Как все это начиналось.

8.

Один час, — сказала Делия Каннинг. — Один сюжет. Документальная драма. Впрочем, ничего не могу обещать. Мы подумаем.

— Нет-нет, — возразил Генри. — Шесть серий, так я себе это представляю. Сериал.

Они были у нее в офисе, здесь просители обычно робели. Но этот, кажется, нет. Его сильный, сочный голос заполнил все помещение, крупное тело едва поместилось в офисном кресле. Такого твидового костюма Делия Каннинг не видела несколько десятков лет. У ее дедушки был похожий, он ходил в нем в церковь по воскресеньям.

— Боюсь, об этом не может быть и речи, — покачала головой она.

Маленькая женщина с довольно резкими чертами лица. В брюках и чуть ли не в мужской рубашке. Одежду дамы, занимающей столь высокий пост, Генри представлял себе несколько иначе: что-нибудь более строгое и деловое. Ему было как-то неловко вести переговоры со столь легкомысленно одетой молодой женщиной. До нее все еще не дошло, что он имеет в виду.

Он попробовал разъяснить:

— Суть неоклассического века — политика, искусство, архитектура… Следовало бы, конечно, затронуть науку и промышленность. Здесь масса возможностей для ваших людей. Айронбридж, например, и все такое… Я даже не стану возражать против костюмов той эпохи — полагаю, теперь так принято, — но чтобы этого было не слишком много. Основная задача — не развлекать, а просвещать и информировать зрителя. Просвещение — вообще очень подходящее слово для восемнадцатого столетия. Вы ведь не станете со мной спорить?

Невероятно! Таких людей теперь уже не встретишь. Ей, по крайней мере, такие не попадались. Она просто пожирала его глазами. В нем, безусловно, есть какое-то комичное и одновременно страшное обаяние, этого не отнимешь.

— Так вот, шести серий будет, пожалуй, достаточно. Их содержание мы можем с вами обсудить, как я уже писал в своем письме.

Теперь Генри развернулся во всю мощь и прямо-таки сиял. Он, видимо, решил, что она наконец-то вникла в суть его предложения.

Почти пародия. Его следовало бы нарядить в жилет, прицепить часы на цепочке, костюм оставить этот или надеть что-нибудь подобное. Голос, выговор, манеры. Могло бы сработать. А? М-да.

— Мы могли бы подумать об одном фильме, — сказала Делия Каннинг. — Повторяю, в данный момент ничего обещать не могу.

Она встала, улыбнулась. На языке людей ее профессии эта улыбка не значила ровно ничего.

Генри не владел этим языком. Он решил, что Делия Каннинг действительно неглупая молодая женщина.

— Я очень рад, что вас вдохновила моя идея. Дайте мне знать, когда будете готовы встретиться со мной снова. В следующий раз мы сможем обсудить все за обедом в моем клубе.

Когда он вышел, она еще раз посмотрела на его заявку. Нет, это скорее было письмо много о себе понимающего старика, которое она выбросила бы в корзину немедленно, не попадись ей на глаза имя Мэрион Кларк. Та в свое время очень хорошо поработала над квартирой Делии, которая не могла теперь вот так просто отфутболить ее дядю, этого самого лорда Как-его-там. Она попросила своего секретаря разузнать про него. Оказалось, он и правда известный ученый.

«Так и быть, приму его, — подумала она. — Этих ученых пруд пруди, но уж ладно. Так уж и быть, потеряю полчаса».

Странное обаяние. Голос, манеры, да все, все! А как хочется его передразнивать! Зритель либо полюбит, либо возненавидит этого типа. Что, если устроить такую провокацию? Рискованно, даже очень. Но можно и выиграть.

Попробовать или нет? Да или нет?

— Так что мое имя еще что-то значит, — сказал Генри Мэрион по телефону. — Она, правда, почему-то хочет только один фильм.

«Не верю, — подумала Мэрион. — Делия Каннинг и дядя Генри? Да нет же, нет, это невозможно».

— Ты уверен?

— А я по-прежнему предпочитаю шесть серий. Ну да ничего, она передумает.

— Ты действительно встречался с Делией Каннинг, дядя Генри?

— Разумеется, я встречался с ней. Приятная молодая женщина. Очень удачная протекция, моя дорогая.

— Хотела бы я знать… — начала Мэрион, но осеклась. — Я должна идти, дядя Генри. Я в той квартире, над которой сейчас работаю, и как раз пришли водопроводчики.

