Как все это начиналось.

Посвящается Рейчел и Иззи.

Всему виной эффект бабочки. Для незначительных атмосферных явлений — а когда речь идет о глобальном прогнозе, незначительными будут и грозы, и снежные бури — любое предсказание быстро устаревает. Погрешности и неопределенности множатся, накапливаются, сплетаются в цепочки, образуются возмущения: от небольших песчаных бурь до охватывающих целые континенты смерчей, которые можно наблюдать со спутника.

Джеймс Глейк. Хаос, 1998.

1.

Тротуар подпрыгивает, бьет ее. По лицу. Очки съезжают на сторону. Так она и остается лежать, ничком. Что здесь такое? Над ней переговариваются. Волнуются. Естественно.

Сумка.

— Моя сумка, — произносит она.

Чье-то лицо склоняется над ней. Женщина. Милая женщина.

— Дорогая, «скорая» уже в пути. Все будет хорошо. Постарайтесь не двигаться. Они сейчас приедут.

Сумка.

— Ваши покупки на месте. Пакет из «Сейнсбери».

Да нет. Сумка.

Сумки нет. Это она как-то сразу поняла.

Еще один голос. Оттуда, сверху. Мужской.

— На нее напали сзади. Вот в чем дело.

Ах вот в чем дело!

Переговариваются. Несколько голосов. Ей неинтересно их слушать. И-у, и-у, и-у. Вот оно. Никогда не спрашивай, по ком звонит колокол.

Чьи-то опытные руки. Подняли, перенесли. В машине «скорой помощи» она лежит на боку в какой-то жесткой трубе. Болит. Где болит? Не знаю. Везде. Можно пока поспать.

— Пожалуйста, не закрывайте глаза. Мы приедем через несколько минут.

Каталка. Вперед и вперед. Коридоры. Люди проходят. Поворот направо. Стоп. Опять лифт. Трубу убирают. Теперь она на спине.

Медсестра. Улыбается, но деловая. Имя? Адрес?

Это она может сказать. Без проблем.

Дата рождения?

И это тоже. Не очень-то приятная дата. Слишком много лет прошло.

Ближайшие родственники?

Роуз это не понравится. Сейчас ведь утро, верно? Роуз, должно быть, у его светлости.

Ближайшие родственники на работе. Не надо их беспокоить. Пока не надо.

По понедельникам Роуз приходила позже обычного, потому что забегала в банк, чтобы снять некоторое количество денег со счета своего работодателя и оплатить чеки за неделю. Генри терпеть не мог банкоматов и электронных платежей. Он любил получать за лекции и статьи живые деньги. Электронная почта — тоже не его стихия, так что сообщения отсылала Роуз. Иногда она подозревала, что Генри вообще не умеет включать компьютер. Хотя, кто его знает, возможно, старый дьявол успешно бороздит киберпространство и в отсутствие Роуз гуглит старых друзей и врагов.

— Думаю, можно обойтись без «лорд Питерс» и «миссис Донован», как вы считаете, Роуз?

Он предложил это, когда она проработала у него неделю. Сначала у нее не очень получалось называть его по имени, а потому она вообще никак его не называла. В конце концов, кем бы он ни был сейчас и чем бы ни занимался раньше, он принадлежал к поколению ее матери. Да, некоторых друзей матери она называла просто по имени. Но их она знала всю жизнь, и они не были профессорами престижных университетов, главами королевских комитетов, советниками премьер-министров и так далее и тому подобное. Целый шлейф титулов после фамилии. Люди на улице иногда оглядывались, как бы припоминая: «Где я видел это лицо?» И вообще, Генри мог быть очень резким, если кто-то позволял себе излишнюю фамильярность.

— Роуз, это должно быть короткое, сдержанное письмо: «Лорд Питерс не рекламирует ничьи книги». Если вы склонны писать пространно, можете добавить, что нет, лорд Питерс не помнит разговора в тысяча девятьсот девяносто третьем году, о котором упоминает господин…

Что ж, за десять лет отношения кристаллизуются. Только что вышедший на пенсию, вспыльчивый, самоуверенный Генри, у которого она начинала работать, превратился во вздорного семидесятишестилетнего старика с еще большим самомнением и непредсказуемыми реакциями, к тому же пристрастившегося к кларету. Стараешься вести себя очень осторожно. Иногда подумываешь послать все это подальше и уволиться. Правда, работа довольно удобная, и Генри, надо отдать ему справедливость, всегда добавляет к зарплате некоторую сумму. Мало ли как жизнь сложится, а такая работа все же лучше, чем корпеть за компьютером в офисе. Сначала, получив ее, Роуз решила, что Господь услышал ее молитвы о частичной занятости. Она работала только по утрам, а потом, забрав детей из школы, до конца дня принадлежала только им.

Теперь, разумеется, это не имеет значения: Джеймс в Сингапуре, Люси — в колледже.

Опаздывает больше чем на полчаса. Задержалась в банке. Этот проклятый чек. Генри будет раздражен: самому разбирать почту, вникать в каждое письмо.

Или, если повезет, промурлычет:

— Миленькое письмецо из Корнуолла, Роуз. Хотят присудить мне почетную докторскую степень. Как думаете, стоит нам принять участие в церемонии?

Он теперь не любил путешествовать один. Время от времени Роуз удостаивалась чести сопровождать его. Палка о двух концах. Да, конечно, это шанс побывать там, где, возможно, иначе никогда бы не побывала. С другой стороны, ты сопровождаешь Генри, а ей хорошо известно, как с ним бывает трудно. Ты теперь «миссис Донован, мой личный секретарь» — либо сплошная беготня и голова трещит от светской болтовни с незнакомыми людьми, либо, наоборот, слова сказать не с кем. Гостиницы иногда так хороши, что это отдельное удовольствие. Полеты — бизнес-классом, а если поезд, то тоже в первом классе — ведь дорогу всегда оплачивает тот, кто приглашает.

Она свернула с шумного проспекта и последние несколько ярдов прошла по тихой зеленой улочке с элегантными домами. Дорогими домами. Профессора обычно не слишком богаты, но отец Генри был какой-то промышленник. Деньги достались Генри по наследству — отсюда и особняк в привилегированном районе Лондона. Особенно роскошным он кажется, если ты сама занимаешь с семьей половину дома в Энфилде, а выросла в семье двух учителей на окраине Сент-Олбанса. Иногда Генри покровительственным тоном отпускает ей комплимент: «У вас безукоризненный синтаксис, Роуз. Вот что значит воспитание».

Ее мать всегда отзывалась о работодателе дочери с прохладцей. Именовала Генри не иначе как его светлостью. Естественно, они ни разу не встречались. Мать развлекали рассказы Роуз о его привычках, высказываниях, иногда и правда блестящих, но Роуз всегда отдавала себе отчет в том, что мать считает ее работу мелкой. Роуз могла бы добиться большего. Эту тему, впрочем, они никогда не затрагивали. Все доводы и контрдоводы так и остались невысказанными. «Образованная, неординарная, энергичная — столько открывалось возможностей!» — «Но я никогда не собиралась делать карьеру. Я сама выбрала это».

А значит, сама выбрала и Генри. Тот первый разговор с ним, через такой знакомый теперь письменный стол с покрытой кожей столешницей. Лорд Питерс показался ей вполне симпатичным. Такой большой красивый дом. Роуз никогда не видела столько книг. Именно тогда она впервые подумала, что в их с мужем доме книг очень мало. Да и зарплата неплохая.

— Садитесь, пожалуйста, миссис Донован. Что, если я сразу начну со своих требований к секретарю…

Переписка… ежедневные дела… сопровождать в поездках… оберегать от телефонных звонков… мои мемуары.

Мои мемуары. Тогда они были всего лишь блеском в его глазах и оставались таковым еще несколько лет. Лишь сравнительно недавно — «дела, слава богу, теперь отнимают меньше времени» — настал черед праздной болтовни, исписанных от руки листков, которые она каждый день должна была набирать на компьютере.

— Вот вам, Роуз, очередная порция. Возможно, вас посмешат мои замечания о Гарольде Вильсоне.

Хихиканье. Когда это опубликуют, многим будет не до смеха. Хорошо, что Гарольд Вильсон умер.

— А теперь, миссис Донован, расскажите немного о себе.

Что она тогда сказала? Имеет опыт работы секретарем, некоторое время была личным помощником главы одной компании — тот попытался залезть ей под юбку, и она была вынуждена уйти, но об этом говорить незачем, — пятилетний перерыв в работе по семейным обстоятельствам.

У Генри нет детей. Господи, конечно же нет. Какой из него отец? И жены никогда не было. Но, кажется, не голубой. Бывали дамы, которых выгуливали, приглашали на обед или в театр, но ни одной из них не удалось зацепиться. Генри — одинокий волк. У него была сестра, умерла несколько лет назад. Кажется, он привязан к ее дочери Мэрион. Она занимается бизнесом, иногда навещает старика.

Примерно раз в год Генри спрашивает о Джеймсе и Люси. Но никогда не проявляет ни малейшего интереса к Джерри — он как бы вне его поля зрения.

— А, ваш муж… — пресекающим дальнейший разговор тоном бросил он однажды, когда Роуз упомянула о Джерри, мол, заболел пневмонией, требуется уход.

Джерри тоже не проявляет ни малейшего интереса к Генри. Джерри интересуют местная администрация, плотницкое дело, духовная музыка и рыбная ловля. С Джерри все прекрасно. Он очень ненавязчив. А кому нужен муж, который вечно ворчит?

Роуз поднялась по ступенькам, достала ключи, открыла красивую черную дверь, вошла. Зайдя в свой закуток, сняла и повесила пальто, достала деньги из сумочки и лишь тогда постучалась в кабинет Генри.

— Заходите, заходите. — (Да, так и есть, раздражен.) — Вот наконец и вы. Тут бумажки из страховой компании, я в них ничего не понимаю и не хочу понимать. Разберитесь с этим, будьте добры. Еще бумажки. Их мы можем просмотреть вместе. Какой-то тип, которого я едва помню, просит меня выступить третейским судьей. Довольно нервный… Да, принесли билеты на поезд в Манчестер. Почему мы едем так рано? В девять тридцать надо быть на вокзале Юстон! Боже правый!

— Перед вашей лекцией запланирован ланч. Они хотят, чтобы вы приехали к двенадцати тридцати.

— Очень необдуманно с их стороны. Ах да, вам тут звонили! Из больницы. Перезвоните им — вот номер. Кажется, насчет вашей матери. Она нездорова, да? И еще, Роуз, умоляю, чашку кофе!

Она думала о грабителе. О напавшем на нее грабителе. Об этом безликом человеке, с которым она невольно вступила в мимолетные, но довольно тесные отношения. О нем. Или, может быть, о ней. Сейчас и женщины способны на такое; век равных возможностей. О человеке, который только что был тут и вот исчез. С моей сумкой. С моей пачкой салфеток «Клинекс» и таблетками «Ренни», расческой, автобусной и железнодорожной карточками, тремя двадцатифунтовыми бумажками, мелочью, кредитной картой «Барклайс-банка». И с ключами.

Ключи.

О, Роуз позаботится об этом. Она сказала, что сменит замок. И карту заблокирует. А с двадцатками и мелочью придется проститься.

Что он (она) купит на три купюры по двадцать фунтов, которые я ему (ей) так легко отдала?

Раскраски в магазине Уотерстоуна? Билет в «Ковент-Гарден»? Боюсь, только на галерку. Подписку на вестник общества «Друзья Королевской академии»?

Говорят, они покупают наркотики. Шестьдесят фунтов. Дневная доза той дряни, которую он или она употребляет.

Нет, все же приятнее думать, что у моего грабителя возвышенная душа. Так мне легче пережить мысль о нашем пусть кратковременном, но близком контакте. Может быть, сегодня дают «Свадьбу Фигаро» — это его подбодрит. Его или ее. Академия сейчас, кажется, издает немецких экспрессионистов. Ммм. Ну что там еще. Последний роман Филиппа Рота очень хорош. И эта книжка о Шекспире, которая недавно вышла.

Бедро. Очень болит. Несмотря на болеутоляющие. Не утоляют боль. Только одурманивают мозг. Как будто галлюцинируешь. Сволочь ты, грабитель! Почему бы вежливо не попросить. Иди, накачайся своим героином или чем ты там ширяешься. Не будет тебе никакого Фигаро.

Роуз пришлось позвонить Генри из больницы и сказать, что она не сможет вернуться на работу в тот же день. Надо отдать ему должное, он не забыл спросить, как ее мать, когда она пришла на следующее утро.

— Надеюсь, за ней хорошо ухаживают? В нашем возрасте ломать кости — это не шутка. Итак, Роуз, мы закопались в бумагах. Почта за два дня не разобрана.

Она объяснила ему, что, вероятно, не сможет сопровождать его в Манчестер. Все будет зависеть от того, когда мать выпишут из больницы, а это еще не решено.

— Мне нужно будет перевезти ее домой и устроить. Она некоторое время поживет у нас.

Испуг. Оцепенение.

— О господи! Знаете, давайте подумаем об этом потом, ближе к делу… Может быть, Мэрион в крайнем случае…

Комната для гостей в доме Роуз.

— На пару месяцев, мама. Пока ты не сможешь оставить костыли.

— Я бы вполне справилась…

— Нет. Кроме того, доктор настаивает. Так что решено.

Итак, именно то, чего больше всего боишься. Быть обузой и все такое. То, чего каждый надеется избежать. Все под откос. Спасибо тебе еще раз, грабитель.

Прости, Роуз. И ты, Джерри, прости. Благослови вас Господь. Надеюсь, мое присутствие не испортит ваши хорошие отношения. Классическая ситуация: старая больная мать приехала.

Старость вообще не для нытиков. А уж ломать бедро — точно не для нытиков. Мы теперь передвигаемся на костылях. По палате. Туда-сюда. Ох! Сеансы физиотерапии и гимнастики с восхитительным доктором-новозеландцем шести футов ростом. Вот именно — ох!

Конечно, еще до бедра ныло колено, и спина болела, но это было так, возрастные изменения, а не злостное вмешательство извне. Колено. Спина. Катаракта. И эта грызущая боль в левом плече, и варикозные вены, и флебит, и необходимость по крайней мере однажды за ночь встать в туалет, и приступы раздражения на людей, которые оставляют неразборчивые сообщения на автоответчике. Было время, и оно давно прошло, когда боль поражала внезапно: зуб заболел, в ухе стреляет, мышцу потянула — и сколько тогда шуму было из-за этого, как этого пугались. Теперь уже многие годы боль — постоянный спутник. Она лежит, уютно свернувшись клубком, с тобой в постели, не отстает от тебя весь день, может быть, лишь ненадолго отступая иногда, чтобы потом снова напомнить о себе: вот она я, я тут, помнишь меня? Да, старость. Закат жизни — как деликатно сказано! Боль в ноге — это не закат, это зарево новой жизни, больше похожей на то, о чем никто из нас пока ничего не знает. Мы все отводим глаза, а потом — бац! — и уже старые, и никак в толк не возьмем, как же это с нами случилось-то, и не есть ли это первый круг ада, не появятся ли сейчас бодрые черти с вилами и не начнут ли колоть нас, подталкивая к сковородкам.

Правда, параллельно идет жизнь — настоящая, хорошая жизнь, со всеми ее радостями. Сортовые тюльпаны проклюнулись, синицы прилетают на кормушку за окном, новая книга ждет вечером, Роуз позвонит, по телевизору показывают новую программу Дэвида Аттенборо о живой природе, соседка Дженнифер недавно родила. Дети всегда поднимают настроение. Роуз когда-то поднимала. Жаль, что больше детей не получилось, хотя и пробовали. Но, слава богу, у нее есть ребенок, и она родила его вовремя.

Шарлотта вспоминает собственную молодость несколько отстраненно. Да, эти более молодые ипостаси тоже она, но это другие воплощения, фантомы, занимающиеся давно забытыми делами. Она не тоскует по ним, боже упаси. Иногда, правда, завидует: подвижная, энергичная, довольно способная. Хороший учитель. А что же, сама себя не похвалишь… Да. Для средней школы — безусловно.

Можно пойти еще дальше, вернуться к совсем молодой Шарлотте. Посмотрите-ка на нее: гуляет с молодыми людьми, выходит замуж, катает коляску.

