал Генри. — Марк, правда, очень занят написанием важнейшей статьи. Я должен объяснить…

Марк мягко прервал Генри:

— Мне кажется, миссис Кларк уже слышала об этом, когда приходила в прошлый раз. Да, работа идет полным ходом. — Еще одна улыбка победителя, обращенная к Мэрион: вот, дескать, я избавил вас от как минимум пятиминутной занудной лекции. — Вы уверены, что не хотите попробовать бисквит? Хоть маленький кусочек? Не одному же мне отдуваться.

— Что ж, пожалуй, — согласилась Мэрион. — Но только очень маленький кусочек.

Что ж, ладно, счет один — один.

— А мемуары идут полным ходом, — продолжал Генри. — Так что в общем и целом наблюдается подъем творческой активности. Роуз есть чем заняться.

Мэрион протянула свою чашку Марку:

— Будьте добры, еще чаю, если можно. Да, Роуз. Когда я сегодня звонила, мне показалось, что она несколько… рассеянна. Кстати, как поживает ее мать?

— Мать? — недоуменно переспросил Генри. — Ах да, мать. Там ведь был какой-то несчастный случай, верно?

Шарлотта поживала неплохо. Она уже передвигалась по дому без костылей, не так опасалась лестниц, могла самостоятельно забираться в ванну и вылезать из нее.

— На следующей неделе — домой, — заявила она.

Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос. Надо же хотя бы закинуть удочку.

— Через неделю — возможно, — сказала Роуз. — Посмотрим.

Посмотрим. Как часто Шарлотта произносила эту фразу. А вот теперь она сама в роли семилетней девочки.

Они завтракали. Джерри уже ушел. Роуз тоже собиралась уходить и читала сообщение в телефоне.

— Нет. Давай исходить из этого, а не «смотреть». — Надо, в конце концов, уметь поставить себя, и неважно, семь тебе лет или семьдесят семь. — Сегодня придет Антон, а это всегда большая моральная подпитка. Хотя, откровенно говоря, я думаю, что больше не нужна ему. Он сам уже может держаться на плаву. Ты будешь дома? Ему всегда приятно видеть тебя.

Роуз положила мобильный телефон в сумочку, встала.

— Не знаю точно. Может быть, встречусь с Сарой после работы. Пока. — И ушла.

Этот отстраненный взгляд, который появился у нее в последнее время!.. Она разговаривает с тобой, но где-то витает. Что с ней?

Шарлотта убрала со стола, походила по кухне, радуясь новым возможностям: «Я могу загрузить посуду в посудомоечную машину, могу сменить полиэтиленовый пакет в мусорном ведре, могу вытереть стол. Я свободная женщина. Или почти свободная.

Но что же все-таки происходит? Да и происходит ли что-нибудь? Шарлотта, перестань подглядывать за ней. Занимайся своими делами».

— «Общепризнано, что человек… владеющий достаточным состоянием…» Вот! Трудное место. Много работы со словарем, а всего три страницы. Но я стараюсь.

— Я не думала, что вы поймете меня буквально, — рассмеялась Шарлотта. — Когда я вам это задала?

— Несколько недель тому назад. Я работаю — выписываю имена собственные. Это знаменитая книга, так?

— Очень. Утомительно знаменитая. Роман, о котором слышал всякий. Матрица, модель романа. Не бейтесь над ним. Разве только вам самому нравится.

— Это хорошо по сравнению с правилами налогообложения, — ответил Антон. — Да и с газетами. Я теперь часто читаю «Гардиан».

Шарлотта улыбнулась и вздохнула:

— Пора взглянуть правде в глаза. Я больше не нужна вам.

Он замахал руками:

— Всегда нужны! Спрашивать вас, что значит это или то. Как говорят и как не говорят. Но я думаю, что не должен отнимать ваше время. Есть другие, которые нуждаются в вас. Они еще читают: «Я иду в магазин», «Я сижу на стуле» или «В тот вечер Макс в костюме волка…».

— Это был нетрадиционный подход. Эксперимент с необычным студентом. Я не уверена, что буду повторять его. Но, вероятно, вы правы. Теперь ко мне могли бы приходить дамы из Бангладеш.

— Когда вы переедете в ваш дом?