С ванной она превысила бюджет, и это было неприятно. Джордж Харрингтон не одобрил представленной ему спецификации, и от его секретарши пришла целая куча инструкций. Среди всего прочего Джордж указывал комплект для ванной, на поиски которого Мэрион потратила все выходные. Видимо, он сходил в гости к кому-нибудь из друзей, и ему ужасно понравилась их ванная. Мэрион не разговаривала с самим Харрингтоном в эти дни. Он вечно оказывался на каком-нибудь заседании или же был недоступен по какой-либо другой причине. В качестве посредника выступала его секретарша. Первая выданная им сумма была на исходе, но, если не считать затруднений с ванной, Мэрион не слишком волновалась. Поляки работали отлично. Она не сомневалась, что все будет закончено вовремя.

Все равно у нее больше ничего нет на примете. Судя по всему, кризис и не собирался утихать. Люди наводили справки и пропадали сразу же, как только дело доходило до подсчетов затрат. Заново обставить спальню? Нет, придется подождать до следующего года. Мэрион представляла себе, как жены-куклы расстроенно топали ножками.

Она нечасто испытывала симпатию к своим клиентам. Женщинам, обращавшимся к ней, как правило, денег и свободного времени было не занимать, а вкуса не хватало. Мэрион получала особое удовлетворение, когда удавалось отговорить их от каких-нибудь диких фантазий и вдруг оказывалось, что в зачаточном состоянии вкус у них все же имеется. Довольно часто ей случалось почти без отвращения поработать на богатых. Удивительно, но результат им нравился, хотя сначала они хотели чего-то совсем другого.

Делия Каннинг вызывала у нее симпатию. Отчасти потому, что она была деловая женщина, сама зарабатывала на жизнь и досуга у нее было не больше, чем у Мэрион. Между ними установились взаимно уважительные отношения. Делия была резковатая, деловая, знала, чего хочет, и все это не раздражало. Может быть, получилось нечто слишком спокойное и нейтральное, но Мэрион было не стыдно за свою работу.

Дядя Генри, безусловно, все нафантазировал. Наверняка. Не могла Делия Каннинг проникнуться к нему симпатией. Они люди с разных планет. Может, он пообщался с какой-нибудь старой знакомой и решил, что это и есть Делия? Вероятно, произошла ошибка.

Ванна не помещается. Она на шесть дюймов длиннее, чем надо. Неужели теперь придется выбросить из комнаты все остальное? Что делать?

— «Пилотный выпуск… — прочитал Генри из письма. — На данном этапе студия не берет на себя никаких обязательств». — Он хихикнул. — Формальности. Они, наверное, имеют в виду что-то вроде пробы. — Генри помахал рукой. — Я буду говорить, а они — снимать меня на пленку.

— А-а, — кивнула Роуз, мысли которой были далеко.

— Должно быть, это даже забавно. Надо подумать над темой. Может быть, пока ограничиться Уолполом, например.

Роуз вернулась из своего далека. Похоже, он опять об этих телевизионных программах.

— Так они идут на это?

— Конечно, — ответил Генри. — Осталось только обговорить детали. Давайте-ка напишем письмо мисс Каннинг, то есть миссис, надо соблюдать формальности. Итак: «Дорогая миссис Каннинг, я рад сообщить…».

«Боже мой, — подумала Роуз. — Его светлость на телевидении. Это, наверное, какая-то ошибка?».

— Она, должно быть, с ума сошла, — сказала Мэрион Джереми. — Как можно даже думать об этом! Дядя Генри! Сначала я решила, что он все это сочинил. Неужели Делия купилась на его разглагольствования?

Джереми никогда сильно не интересовался дядей Генри. И сейчас тоже. У него теперь было о чем подумать.

— Это все треклятый адвокат, — твердил он. — Или ее сестрица. А то и оба. Стелла прекрасно знает, что я не могу себе это позволить, что у меня бабок не хватит. Черт, ведь я выплачиваю ипотеку!

Итак, им нужны деньги. Алименты. Он должен был назначить Стелле значительное содержание. Джереми придется ежемесячно выплачивать ей немалые суммы.