А вот что мы имеем сегодня: отделение Си. Бледная старая Шарлотта прилежно учится ходить. Отделение Си — это сломанные ноги, лодыжки, предплечья. Пожилые могут запнуться о ступеньку, споткнуться о край тротуара, беспечные молодые падают с велосипедов. Их всех собирают здесь и лечат. Широкий ассортимент неудачников. Морин, дама средних лет, попросила у соседки приставную лестницу, чтобы повесить новые занавески, последствия катастрофические. Юная Карен пыталась обойти на мотороллере поворачивающий автобус. Старая Пэт бросила вызов обледенелому асфальту и потерпела поражение. В отделении Си очень устаешь — беспокойно, шумно. Спать невозможно. С другой стороны, вся эта суета — некоторое развлечение. К тому же не так носишься со своей бедой, когда окружен другими несчастными. Терпишь, а заодно и наблюдаешь. Уже глаз не отвести от этого представления.

— Будто смотришь программу «Несчастный случай», только ты там, внутри, — говорит Роуз.

Они в комнате, куда притаскиваются на костылях, чтобы встречаться с родными. Они уже договорились о комнате для гостей, Шарлотта и Роуз. Все решено: Роуз проявила твердость, Шарлотта смирилась. Шарлотта выписывается на следующей неделе. Роуз ее заберет и устроит в комнате для гостей. Жилье готово, одежда и все необходимое привезены из квартиры Шарлотты.

— В этот самый день я должна была отправиться с Генри в Манчестер, — говорит Роуз. — Я сказала ему, что не могу поехать.

— Его светлость будет расстроен.

— Он действительно расстроился, — невозмутимо отвечает Роуз. — Ничего, он уже договорился со своей племянницей Мэрион. Она дизайнер по интерьерам. Это, в конце концов, ее долг.

— Она наследница? — спрашивает Шарлотта, предпочитающая называть вещи своими именами.

Роуз пожимает плечами:

— Понятия не имею. Кто-то должен же быть наследником.

— Симпатичная девушка?

— Далеко не девушка, мама. Она моего возраста.

Шарлотта вздыхает:

— Ну да, ну да. О наследниках, кстати. Когда я отдам концы, мне хотелось бы, чтобы ты дала кое-что соседской Дженнифер для ее ребеночка — пару сотен в копилку.

— Мама…

— Немного…

— Не говори так. Ты не…

— Может, не сегодня и не завтра. Но ты, пожалуйста, помни об этом. Так что эта Мэрион, на нее можно положиться? Довезет его в целости и сохранности туда и обратно?

— Она очень деловая. У нее свой бизнес. Обставляет дома богатых. У нее такой демонстрационный зал дома — не описать словами! Интерьеры Лэнсдейл-Гарденс ее просто шокируют, — улыбается Роуз.

Шарлотта никогда не была в Лэнсдейл-Гарденс.

— Я думала, у его светлости роскошный дом.

— Там есть несколько недурных вещей. Да и сам дом тоже неплох. Но изрядно обветшал.

Шарлотта ерзает на стуле, морщится. Бедро причиняет ей постоянные неудобства. Разговор об этой Мэрион — небольшое отвлечение.

— Неужели люди должны платить кому-то, чтобы им сказали, какого цвета занавески повесить? В данном случае я на стороне его светлости. Меня всегда устраивали те, которые можно купить в магазине или заказать. А она богата?

— Одета хорошо, — пожимает плечами Роуз, — а вообще-то, я не в курсе.

Мэрион делает деньги за письменным столом в своем офисе рядом с демонстрационным залом. Еще она ждет звонка от любовника и держит в голове, что через полчаса придет клиент. Мэрион умеет делать деньги. Она трудолюбива, рациональна, расчетлива. Нет, не очень богата. Пожалуй, ее можно назвать состоятельной. Ей хватает, но приходится следить за цифрами, чтобы не превысить кредит в банке. Как раз сейчас она просматривает счета поставщиков за последний месяц и надеется, что Джереми позвонит до того, как придется поставить телефон на автоответчик и заняться клиентом. На секунду мелькает мысль о Генри, об утомительной поездке в Манчестер на следующей неделе, именно тогда, когда ей так трудно выкроить время.

Вернувшись к мысли о деньгах, она прикидывает доходы Генри. Разумеется, он вполне обеспеченный человек. Этот дом. Его стиль жизни — клуб, дорогие рестораны, которые он время от времени посещает. Роуз — секретарь, Корри — убирает, ходит по магазинам, готовит. Генри… в порядке. У него нет родственников, кроме Мэрион. Кто-то же должен унаследовать его имущество, если только он не отписал все Оксфордскому комитету помощи голодающим или какому-нибудь кошачьему приюту.

Не то чтобы Мэрион рассчитывала на его деньги. Конечно нет. Она очень привязана к старику — в конце концов, он ее дядя, притом единственный. К тому же она его уважает. Он, бесспорно, значительный человек. Ну да, иногда она забывает о нем, как все забывают порой о престарелых родственниках. Ах, если бы он только позволил ей переделать этот дом в Лэнсдейл-Гарденс! Мэрион каждый раз коробит, когда она заходит к дяде: страшный, лоснящийся старый диван, кожаные кресла, тоскливые коричневые бархатные портьеры. А уж кухня… Но Генри сразу пресекает любые попытки. Мэрион не удалось навязать ему и диванной подушки.

— Я выше хорошего вкуса, дорогая, — усмехается он, и она действительно начинает сомневаться в том, что существует такое понятие, как «хороший вкус».

Мэрион, разумеется, тоже не нравится это выражение, избитое, не означающее ничего конкретного. Хороший интерьер — это всегда гармония, но обязательно и контрасты, и, безусловно, сюрпризы: неожиданный коврик, нетривиальный цвет, зеркало необычной формы… Нет смысла объяснять это Генри, которому ее бизнес кажется лишь забавным развлечением, способом убить время. Такого рода деятельность не входит в круг его интересов. Генри занят значительными людьми прошлого и настоящего, хорошим кларетом, академическими сплетнями. Он работает над мемуарами, ну и, может быть, его все еще занимает политика XVIII века, основная тема научных исследований. Вот это для Генри важно и существенно. Все остальное — лишь повод для ленивой, небрежной реплики, и ничего больше. Ища тему для разговора, Мэрион иногда упоминала о своих клиентах. Если они оказывались в каком-то смысле выдающимися людьми, то Генри проявлял заинтересованность, но даже сфера их деятельности не была ему знакома.

— Голдман Сакс? Слышал о нем. Какой, говоришь, у него доход? Потрясающе!

Актерами он тоже интересуется:

— Имя знакомое… Правда, сейчас редко бываю в театре. В свое время я был знаком с Аластэром Симом. Я тебе не рассказывал?

Генри знал многих. В его речи то и дело мелькали разные имена, в основном неизвестные Мэрион, хотя иногда вдруг проскакивала какая-нибудь знаменитость. Генри водил дружбу с маститыми политиками, общался с учеными, знал всякого, кто хоть что-то собой представлял в академических кругах.

С ним консультировались Макмиллан и Гарольд Вильсон, ему нашлось бы что рассказать о Стивене Спендере, Морис Боура был его приятелем. Генри с жаром говорил о своих мемуарах. Правда, глаза у Мэрион частенько слипались за чаем или ужасным обедом, приготовленным Корри: перловый суп, пирог с мясом и почками, приторный пудинг. В еде Генри консервативен. Мэрион даже удивлялась, что он там заказывает, в этих шикарных ресторанах, в которые ходит, но потом подумала, что, вероятно, ему известны такие, где умеют угождать старомодным клиентам. Поток имен не иссякал, кого-то Генри поливал грязью, кого-то превозносил до небес, а Мэрион тем временем вежливо отказывалась от сэндвича, просила пудинга положить поменьше и мечтала, как она потихоньку протащит в этот дом новую скатерть. Стоило Генри разговориться, и она мысленно обставляла комнату, подбирала обои и ткань для занавесок, планировала, где поставит столик в своем любимом провансальском стиле.

У Мэрион, конечно же, был свой стиль, свой почерк. Но она умела быть гибкой с клиентами: сначала выяснить, как они сами представляют себе свое жизненное пространство, а потом внедрить в их головы собственные идеи. Конечно же, к ней часто обращались, потому что всем нравился результат: свежесть и располагающая к себе простота Новой Англии — голубой цвет, буйволовая кожа, крашеные полы — в сочетании с французским деревенским стилем. Плюс немного от Кеттлз Ярд, художественной галереи при Кембриджском университете: необычные стулья ручной работы, умело разложенные на подоконнике раковины и камушки, интригующая картина на каминной полке.

Дом самой Мэрион был воплощением такого вот ненавязчивого, но стильного дизайна. Кроме того, это ее визитная карточка. Клиенты приходят сюда, чтобы им показали интерьеры, бродят по большой комнате на первом этаже, разглядывают обивку мебели, обои, цвета, картины, безделушки, тщательно подобранные Мэрион, стулья, столики, лампы. Генри редко у нее бывает, а когда заходит, кажется, ничего не замечает. Усядется в верхней гостиной в одно из хорошеньких кресел со светлой полотняной обивкой — и доволен. Генри вообще не видит того, что лежит вне сферы его интересов.

Как человека, который просто не может чего-то не видеть и не замечать, Мэрион это раздражает. Ей это непонятно. Мать Мэрион разделяла ее страсть к интерьерам — их дом был элегантным и продуманным. Как же ее брат может быть таким нечутким? Он вырос в довольно изысканных декорациях — загородный дом в Дорсете с античными вазами, хорошими коврами, серебром, изящными вещицами. Не то чтобы все там было очень уж продуманно, но, безусловно, производило впечатление. Несколько вещей из родительского дома перекочевали в Лэнсдейл-Гарденс и смотрелись там нелепо: итальянский шкафчик XVII века среди продавленных кожаных кресел в гостиной; зеркало времен Регентства — на стене с обоями в цветочек в прихожей. Эти вещи здесь не потому, что Генри ценит и любит их, а просто как предметы мебели.

Клиенты Мэрион очень серьезно подходили к оформлению интерьера. Какими бы способами они ни заработали свои состояния, они могли позволить себе потратиться на обстановку. Эти люди часто приобретали новые дома и каждое свое жилище обставляли заново сверху донизу, но, даже если никуда не переезжали, время от времени что-то переделывали. Такие расточители запросто могли ухнуть многие тысячи на одну комнату. Даже Мэрион порою удивлялась их безрассудству, хотя ей-то, конечно, оно было только на руку. А куда девать кучу вещей, которые разонравились клиенту, потому что он, видите ли, устал от занавесок с фестончиками или урбанистического шика и теперь предпочитает спокойную и ненавязчивую палитру? Иногда диваны, стулья, драпировки удавалось продать тем же поставщикам. Они даже не удивлялись. Некоторые декоративные элементы находятся в непрерывном движении, кочуя по громадным квартирам или домикам-игрушкам в Челси.

Но с Джереми Далтоном Мэрион познакомилась, пытаясь не избавиться от чего-то, а, наоборот, что-то приобрести. Ее клиенту понадобился каминный экран, а она как раз узнала о новом торговом центре, только что открывшемся в южной части Лондона, своего рода барахолке, буквально набитой хорошими вещами. Его содержал человек, наделенный настоящим талантом приобретать. Итак, она нашла дорогу в незнакомом районе и обнаружила огромный склад, а там — множество экранов, от георгианских до ар-деко и более поздних. Там было все, чего душа пожелает: витражи, ванны на когтистых лапах, мебель ручной работы, такая, что только слюнки текли. Хозяин не отходил от Мэрион, услужливый, очаровательный, забавный, понимающий с полуслова. Они проболтали целую вечность за кофе у него в офисе, когда экран был уже выбран. А потом ей пришлось зайти еще раз, когда понадобилось канапе… Так все это и началось. Как всегда начинается.

Это было почти год тому назад. Жена Джереми Стелла не участвовала в его бизнесе. Она жила в Окстеде, где у него раньше был магазинчик поменьше, и работала регистратором у частного врача. Две дочери подросткового возраста, а это ведь всегда непросто. Зато Мэрион не знала подобных сложностей. Она была давно и грамотно разведена и бездетна.

Они в самом начале договорились, что будут держать ситуацию под контролем, по крайней мере в обозримом будущем: дети, Стелла, у которой в прошлом уже была депрессия. Поскольку Джереми большую часть времени проводил в Лондоне, где у него была съемная квартира неподалеку от магазина, ничто не мешало им встречаться. Оба много работали, но порою им все же удавалось вырваться в Уэльс или Камбрию. Летом они планировали поехать в Прованс — поискать старинные шкафы и изголовья кроватей.

2.

Брак Далтонов дал трещину, потому что Шарлотту Рейнсфорд ограбили. Далтоны не знакомы с Шарлоттой и никогда не познакомятся. Она навсегда останется на периферии их жизни, они даже не узнают о том, какую судьбоносную роль сыграла в ней эта женщина.

Мобильный телефон — это ружье на стене, которое однажды непременно выстрелит. В данном случае речь идет о мобильнике Джереми. Телефон был у него дома, в Окстеде, а Мэрион об этом не знала, когда посылала Джереми сообщение. Она думала, что отправляет эсэмэску ему на квартиру, но мобильный, так уж случилось, лежал в кармане пальто Джереми, в семейном доме в Окстеде. Джереми приехал туда на ночь по требованию Стеллы. Надо было решить проблему с засорившейся трубой. Стелла всегда впадала в панику из-за малейших бытовых неприятностей.

Джереми обнаружил, что у него нет необходимого инструмента, и поехал к соседу, который мог помочь. Далтоны жили в довольно отдаленном переулке. Тем временем Стелла начала беспокоиться о дочерях, которые что-то долго не появлялись, попыталась им позвонить и обнаружила, что стационарный телефон не работает. Она поискала свой мобильный. Оказалось, она забыла его на работе, а потому, чтобы найти Дейзи и Эмму, решила воспользоваться мобильным Джереми. Достав телефон из кармана пальто, она первым делом вошла в «Сообщения». Ведь девочки могли отправить эсэмэску отцу, обнаружив, что домой им не дозвониться, а мать по мобильному не отвечает.

Так Стелла наткнулась на сообщение Мэрион: «В пятницу не смогу. Вместо его секретаря должна сопровождать дядю Генри в Манчестер. Тоска, тоска! Мне так жаль. Люблю тебя».

Конечно, все дело было в «люблю тебя». А так-то — просто сообщение от какой-нибудь сотрудницы, на которое Стелла и внимания бы не обратила. Правда, тон, пожалуй, все же слишком интимный…

Ах, эта предательская электроника! Джереми обычно стирает сообщения. Он очень внимателен и осторожен. Приходится при таких обстоятельствах. Но тут электроника его опередила на шаг — она просто делала свою работу! У него не было шанса успеть раньше. Когда он вернулся с инструментом, Стелла ждала его у двери, и тут начался ад.

Мэрион приехала в Лэнсдейл-Гарденс на такси, чтобы забрать Генри и ехать вместе в Юстон, откуда отходит поезд на Манчестер. Она немного опоздала и была слегка рассеянна. Почти не спала ночью, расстроенная долгим телефонным разговором с Джереми. Стелла сначала попыталась просто вышвырнуть мужа из дома и принялась лихорадочно запихивать его вещи в чемодан. Ему удалось уговорить ее остановиться. В любой момент могут вернуться девочки, нельзя подвергать их такому испытанию, обсудим все завтра, глупо совершать безрассудные поступки, о которых мы с тобой можем потом пожалеть. Но это было временное затишье. На следующий день Стелла все же сорвалась: истерики, слезы, звонок сестре, снова требования, чтобы он убирался. Уже из Лондона Джереми продолжал вести переговоры со все больше распалявшейся женой. Она уже обратилась к адвокату. Ее сестра взяла трубку и, окрысившись на Джереми, прошипела, будто это он виноват в том, что хрупкое душевное равновесие Стеллы нарушено. Неужели он забыл ее срыв четыре года назад?