— Ах, не спрашивайте! Хотя нет, можете спросить. Если позволят Роуз и моя нога, то, возможно, через пару недель. Думаю, меня будет навещать социальный работник, помогать мне, ходить в магазин и тому подобное.

— Роуз, — сказал Антон будто самому себе, просто потому, что хотел произнести это слово. — Роуз. Я уверен, она все организует очень хорошо.

— Да, она очень старается. Мне повезло.

— Очень. Очень повезло, что есть Роуз.

— Сейчас ее нет дома. Сегодня вы, скорее всего, ее не увидите. Правда, она сказала, что, может быть, и придет.

Он кивнул, замолчал на секунду, потом быстро заговорил:

— Так что придут дамы из Бангладеш. Или строитель. Я помню, там есть строитель, он не умеет читать. И та дама, которой все равно, умеет она читать или нет. — Антон засмеялся. — А я вас благодарю. Да, от всего сердца. Из-за вас я теперь, может быть, получу хорошую работу, которая мне нравится. Попрощаюсь со стройкой и со своим мастером.

— Не из-за меня, а потому, что вы по-настоящему хотели этого и очень старались. В первую очередь благодаря этому.

— Все дело… в историях, — улыбнулся он. — Мне хотелось знать, что будет дальше.

— Да, конечно. Истории — сильнодействующее средство. А теперь вам предстоит писать собственную историю. Следующую главу — работа бухгалтером, отдельная, без ребят, квартира. Я очень рада, что наши жизненные истории пересеклись. Даже если теперь мы навсегда разойдемся в разные стороны. — «Ну что ж, по-моему, сказано с достаточной теплотой, — подумала она. — Скорее всего, мы больше не увидимся. Жаль». — Не исчезайте. Я бы хотела знать, как у вас дела.

Он сидел и внимательно смотрел на нее, как будто обдумывая это предложение.

Потом Антон как-то неуверенно покачал головой и произнес:

— Да, возможно. Да. Я… я должен подумать.

На секунду ей показалось, что Антон собирается сказать что-то важное, но он только опять покачал головой и замолчал.

Шарлотта даже забеспокоилась. Что она сделала не так? Перешла какую-то границу? Смутила его чем-то?

Она поднялась:

— Нам не помешает чашка чаю. Подайте мне руку.

В кухне Шарлотта перевела разговор на книги, которые он теперь мог бы прочитать:

— У меня есть некоторые сомнения относительно «Гордости и предубеждения». Почему бы вам не попробовать Йена Макьюэна? Вы, кажется, говорили, что читали его в переводе. Или Джона Апдайка — немного свежего ветра из-за Атлантики. Не могли бы вы достать две чашки из шкафа?

— Вот эти, серо-голубые?

— Да, отлично. Я на днях разбила одну из них. Роуз не придала этому значения, только посмеялась.

— Она посмеялась? — Он вдруг застыл с чашкой в руке. — Тогда я должен быть осторожен.

Когда они вернулись в гостиную, Шарлотта снова заговорила о книгах. Они составили список для Антона.

Наконец он поднялся, взял свой рюкзак.

— Ну, я пойду, — произнес он, оглядев комнату. — До свидания и спасибо. Спасибо и еще раз спасибо.

— Роуз будет сожалеть, что не застала вас. Вероятно, она не совсем поняла, что вы сегодня приходили в последний раз. Я и сама еще не привыкла к этой мысли.

У входной двери они стали прощаться в очередной, теперь уже в последний раз. Антону было неловко, неудобно, вся его непринужденность куда-то подевалась.

«Прощаться всегда трудно», — подумала она, глядя, как он уходит по садовой дорожке к воротам.

— Прощай? — недоверчиво переспросил Джереми. — Что за глупости, дорогая. Ты будешь жить в двух часах езды от Лондона, а не в Монголии. Можно курсировать туда-сюда. Для нас с тобой ровно ничего не изменится.

Он и сам понимал, что говорит ерунду. Вот уже и ее вещи выносят. Вся эта суета совсем не в стиле Мэрион. Она так странно ведет себя. Все эти разговоры о разрыве. О переезде. О том, что «мы оба понимаем»…

Нет-нет, так не пойдет. Кроме всего прочего, это как-то нехорошо. Человека нельзя вот так… выбросить на свалку.