— Я и так уже с ног сбился. Я оплатил страховку за дом на прошлой неделе, а теперь они требуют новый водогрей, и все через этого долбаного, прости, дорогая, Пола Ньюсома. «Моя клиентка уполномочила меня сообщить вам, что…» Да это грабеж! Они наверняка накачали ее всякой наркотой. Я знаю, какая Стелла становится, когда принимает эти таблетки. Настоящая зомби, что угодно подпишет. Ах, если бы я только мог поговорить с ней!

Мэрион вздохнула. Ну вот, началось. Они сидели в турецком ресторане, в котором раньше никогда не бывали.

«Вот, — подумала она. — Сижу и обсуждаю с любовником, как бы ему помириться с женой. И эта „кофта“ из баранины мне что-то не нравится — слишком остро».

Мэрион отставила тарелку.

Джереми положил вилку и нож, взял ее руку.

— Я тебя обожаю, — сказал он. — Нет-нет, не смотри на меня так, я знаю, о чем ты думаешь… Я тебя обожаю, а ты настоящий ангел. Терпишь меня, помогаешь мне не сойти с ума, не погрузиться в эту трясину отчаяния. Да и насчет баранины я с тобой согласен, тоже не буду доедать. В следующий раз пойдем опять во французское бистро.

Мэрион рассмеялась. Она уже начала уговаривать себя, что да, это когда-нибудь случится. Все кончается рано или поздно, и, может быть, лучше раньше… А он взял и опять смешал все карты.

— Послушай, — начал Джереми. — К черту баранину, к черту этого дерьмового Пола Ньюсома и к черту Стеллу. Обещаю: больше слова не скажу. А вот послушай-ка…

Он рассказал, как ездил на север страны, в одно занятное викторианское местечко — прослышал кое о чем, приехал, уболтал застройщиков, которые хотели было распотрошить дом и устроить там деревенскую гостиницу. Там изумительные вещи, такие панели…

Джереми снова излучал энтузиазм и энергию. Баранина была забыта, принесли пахлаву, и она оказалась по-настоящему хороша. Раздражение Мэрион улетучилось, ей стало весело. Ну да, рано или поздно. Но, может, лучше поздно. Куда спешить.

— Здесь мои мысли об историческом процессе, — сказал Генри, отдавая Роуз пачку листков. — О противоречивости прошлого — почему что-то происходит так, как происходит. Неплохо для вступления, правда?

Роуз кивнула. Да пускай себе!

— Итак, было бы хорошо, если бы вы это набрали и распечатали. Нет, позвольте, сначала я прочитаю вам. Ведь все это должно быть сказано в камеру. — Он откашлялся и звучно, с театральными паузами, заговорил: — Лично я питаю слабость к точке зрения, известной как теория носа Клеопатры. Будь нос у Клеопатры на дюйм длиннее, и римская история сложилась бы по-другому. Возможно, я довожу до абсурда, reductio ad absurdum, но, когда речь идет о прихотливой последовательности событий, называемой историей, случайность приобретает огромное значение. Мы обнаруживаем, что история держится на столпах, на ключевых фигурах, которые направляют эти события: Цезарь, Карл Великий, Наполеон, Гитлер. Если бы тот или иной человек, нет, лучше сказать персонаж, не существовал, насколько иначе могла бы сложиться история? Давайте сконцентрируемся на небольшом ее отрезке — на Англии восемнадцатого века, например, или на каком-нибудь другом столетии, и мы вновь обнаружим, что именно личности создают события, что человеческая рука вращает колесо истории. Приливы и отливы. Политические махинации. Где-то принято решение, а за много миль от этого места погибнут тысячи людей. Здесь можно провести аналогию с процессами, занимающими физиков, с теорией хаоса. Я всегда предполагал, что произвольные, случайные события часто приобретают определяющее значение, что очень небольшое нарушение может круто повернуть ход истории. Бабочка в бассейне Амазонки взмахивает крылышками, и в Техасе начинается ураган. — Генри наклонил голову и улыбнулся. — Хороший образ, правда? — Он сейчас обращался не к Роуз, говорил в камеру, общался с огромной аудиторией, которая завороженно внимала ему, сидя дома на своих диванах. — Я мало что понимаю в физике, вынужден это признать, но меня так и подмывает приложить эту теорию к историческому процессу. Что-то происходит и запускает нечто другое, а то в свою очередь приводит к чему-то совершенно неожиданному. Но можем ли мы что-то прогнозировать? Мы располагаем всего лишь опытом прошлого…

Генри отвлекся от камеры, вновь обратился к Роуз и милостиво поинтересовался:

— Как это прозвучало?