Мэрион пыталась сохранять хладнокровие и успокаивала его. Но сама она чувствовала, что попала в крайне неприятное положение. Никто не захочет намеренно разрушать чей-то брак. Никому не улыбается быть слепым орудием судьбы. Они с Джереми решили, что статус-кво их вполне устраивает. Оба не были уверены, что эти отношения навсегда, хотя ни один из них не признался бы в своей неуверенности другому на этой, еще довольно ранней стадии. «Время покажет», — думал каждый из них, между тем наслаждаясь крепнущей связью, ее тонизирующим эффектом. Но теперь все раскрыто.

Мэрион долго не спала, а часам к пяти утра забылась беспокойным сном. Поднявшись, она торопливо приняла душ, едва успела перехватить что-то на завтрак и приехала в Лэнсдейл-Гарденс с больной головой, в которой болезненным эхом отдалось могучее приветствие Генри. Вот он-то, судя по всему прекрасно выспался и был готов к предстоящему дню.

— Привет-привет! Такси ждет? Роуз оставила билеты и все, что нужно, на моем письменном столе. Их надо взять, и можем отправляться.

Он скрылся в нижней гардеробной. Мэрион посмотрелась в зеркало времен Регентства, зевнула, быстро подкрасилась. Появился Генри, немного пометался по дому в поисках ключей, накинул пальто и бодро спустился к ожидавшему такси.

В Юстоне, взглянув на расписание, Мэрион обернулась к Генри и попросила достать билеты. Тут они оба поняли, что произошло. Каждый из них решил, что другой взял билеты со стола. Там же, на столе, остались наброски лекции Генри и письмо из университета с адресом.

Обоим удалось справиться с испугом и раздражением. Ведь вокруг были люди.

— Это я виновата, — сказала Мэрион, мысленно проклиная дядю.

— Я неясно выразился, — возразил Генри.

Яснее некуда! Где ты, Роуз?!

Мэрион сделала все, чтобы поправить положение, в том числе и дубликаты билетов. Она заверила Генри, что, как только они сядут в поезд, обязательно дозвонится до Манчестера по мобильному и выяснит все, что нужно. Генри мрачно заметил, что теперь придется в дороге набросать хотя бы краткий план. Ладно, в конце концов, он читал лекции на эту тему бог знает сколько раз. «Политика и личность во времена Роберта Уолпола». Да его ночью разбуди — он все расскажет.

В поезде оба молчали. Мэрион нашла у себя в сумке блокнот для Генри. Он вооружился ручкой и, нахмурившись, уставился в чистый лист. Она достала телефон и все-таки дозвонилась до нужного человека в Манчестерском университете.

Мимо проплывали центральные графства. Генри время от времени делал какие-то записи. Мэрион притворялась, что читает газету, но на самом деле не могла сосредоточиться. Размышляя о ситуации с Джереми, она пришла к выводу, что все это, к сожалению, случилось в самый неподходящий момент. И у нее, и у Джереми и без того имелись проблемы, а тут еще раскрылась их тайная любовная связь.

У Мэрион резко сократилась клиентура, доходы Генри стали гораздо скромнее, а Джереми пришлось взять кредит в банке на расширение дела.

Генри не слишком расстраивался из-за денег, у него имелась приличная индексируемая пенсия и много наличных на депозите. А вот Мэрион беспокоилась всерьез. В данный момент у нее было только два по-настоящему серьезных клиента. Ее телефон звонил все реже, все меньше людей посещали ее элегантный демонстрационный зал. Похоже, даже состоятельные особы потуже затягивали пояса. Льгот и надбавок становилось все меньше, что больно ударяло именно по ее бизнесу. В этом году многие решили, что не станут обновлять интерьеры, не поедут на Бермуды, Сейшелы, в Клостерс. Если не будет живой работы, долг банку, который сейчас более-менее под контролем, начнет расти. Слово «долг» пугало Мэрион: быть неплатежеспособной неблагопристойно.

Джереми пришлось много занять, чтобы купить склад. Теперь ему были нужны еще наличные для некоторых усовершенствований и ремонта. Он так торопился открыть магазин, разложить товар, обзавестись клиентурой, что сначала не обращал внимания на нехватку разных мелочей. Запущенную свалку надо было превратить в приличную стоянку — покупатели сетовали, что негде припарковаться. Они жаловались на плохой туалет, постоянно озирались, ища, где бы присесть отдохнуть. Джереми собирался устроить элегантную зону ресепшн и приличный гардероб. Но банки не разделяли его энтузиазма.

Генри стало скучно составлять конспект. Он несколько раз задремывал, просыпался, заносил в блокнот еще пару пунктов, опять брал кофе с тележки, проезжавшей по проходу. Он не очень волновался. Был уверен, что все хитросплетения политики XVIII века сами придут на память, как только он окажется в лекционном зале. Правда, лорд Генри с раздражением обнаружил, что самых остроумных цитат дословно не помнит. Ничего, всплывут по ходу дела. В конце концов, как лектор, он всегда славился своей спонтанностью и непредсказуемостью. Не зря он столь востребован в этом качестве по обе стороны Атлантики. И все равно его несколько напрягало отсутствие старого доброго конспекта, в который можно и не заглядывать, но лучше, чтобы он был. Уж Роуз бы проследила! Досадно, что она так подвела его. Конечно, очень любезно было со стороны Мэрион поехать, но пока что ее присутствие было не на пользу, а наоборот. Все больше раздражаясь, Генри сделал еще несколько пометок, откинулся на спинку кресла и стал смотреть в окно, а вскоре задремал.

Они приехали в Манчестер, без приключений добрались до университета, где их встретили и с должным почтением проводили на ланч. Генри приободрился. Ему нравилось, когда с ним носились как со знаменитостью. За столом было человек двадцать. Прием явно устроили, чтобы развлечь кого-то из спонсоров.

«Промышленные воротилы, — подумала Мэрион, проглядев список гостей. — Местные шишки».

Ежегодное мероприятие — лекция приглашенной знаменитости — еще одна попытка университетских обратить на себя их внимание.

По правую руку от Генри сидел вице-канцлер, по левую — какой-то профессор, моложавый мужчина, с которым Генри милостиво заговорил и поинтересовался сферой его занятий.

— Слышал вашу фамилию. — (Разумеется, ничего он не слышал!) — Но сейчас не могу припомнить…

Мужчина улыбнулся и сказал, что Генри, вероятно, был знаком с его научным руководителем, и, не переставая улыбаться, назвал фамилию. Он знал, что делал. Этот его научный руководитель был в свое время одним из злейших врагов Генри. С этим человеком лорд Питерс много лет вел упорную войну. Генри — это можно сказать с гордостью — являлся одним из последних представителей исторической школы Льюиса Бернстейна Нэмира, которая считает, что историей управляют политики, отдельные выдающиеся личности. Его старинный враг был человек идей, политолог-теоретик, презиравший этот примитивный, по его мнению, взгляд на мироустройство. Этот тип, значит, из числа его учеников и прихлебателей. Старинный враг уже умер, так что у Генри было некоторое преимущество, но бывший покровитель и мертвый добавлял очков своему игроку. У его протеже была кафедра, причем довольно престижная. Генри понял это, поглядев в список приглашенных.

День был испорчен. Генри обменялся с соседом по столу несколькими натянутыми репликами. Тот был вежлив, но держался довольно самоуверенно и, казалось, втайне забавлялся. Генри поспешно свернул разговор и нашел убежище в беседе с вице-канцлером.

Мэрион повезло больше.

Она разговорилась со своим соседом справа, который сразу проявил инициативу:

— Джордж Харрингтон. Очень рад знакомству, миссис Кларк. Вы, вероятно, сопровождаете нашего уважаемого гостя. Тоже занимаетесь наукой?

Мэрион рассказала, чем она занимается.

Ее занятие должно было выглядеть легковесным в этой среде, но Харрингтон заинтересовался, стал задавать вопросы, потом сказал:

— Какая прекрасная, творческая работа! А я, боюсь, из тех, кто просто делает деньги. — Он назвал свой банк. — Один из тех, кого сейчас все так ненавидят. — Кривая усмешка. — Но есть в моей жизни одно занятие, так сказать, побочная линия, которая ближе к тому, чем занимаетесь вы.

Оказалось, он покупает, ремонтирует, а потом сдает квартиры в Лондоне.

— Что-то вроде хобби. Небольшое отвлечение. Я даже нахожу это отчасти творчеством, — как бы извиняясь, заметил он. — Все-таки создаешь уют там, где было запустение. Я ориентируюсь на богатых — иностранных дипломатов, бизнесменов. Разумеется, по шкале креативности это где-то в самом низу, но все же некое противоядие от ежедневной рутины цифр. Но я же могу не все. Что касается кирпичей и раствора, в этом я разбираюсь, а вот какой кафель для ванной выбрать и какие занавески — тут я плаваю. Моя помощница старается, но я далеко не уверен, что она делает все, как надо.

Мэрион слушала очень внимательно. Этот человек ей понравился. Она не сомневалась в том, что его скромность и даже некоторое самоуничижение маскировали положение, вполне солидное в своей области. Мэрион сразу почувствовала в нем бизнесмена очень высокого класса. Его привлекательность не бросалась в глаза, но Мэрион прекрасно знала, что такое наглое обаяние эгоизма. Он оказался занимательным рассказчиком: недавняя поездка в Китай, тамошняя непривычная еда, потеря «блэкберри» несколько дней назад, после которой он почувствовал себя совершенно беспомощным. Отрезвляющий опыт! Похоже, в наши дни человек — ничто без всяких гаджетов. Его финансовое учреждение обеспечивает внедрение новых информационных технологий в процесс обучения, вот почему он в числе приглашенных.

— Хотя после случая с мобильником я что-то сомневаюсь, что мы этим делаем им большое одолжение.

Он притягивал внимание, и Мэрион тоже рассказала о себе. Мистера Харрингтона очень развлекла история о мраморной ванне, которую непременно хотел иметь один оперный певец.

— Думаю, вам приходится проявлять изрядную гибкость, учитывая дурной вкус большинства клиентов. Я тоже иногда угождаю дуракам, но там, по крайней мере, речь не идет о мраморных ваннах, — улыбнулся он.

Оба обозначили свое внимание к соседям с другой стороны, но, как только смогли, вернулись к разговору друг с другом, и она ничуть не удивилась, когда Джордж Харрингтон сказал:

— Знаете, я вот подумал, может быть, ваше появление — это ответ на мои горячие молитвы о помощи.

Мэрион, которая только что подумала о том же, изящно наклонила голову. Знакомство и в самом деле могло оказаться перспективным. Разговоры о «хобби» ее не занимали. Но тут деловой проект: покупать, чтобы потом сдавать, и нечего приплетать отдых от повседневной рутины и творчество. Джордж Харрингтон использовал свои значительные доходы, чтобы приобретать недвижимость и извлекать из нее прибыль? Что ж, прекрасно! Безусловно, благоразумный поступок, если у тебя есть лишние деньги.

— Давайте поговорим об этом, вернувшись в город, — предложил он. — Мы могли бы что-нибудь придумать… Если бы вы дали моей ассистентке передохнуть — бедная девушка просто с ног сбилась, разыскивая диваны и тому подобное. А вы умеете делать… я не знаю, как это называется, ну, в общем, когда в комнате стоит один какой-нибудь элегантный стул и стеклянный столик с вазочкой, и неизвестно, куда пристроить газету?

— Минимализм? — спросила Мэрион. — Да, я умею это делать, если надо. И восточный интерьер — тысяча и одна ночь в Челси. Еще так называемое «котсуолдское поместье». Но в основном я специализируюсь в традиционном американском стиле.

Джордж Харрингтон просиял.

— Все это так захватывающе! Какая удача, что Манчестер свел нас.

— Я-то здесь случайно, — улыбнулась в ответ Мэрион. — Дело в том, что мать секретаря моего дяди… Впрочем, все это неинтересно.

Они обменялись визитными карточками. Ланч подошел к концу.

Оказавшись в лекционном зале, Генри несколько приободрился. Это была его естественная среда. Он уважительно выслушал вступительное слово ректора, поднялся, подошел к кафедре под аплодисменты аудитории, улыбнулся, сказал, что для него большая честь присутствовать здесь сегодня, и так далее, и тому подобное — и с головой нырнул в XVIII век.

Первые несколько минут все шло прекрасно. Вводную часть он прочитал на автопилоте. Общая историческая картина, распределение сил на политической арене. А теперь подробнее: политические шаги, имена. Вот тут-то и заело. Досконально знакомый ему материал словно растворился в тумане. Период, который он знал лучше, чем современность, эпоха, в которой Генри чувствовал себя как дома, — все вдруг сделалось предательски расплывчатым. Он не мог припомнить дат, излагал события не в том порядке. То, что Генри набросал в поезде, оказалось совершенно бесполезным, эти записи только путали его. А имена, имена… Он начинал говорить о какой-то ключевой фигуре и вдруг понимал, что фамилия этого человека будто провалилась в черную дыру. Генри медлил, запинался, то и дело поправлял себя.

Ему приходилось пускаться в какие-то нелепые околичности:

— Доверенным лицом Уолпола… то есть правой рукой Уолпола, был человек, который…

Он не понимал, что творится в его собственном мозгу. Генри знал, да, знал про это все, он буквально жил, варился в том веке, который теперь внезапно ускользнул, нет, просто рухнул в какую-то яму, из которой его нипочем не достать. Генри молол вздор, делал пространные отступления, позволял себе длительные паузы, во время которых мучительно припоминал имя. Он переживал настоящий кошмар и время от времени осмеливался взглянуть на аудиторию. Там было тревожное шевеление. Ректор сидел в первом ряду и смотрел прямо перед собой. Рядом с ним Генри заметил своего недавнего соседа по столу. Тот внимательно разглядывал носки своих ботинок, быть может, пряча усмешку.

Наконец Генри удалось как-то закруглиться. Раздались вежливые аплодисменты. Ректор поднялся к нему. Не согласится ли лорд Питерс ответить на несколько вопросов? Лорд Питерс пробормотал, что да, согласится.

С первым вопросом он справился. А потом кто-то решил погонять Генри по более позднему периоду, по второй половине столетия. Не даст ли Генри оценку роли премьер-министра в английском государстве до и после 1750 года?

Генри заговорил и тут с ужасом понял, что не помнит имен последних премьер-министров XVIII века, Старшего и Младшего. Старшего и Младшего… кого? Фамилия! Он долго говорил, старательно избегал фамилии, пятился от самого главного слова, его речь звучала все более и более странно. Генри ходил вокруг да около, пускался в ненужные подробности, знал, что все давно заметили… Наконец имя всплыло: Питт. Питт, Питт, Питт! Он торжествующе выплюнул его аудитории в лицо, но было слишком поздно. Генри понял это по недоумевающим лицам.

Никогда прежде он не испытывал унижения. Некоторую неловкость, замешательство — да, случалось. Конечно, иногда сам чувствуешь, что сделал что-то не на должном уровне. Но чтобы такой полный, столь сокрушительный провал! Ему казалось, что с него содрали кожу, безжалостно выставили на осмеяние толпе. Единственное, чего ему хотелось, это поскорее уйти отсюда, завершить этот ужасный день, оказаться в поезде, ехать домой. Но пришлось пройти в комнату, где был накрыт чай, и принять участие в вымученном разговоре. Он избегал смотреть в глаза собеседникам, потому что не ожидал увидеть в них ничего, кроме насмешки. Подошел протеже его старинного недруга и, сладко улыбаясь, завел разговор об одной недавней публикации, касающейся политики XVIII века. Генри ее не читал. Он молча прихлебывал чай, склонив голову. Из своего недоступного далека усмехался его недруг.

Наконец они с Мэрион сели в поезд. Генри вдруг подумал, что она прежде никогда не слышала его лекций и могла представить себе, что он всегда читает вот так.

— Полагаю, ты поняла, что это полный провал, — сказал он с тяжелым вздохом.

Она поняла и не могла придумать, что ему ответить.

— Не провал, дядя Генри. Я просто чувствовала, что тебе мешает яркий свет… И опоздавшие — входят, когда лекция уже началась…

— Провал, — повторил Генри.

— К тому же твои записи остались дома, — вздохнула Мэрион. — Это все из-за меня.