— Ты мне нужна, — сказал Джереми и сразу почувствовал, сколько в этой фразе глупой патетики. Он прочел насмешку в ее глазах и попытался перефразировать: — Нам так весело было вместе.

В последнее время что-то не очень весело.

— Да что, черт возьми, ты будешь там делать?! — воскликнул он. — Я не могу позволить, чтобы ты вот так уехала. Прозябала в глуши. Послушай, я помогу тебе с переездом, посмотрю, как ты устроилась, а потом разберемся со всем остальным.

Да, это способ не дать себя оттереть. Участвовать.

Мэрион вздохнула:

— Нет, Джереми, спасибо. У меня там есть друзья. Они мне помогут.

— Просто не могу поверить, — сказал он. — После всего, что было…

Фраза прозвучала обидчиво, и он сразу заметил, как выражение мягкого сожаления у нее на лице сменилось раздражением. «Это после того, как ты чуть не довела меня до развода!» — захотелось ему крикнуть.

Мэрион пожала плечами. Нет, даже не так. Просто у нее сделалось такое лицо, какое бывает у людей, равнодушно пожимающих плечами. Почему вдруг? О чем она подумала?

Вообще-то, развод снят с повестки дня, хотя Мэрион не обязательно знать об этом. Стелла… Он поймал себя на том, что с нежностью думает о ней.

— Тебе надо наладить отношения с женой, — коротко бросила Мэрион. — Я чувствую, что ты уже на пути к этому. Мне кажется, именно в этом ты нуждаешься, а вовсе не во мне.

Он просто вскипел. Она еще будет рассказывать ему, в чем он нуждается! Не смей трогать Стеллу, ясно? Это из-за тебя мы поссорились.

С достоинством удалиться, вот что нужно сделать.

— Ну что ж, дорогая, если ты так хочешь. Если тебе кажется, что ты этого желаешь.

Оставшись один, он пришел в себя. Уязвленность и гнев отошли на второй план. Он подумал о Стелле. Вчера вечером она выглядела просто ослепительно. Они замечательно провели время. Может быть… Может быть, съездить домой в этот уик-энд, если Стелла не будет против? А она ведь не будет против.

Ну вот, с Джереми разобрались. Теперь фарфор. Нельзя допустить, чтобы при переезде побился мамин сервиз из костяного фарфора фабрики Споуда.

Хотя внешне Мэрион держалась вполне спокойно, она находилась в некотором смятении. Сцена объяснения с Джереми расстроила ее больше, чем она ожидала. Мэрион старалась держаться твердо и решительно, зная способность Джереми отговаривать ее от принятых решений. Да, им бывало хорошо вместе. Иногда. Он, конечно, очарователен, но совершенно никчемный человек. Не надо было связываться… Но она связалась. Как бы там ни было, с этим покончено. Он очень скоро забудет обо всем, кроме самой размолвки. Жена примет его обратно. Мэрион ни в чем не виновата. Джереми знал, что делал.

Она присела среди коробок перевести дух. Сколько перемен в ее жизни из-за человека, с которым случайно познакомилась за ланчем, из-за непонятно откуда взявшегося экономического кризиса, из-за случайной встречи с Лорой в Хаттон-гардене.

Прощай, дом. Прощай, «Мэрион Кларк. Дизайн интерьеров». Прощайте, заходы на ланч в Лэнсдейл-Гарденс. Хотя дядя Генри прав. Она, конечно, будет приезжать в Лондон время от времени, не бросит старика. Правда, за ним и так есть кому приглядеть: Корри, Роуз, а теперь еще и этот Марк.

Не совершает ли она ужасную ошибку? Не пожалеет ли об этом горько? Но надо же быть гибкой, надо иногда сворачивать с прямого пути. Она недостаточно часто это делала. Шла вперед напролом. Теперь жизнь все-таки заставила ее свернуть. Это случилось.

После ухода Антона Шарлотта продолжала думать о нем. Как не похожи их жизни. Какой контраст. Он очень сильно зависит от обстоятельств. Что ж, она тоже, особенно в последнее время. Но все же ей не пришлось менять страну, культуру, начинать новую жизнь. Да сопутствует ему удача — он этого заслуживает.