«Громко, — подумала Роуз. — Я бы убавила звук».

Но Генри был вовсе не нужен ее ответ.

— Мне кажется, неплохое вступление. Пошлем текст миссис Каннинг заранее, а когда они будут делать свою пробу, я это прочитаю. Итак, два экземпляра, пожалуйста. Один для нее, другой — в архив.

Кажется, он произвел впечатление. Эта молодая женщина клюнула на его возраст и опыт. На научный вес, если хотите. Это вам не юнцы, карабкающиеся по склонам холмов.

Генри было неуютно, ему пришлось мобилизовать все свои ресурсы, чтобы справиться с этим ощущением, беседуя с Делией Каннинг. Он чувствовал себя старым, хотя обычно не испытывал ничего подобного. Конечно, старость — это данность, состояние, от которого страдаешь, но достойный человек должен просто не допускать ее до себя, гнать, пока возможно. Конечно, раздражает, что начинаешь задыхаться даже на пологой лестнице — какие там холмы, — и с пищеварением черт знает что творится. Еще хуже эта пугающая тенденция внезапно забывать какое-то имя, причем из тех, которые всегда были на слуху, на кончике языка. Боже мой, подумать только: Старший и Младший Питты! Что ж, он извлек из того случая урок. По холмам лазать вовсе не обязательно, а иногда позволить себе бисквит, приготовленный Корри и пропитанный бренди, все-таки можно. Приступы грызущей боли в груди следует просто игнорировать. Генри всегда терпеть не мог людей, которые нянчатся со своими недомоганиями и паникуют по пустякам. Они-то и сыграют в ящик раньше всех.

Граждане старшего возраста — теперь термин. Отдает Великой Французской революцией — citoyen.[3] Кто это, интересно, выдумывает такие словосочетания? Какой-нибудь государственный служащий, аппаратчик? Гражданин Гладстон, гражданин Бисмарк, гражданин Черчилль — немало граждан старшего возраста направляли в свое время ход истории. В древних обществах пожилых людей уважали, к ним обращались за советом, и правильно делали. Культ молодости — современное явление, к тому же препротивное.

В молодости Генри на всякий случай всегда вел себя со старшими почтительно — никогда не знаешь, чья помощь тебе потребуется. Кроме того, нужные люди должны знать, кто ты такой. Потом молодые в свою очередь нет-нет да и стучались к нему в дверь, и Генри, пожалуй, это нравилось. Небольшой кружок способных учеников — неотъемлемый атрибут значительного ученого. Их ряды за последнее время поредели, хотя некоторые еще держались, особенно если хотели получить протекцию или рецензию на свою работу. Он еще бывал нужен. Но в общем и целом Генри теперь был очень далек от молодежи, если, конечно, не считать вездесущих ребят с орущими плеерами, мчащихся по тротуарам на своих мотороллерах и так и норовящих сбить Генри с ног. Нынешних молодых следовало бы поставить на место, а не делать из молодости культа. Надо бы снова ввести для них период обязательного ученичества. Пусть походят в подмастерьях. Да и против детского труда он ничего не имеет.

— Нет, — сказала Делия Каннинг.

Генри положил листок на письменный стол, плотнее прижал к уху телефонную трубку. Не ослышался ли он?

— Нет?

— Боюсь, что так не пойдет. Это… слишком многословно. Не то, что нужно.

Генри удивленно заморгал. Многословно?

— Понимаете, с таким текстом вы будете выглядеть невыигрышно, — объяснила Делия. — Нам нужно нечто непосредственное. Один из наших сотрудников набросает текст и подъедет к вам с ним до съемок. Молодой человек вам понравится, у него есть историческая база. Он изучал историю в… э-э… кажется, в Манчестере. Я дам вам знать, когда ознакомлюсь с его вариантом текста. До свидания.

Генри положил трубку. Многословно? Какая наглость! Но придется с ними считаться, если хочешь, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Мэрион пришлось полностью переделать ванную, на что ушло много времени. Эта квартира просто пожирала ее время. Ну что ж, все равно сейчас нет других заказов. Трудолюбивые поляки работали отлично, но оплаты требовали по максимуму. Иногда случались языковые трудности. Не раз приходилось посылать за племянником. Он обращался со своими дядьями как с капризными детьми, которые не виноваты в некоторой своей неполноценности.