— Нет, — к ее большому удивлению возразил Генри. — Это не из-за тебя. Это возраст, проклятый возраст, Anno Domini. Вдруг оказалось, что я ничего, абсолютно ничего не знаю о восемнадцатом столетии. Непостижимо, правда?

Для Мэрион этот период означал определенный тип мебели, более ничего: Чиппендейл, Хэпплуайт, Роберт Адам. Полоска. Шаткие маленькие столики. Имена, безжалостно смытые из памяти Генри, для нее все равно ничего не значили. Она преспокойно жила, очень мало зная о XVIII веке.

Мэрион предложила выпить. Она пойдет поищет юношу с тележкой.

Подкрепившись половиной бутылки красного вина от железнодорожной компании «Вирджин трейнс» — «Что это за жуткое пойло?» — Генри разговорился:

— Я тебе кое-что скажу, моя дорогая. Старость — это оскорбление. Старость — это пощечина. Старость внедряется в твой вполне исправный мозг и ведет в нем подрывную деятельность, пока ты не станешь невежественным и косноязычным, как какой-нибудь… как какой-нибудь ассистент в политехническом колледже. — Генри не знал, что политехнических колледжей давно не существует, но это словосочетание по-прежнему употребляется, когда нужно оскорбить кого-нибудь, так что в конечном итоге все получилось правильно. — Наступает паралич мозга. Это как будто… как будто тебя бросили в темное подземелье, и ты никак не можешь отыскать дверь, хоть и знаешь, что она где-то здесь. Питт… Подумать только — я не мог вспомнить фамилию Питт! Ничего не сумел сказать про Компанию Южных морей. Какая-то асфиксия интеллекта. Твой интеллект, твой превосходный, не побоюсь этого слова, интеллект становится никчемным импотентом. Да, импотентом. — Говоря все это, Генри пристально смотрел прямо в глаза Мэрион, словно боясь, что она перестанет следить за его мыслью. — Ты ничего не можешь. Тебя как будто кастрировали. Ты… — Возможно, он понял, что метафора завела его слишком далеко. — Короче говоря, ты, черт возьми, все прекрасно знаешь, но не можешь вспомнить, что собирался сказать.

— Бедная мама, бывало, звонила и не могла вспомнить, зачем позвонила, — пробормотала Мэрион.

Генри с досадой отмахнулся:

— Ладно. Все это естественно, но вызывает протест. Вот я и протестую. Я выглядел глупым, не являясь таковым. Вот отчего я просто в ярости!

Мэрион кивала. Она горячо соглашалась, делала сочувствующее лицо, а сама с некоторым удовольствием думала о Джордже Харрингтоне. Из этого знакомства могло что-то получиться. Забрезжил выход из кризиса. Это была работа, и, судя по всему, прибыльная. Все-таки удачно, что эта Роуз так «подвела» Генри.

Он допил вино и задремал. Где-то на границе между сном и бодрствованием Генри увидел себя в аудитории, втянутым в дискуссию о Томасе Гоббсе и концепции свободы. Восставший из могилы старинный недруг, окруженный приспешниками, выжидательно смотрел на него. Комната качалась. Один из приспешников встал и объявил, что вагон-ресторан предлагает напитки, сэндвичи и холодные закуски. Генри проснулся с дикой головной болью и чувством облегчения. Господи, только Гоббса ему сейчас не хватало!

Не задался день и у Джереми Далтона. Он не оставлял попыток помириться со Стеллой, но она либо бросала трубку, либо истерически рыдала. Во второй половине дня к ней приехала сестра, ответила, когда он позвонил, и прошипела, что Стелла сейчас говорить не может и что ему вообще лучше не звонить. Джилл, возможно, сама позвонит ему дня через два. Стелла сегодня была у врача и начала принимать транквилизаторы.

У Джереми не было привычки к адюльтерам. Так, несколько случайных связей, не имевших продолжения. И вот он пойман, осужден и приговорен, и все из-за внезапной перемены планов Мэрион и этой злосчастной эсэмэски. Как-то все это очень… случайно. В каком-то смысле несправедливо. Пока Стелла не прочла сообщение в мобильном, у них все было хорошо. Их семейная жизнь шла своим чередом, как раньше. Он бывал дома, когда позволяла работа, внимательно относился к дочерям. Что до Стеллы, то, если вы женаты почти двадцать лет, о безумной страсти речь не идет, так ведь? Но у них были хорошие отношения. Да, Стелла склонна к депрессии и бурно на все реагирует, но он научился жить с этим, управлять ею, что называется. Она очень зависела от него, он знал это, старался ей во всем потакать, в общем, они неплохо ладили. В смысле секса все было прекрасно, если только Стелла не пребывала в одной из своих депрессий, да и он не из тех мужчин, которым всегда кажется, что на чужом лугу трава сочнее. Но вот появилась Мэрион. Она так вдохновляла его, с ней постоянно хотелось говорить… Он втянулся прежде, чем сообразил, что происходит. Ему было хорошо с ней не только в постели, да и вины он никакой за собой не чувствовал, потому что это не мешало его жизни со Стеллой и девочками. Не должно было помешать.

Но получилось иначе. Все пошло прахом. К тому же влезла эта проклятая Джилл. Если верить ее карканью, то Стелла уверенно движется к очередному срыву. Девочкам сказали, что папа уехал по делам на неопределенное время. Мэрион утешала его по телефону успокаивающе трезвым голосом: «Послушай, просто выжидай, постарайся отодвинуть это противную сестрицу на задний план, поговори со Стеллой, когда успокоится. Через неделю-другую она будет смотреть на эту историю совсем иначе». Мэрион при этом не говорила: «Знаешь, нам-то с тобой тоже надо подумать, как быть дальше. Надо решить, чего мы хотим», и он был благодарен ей за это. Джереми не знал, чего хочет, но не сомневался в том, что не желает никаких сильных потрясений. Дела на финансовом фронте шли неблагополучно, и ввязываться во что-то, требующее расходов, ему сейчас было не с руки. Тем более в развод.

Джереми может показаться фигурой несколько противоречивой. Человек, занимающийся, по сути дела, приобретением отходов, их переработкой и реализацией, проводящий бо́льшую часть времени в поисках старинных дверей, тазов, горшков, подставок для пивных кружек, чугунных радиаторов, которые кто-то выбросил, а кто-то радостно купит, имеющий дело с хаосом, но в то же время нуждающийся в стабильности и порядке. Ему необходим его тщательно отремонтированный фермерский домик в Окстеде. И девочки, и Стелла.

Джереми вовсе не считал свой товар мусором, а себя — удачливым бомжом. Конечно же нет. Он оценивал себя как знатока, квалифицированного эксперта, изучал каталоги продаж и сайты агентов по недвижимости. Джереми за версту чуял, где будут сносить дом, был готов примчаться сразу же, как только уйдут рабочие. Он знал, как надо разговаривать с потенциальным продавцом: небрежно держаться, скрывать свой интерес, прежде чем ты наконец-то вручишь ему пачку купюр и вызовешь по телефону ребят-грузчиков. Ему был знаком азарт погони, радость открытия: каминная полка, торчащая среди кучи булыжников, витраж, притаившийся за грудой искореженной кухонной утвари. Никогда не знаешь, на что можешь наткнуться, но когда увидишь настоящую вещь — мимо не пройдешь. Он умел вдохнуть новую жизнь, казалось бы, в ни на что не годный предмет, заронить искру заинтересованности в сердце клиента. Часы из зала ожидания на железнодорожной станции, кованые ворота, необычная плитка, церковная скамья…

У Джереми была страсть — да, именно это слово здесь подошло бы. У него была страсть к охоте за вещами. А она заразительна. Энтузиазм Джереми, поток информации, который он обрушивал на людей, так их воспламеняли, что они уже не понимали, как это так долго могли жить без этой, например, каминной решетки в викторианском стиле. Джереми был скорее не торговец, а евангелист. Ему хотелось, чтобы другие разделили с ним восхищение тем, что время безжалостно отринуло. Люди выходили с его склада не только с викторианской каминной решеткой или зеркалом эпохи Эдуарда, но и с ощущением, что здесь их научили видеть и ценить прекрасное.

Именно эти качества Джереми и привлекли Мэрион в самом начале.

Ей нравилось бродить с ним по складу и слушать его пояснения:

— …Вот это на прошлой неделе в том необыкновенном замке в Уэльсе. Надеюсь, никому оно не понравится — я просто не смогу с ним расстаться. А вот сюда посмотрите…

Ей тоже была знакома радость открытия, узнавания, этот стремительный наплыв… Она сразу прониклась теплотой к Джереми, он был ее человек. Почему Гарри был не такой? Но Гарри, бывший муж, — это уже история. Честно говоря, она нечасто о нем вспоминала и замены ему не искала. Даже когда появился Джереми, она воспринимала то, что с ними происходило, как упоительное, неожиданное приключение. Но теперь они скомпрометированы, загнаны в темный угол вины. Они даже виновнее, чем на самом деле, из-за экстравагантной реакции Стеллы.

Теперь о Стелле.

Итак, Джереми спокоен и прагматичен, он здраво реагирует на то, что предлагает ему жизнь. Стелла вся напряжена, закручена как пружина, всегда ожидает удара: кто-нибудь из девочек сломает руку или ногу, у Джереми обнаружат рак, дом обрушится. А пока этого не случилось, есть же грипп, заглохший мотор автомобиля, кот, которого переехал мотоцикл, засорившаяся труба… Ох уж эта труба!

На самом деле со Стеллой никогда не случалось ничего серьезного. Она редко болела, никогда сильно не нуждалась в деньгах, ее дети росли здоровыми и послушными. Джереми когда-то влюбился в нее и женился на ней, потому что она была маленькая, аккуратненькая и очень хорошенькая. Они встретились в подходящее время. Доступность объекта в нужный момент — причина, по которой заключается большинство браков. Он сказал ей, что обожает ее, и тогда это было чистой правдой. Она с радостью ответила ему взаимностью.

Это было двадцать лет назад. Вскоре обнаружилось, что Стелла склонна к унынию. Никакого особенного несчастья не требовалось, она могла пасть духом без всякой видимой причины. Тот памятный срыв несколько лет назад, пугающие названия лекарств, необходимость во врачебном вмешательстве!

— Стелла конституционально очень уязвима, — сказала тогда ее сестра, глядя на Джереми в упор.

Сама Стелла стыдливо и униженно признавалась:

— Не понимаю, как это происходит. Просто иногда я не справляюсь.

— Ты должен быть внимателен, — наказывала Джилл, властная старшая сестра. — Нет стрессов — нет шока.

Итак, теперешнее состояние Стеллы полностью на совести Джереми. Он готов был признать это, с досадой вспомнив о предателе-телефоне. А тем временем Шарлотта Рейнсфорд, с которой, собственно, все это и началось, устраивается в комнате для гостей в доме Роуз. А где-то бродит по своим делам юный преступник или преступница.

3.

Генри много лет провел в Лондоне, вернее, в одном из измерений лондонской жизни. Он обитает в белом доме в дорогом районе, ходит в клуб на Пэлл-Мэлл, в рестораны «Уилтонс» или «Рулз», пару раз в году в «Ковент-Гарден», в Королевскую академию искусств, в галерею Тейт, в библиотеку Британского музея. В палате лордов бывает все реже и реже. Дебаты там утомительны, общество крайне неоднородное, еда отвратительная. Он ездит в автобусах, маршруты которых ему давно знакомы, и находит, что проездной билет, купленный для него Роуз, очень удобен: не надо рыться в карманах в поисках мелочи. В автобусах он дышит одним воздухом с людьми, многие из которых понятия не имеют о Британском музее и Королевской академии. Ареалы их обитания в Лондоне столь же чужды Генри, как базар где-нибудь в Северной Африке или московские переулки. Даже конечные остановки многих автобусов звучат для него в высшей степени таинственно — Клэптон-Понд, Уиппс-Кросс, Хэкни-Уик.

Про Лондон иногда говорят, что это скопление деревень. Ничего подобного. Лондон — огромная спираль, по разным уровням которой движутся люди, каждый по своему, не видя и не желая видеть остальные уровни. В автобусах Генри иногда замечает, что таких, как он, пожилых седовласых мужчин в костюме и при галстуке, с плащом, перекинутым через руку, не так уж много и что среди наречий, на которых говорят в автобусе, нет ни одного знакомого ему. В юности, в Британии пятидесятилетней данности, он осознал деление на классы как социологический феномен и как нечто ежедневно ощущаемое. Тогда тоже было несколько уровней, да, конечно. Но сегодняшняя разноязыкая масса — это совсем другое дело. Ты не можешь определить социальный контекст того или иного человека, оценить степень его обеспеченности, догадаться о роде занятий, предположить, какой язык для него родной — английский, русский, болгарский, сербскохорватский, урду или пушту. Часто Генри смотрит на своего соседа в автобусе и ничего про него не понимает. Что случилось? Общество его молодости было знакомой территорией. Ты знал, на каком свете находишься, более того, ощущал связь этого общества с историей, понимал, откуда что взялось, обнаруживал корни происходившего с тобой — в XIX веке, а то и в своем любимом XVIII. Тогда Генри мог проследить, как долго и медленно менялась эта страна. Перед его мысленным взором столетия плыли к сегодняшнему дню, и время было размечено флажками: гражданская война, реформа избирательной системы, всеобщее право на голосование. Но теперь он не мог понять, как все эти факторы могли привести к тому, к чему все пришло.

Честно говоря, Генри это не так уж и занимало. Его, как профессионала, интересовало прошлое, а из настоящего — только то, что касалось лично его: кто есть кто в академических кругах, что происходит с лично знакомыми ему людьми и с теми, про которых он знал, что их следует знать. Он посвятил себя тщательному изучению политической жизни XVIII века, а современники, сограждане волновали его мало. Разумеется, он следит за новостями, всегда знает, кто у руля в Вестминстере, имеет определенное мнение о сколько-нибудь значительных событиях. Но окружающие не вызывают в нем любопытства. Они существуют, ну и хватит с них. Конечно, они имеют значение как единицы демократического общества, но собственной, отдельной значимостью не обладают.

Сегодня автобус номер 19 вез Генри в Королевскую академию. Прошло несколько дней с манчестерского фиаско, а он все еще не оправился от него и по-прежнему болезненно переживал свое унижение: видел перед собой довольное лицо протеже старинного недруга, припоминал прощальные слова ректора, вычитывая в них покровительственное отношение, даже, возможно, легкое презрение к тому, чье время прошло. Непереносимо. Выставил себя дураком. Нет, его выставил дураком возраст, год рождения, Anno, будь он трижды проклят, Domini.

Надо что-то предпринять. Он должен реабилитировать себя. Показать, что сохранил ум, силу, вес в научных кругах. Надо опубликовать что-нибудь.

Что же?

Ну, мемуары, когда допишет. Но до конца еще далеко, а требуются срочные меры.

Письмо в «Таймс»? Много таких написано за долгие годы. Да, идея хорошая. Надо, чтобы твое имя попадалось людям на глаза. Но «Таймс» утратила былое влияние, да и о чем, собственно, он напишет?

Нет, требуется нечто более основательное. Длинная статья в литературном приложении к «Таймс» или в одном из ведущих научных журналов. Он должен показать всем, что с ним по-прежнему придется считаться. Что-нибудь спорное, даже провокационное, чтобы об этом заговорили. Новый взгляд на какой-нибудь аспект истории XVIII века.

Какой новый взгляд? По правде говоря, Генри несколько отдалился от XVIII века. Он перестал серьезно думать о нем несколько лет назад. Незнаком с последними публикациями. История — вещь коварная. Прошлое не есть нечто постоянное, оно меняется в зависимости от новых мнений о нем. Генри прекрасно знает это. Ему известно, что XVIII век ушел от него за горизонт, что он полностью реконструирован и заново интерпретирован.

Нет, лучше не высовываться. А то заклюет какой-нибудь младотурок. Нет, не то чтобы твои работы не являлись больше краеугольным камнем научных исследований неоклассического века для любого серьезного ученого. Но все же…

Она способна доковылять на костылях до ванной. Той, которая для гостей. Роуз и Джерри пользуются другой, так что, слава богу, она не будет им мешать. Шарлотта даже может спуститься по лестнице, но только когда Роуз и Джерри уйдут на работу. Роуз оставляет завтрак на кухонном столе. Еще раньше, утром она приносит наверх чашку чая — удостовериться, что ночью Шарлотта не померла. Роуз добра и тактична. Просто слезы на глаза наворачиваются. Джерри тоже очень старается: настойчиво сажает ее в тот угол дивана, откуда лучше всего смотреть телевизор, всегда предлагает свежую газету.