Хлопнула входная дверь. Роуз. Сумку с овощами на стол, коротко здоровается. Видно, что чем-то озабочена.

— Приходил Антон. Уже ушел, — сказала Шарлотта. — Это был последний раз. Он очень хотел повидать тебя, я уверена. Антон… Нет, кажется, ничего не просил передать. Забыл, должно быть. Наверное, очень волновался.

— Значит, вы с ним закончили? Правильно. Я купила лосося на ужин — любимая рыба Джерри.

— Интересно, как у него сложится жизнь. У Антона, я имею в виду.

— Ага. — Роуз заглянула в холодильник. — Ага, лимон у нас есть. А то я забыла купить.

— Хотелось бы узнать продолжение его истории…

Дверца холодильника захлопывается.

— Я думала о соусе тартар. Там еще маринованный огурец завалялся.

— А тебе не хотелось бы?..

Роуз стояла с лимоном в руке и думала, казалось, исключительно о том, что приготовить на ужин.

— Знаешь, мама… Извини, но с этими историями… У тебя просто какая-то навязчивая идея.

История? Живешь двадцать лет в пригороде Лондона. Муж, дети, дом, кошка. Походы в супермаркет. А потом кое-что случается. Появляется человек, вот и все. Приходит он.

Ты же не пошлешь к черту все, чем дорожила большую часть твоей жизни, только потому, что влюбилась в иммигранта из Восточной Европы, с которым знакома десять недель. Ты же не сделаешь такой подлости Джерри. И Люси. И Джеймсу.

Не правда ли?

Речь у него в голове текла плавным потоком, сами собой складывались стройные фразы. Он хотел бы сказать ей о том, что думает и чувствует. Не на ломаном и неуклюжем языке, на котором вынужден с ней говорить, а на настоящем, на знакомом ему, на его родном языке.

Он помнит, как во время последней их встречи горестно покачал головой, а она обеспокоенно посмотрела на него и спросила:

— Что-то не так?

— Все не так.

Все.

Стелла сообщает девочкам, что в выходные приедет папа. Они не потрясены, не напуганы, не охвачены безудержным ликованием. Им тринадцать и пятнадцать, их заботит сиюминутное, дочери привыкли, что Джереми время от времени не бывает дома, и не очень задумываются о том, почему его нет и где он. Их больше занимают отношения с друзьями и подругами, новая стрижка, ближайшая поездка в «Примарк». Джереми, конечно, тоже им небезразличен, но не является главным предметом их забот. Они не знают и никогда не узнают, что их родители чуть не развелись. Папа приедет в выходные? Ну что ж, хорошо.

Стелла лихорадочно готовит любимые блюда Джереми: марокканский таджин с мясом молодого барашка, жаркое, приправленное фенхелем, груши в марсале с изюмом и орешками. День урожая, возвращение воина — что-то из этой серии. Вот только Стелла несколько озабочена. Правильно ли она поступает? Стоило ли звать его обратно? Она ведь была готова развестись с ним, а вот теперь оказывается, что нет.

Стелла до смерти боится даже мысли о том, что скажет Пол Ньюсом.

С Джилл они уже поговорили.

— Он… что? Возвращается домой? Ты с ума сошла, Стелла? — взорвалась Джилл.

Стелла сказала, что она не сошла с ума, вовсе нет. Просто она все обдумала, — это почти правда. Они с Джереми очень серьезно поговорили, — совсем не правда. Стелла чувствует, что он никогда больше не позволит себе поступить с ней так плохо, — возможно, даже и правда.

Генри очень доволен тем, как идет работа над мемуарами. Он пишет каждый день, страницу за страницей, каждое утро выдает Роуз очередную порцию. Он вспоминает о былом не то чтобы спокойно, но с приятным трепетом. Как хорошо бывает свести старые счеты, воткнуть шпильку или, наоборот, вдруг вынуть из-за пазухи букет. Конечно, надо быть осторожным, помнить, кто умер, а кто еще жив. А то как бы не привлекли к ответственности за диффамацию. Вдруг кто-то еще доживает свой век в каком-нибудь приюте или готов выскочить из гроба. Но в большинстве своем его герои уже перебрались в мир иной, так что можно ни в чем себе не отказывать.