— Они отличные работники, — говорил парень Мэрион. — Жаль, что не могут справиться с языком.

У него самого был чистый лондонский выговор.

В ответ на ее комплимент его английскому юноша с улыбкой объяснил:

— Отец приехал сюда учиться на компьютерных курсах, когда ему было двадцать. Он еще тогда сообразил, что надо заниматься информационными технологиями.

Ей было хорошо с поляками, жизнерадостными и непритязательными. Они постоянно пели или насвистывали, в перерывах угощали ее чаем или кофе. Во время работы поляки много разговаривали друг с другом, кто знает, может, и ее обсуждали. «Привередливая сучка, трясется над каждой лампочкой». А может, и нет.

Такой масштабной работы Мэрион давно не случалось выполнять. Весь первый этаж в большом старом доме в лучшей части Хэмпстеда. В квартире этажом выше уже были настелены деревянные полы и проведен галогеновый свет. Снаружи стоят «рейнджроверы» и «БМВ». В кафе по соседству хорошо одетые молодые женщины пьют кофе и болтают. Большинство их сверстниц в это время на работе. На главной улице легче купить какой-нибудь дизайнерский прикид, чем буханку хлеба. Здесь пахнет богатством. Интересно, что думают об этом поляки. Может, и ничего. Здесь им дают работу, а все остальное не важно.

«Вот и мне тоже здесь дали работу, — думала Мэрион. — С чего же выражать недовольство? Я завишу от людей, у которых есть свободные деньги. Так же, как водопроводчик и электрик. Кстати, эти поляки нравятся мне больше, чем лощеные девочки в „У Карлуччо“ или „Мезон блан“. Поскольку я не могу себе позволить какой-нибудь пустячок от „Хоббс“, то и смотреть в ту сторону не буду».

Клиенты Мэрион принадлежали к совсем другому имущественному слою, чем она сама. Однако денежная мощь не злила ее и не вызывала зависти, разве что некоторое раздражение. Кажется, деньги не делали их счастливыми. Все эти жены-трофеи обычно очень нервны и в любой момент готовы вспылить. Вообще-то, по статусу им полагалось бы быть более терпеливыми, ведь каждую из них всегда могут заменить кем-нибудь поновее.

Интересно, есть ли жена у Джорджа Харрингтона. Если да, то она никак себя не проявляет. Мэрион хотела бы обсудить с Харрингтоном ситуацию с ванной, но секретарша сказала, что он за границей и будет недоступен неделю или две. Тот факт, что ему не понравилось выбранное Мэрион оформление ванной комнаты, значительно тормозил работу. Она подумала, стоит ли об этом упомянуть в разговоре, и решила, что нет. Мало ли, может быть, он еще что-нибудь ей закажет. Лучше быть гибкой и подстроиться.

Этот Джордж был необычным клиентом. Как правило, люди приходили по чьей-нибудь протекции, а с Харрингтоном она познакомилась сама. Это называется счастливым случаем. Обычно один клиент, довольный выполненной работой, приводил другого. Безусловно, от сайта тоже был толк, а пару лет назад, после заметки в журнале, на нее вдруг обрушилась лавина заказов. Она даже на какое-то время взяла ассистента.

Теперь нет и намека ни на что подобное, так что будь благодарна за «счастливый случай», за Джорджа Харрингтона, точнее за то, что у тебя есть дядя Генри и что он взял тебя в ту поездку в Манчестер, такую скучную и утомительную, как тебе тогда казалось. Кстати, а почему Мэрион пришлось поехать вместо Роуз? Ах да, что-то приключилось с ее матерью. Несчастный случай. Что ж, та поездка оказалась судьбоносной: благодаря ей у Мэрион сейчас есть работа.

Стоя в солнечном проеме окна хэмпстедской квартиры, слушая возню и разговоры поляков, она вдруг испытала прилив теплых чувств к дяде Генри и решила поговорить с ним.

— Дядя Генри? Я просто звоню узнать, как вы там… Проба уже была? И как прошло?

Он-то бог знает что нафантазировал себе, думал, они повезут его в музей Соана или куда-нибудь еще. В результате ему позвонила какая-то мелкая сошка со студии и сообщила, что завтра они подъедут к нему домой.

— Тихая комната — это все, что нам нужно, — сказали ему.

— Я думаю, надо сварить кофе, Роуз. Полагаю, их будет четверо. Хорошо бы прибраться на моем столе.