Шарлотта делает то, что ей совсем не хотелось делать: живет под одной крышей с дочерью и зятем. Ее гложет обида, терзают угрызения совести. Обида не на Роуз, которую Шарлотта любит до безумия, а на злую судьбу, благодаря которой она оказалась в этой ситуации. Угрызения совести — потому, что Роуз и Джерри вынуждены ею заниматься, мириться с ее вторжением в их частную жизнь, постоянно терпеть третьего лишнего у себя в доме. Да-да, конечно, Роуз делает это не потому, что кому-то что-то должна, а потому, что беспокоится о матери, чувствует за нее ответственность и, возможно, даже любит ее, хотя такие вопросы у них не обсуждаются. Они не из тех, кто выставляет привязанности напоказ.

Несмотря на все вышесказанное, ситуация ненормальная. Шарлотте следует жить в своей квартире. Это, разумеется, не значит «с глаз долой — из сердца вон». Можно же навещать ее. А Роуз и Джерри надо дать возможность наслаждаться радостями семейной жизни, если то, что они испытывают, можно так назвать, если это то, чего они когда-то хотели и на что надеялись. Времена, когда нищих, беспомощных стариков усаживали у камина, кормили, ворчали на них и по мере сил подталкивали к могиле, давно прошли. Теперь есть государственные программы и все такое.

— Помощь на дому, — сказала она Роуз. — Будут приходить каждый день…

У Роуз на лице появилось упрямое выражение. Впервые Шарлотта увидела его, когда дочери было года три или четыре.

— Нет.

— Нет, правда, это мне подойдет…

— Нет.

Роуз была хорошей девочкой, она никогда не доставляла хлопот, но всегда умела оказать вот такое тихое, но твердое сопротивление. Шарлотта рано поняла, что если Роуз чего-то не хочет, то она этого делать не будет, можно не стараться ее заставлять. Повзрослев, она тоже поступала только так, как считала нужным, и не стоило труда высказывать ей свое неодобрение или предлагать какие-то альтернативы. Роуз выбрала не очень престижный университет, потому что туда поступала ее подруга. Шарлотта сначала протестовала, но потом смирилась, зная, что ее все равно не послушают. Затем была работа в офисе, совершенно бесперспективная, следом дети — прекрасные дети, надо Бога благодарить за них. Вот тогда-то, когда ими нужно было много заниматься, его светлость и предложил Роуз удобную временную работу, которая стала постоянной. Шарлотта относилась к Генри с некоторой враждебностью — ведь он, по сути дела, загубил карьеру Роуз, заставив ее приплясывать вокруг себя, когда она могла бы…

— Да, я знаю, знаю, — обычно говорит Шарлотта в ответ на непроизнесенную реплику Роуз. — Я знаю, что ты никогда не хотела делать карьеру, и все же…

Сама Шарлотта в свое время даже не задумывалась о том, хочет она выстраивать свою карьеру или нет. Просто она очень хорошо делала то, что делала. Вооруженная свеженькой степенью, она начала преподавать в неистовые шестидесятые. Для многих это было время мини-юбок и «Битлз». Шарлотта тоже, разумеется, носила мини-юбку, но прежде всего понимала, что есть что-то, чем она может с успехом заниматься и получать от этого удовольствие. Она учила молодых и восприимчивых людей любить чтение, как любила его сама. Шарлотта умела оживить сухие экзаменационные тексты, стояла перед классом и видела внимание и сосредоточенность на лице каждого ученика. Она светилась от удовольствия, читая умное, хорошее сочинение, быстро росла и вскоре перешла в более престижную школу. Шарлотта могла бы стать директором, но не пожелала: ей хотелось работать с классом. В конце концов она стала завучем по английскому языку в одной из лучших школ для девочек в Северном Лондоне и прекрасно готовила своих учениц к поступлению в лучшие университеты. Для многих она стала легендой. Миссис Рейнсфорд, которая в хмурый, сырой понедельник, когда ты простужена, брошена бойфрендом, а до экзамена второго уровня еще целый месяц, могла буквально загипнотизировать тебя «Макбетом».

Вот и вся ее учительская жизнь, вся ее карьера, если можно так выразиться. Теперь Шарлотта оглядывалась на нее с удовлетворением, но тут же начинала ругать себя за самодовольство.

«Я лишь передаточное звено, транслятор, — думала она. — Просто мне повезло: я способна побудить людей услышать стихотворение, прочувствовать роман. Сила-то не во мне, а в самом материале, в языке. Все, что от тебя требуется, — указать верное направление».

В доме дочери Шарлотте не хватает ее книг. Стен с книжными полками. У Роуз и Джерри, конечно, есть книги, но далеко не так много, как у нее, к тому же некоторые из них для нее совершенно загадочны, и это по-своему увлекательно. Шарлотта провела утро над «Руководством по ловле пресноводных рыб», принадлежащим Джерри, и многое оттуда почерпнула. Равно как и из его справочников по столярному делу и ремонтным работам, хотя постепенно у нее стали слипаться глаза.

Сейчас Джерри пятьдесят четыре года, но и в двадцать семь, когда они с Роуз поженились, он казался пятидесятичетырехлетним. Он был одним из тех молодых людей, которые никогда не бывают молодыми. Вернее, сквозь их молодость просвечивает зрелость, с нетерпением ожидая момента проявить себя. Он был осторожен, сдержан, практичен. Они с Томом сошлись тогда на том, что Джерри — симпатичный и разумный парень, надежный, не из тех, кто слетит с катушек, и что он очень подойдет Роуз. Никому не хотелось искать недостатки. Сомнений вслух не высказывалось.

«Может, он чуть-чуть туповат, — думала Шарлотта. — Правда, мы его по-настоящему пока не знаем».

Теперь, пожалуй, она его знала. Насколько вообще можно знать человека. Ей известны политические взгляды Джерри, весьма умеренные, его тщательно скрываемое несварение, неумение вести споры, боязнь полысеть. Он действительно лысеет. Она знает, чего Джерри категорически не переносит — непунктуальность, чеснок, Испанию, таблоиды, немецких овчарок. Отвращение к Испании коренится в давнем отпуске, проведенном там с семьей, когда возник конфликт с владельцем отеля насчет качества обслуживания. Немецкие овчарки, вероятно, родом из детства — лучше не спрашивать.

Шарлотта привыкла к Джерри. Он уже давно является для нее частью пейзажа. Муж Роуз, вот и все. Время от времени Шарлотта сравнивает Джерри с ее собственным покойным мужем — какой контраст! Она тут же гонит эти мысли прочь. Том, такой энергичный, непредсказуемый, интересующийся всем на свете. Он, как и она сама, мог дать сто очков вперед любому из своих коллег. За ним буквально охотились лучшие школы. Этот зверский, молниеносный ранний рак — ничего не смогли сделать — заставил его уйти с работы в пятьдесят лет. Они вдвоем, держась за руки, проживали день за днем, ожидая неизбежного.

Шарлотта сидит на кухне в доме Роуз и Джерри за завтраком и читает оставленный Джерри «Телеграф». По правде говоря, человек, привыкший к «Гардиану», читая «Телеграф», испытывает странное ощущение. Бедро сегодня болит, но переносимо. Бывало хуже, гораздо хуже. Чуть позже она предпримет вылазку к воротам, хотя Роуз, конечно, предпочла бы, чтобы мать этого не делала — вдруг опять упадет, а дочь придет с работы не раньше половины второго, когда закончит с его светлостью.

Живи Шарлотта у себя дома, ее день был бы заполнен. Встаешь под программу «Сегодня» — иногда вклинивается Джон Хамфрис, — завтракаешь с «Гардиан», убираешь на кухне и во всей квартире, потом душ, прогулка по магазинам, ланч с книгой на подставке. Одно из преимуществ одинокой жизни состоит в том, что можно читать за едой, никого этим не обижая. Отдых на диване, потом все дневные дела — письма, работа в саду, по вторникам и четвергам преподавание в школе грамотности для взрослых. Наконец, вечер — много-много времени для чтения и телевизора, если, конечно, там показывают хоть что-нибудь, что можно смотреть.

Здесь ничего, кроме чтения. У Шарлотты есть несколько книг, привезенных из дома, и она поручила дочери купить новый роман в бумажной обложке. Так что самое важное по-прежнему доступно, хотя, пожалуй, она получала гораздо больше удовольствия от книг, когда чтение было приурочено к определенным часам дня. Если можно почитать в любое время, то ты не так ценишь это. Да и сосредоточиться ей теперь трудно — отвлекает ноющая боль в бедре, необходимость вовремя принять лекарства.

Чтение всегда было смыслом ее жизни, необходимостью, поддержкой. Шарлотта читала не только для того, чтобы получить информацию, не только для развлечения и времяпрепровождения — она к каждой книге подходила как бы ментально невинной, ждала от нее откровения. Например, Шарлотта с интересом читала о сексе, о том, как рождаются дети. У нее было много причин для чтения. Она читала для того, чтобы каждый раз заново открывать для себя, что хорошо и что плохо; читала, чтобы проверить, так ли все у других, как у нее, а когда вдруг понимала, что не так, снова читала — чтобы выяснить, что же она пропустила.

В десять лет Шарлотта прочла Ветхий Завет — про кровное родство, про «не желай жены ближнего твоего»… Это ничего для нее не прояснило, а, пожалуй, наоборот, только сбило с толку.

В восемнадцать она раздобыла «Фанни Хилл» и была ошеломлена и заинтригована.

В девятнадцать, когда сердце ее было разбито, она прочитала Розамунд Леманн, поняла, что такие страдания — вещь довольно обычная, и не то что утешилась, но стала переносить их почти стоически.

Сола Беллоу Шарлотта прочитала после тридцати. Ей вдруг захотелось понять, что это значит — быть американцем. Покончив с Солом Беллоу, она решила проверить, не поумнела ли, и обратилась к Апдайку, Мэри Маккарти и Элисон Лури. Она читала и постепенно начинала понимать, что это значило — быть французом или русским в XIX веке, богатым ньюйоркцем тогда же или покорителем Среднего Запада. Она читала, чтобы научиться не быть Шарлоттой, выйти из тюрьмы собственного «я», расширить его границы, приобрести новый опыт.

Чтение переплеталось с жизнью, одно дополняло другое. Шарлотта избороздила моря слов, прожила множество историй, побывала в разнообразнейших ситуациях. Кое-что она сохранила и припрятала, а кое-что, похоже, утратила, но оно все же лежит где-то там, на самом дне. Книги сильно повлияли на ее личность и взгляды. Она настолько же продукт прочитанного, насколько и продукт прожитого. Шарлотта — одна из миллионов людей, для которых создали книги, их хлеб насущный. Без них она голодала бы.

Итак, сегодня утром после завтрака Шарлотта устраивается на диване у Роуз и открывает «Обитель радости». Это часть ее программы по перечитыванию книг, в свое время оказавших на нее сильное влияние. Она хочет проверить, прежний ли у них вкус.

Но минут через пять ее внимание рассеивается. Шарлотта смотрит в окно, а не в книгу, разглядывает живую изгородь, аккуратненько подстриженную Джерри, мысли ее уносятся куда-то. Очнувшись, она вдруг понимает, что прошло уже полчаса. Шарлотта прочитывает еще несколько страниц, опять отвлекается, снова смотрит на изгородь, на белую бабочку, порхающую над ней, на след от самолета на небе.

Половина утра уже прошла. Шарлотта встает, ковыляет на кухню, варит себе кофе.

«Так не пойдет, — думает она. — Я не могу провести еще несколько недель в таком трансе. Если подводит чтение, значит, надо найти что-то другое».

Шарлотта не способна делать ничего по дому из-за костылей, да и Роуз ни за что не позволила бы ей. Шарлотта не может даже просто пройтись. Сегодня у нее как раз занятия в школе для взрослых, а ее там нет. Перед глазами проплывают ученики, их лица. Вот Лесли, ей за сорок, в детстве переболела чем-то серьезным, пропустила много занятий в школе, так и не научилась читать, но как-то скрывала это до сих пор благодаря поддержке родственников. Вот мать и дочь из Бангладеш. Они плохо умеют читать и писать даже на своем языке, не говоря уже об английском, но сейчас они с гордостью составляют целые предложения. Вот Дэн, ему далеко за пятьдесят. Владелец небольшой строительной фирмы. Совершенно непонятно, как он жил до сих пор, но как-то перебивался благодаря приличной памяти и жене, которая выполняла всю работу в офисе. Дэн пришел заниматься, потому что стал дедушкой — ему хочется читать внукам книжки. Такой побудительный мотив очень трогает Шарлотту, она бы хотела уделять Дэну больше внимания. Вот семидесятилетняя Лиз. Ее заставила прийти дочь. Но самой Лиз все равно, научится она читать или нет — прожила же без этого всю жизнь, правда? Да, в супермаркете иной раз возникают сложности, но всегда можно кого-нибудь спросить. Вот восемнадцатилетний Пол. Тоже пропустил много в школе. Повесили ярлык «дислексия», но ничего подобного там нет, просто ему нужен терпеливый преподаватель. Вот девушка, наполовину сомалийка, наполовину англичанка, родилась здесь. Остается тайной, почему она так мало училась, но даже на курсах сильно отставала, а теперь, терпеливо и доверчиво водя пальчиком по строчкам, начала наконец делать успехи. Вот Антон, он новенький. Тихий, мягкий человек из Центральной Европы — Шарлотта не спросила, откуда именно. Говорит неплохо, но какой-то барьер мешает ему читать. Потому он и пошел на курсы обучения грамоте, а не на курсы английского как иностранного — проблемы с чтением, а не с устной речью.

Учить взрослых людей читать — совсем не то что учить подростков понимать прочитанное. Иногда Шарлотта пытается посмотреть на английские слова глазами своих учеников — черные значки, закорючки, загадочный шифр, который надо разгадать. Для них страница английского текста — все равно что для нас арабского или японского. Учеников Шарлотты не сопровождает по жизни реклама, навязчивые дорожные знаки, газетные заголовки. Они живут в этом мире, но он их до конца не принимает. Не умеющий читать — почти инвалид. Не способный понимать литературу — просто ограниченный человек.

Шарлотта пьет кофе и размышляет. У нее появляется идея: если она не может добраться до школы, то почему бы кому-нибудь из учеников не приходить к ней? Многим из них дополнительные занятия нужны как воздух.

Она звонит Марше, администратору школы. Марша очень рада ее звонку, спрашивает, как у нее дела и когда они снова ее увидят. Шарлотта — самый ценный кадр в команде Марши. Врожденный талант общения позволяет Шарлотте с одинаковым успехом учить людей читать по слогам и толковать «Гордость и предубеждение» и «Оду к бессмертию». Шарлотта — учитель от Бога, вот и все.

— Вы нам нужны, — говорит Марша.

— Послушайте, я тут подумала… — И Шарлотта излагает свою идею.

Марша прикидывает. Конечно, это некоторое нарушение правил, но почему бы и нет. Класс переполнен, есть несколько человек, которые при дополнительном внимании к ним просто расцветут.

Она еще некоторое время думает, потом предлагает:

— Как насчет Антона?

Шарлотта несколько удивлена. Она скорее склонялась к матери и дочери из Бангладеш или Дэну.

Но Марша настойчиво советует Антона. Дело в том, объясняет она, что тут какая-то загадка. Он явно обладает высоким интеллектом, но почему-то не делает ожидаемых успехов. Может быть, это фрустрация. Возможно, в классе он чувствует себя не в своей тарелке — сдержанный, застенчивый, более сложный и тонкий, чем остальные. Ему очень не помешали бы индивидуальные занятия.

— Хорошо, — соглашается Шарлотта. — Пусть будет Антон.

Она успешно добирается до ворот, настроение поднимается. Теперь ей есть чем заняться, она может быть кому-то полезна.