Генри прекрасно знает, что такое ненадежные свидетельства. Он ведь историк, причем неплохой, хотя его взгляд на эту науку сейчас не в моде. Он прекрасно понимает, что его воззрения весьма необъективны и спорны. Что ж, тем лучше. Нужно поскорее записать и обнародовать их, раз уж Генри имеет такую счастливую возможность, а те, о ком он пишет, — уже нет. Потом пусть потомки разбираются, правильно ли изображены Гарольд Вильсон, Гарольд Макмиллан, Морис Боура, Исайя Берлин и остальные. Генри видит себя этаким Джоном Обри XXI века — не таким, конечно, безответственным болтуном, с более взвешенными суждениями. Эта книга, конечно, украсит и, возможно, завершит список его публикаций: разоблачительных, вызывающих, увлекательных.

— Итак, Роуз, вот сегодняшняя порция. Довольно колкие замечания о Хью Гейтскелле. Вы будете заинтригованы. Так, а почему я не вижу юного Марка, Роуз? Где он?

Пока Генри все это говорил, Роуз неподвижно стояла и смотрела прямо перед собой.

Тут она очнулась, взяла со стола пачку исписанных листов и ответила:

— Понятия не имею. A-а, да вот он.

Они услышали, как входная дверь открылась и закрылась. У Марка теперь был свой ключ.

Молодой человек заглянул в кабинет Генри:

— Доброе утро всем. Ой, как здорово! Я вижу изрядную порцию мемуаров. Ужасно интересно.

— Да уж, — ответил Генри. — Гейтскелл. Я всегда был уверен, что его перехваливают. На самом деле очень обыкновенный тип. Роуз, должно быть, удивится.

Марк улыбнулся ей:

— Как вам невероятно повезло, Роуз. Вы ведь первый читатель.

Роуз не ответила. Она вышла из комнаты, унося с собой репутацию Хью Гейтскелла и пачку писем.

Марка очень мало интересуют мемуары Генри. Возможно, ему вообще лучше от них дистанцироваться, когда выйдут в свет. Если такое вообще случится. Невыгодно считаться учеником старика, чья теория полностью дискредитировала себя. Но пока Генри ему нужен. Во-первых, как источник финансирования, во-вторых, в связи со статьей о плагиате, после которой имя Марка заметят и он приобретет полезные связи в научной среде. Если повезет, будут отклики, и уж тогда Марк приведет новые, весьма изящные доводы. Вообще-то, статья почти готова. Навести окончательный глянец — и можно отсылать в журнал, предлагающий самые выгодные условия. На это потребовалась всего неделя.

— А у вас как продвигается? — благостно поинтересовался Генри.

Марк озабоченно наморщил лоб:

— Довольно трудно. Надо правильно расставить акценты. Поговорить о плагиате в исторической науке вообще. Это будет фон для спора Беллами и Картера. Я бы попросил вас ознакомиться с рукописью, когда она обретет хоть какие-то очертания.

— Конечно-конечно, — просиял Генри, и Марк отправился к себе, продуктивно работать над шотландским Просвещением, которое продвинет его по карьерной лестнице.

Карьера Марка зависит от этого ненадежного болота — от прошлого. Он очень хорошо знал, что ни одному свидетельству нельзя верить до конца. Ну и прекрасно. Для того и существует история — байки разной степени достоверности, роскошная пища для внимательного аналитика-обличителя из следующих веков. На этом делались ослепительные карьеры, и Марк очень рассчитывал выстроить на этом свою. После Шотландии можно будет перескочить через канал, пощипать немного Великую Французскую революцию. К тому времени он уже надеялся пристроиться где-нибудь в Уорвике или Йорке, а может, стать членом Оксбриджского сообщества.

Марк уселся за компьютер, начал просматривать то, что написал вчера, и вдруг почувствовал чье-то присутствие. Это была Роуз. Она что-то искала в книжном шкафу у двери. В Лэнсдейл-Гарденс было полно полок в самых неожиданных местах. С самыми разными книгами, расставленными без всякой системы. Кстати, какая мысль! Закончив с архивом, можно взяться за библиотеку Генри. Еще несколько месяцев финансирования.

— Могу я вам помочь, Роуз?