— Цветы? — предложила Роуз.

— Цветы?..

— Чтобы немного оживить комнату.

Роуз отправилась в цветочный магазин по соседству и вернулась с букетом в золотистых, кремовых и коричневатых тонах. Тридцать фунтов — ему это не понравится. Генри был удивлен. Его дом в Лэнсдейл-Гарденс обычно цветами не украшали. Роуз поставила их в вазу на маленьком столике около большого кресла. Комната все равно выглядела мрачновато, но больше Роуз ничего не могла поделать.

Они приехали и сразу же принялись двигать мебель.

Генри протестовал:

— Нет-нет, письменный стол никогда не стоял около окна!

Женщина, которая, видимо, была тут за главную, отозвала Роуз в сторонку:

— Вы не могли бы отвлечь его как-нибудь, чтобы не мешал нам?

Роуз выманила Генри наверх. Она шепнула ему, что ей кажется, будто галстук посветлее больше подойдет, чем тот, что на нем.

Генри вытеснили из собственного дома. Все теперь стояло неправильно. Его кабинет был полон людей. Он еще раз столкнулся с властной молодой женщиной. Эта особа, в противоположность маленькой брюнетке Делии Каннинг, оказалась высокой блондинкой, но они явно были из одного инкубатора.

— Вот если бы вы просто сели за стол. Да. Чудесно.

На столе, там, где раньше лежали его бумаги, теперь стояла ваза с цветами. Свет бил в глаза. На Генри нацелилась камера. Появился какой-то молодой человек с листком бумаги в руке. Совершенно юный. Генри показалось, что ему не больше шестнадцати, впрочем, он допускал, что в оценке возраста может и ошибаться.

— Вот текст, который я набросал для вас. Вы можете, конечно, отступать от написанного. — (Генри улыбнулся, подумав, что перед ним, возможно, стоит вполне славный мальчик.) — Просто гляньте на него, перед тем как начнут снимать. Посмотрите, подойдет ли.

Генри прочитал какие-то общие слова о XVIII веке, переходном веке, полном новшеств и политических интриг. Короткие, отрывистые фразы. Придраться, по правде говоря, было не к чему. Все сделано крепко. Хотя он мог бы добавить несколько собственных наблюдений. Пару слов о… об Уолполе, например. Вот и момент паники — еще одно имя зависло над черной ямой.

Генри поманил к себе юношу:

— Мне нечего возразить против этого. Хорошо написано. Я мог бы, впрочем, кое-где отступать от текста, как вы и сказали… э-э… простите, не знаю, как вас зовут.

— Марк.

— Я вижу, Марк, вы кое-что читали о восемнадцатом веке.

Мальчик улыбнулся очаровательной, скромной улыбкой:

— Да не то чтобы. Вообще-то, я только что защитил диссертацию по шотландскому Просвещению.

Генри посмотрел на него с некоторой тревогой:

— Вот как? Очень интересно. Просвещение — это не моя область. Я занимаюсь политикой. Что ж, как вы думаете, они готовы?

Следующие двадцать минут были настоящим адом. Свет слепил, камера пялилась на него в упор. Генри говорил сперва сидя, потом стоя. Сначала сам, затем с подсказками Марка. Казалось бы, короткие фразы было легко запомнить, но они почему-то забывались. Он попытался было экспериментировать с манерой изложения, но обнаружил, что запинается. Это он-то, который всегда был знаменит своей свободной и гладкой речью. На его лекции ходили как в театр. Наконец они закончили.

— Все, — сказала молодая женщина. — Довольно. Отлично.

— Сказывается отсутствие практики, — напряженно выдавил Генри.

— Не волнуйтесь. Заминки на самом деле бывают очень даже уместны.

— С ними речь кажется более естественной, — поддакнул Марк.

«Да-да, до известной степени, — подумал Генри. — Пока очередная заминка не станет полной остановкой».

Он вспомнил о том небритом юнце в джинсах, который вещал что-то, не переставая подниматься на какую-нибудь гору в Уэльсе. Не так-то все просто, как сначала кажется.

Комнату привели в порядок. Выпили еще кофе, вежливо беседуя ни о чем. Марк спросил, над чем Генри сейчас работает.

— У меня есть кое-какие мысли насчет электорального патронажа.

Они ушли. Генри погрузился в кресло:

— Роуз… я бы выпил рюмку кларета. Будьте так любезны.