Генри не должен ничего делать. Вернее, у него нет этого чего-то, нет главного. Он так и не придумал способа восстановить свое доброе имя — нет, не только в академических кругах, но и просто среди интересующихся наукой, умных людей. Чтобы чем-то себя занять, Генри тревожно просматривает свои бумаги, подбирая материал для мемуаров, — все эти панки и коробки, храпящие чьи-то репутации, жаркие споры, научные скандалы. Может быть, ответ где-то здесь?

Он находит его утром в четверг, примерно в десять тридцать. Вытряхивает на стол содержимое невыразительной папки без надписи. Куча бумажек. Письма, которые никогда не разбирали и не сортировали. Письма из прошлого, из давнего времени. Там, в этих письмах, конец шестидесятых — ему еще нет сорока, он звезда, восходящая на научном небосклоне, талантливый молодой человек, со всеми знаком, и с ним все хотят познакомиться. Он выбирает письмо с шапкой палаты общин, смотрит на подпись. A-а, как же, как же, Джон Брэдшоу! Видный политик, лейборист, всячески продвигал Генри, взял его в советники, опекал, поставлял ему последние политические сплетни.

Генри читает письмо — коротенькую записку с предложением пообедать и подколами в адрес Гарольда Вильсона, с которым у Брэдшоу всегда были плохие отношения. Неинтересно. Ну а здесь у нас что?

Брэдшоу давно умер. Генри нечасто вспоминал о нем с тех пор. Он вообще забыл о существовании этих писем. Второе письмо, однако, он читает с большим интересом. Что это? Брэдшоу проталкивает нужный ему законопроект, хочет, чтобы его приняли. Упоминает при этом Холла, товарища по партии, министра: «Холл совершенно согласен со мной, кстати, — но это сугубо между нами! — он признался, что ужасно обеспокоен. Видите ли, у него роман с Лидией Перкис. Именно с ней! Пытается порвать — все это весьма болезненно, он очень привязан к ней, и все такое. Старый осел! Боже мой, если узнает пресса, раструбят повсюду: спит с врагом и тому подобное. Надо позаботиться о том, чтобы этого не случилось».

А Генри и позабыл о спрятанной здесь золотой жиле. Лидия Перкис была женой тогдашнего лидера тори. Подумать только, какой стыд — это же хуже, чем кровосмешение. В любом случае министру, уличенному в связи с чьей-то женой, не поздоровится. Но огласки не было. Пресса не пронюхала. Все осталось шито-крыто, а теперь действующие лица мертвы.

Так-так… Генри сидит, смотрит на письмо, шевелит мозгами. Скандала не было, но имена до сих нор на слуху и все еще могут вызвать интерес. Предположим… Генри приходит в голову, насколько иначе к подобным проступкам политиков или членов королевской семьи относились в XVIII веке. Как это продернули бы памфлетисты и карикатуристы. Джилрей, Роулендсон, Хогарт. Тогда личные тайны выставляли напоказ люди искусства, сегодня — желтая пресса. Эта конкретная тайна не выплыла, но если бы такое случилось, то все газетные заголовки визжали бы о ней.

Нашел. Теперь у него была идея. Стало ясно, чем ответить проклятой старости.

Статья. На разворот воскресного номера. Якобы о различии форм реагирования общества XVIII века и нынешнего на скандальное поведение сильных мира сего. Вполне научная публикация, и так, между делом, невзначай, привести занятный пример: «…некое письмо, которым я располагаю». Кроме того, это усилит интерес к его будущим мемуарам — от них станут ждать новых интересных разоблачений.

А теперь подумаем, как все устроить.

Через пару дней Антон приходит на первый урок. В классе Шарлотта почти не успела его узнать — он не так давно появился. Теперь она поражена хорошими манерами, вежливостью, скромностью Антона. Они садятся в гостиной Роуз. Ученик может приходить только днем — по утрам у него работа. Он всякий раз вскакивает, когда она встает, чтобы взять листок бумаги или поставить чайник. Роуз отправилась по магазинам в Брент-Кросс, так что мешать им не будет. Теперь Шарлотта может получше рассмотреть Антона. Ему около пятидесяти, одет аккуратно: серые брюки, белая рубашка с открытым воротом, черная кожаная куртка. Худощавый, лицо длинное, и удивительные глаза. Очень большие, темно-карие. Шарлотта не видела ничего подобного. У англичан не бывает таких — это глаза иностранца, жителя Центральной Европы, в них темные леса, руританские замки из книжек Эдварда Хоупа, музыка Яначека или Бартока.

Антон довольно хорошо говорит по-английски и понимает неплохо, а вот с чтением проблемы. Как будто между английским разговорным языком и письменной речью поставлен какой-то таинственный блок.

Он разводит руками — жест «сдаюсь».

— Я такой глупый! Все тут, — он постукивает себя по голове, — но в книгах я этого не вижу.

Антон должен научиться читать. Он объясняет:

— Если я читаю, то получаю хорошую работу. Не читаю — работа тоже есть. Но если читаю — работа, которая нравится.

Антон работает на стройке, но никаких навыков такого рода у него нет. Он не водопроводчик, не электрик, не плотник.

— Хотел читать, — говорит он Шарлотте со своей извиняющейся улыбкой.

«Так кто же он такой, кем был у себя дома, — думает Шарлотта, — и почему оказался здесь?».

Антон знает, что ее это интересует. Он был да и остался бухгалтером. Но на родине нет для него работы. Пробовал устроиться, но безуспешно. Был безработным несколько месяцев. Потом обратился в представительство Евросоюза — узнать о возможности работы за границей. Здесь, в Великобритании.

Антон выучил английский не в школе, а общаясь с приезжавшими к ним англоговорящими коллегами. Он был уверен, что справится, и даже не подозревал, что возникнет проблема с чтением.

Антон очень сочувствует Шарлотте из-за ее травмы, сердито качает головой, услышав о причине.

— Ужасно! Напасть на леди, как вы…

На пожилую леди, именно это он имеет в виду.

— Наверное, я легкая добыча. Думаю, они избегают нападать на молодых и сильных, — улыбается Шарлотта.

Антон несколько озадачен. Она переводит с английского на английский:

— Легкая добыча — кого легко… ударить.

Он сокрушенно вздыхает:

— По-английски… много способов сказать. Мой язык тоже так. — Антон криво усмехается, и Шарлотта на секунду видит человека, свободно и уверенно изъясняющегося на каком-то своем языке, способного сказать именно то, что хочет.

Но сейчас он скован, связан по рукам и ногам недостатком слов и отсутствием разговорных навыков, кажется глупым, беспомощным ребенком.

— Вы неплохо владеете английским, — уверяет она, — и, живя здесь, будете говорить все лучше.

Она предлагает чай. Надо помочь ему акклиматизироваться, а заодно и узнать его поближе.

— Итак, сколько времени вы уже здесь?

Антон в Лондоне уже шесть недель. Он живет в южной части города, в своеобразной коммуне, среди своих соотечественников. Матрасы на полу, совместная еда. Люди, нашедшие приличную работу, начинают снимать комнаты на двоих. Некоторые приезжают на сезон — заработать что-нибудь на покупку дома у себя в стране или на свадьбу. Антон старше большинства из них.

— Я им дядя, — улыбается он.

В буквальном смысле это тоже правда — здесь живет его племянник, работает официантом.

— Он читает хорошо. Учит английский в школе. Хочет научить меня, но у него не получается. Вот я и пришел в ваш класс.

Всплывает еще кое-что. Что-то есть в том, что он говорит, вернее, в том, чего недоговаривает. Он одинок — жена ушла, детей нет. Шарлотта представляет себе, как искажена для него картина мира.

Он пожимает плечами:

— Я приезжаю в Англию, потому что… потому что… неважно, где я живу. Может, я смогу начать здесь что-то новое.

Антон спохватывается. Он пришел сюда учиться, а не делиться личными проблемами. Гость торопливо прихлебывает из чашки и говорит Шарлотте, что очень пристрастился тут к чаю.

— Раньше всегда кофе. Теперь люблю чай. Пью на стройке. Но этот — другой?

— «Эрл Грей», — говорит Шарлотта. — Строители такой не пьют.

— Этот хороший. Я буду покупать.

Они берутся за дело. Сначала занимаются отдельными словами — существительными, местоимениями, прилагательными, союзами. Потом переходят к простым фразам: «Сегодня прекрасный день», «Я иду в магазин», «Который час?».

Антон старается, он очень сосредоточен. Он сидит на диване рядом с Шарлоттой, уставившись в лист бумаги с фрагментами непонятного языка, наморщив лоб, сжав губы. Когда ему наконец-то удается прочесть слово или фразу, на его лице появляется счастливая улыбка. Шарлотта многих людей научила читать, но впервые ей попался подопечный, который так жаждет успеха и согласен так упорно добиваться его. Антону нелегко приходится. Его ставит в тупик любая новая комбинация букв.

— Стул! — выпаливает он сердито. — Стул, стул, стул. Я сижу на стуле.

Они делают перерыв. Она заваривает свежий «Эрл Грей».

Антон берет с сервировочного столика книгу Шарлотты и пытается прочитать название:

— Оби… Оби…

— Хорошо, — подбадривает Шарлотта.

Антон хмурится.

— Обитель, — подсказывает Шарлотта. — «Обитель радости». Это трудное слово. Оно означает… дом.

— О чем она — книга?

— Это роман. Он написан в девятнадцатом веке американской писательницей Эдит Уортон. В Нью-Йорке. Мне очень нравятся ее книги. Эту я перечитываю — не помню — в третий или в четвертый раз.

Антон берет в руки книгу, открывает ее, переворачивает страницы, пытается прочесть хотя бы одну строчку, тяжело вздыхает.

Он говорит Шарлотте, что любит читать. Читает много беллетристики, ему нравятся детективы, читал П. Д. Джеймс в переводе — это английская писательница, да? — но вкусы у него эклектические. Ему нравятся и Апдайк, и Иэн Макьюэн. Он читает своих соотечественников и переводы.

— Мне нравятся разные истории. Я читаю ради этого.

«Разумеется, — думает Шарлотта. — Многие из нас читают именно ради интересной истории, которую нам расскажут. Даже большинство. Так и дети учатся читать. Мы соблазняем их интересными историями».

«А вот несчастный Антон корпит над фразами „Сегодня прекрасный день“, „Я иду в магазин“», — думает Шарлотта, и у нее вдруг возникает идея.

Но время кончилось. Прошло гораздо больше положенного часа. Поворачивается ключ в замке. Боже мой, Роуз вернулась!

Входит дочь, нагруженная пакетами. Вид у нее измученный. Бродить по Брент-Кросс — это кого угодно доконает.

Антон вскакивает, а Шарлотта извиняется:

— Мы уже закончили. Антон уходит. Я совершенно забыла о времени. Это Антон, Роуз. Это моя дочь Роуз.

Антон официально протягивает руку. Роуз пожимает ее. Обоим неловко.

— Спасибо, что разрешили прийти в ваш дом, — произносит он.

— Все хорошо, — отвечает Роуз. — Не убегайте так быстро. Просто я умру, если не выпью чашку чаю.

Она направляется на кухню, но Шарлотта кивает на чайник, стоящий на столе:

— Еще горячий. Выпей чашечку. Не спешите, Антон, я хочу дать вам задание на следующую неделю.

Роуз возвращается и садится в кресло с чашкой чая, восстанавливающего силы.

Шарлотта подбирает Антону упражнения.

— Дайте еще, — просит он, потом кладет руку на «Обитель радости» и говорит: — Может, в конце я прочитаю это. — Он смотрит на книжный шкаф Роуз, а затем переводит взгляд на нее. — У вас много книг. Вы любите читать?

— Ну да, — говорит Роуз. — Разумеется, то есть я хотела сказать: как я могу не любить читать, имея таких родителей.

Антон несколько смущен, и Шарлотте приходится пояснить, что и она, и ее муж преподавали английскую литературу. Антон явно думал, что единственное ее дело — учить грамоте. Он под впечатлением.

— А-а! — говорит Антон. — A-а, я не знал. — Он встает. — Можно посмотреть? — спрашивает он у Роуз и подходит к книжному шкафу.

Роуз наблюдает за ним с интересом, потом бросает удивленный взгляд на Шарлотту.

Антон изучает книжные полки, берет одну из книг.

— Это имя я знаю. Я читал перевод. Р-рут… Ре… Ре…

— Рут Ренделл, — подсказывает Роуз.

Он с удовлетворением говорит Шарлотте:

— Я почти прочитал это. Я смотрю на имя и знаю, что видел его раньше.

— Должно быть, вам очень досадно, что читать не получается, — замечает Роуз. — Ведь говорите-то вы по-английски хорошо.

Шарлотта объясняет Роуз, что Антон — бухгалтер. Если он научится хорошо читать и писать по-английски, то сможет рассчитывать на хорошую работу.

— У вашей мамы учиться — это лучше, чем в классе, — говорит Антон. — Я учусь лучше. — Он сияет.

— Да и маме полезно чем-нибудь заняться, — бодро отвечает Роуз. — Она скучала без работы.

Шарлотта вежливо кивает.

Кажется, Роуз Антон понравился. Она спрашивает, где он живет.

Гость забавно описывает их общежитие:

— Мы живем как студенты. Они едят из консервных банок, я сержусь — противный дядя. Я слишком старый для этого. Скоро надо найти комнату.

Всплывают еще кое-какие подробности биографии Антона. У него восьмидесятилетняя мать, которой он посылает деньги и хотел бы отправить ей что-нибудь из одежды. Здесь она гораздо лучше. Мать была бы в восторге.

— Но мне трудно. Я захожу в магазины и не знаю, какой размер и что лучше.

За разговорами прошло еще полчаса. Роуз явно ожила после Брент-Кросс. Потом Антон собирается, аккуратно складывает тетрадки с домашним заданием в рюкзак, тепло благодарит Шарлотту и поворачивается к Роуз.

— И спасибо вам за ваш прекрасный дом.

Он уходит.

Роуз несет поднос с чайными чашками на кухню.

Шарлотта идет за ней:

— Извини, что так получилось. Мы перезанимались. Я рассчитывала, что Антон уйдет до того, как ты вернешься.

— Кажется, он славный малый, — говорит Роуз. — Глаза необычные.

«Значит, она тоже разглядела там дремучие леса, — думает Шарлотта. — Замки. Другую жизнь».

На Шарлотту Рейнсфорд напали четырнадцатого апреля. То, что с ней произошло, затронуло семь человек, даже девять — если считать девочек Далтонов, которые пока не понимают, что их родители на грани развода. Шарлотта, Роуз и Джерри вынуждены существовать в непривычной тесноте. Шарлотта при этом расстроена и не находит себе места. Генри Питерс — его светлость — публично унижен и теперь жаждет восстановить свою репутацию. Стелла Далтон принимает пять видов таблеток, звонит сестре дважды в день, консультируется у адвоката. Джереми Далтон пишет примирительные письма Стелле, нервно просматривает счета и лихорадочно пытается раздобыть каминный экран, чтобы продать его за непомерную сумму. Мэрион Кларк успокаивает Джереми, подумывая о том, нужны ли ей вообще эти отношения. На следующей неделе она встречается с Джорджем Харрингтоном, чтобы вместе пообедать. Потенциальный деловой партнер сейчас вызывает у нее больший интерес, чем романтическая связь. Она тоже весьма озабочена состоянием своих счетов.

Столкнулись, как автомобили на дороге, жизни очень разных людей, а напроказивший белый фургончик, который, собственно, во всем виноват, уже в нескольких милях отсюда, совершенно неуязвимый, и хозяин его лакомится сосисками на очередной заправке. Вот и наш грабитель не появится в этой истории — по крайней мере пока. Он (она) сделал свое дело, причинил ущерб и больше нам не нужен.

4.

Стелла Далтон в смятении, нет, скорее в прострации. Сестра беспокоится за ее психическое состояние, но в то же время она, как ни парадоксально, очень собранна и сосредоточенна. Где-то в самой глубине Стелла чувствует странное спокойствие и решимость. Теперь, когда катастрофа, которую она всегда ожидала, случилась и ее природа стала ясна, появилась возможность схватиться за спасательный круг и плыть к берегу. Джереми предал ее, он лжец и изменник, но девочки не попали под машину, а дом не обрушился. Между приступами рыданий, горстями таблеток и истерическими тирадами, обращенными к сестре, она чувствовала себя почти спокойной. Надо взглянуть правде в глаза. Да, развод, да, страшно, невероятно. Всегда, даже в мыслях, уход от мужа был табу, но это именно ее инициатива. Она сама запустила процесс, хоть ее и вынудили к этому. А что еще Стелла могла сделать после того, что случилось?