— Только если вы знаете, где находится генеалогический справочник «Дебретт» за тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Генри нужно кое-что проверить. Срочно.

— Давайте посмотрим. Кажется, мне он не попадался. — Марк тоже подошел к шкафу. — Довольно разношерстная библиотека, должен сказать.

— Разношерстная? — Роуз, казалось, раздумывала над таким словом. — Что ж, судя по всему, этой книги здесь нет.

Она сказала это как-то чуть более отстраненно, холодно, чем обычно.

«Ничего, я найду к ней подход», — подумал Марк.

— Вы так внимательны к нему, Роуз. А ведь он не самый приятный из работодателей.

Она метнула в него быстрый взгляд. Марк решил, что слишком далеко зашел. Но нет — Роуз лишь слегка улыбнулась, пожала плечами и ушла.

— Сегодня чудесный день.

— Конечно, прекрасный. — Он на секунду взял ее за руку, как бы помогая преодолеть бугристую часть тропинки.

Вокруг них простирался Хэмпстед-Хит в разгаре лета, утопающий в зелени, полный птичьего щебета и жизни. Лондон лежал где-то внизу — нечто голубоватое, отдаленное, запутанное.

— Это, наверное, очень по-английски. Мы говорим о погоде.

— Знаете, о погоде говоришь, когда не знаешь, что сказать, — выдавила Роуз.

Или когда сказать надо так много!

Антон улыбнулся. Роуз видела, что он прекрасно понял, что она имела в виду.

— Сегодня прекрасный день, потому что суббота. Я всю неделю знал, что суббота будет прекрасной. В среду шел дождь. Когда дождь, на стройке грязь, грязь, грязь. Я говорю мастеру: «В субботу — солнце». Но он не интересуется.

— Наверное, в субботу ему предстоит что-то неприятное.

— Нет, я думаю, он существует только в будни. Невозможно, что у него есть жена, семья, своя жизнь. В выходные он — пфф! — исчезает. Но скоро, может быть, я смогу сказать ему «прощай».

— Еще одно собеседование?

— Следующая неделя. Те — нет, они меня не взяли. Отдали эту работу кому-то другому, но были любезны. Сказали, что я хорошо справился, что они сообщат другой фирме, чтобы на меня посмотрели. Так что… я надеюсь.

— И я. Да, я тоже очень надеюсь… Если мы пойдем этой дорогой, то выберемся к месту, где можно посидеть, — сказала она. — Помню, я водила сюда Люси и Джеймса. Да, это там, выше. Они всегда лазали вон по тому мертвому дереву, которое лежит на земле. Очень хорошо для детишек. Как странно — столько лет прошло, а оно все еще здесь, это дерево, на том же месте.

— Мертвое дерево не может уйти. Разве что кто-нибудь возьмет его и сожжет.

— Мне кажется, что оно здесь лежит на пользу окружающей среде. Место, где могут прятаться птицы и насекомые. Ну и дети, конечно.

— Это лучший… парк, который я видел. — Он показал рукой на просторы Хэмпстед-Хита, на серо-голубой город на горизонте. — Вы всегда приводите меня в хорошее место. В Лондоне их так много.

— Да, мы избалованы, у нас богатый выбор.

Роуз вдруг мысленно увидела своих детей снова маленькими, играющими на этом дереве. Теперь она здесь с Антоном. Идет по собственным следам.

— Ваш выбор всегда хороший. — Он улыбнулся. — Вот, я все сохранил в голове: Музей Виктории и Альберта, Ричмонд-парк, другой парк, где… где собаки и столько людей бегают.

— Гайд-парк.

— Да. Вот сколько у меня есть, чтобы помнить. Собаки. Спаниель? Правильно? Терьер и немецкая овчарка. Олени, перепеловые яйца, блюдо с птичками в музее. Я это прямо вижу.

— А здесь у нас длиннохвостые попугаи, — сказала Роуз. — Посмотрите, вон там, на дереве. Маленькие зеленые птички.

— Я думал, это не британская птица.

— Нет. Видимо, они вырвались на свободу, размножились, и теперь здесь целая популяция.

— Так, значит, они иммигранты. Попросили политическое убежище? Или по экономическим причинам, как я?

— Трудно сказать, — засмеялась она.