Сейчас ее поддерживает мистер Ньюсом. Пол Ньюсом. Он сидит за столом в своем прохладном офисе, с полками на стенах, застекленными книжными шкафами, и сочувственно кивает. Он делает это весьма красноречиво и говорит спокойно, здраво и разумно. Пола Ньюсома рекомендовала подруга подруги сестры Стеллы, у которой был зверюга, а не муж, он пытался ее просто слить, оставить без гроша, но Пол Ньюсом все великолепно уладил. Поэтому Стелла сделала этот нервный панический звонок. Адвокат ответил очень любезно, и вот она приходит в его офис, раз за разом. Пол протянул ей руку помощи, подставил плечо, и она на него оперлась.

Пол Ньюсом не из тех адвокатов, которые сначала направляют клиентов на консультацию к семейному психологу, дают им время остыть и успокоиться. Он не новичок в своем деле, он этим зарабатывает себе на жизнь. Развод есть развод. Надо браться и делать свою работу, то есть добиваться, чтобы твоего клиента не обделили. Если попадется состоятельная пара, сорвешь куш, но чаще приходится ввязываться в тяжбу за три комнаты в доме на две семьи и часть не слишком впечатляющей зарплаты. Далтон против Далтона — кажется, как раз такой случай. Нервная, возмущенная жена, дом стоимостью в полмиллиона фунтов, алименты, муж утилизирует старые вещи, и, разумеется, будет очень трудно выбить из него справку о доходах. Ну вот, новый день — новый развод. На кусок хлеба с маслом он заработает, а если повезет, то и с джемом.

Возможно, Пол Ньюсом и думает что-то такое, но виду не подает, держится корректно и с пониманием. Он всецело на ее стороне, но никогда откровенно не осуждает Джереми. Вернее, не делает этого вслух, но ты чувствуешь, что твой адвокат считает Джереми крысой и предателем. То, что нужно. Он очень заботится об интересах девочек. По всему видать, понимает, что чувствует Стелла, и сделает все возможное, чтобы этот тяжелый процесс — какое ужасное слово! — прошел по возможности безболезненно и Стелла получила все, на что имеет право.

Надо было Стелле выйти замуж за кого-нибудь вроде Пола Ньюсома. Джереми всегда был немножко «с приветом» — этот его ненадежный заработок, склонность к рискованным проектам, таким, как, например, открыть реставрационную мастерскую для приработка. Ничего не срослось, потому что реставратор оказался ненадежным иммигрантом, а за полуразрушенный старый дом сильно переплатили и потом его никак нельзя было продать. Когда-то давно род занятий мужа казался Стелле эффектным и нестандартным. Ее подруги выходили за чиновников или бизнесменов — какая скука! К тому же Джереми выглядел таким надежным, а Стелла весьма нуждалась в поддержке. А еще он был очень настойчив. Влюбился всерьез и не смирился бы с отказом. Не то чтобы она хотела отказать ему. Джереми был такой обаятельный и симпатичный! Все ее подружки так говорили. Интересно, а самому Джереми они тоже это заявляли? На других он тоже западал, как и на нее? Эта Мэрион Кларк — просто одна из многих?

Стелла отдает себе отчет в зависимости от мужа. Да, она эмоционально неустойчивый человек, способна в любой момент сорваться, просто не сможет сдержаться, не сможет контролировать свои слова и действия. Джилл говорит, что Стелла была такой с самого детства. Мать иногда не могла с ней справиться, бабушки и тетушки ворчали, что девочка избалована, но, разумеется, дело было не в этом. Просто Стелла ничего не могла с собой поделать, да и сейчас на это не способна. Что-то с ней не так, Джилл всегда это говорила. Она постоянно была рядом, держала руку на пульсе. Когда несколько лет назад Стелла впала в ужасное состояние, сестра нашла ей психоаналитика. Но Стелле он не понравился. Доктор вел себя так бесстрастно и отстраненно, что было незаметно, что он на твоей стороне, сочувствует тебе. Он просто задавал вопрос и выслушивал твой ответ, даже не кивал — не то что Пол Ньюсом.

Лучше бы ее психоаналитиком был Ньюсом, но он адвокат, а это, конечно, совсем другое дело. Но, как бы то ни было, Стелла получала от него большую моральную поддержку. С разводом они пока не слишком продвинулись, но он говорит, что так почти всегда бывает вначале. Джереми не желает нанимать адвоката, чтобы тот вступил в переговоры с представителем интересов Стеллы. На письма Пола Ньюсома муж отвечает коротко. Мол, он не хочет развода, ему нужно лишь поговорить со Стеллой и все уладить. Когда Пол в ответ сообщает, что его клиентка не хочет ничего обсуждать, Джереми присылает раздраженное письмо, в котором обвиняет адвоката в том, что тот вбивает клин между мужем и женой. Пол передает это Стелле, и лицо его выражает мучительное сожаление. Звучит слово «несправедливый», и Стелла чувствует себя хотя бы отчасти отмщенной. Пол Ньюсом никогда не видел Джереми, но очень хорошо может представить себе этого человека, не желающего смотреть в лицо фактам, изворотливого, уклончивого. Все эти качества и нашли проявление в его неверности семье. Теперь Стелла не одна так думает. Кто-то есть рядом с ней в этот ужасный, такой травмирующий период жизни.

Джереми думал, что у него есть покупатели на украшение над камином — очень понимающая пара. Они обещали прийти завтра со своим архитектором, и с тех пор ни слуху ни духу. Не то чтобы пять тысяч зеленых решили его финансовые проблемы, но, безусловно, были бы не лишние. Еще он чувствовал бы, что все нормально, дела идут. У Джереми были планы насчет зоны ресепшн и стоянки для автомобилей, но банк по-прежнему дышал в затылок. А ему-то уже виделись новые великолепные интерьеры и удвоение товарооборота. Он вынужден вкалывать один, потому что парень, нанятый помогать и дежурить в магазине, пока Джереми разыскивает вещи, явно не справляется. Все признают, что он недотепа — приятный, но вялый молодой ирландец, готовый работать за минимальную плату. Возможно, следовало бы найти кого-нибудь получше и платить ему побольше, но с условием, что все затраты сразу же окупятся.

Джереми лежит ночами без сна и считает в уме или сочиняет ответы на писульки адвоката, нанятого Стеллой. В объятиях Мэрион он бывает не так часто, как хотелось бы. В последнее время она какая-то рассеянная и часто жалуется на усталость. Говорит, что тоже переживает финансовые затруднения. Банк ее пока не прижимает, но печалит недостаток клиентов и заказов. Нет, она по-прежнему проявляет понимание и сочувствие в том, что касается этой истории со Стеллой, и Джереми считает, что это естественно. В конце концов, именно из-за ее эсэмэски заварилась вся эта каша. При этом из их отношений куда-то исчезли прежние живость и пикантность. Да, он очень хочет урегулировать отношения со Стеллой, но ему нужна и Мэрион, такая спокойная и надежная.

Джереми не хочет развода. Точка. Ни в коем случае. Это не нужно. Да, он прелюбодействовал — что за дурацкое, библейское слово! — и был так глуп, что сознался в этом, но ему тогда показалось, что сказать честно лучше всего. Солгав, он стал бы все больше запутываться. Джереми понимал, что Стелла ударится в истерику, но не предполагал, что она пойдет на такие крутые меры. Это проклятая сестрица ее накачала! А теперь адвокат Стеллы требует от Джереми предъявить ему своего защитника, чтобы эта парочка договорилась и получила свои гонорары — суммы, между прочим, немалые.

Нет, в такие игры он не играет. Джереми не согласен на развод. Посмотрим, удастся ли Стелле развестись с ним, если он будет сидеть на стуле, ничего не предпринимая. Он должен прорваться к жене, поговорить с ней, объяснить, что все это получилось случайно, что виноват, виноват, виноват, что ее взял в оборот этот кровосос-адвокат, а ее сестра — подлая стерва. Но к Стелле ему не пробиться: телефон всегда на автоответчике, на его письма не реагируют, если ему удается дозвониться до девочек, то они отвечают односложно. Однажды ему позволили прийти домой, чтобы забрать свои вещи. Стеллы не было дома, в записке она просила его оставить ключи на столике в холле.

Джереми надеется, что сможет выплыть. Он по натуре оптимист. Когда жизнь подсовывает ему какую-нибудь подлянку, он не позволяет себе впадать в панику. Всегда найдется выход. Посмотри опасности в лицо, и вы с ней уж как-нибудь договоритесь. Его кинул этот лживый полячишка с реставрационным проектом, но в конце концов Джереми разрулил ситуацию, отказавшись от аренды и избавившись от этого парня из Клэпхема. Кому сейчас придет в голову ездить в Клэпхем что-то реставрировать? Еще один удар: невозможность найти арендаторов на Брикстон-Мэнор после того, как оттуда убрали лестницу времен короля Якова и кое-что еще. Ему-то казалось, что всегда найдутся люди, которым будет интересно обставить дом с нуля. Здание, когда он набрел на него, представляло собой руину, можно было только расчистить место, предложить кому-то tabula rasa. Людям нравится проявлять фантазию. В итоге он вынужден был договориться за смешную сумму с компанией, занимающейся сносом, — жуть, если подумать, какие возможности упущены, но что делать. Да и лестница принесла гораздо меньше, чем он рассчитывал. А сколько раз банк наезжал на него! Но Джереми не дал им себя съесть. Он ставил на самые ненадежные, очень рискованные сделки и держался уверенно. Вот и в последний раз Джереми повел себя так же, и нескольких недель не прошло, как удача улыбнулась ему в виде свалки в Сомерсете. Там обитал сумасшедший старик, даже не подозревавший, что сидит на сокровище. Джереми скупил у него все оптом, заплатив кругленькую сумму, и поставил ему пива в местном пабе. Моргановская плитка под слоем грязи и мешковиной, фантастические кованые ворота — просто клад. У старика все равно уже мозги отшибло, ему пора было сворачивать свой бизнес, так что можно считать, что Джереми оказал ему услугу.

Сохраняй присутствие духа, когда дела идут паршиво, и в конечном счете всегда выиграешь. Но сейчас Джереми дрогнул. Мысль о разводе пугала его. Это ведь бесповоротно. Он не хочет терять Стеллу, он привязан к ней, как бы она ни утомляла его порой. Джереми не хочет лишиться привычной и прочной основы своей жизни: дома, девочек. Им тоже, кстати, развод родителей на пользу не пойдет. Да и для него это плохо во всех смыслах. Все имущество поделят пополам, не разбирая, кто за что платил. Стелла получит половину дома, денег, машины, нового телевизора «Бэнг & Олафсен» и электрокосилки, невзирая на то, что это он выплачивал ипотеку, да и за все остальное тоже, как правило, платил сам. Джереми слышал, что теперь дела решаются именно так. Удивительно, что при таких условиях число разводов все равно растет. Создается впечатление, что большинство мужчин в любую минуту готовы пожертвовать всем, что они имеют. Не будем брать в расчет случаи, когда как раз жена лучше обеспечена, так что мужчина от развода только выигрывает. Вот это они называют социальной справедливостью!

В данном конкретном случае все очень несправедливо. Джереми вынужден отбиваться от этого адвоката, с боем прорываться к Стелле. Развод будет крахом, даже если не вдаваться в подробности. Банк, дышащий ему в затылок, — уже плохо, а если прибавить еще и развод… Они его просто сметут. Можно будет сразу распрощаться с бизнесом, наняться куда-нибудь ассенизатором и переселиться в грязную квартирку над гаражом.

Джордж Харрингтон пригласил Мэрион на ланч. Ресторан он выбрал шикарный. Цены здесь были соответствующие.

Она просмотрела меню, пока он отвечал на телефонный звонок, за что потом долго извинялся:

— Никакого покоя. Куда человеку деваться? Везде найдут.

Мэрион попыталась навести справки о Джордже Харрингтоне. Фирму не нашла, а банк был маленький, но с хорошей репутацией. Что-то вроде «Бэрингс», но те, кажется, плохо кончили? Итак, этот Джордж Харрингтон — в каком-то смысле из тех, кто привел мир к финансовому краху, поставил его на колени. Он один из архитекторов кризиса, и, строго говоря, с ним не стоило бы преломлять хлеб. Да и самому-то Джорджу стыдно лакомиться эскалопами по-британски с фасолью, шалотом и соусом пармезан, цыпленком в горшочке с горчицей васаби и панчеттой с хрустящим картофелем, но вот он сидит за столиком в отличном, как увидела Мэрион наметанным глазом, костюме. Он явно в хорошем настроении, а метрдотель ему кланяется и всячески угождает.

За свиной лопаткой с хрустящей корочкой, пюре из сельдерея, яйцами-пашот, поджаренным на гриле филе «Джон Дори», салатом нисуаз и мандариновым муссом выяснилось, что он по-прежнему покупает собственность для того, чтобы потом сдать ее. Может, он забыл об экономическом кризисе, туповат или знает что-то такое, о чем не ведают другие. Допустим, министр финансов как раз сегодня утром сообщил ему лично, что в ближайшие месяцы положительных сдвигов в экономике не ожидается. Кажется, ни то, ни другое, ни третье. Джордж Харрингтон просто ведет себя логично. Курс упал по самое не могу — извините за такой не слишком элегантный термин, — а в этом случае целесообразно держаться именно так, как он. Полно возможностей вложить деньги, если вы уверены, что сможете извлечь из этого пользу, а Джордж в себе не сомневается. Слово «бонус» полетало над ними и упорхнуло. В конце концов, кто она такая, чтобы расспрашивать о его обстоятельствах, — потенциальный партнер по бизнесу?

Ланч прошел вполне удовлетворительно. Последнее приобретение Джорджа Харрингтона — квартира в Хэмпстеде: «Старое здание после капитального ремонта, много комнат, отличное местоположение, дом из тех, которые норовят ухватить иностранные представительства на годик-другой. Вы взялись бы обставить такое помещение?».

Мэрион задала несколько беглых вопросов, предложила разные стили — модерн, традиционный или ее собственный, фирменный стиль. Она сказала, что неплохо бы ему было посетить ее демонстрационный зал, чтобы понять, что именно она делает. Джордж достал ежедневник.

Наконец за кофе были предложены условия, которые Мэрион нашла в общем приемлемыми, хотя и не без пары поправок. Всегда надо оставаться деловым человеком и не позволять вертеть собой.

Джордж слушал ее и кивал.

— Совершенно согласен. Да… Эта идея мне нравится. — Он отодвинул пустую чашку. — Ну что ж, Мэрион, я считаю, что мы договорились. Боже, какое это будет облегчение — забыть о портьерах и кухонной обстановке. Созвонитесь с моей помощницей насчет того, когда вам приехать и осмотреть там все, а насчет даты моего визита к вам мы уже решили.

В квартире заканчивался капитальный ремонт, она представляла собой пустую скорлупку, как раз то, что всегда любила Мэрион. Она привлечет всех своих мастеров. Теперь Джорджу оставалось только выбрать стиль, который мог бы понравиться какому-нибудь американскому инвестиционному менеджеру или немецкому дипломату. Окончательную сумму Харрингтон назовет, когда примет решение. Комиссионные, которые получит Мэрион, станут существенной подпиткой ее пересыхающего источника доходов. Она с удовольствием размышляла об этом, пока мыла руки в роскошной дамской комнате ресторана. Мэрион помимо своей воли устало отметила, как прекрасно оборудовано это заведение.

Джордж опять говорил по телефону, но, как только она вернулась, тут же закончил разговор и заявил:

— Так хочется поскорее посмотреть, что вы сделаете из этой квартиры. Не думаю, что для Хэмпстеда подойдет минимализм, как вы считаете? Может быть, что-то вроде кантри, но при этом достаточно современное? Мы обсудим, конечно, но решать, безусловно, вам. Я уезжаю в Грецию на неделю, а потом поговорим.