— Ну вот, теперь запомню еще «длиннохвостые попугаи». — Он помедлил немного, потом сказал: — Но лучше всего здесь… вы.

Они оба молчали.

А затем она повернулась к нему:

— Антон…

Он обнял ее. Его рука лежала у нее на талии, нежная и твердая. Это было так странно. Потом Антон стал целовать ее. Она почувствовала его язык у себя во рту: чужой, теплый, возбуждающий. Господи!

Потом он сказал:

— Простите меня. Я так долго хотел сделать это.

Всего несколько мгновений. Нет, целая вечность. Прошло столько времени, что теперь уже ничто и никогда не будет как прежде.

Она покачала головой. Ей хотелось сказать: «Я тоже». Не смогла. Не должна она это говорить. Роуз только взяла его за руку.

Он встал:

— Роуз, нам надо пройтись. Может, найдем еще британских птиц. Больших. Которые едят мертвых животных.

— Грифов? Не думаю. Только не в Хэмпстед-Хит.

Теперь они шли, держась за руки. Как другие пары. Как молодой человек и девушка впереди них, как вон та пара, уже не молодая, может быть, супруги. Все изменилось за несколько секунд из-за того, что было сказано, из-за того, что было сделано.

— До того как я приехал в эту страну, у меня были очень плохие времена, — сказал Антон. — Думаю, вы знаете. Жена ушла. Работы нет. Мне казалось, что я уже ничего не смогу сделать. Или все-таки смогу? Я все-таки смог: решил приехать сюда. Выбор… Я выбрал. Мы говорили об этом один раз… с вашей мамой. Помните?

— Да, помню.

— Я теперь знаю, что выбрал правильно. Здесь нелегко для меня. Но с каждым днем становится легче. Я начинаю снова жить. Учиться жить снова — это как учиться читать по-английски.

— Я рада, — сказала она. — Очень рада!..

Ее рука лежала в его ладони, между ними теперь все было по-другому. Легче, но и труднее. Намного труднее.

— Ваша мама учит — учила — меня читать. Вы… вы показали мне, что я могу жить. Я теперь хочу, чтобы пришел новый день, и следующий. Я могу… надеяться. — Он замолчал на секунду и сильнее сжал ее руку. — Это много, даже очень много. Но еще я знаю, что у нас — у вас и у меня — нет будущего дня. Воскресений вместе, путешествий в красивые места.

— Не надо, Антон… — сказала она.

— Но это правда. Я должен сказать.

Они остановились. Уже не на тропинке, а в стороне от всех, под раскидистым деревом, которому до них не было никакого дела.

Он взял ее лицо в ладони, поцеловал в губы.

— Ты замужем.

— Да.

— Значит, мы делаем нехорошо.

— Да.

Они смотрели друг на друга. Роуз видела в его глазах невероятную, другую жизнь. Антон смотрел на женщину, с которой мог бы быть очень счастлив.

— Есть слова… Значат одно и то же на всех языках. Три слова, — сказал он.

— Да, — ответила она. — Я знаю.

«Не произноси их! Не надо. Я не вынесу, если эти слова навеки останутся в моей памяти».

— Роуз, я не должен их говорить вслух, но мысленно я их произношу.

«И я».

— И я, — сказала она.

Антон на миг прикрыл глаза, потом слегка покачал головой. Он все еще держал ее за плечи, так они и стояли.

— Значит… мы оба думаем и знаем. Но это все.

Вокруг них жил своей жизнью Хэмпстед-Хит: лаяла собака, перекрикивались дети, где-то неподалеку стригли газон. Но для них время на секунду застыло. Они были одни среди всех. Потом он взял ее за руку. Антон и Роуз пошли прочь от этого дерева, снова спустились на тропинку, опять оказались среди людей. Мимо пробежал трусцой какой-то человек, потом ребенок с воздушным змеем. Они вернулись в обычный мир. Они то разговаривали, то молчали. Он рассказал ей о фирме, пригласившей его на собеседование. Она — о том, что Люси скоро приедет домой из колледжа. Они говорили о совершеннейших пустяках и все шли и шли, а летний день бледнел, клонился к вечеру, тени удлинялись. Время несло Антона и Роуз в их собственные жизни, разводило их.