Они попрощались у входа в ресторан. Мэрион видела, как он ловит такси. Она из соображений экономии решила поехать автобусом. Мэрион теперь частенько жалела денег на такси, да и не только на него. В этом году никаких каникул и обновок, кроме самого необходимого. Но деньги — такая неясная, постоянно ускользающая субстанция. С одной стороны, это нечто конкретное вроде такси, кашемирового свитера, поездки на Корфу, с другой — столбики, целая куча цифр на листке бумаги или на экране компьютера. Все они кричат о глобальном кризисе, разрушившем миллионы жизней. Джордж Харрингтон — из мира цифр и, вероятно, думает о деньгах иначе, чем она. Деньги для него — не такси и не новые ботинки — то и другое само собой разумеется, — даже не дом в Греции, не квартира в Хэмпстеде, не студия в Клеркенвилле и не пентхаус с видом на Темзу. Что до недвижимости, то это его хобби и, как ему кажется, возможность заняться творчеством. Но настоящие, серьезные деньги для него — это бесплотные значки на экране. Мэрион никогда не понять, что он думает при виде этих значков. Сама она, глядя на столбики цифр, видит, что да, чего-то не хватает или нет вообще ничего, но ясно, что у Джорджа Харрингтона и ему подобных совсем другие отношения с деньгами. У нее весьма туманные представления о том, что там творится, в этих сферах. Деньги все время перемещаются, каждую секунду, по-настоящему огромные. Эти странные, чисто умозрительные перемещения определяют мировую экономику, и если там что-то пойдет неправильно, то это заденет жизни конкретных людей.

Она села в автобус, расплатилась с помощью смарткарты «Остер», проехала несколько остановок, вышла на углу у магазина, где расплатилась уже наличными, пришла домой. Никаких звонков и сообщений от перспективных клиентов. Дама, чей незначительный заказ Мэрион выполняла, сообщает, что ее не устраивает ни один из образцов штор. Мэрион мечтательно подумала, что Джордж Харрингтон, вероятно, просто послал бы эту клиентку подальше. Женщины в качестве заказчиков часто бывают невыносимы. Мэрион временами просто ненавидела женщин.

Еще было письмо от Джереми, причем с упреком: она получила его эсэмэску или у нее телефон не в порядке? Это сообщение действительно пришло еще в автобусе, но Мэрион не ответила. Он хотел зайти сегодня вечером. Мэрион же планировала поужинать супом и салатом перед телевизором. Если придет Джереми, придется готовить что-то более существенное, и пропал вечер уединения и отдыха.

Если ты предпочитаешь суп и телевизор нескольким часам с любовником, что-то тут не так. Мэрион поняла это, раздумывая, что ответить Джереми. Да, для нее эта связь потеряла былую привлекательность. Он ей все еще нравился, Мэрион было приятно в его обществе, секс тоже оказался очень кстати, но появилось некоторое безразличие. Она чуть больше допустимого устала от разговоров о том, что надо бы добиться наконец встречи с женой, что доконали наезды ее адвоката… Когда же Джереми начинал жаловаться на финансовые проблемы, ее уже подмывало напомнить ему, что у нее дела обстоят немногим лучше, хотя пока она от этого удерживалась. В семье Мэрион считалось дурным тоном говорить о деньгах. Правда, и беспокоиться по этому поводу не приходилось почти никогда. Ее мать просто считала, что, когда тебе нужны деньги, ты идешь в банк и берешь их. Она так и не поняла до конца жизни, что Мэрион занимается бизнесом для того, чтобы заработать. Мать просто думала, вот какая молодец Мэрион — нашла себе приятное занятие.

Пожалуй, Мэрион тоже находила скучным и неприличным слишком долго обсуждать финансовые проблемы. Ей больше не хотелось слушать о разборках Джереми с банком, несмотря даже на то, что он иногда это очень остроумно подавал. И уж совершенно точно она больше не хотела его унылых рассуждений о том, что такое развод, который разрушит его жизнь. У него отнимут половину дома, половину машины, половину того и сего. К тому же тут он даже не пытался быть занятным.

Она чувствовала себя втянутой в его семейные дела. Подразумевалось, что Мэрион должна выслушивать любовника потому, что это отчасти ее вина. Но, в конце концов, Джереми взрослый человек и знал, что делает. Конечно, жена ведет себя невозможно, но при чем здесь Мэрион? Пусть все сами разбираются со своими женами! Джереми должен был знать, на что она способна. Выступать с ним в тандеме против его сумасшедшей супруги — нет, на это Мэрион не согласна. Выслушивать иногда, выражать сочувствие, может быть, даже что-нибудь посоветовать — вот все, на что она готова, но не более.

Итак, Мэрион не спешила отвечать Джереми.

В итоге она позвонила ему, все еще колеблясь, но ее сопротивление тут же было сломлено его трепетными возгласами:

— Наконец-то! Слава богу! Ты мне так нужна!

У него был совсем плохой день. Большое зеркало в новой партии товара треснуло вдоль. Женщина, собиравшаяся купить мраморный камин, позвонила и сказала, что передумала. Пришло еще одно письмо от адвоката Стеллы.

— Я так мечтал о тебе, умолял Господа сделать так, чтобы увидеться сегодня вечером! Мы можем встретиться?

Это был прежний Джереми, из первых дней их знакомства, живой и привлекательный. Он еще иногда бывал прежним, возвращал ее в тот день, когда она однажды утром вошла в его магазин.

— Хорошо, — сказала Мэрион. — Буду рада повидаться.

5.

Ночи для Шарлотты тяжелы. То бедро болит, то спина. Не найти удобного положения, а отправляясь в туалет, она всякий раз боится разбудить Роуз и Джерри. Дома она, если бы не спалось, пожалуй, пошла бы на кухню и выпила чашку чая. Шарлотта так мечтает о доме! Под утро она наконец засыпает и видит сны — яркие, сюрреалистические, в которых одна сцена перетекает в другую, как в «Алисе». Кэрролла вполне могли бы вдохновить зыбкие ландшафты ее снов. В них она не сегодняшняя Шарлотта, а другая, моложе. Иногда там присутствует и Роуз, еще ребенок, и всегда Том, не обязательно в своем собственном обличье, просто дружественная, добрая тень, про которую она точно знает, что это муж. Сегодня утром она видит их вдвоем в их доме в Эдгбастоне — они оба там когда-то преподавали — глядящими в окно, а снаружи все залито водой: и дорога, и сад. Волны бьются о стены дома. Тут появляется лодка, а управляют ею не люди, а две собаки, очень в духе «Алисы». Ни она, ни призрачный Том этому не удивляются, Роуз только все беспокоится, чтобы не замкнуло электричество. Потом эта сценка перетекает в другую. Появляется бывший университетский куратор, он хочет везти Роуз куда-то в маленьком автофургоне с электроплиткой, умывальником и складными койками. На этот раз Шарлотта удивлена.

Потом Шарлотта просыпается и, как всегда в последнее время, не понимает, где она и что она. Ах да, конечно, у Роуз!

К старости соскальзываешь в постоянную неуверенность, будто все время беззвучно извиняешься. Ходишь медленнее, чем нормальные люди, слишком часто переспрашиваешь «Что?», тебе вынуждены уступать место в автобусе, а когда едешь поездом, приходится просить, чтобы кто-то помог управиться с твоим до смешного маленьким и легким багажом. А еще в голове образуется дырка, глотающая имена, которые вроде были на слуху. Вчера, например, туда упал президент Обама, на целые пять минут, вместе с фамилией соседки, приславшей открытку. Но какая, в конце концов, разница, как ее фамилия? Да, ты пользуешься компьютером и мобильным телефоном, но так неуверенно с ними обращаешься, что молодежь раздраженно морщится.

Ты сама в молодости была, как положено, вежлива с пожилыми людьми, уступала им место и тому подобное, но никогда по-настоящему не задумывалась об их жизни. Они принадлежали к другому виду, их опыт был непредставим, да и не нужен. Ты-то сама туда не собиралась, во всяком случае не так скоро, чтобы готовиться к этому.

Сейчас ты смотришь на юношей и девушек и пытаешься припомнить, как это — быть молодой. Иметь гладкую кожу и ладное тело, уметь гнуться, приседать, таскать тяжелое, бегать за автобусом и на лестнице перепрыгивать через две ступеньки. Знать, что впереди — долгое-долгое и таинственное будущее. В этой таинственности и состоит его очарование.

Сейчас ты на обочине. Цепляешься за край бытия. Ты в хвосте кометы собственной уже прожитой жизни, искры из ее ядра то и дело слепят тебя. Жизнь, по сути дела, прожита, но все еще продолжается в твоем сознании. Это и хорошо и плохо. Только не думай, что об этом интересно знать кому-то, кроме тебя. Твоя история — текст для внутреннего пользования, никогда об этом не забывай. Даже Роуз из твоей жизни согласна воспринять разве что ту вечеринку, на которой ты уронила торт. Как странно!.. Столько лет ваши жизни шли параллельно, но она так мало знает о тебе. С другой стороны, то, что различают детские глаза, для тебя туманно. Кто знает, что она видела и слышала на самом деле?

Вероятно, дочь понимала, что вы с Томом были счастливы вместе. Она наблюдала проявления нежности, взаимопонимания, уважения друг к другу. Да, конечно, случались размолвки, как в каждой семье, любой брак иногда покачивают волны раздоров. Но Роуз должна была увидеть их единство, сплоченность — ведь это так редко встречается. К такому выводу Шарлотта пришла, наблюдая жизнь.

«Как нам повезло, — то и дело думает она. — Как нам повезло, что мы встретились, нашли друг друга и смогли плыть вместе, пока злобная маленькая клетка не начала делиться, расти и в конце концов не разрушила все».

Итак, в детстве Роуз видела… счастье. Шарлотта не уверена, что здесь, в доме у дочери, все счастливы. Нет-нет, конечно же, не несчастны. Мирное сосуществование. Никто не кричит, никто, хлопнув дверью, не выбегает из дома, нет гнетущего молчания. Слышны реплики по разным поводам, обсуждаются те или иные домашние дела. Роуз отвечает на электронные письма и телефонные звонки детей. Она не часто рассказывает о том, что делает у его светлости, и Джерри не слишком распространяется о своей работе.

Два человека спокойно и ровно проводят вместе жизнь. Чего еще желать. Шарлотте как-то неловко наблюдать это с такого близкого расстояния. Этот брак слишком не похож на ее собственный — он бледнее. Ему не хватает живости, постоянного обмена мнениями, долгих споров, руки́ на колене или обнимающей тебя за плечи, гримасок радости и притворного ужаса, понятных только двоим. Они почти не смеются вместе.

Шарлотта хотела бы всего этого для дочери. Конечно, она понимает, что у Роуз и Джерри есть что-то взамен. Чужая жизнь только кажется нам понятной. Поэтому Шарлотта велит себе заниматься своими проблемами и не лезть в дела Роуз. Достаточно и того, что ты навязалась на ее голову. Конечно, дочь так никогда не скажет, да и не подумает. Это все временно — ведь Шарлотта скоро сможет обходиться без костылей и опять станет полноценным человеком, ну или почти полноценным. Тогда она вернется домой и заживет нормальной жизнью. А Роуз и Джерри — своей.

Сегодня тяжелый день. Боль на посту. Шарлотта — специалист по боли, вернее сказать, ее знаток. Он может указать значение боли по десятибалльной шкале, как требовали в больнице, иногда даже с точностью до половины балла. «Сегодня шесть с половиной» — и карандаш сестры спотыкается. В истории болезни так не пишут. Но если ты живешь с болью долгие годы, то чутко реагируешь на ее малейшие подъемы и спады. Более того, Шарлотта прекрасно отслеживает маршрут боли по своему организму, не удивляется, если та вдруг вылезет в неположенном месте. Такая боль называется отраженной, она скрывает свою истинную причину. Так проявляется зловещая способность боли мутировать, а также наступать и отступать. У нее своя тактика. Она то грызет, то как будто засыпает, чтобы со злобной усмешкой появиться вновь, когда ты успокоишься.

Сегодня спина просто криком кричит. Так не должно быть. Если у чего и есть право выть от боли, так это у бедра, сломанного и починенного. Но оно молчит, а боль прокралась в спину, потому что во время падения Шарлотта, видимо, сильно повредила крестцово-подвздошное сочленение, и это обострило хроническую болезнь позвоночника, которая мучает Шарлотту уже лет десять. Итак, воспользовавшись случаем, боль решила сплясать на ее спине и ребрах, потом спуститься к коленям, а бедро пока оставить в покое. Уже завтра все может измениться. Бедро будет болеть невыносимо, а спине станет полегче. У боли непредсказуемые, дикарские повадки. Итак, у Шарлотты есть выбор: терпеть или принять болеутоляющее, которое может помочь или же только вызвать сонливость и повредить кишечнику. Она намерена терпеть. Сегодня придет Антон, это, по крайней мере, отвлечет ее. Надо натянуть боли нос. Хотя бы попытаться.

Антон опоздал и, запыхавшись, рассыпался в извинениях. Мол, пришлось задержаться на работе, потом долго ждал автобуса.

Шарлотте было неловко, что она днем занимает гостиную Роуз, но та явно не возражала.

— Послушай, у меня всегда есть какие-то дела. Я все равно не сижу на месте, — сказала она. — И потом, вы занимаетесь всего лишь час.

Сегодня им было слышно, как она возится на кухне.

Шарлотта решила провести в жизнь свою идею. Некоторое время они делали обычные упражнения, читали слова и короткие фразы, а потом Шарлотта достала книгу.

— Это одна история, — сказала она. — Вы ведь любите их так же, как и я. Мне кажется, вам надоели все эти «это наш дом» и «который час».

Антон внимательно рассматривал обложку книги. Шарлотта предложила ему попытаться прочесть название. Не сразу, но Антону это удалось: «Там, где живут чудовища».

Он поднял глаза на Шарлотту:

— Это книга детям?

— Да, книга для детей. Очень интересная. Вот увидите. Давайте начнем. — Она перевернула первую страницу.

— В тот… вечер… Макс… в… костюме… волка… совершил… одну… из… своих… проделок… — прочитал Антон после многих неудачных попыток, пауз, подсказок.

Наконец они добрались до конца.

— …и… он… был… еще… горячий.

Антон рассмеялся, снова перелистал книжку и сказал:

— Это умная книга. Умная история. О том, что чувствует ребенок. О том, как он злится и не может перестать злиться. Не может… контролировать себя. Дикие вещи. А его ужин еще горячий! — Он снова засмеялся. — Очень умная. — Антон еще раз перелистал книгу, провел пальцем по строчке: — «…они жутко рычали и скалили свои страшные зубы…».

— Это веселее того, чем мы до сих пор занимались, правда? — улыбнулась Шарлотта.

Вошла Роуз.

— Чаю? Я не помешала? — Ее взгляд упал на книгу. — О, Сендак!

Антон поднял палец:

— Послушайте, как я читаю, — и начал: — «А сейчас, — воскликнул Макс, — будет шум и гам!».

— Ого! — сказала Роуз.

— На следующей неделе возьмемся за «Как Том разбил капитана Нэджорка и его наемных спортсменов», — сказала Шарлотта.

— Не слишком ли это… нетрадиционно, мама?

— Возможно. Но, думаю, Антон не будет возражать.

— Я как ребенок, — жизнерадостно произнес Антон. — Ребенок учит, когда ему интересно. Когда он хочет знать, что дальше в истории. «Я иду в магазин» или «Это наш дом» — там ничего нет дальше.

Роуз поставила поднос, разлила чай по чашкам.

— Это «Эрл Грей», Антон. Мама сказала, вы его любите.

— Я люблю и я… куплил.

— Купил, — поправила Шарлотта.

— Купил, — кивнул он. — И послал своей матери. Чтобы она была англичанка. Скоро я ей найду английскую одежду.

Роуз с интересом посмотрела на Антона.

— Но в магазине одежда только для девушек, — продолжал он.

— Это точно, — согласилась Шарлотта. — У меня та же проблема. На людей старшего возраста мода не обращает внимания.

— Я знаю место, где можно купить приличную одежду для пожилой дамы. Если хотите, Антон, я как-нибудь отведу вас туда, — предложила Роуз.

Антон пристально посмотрел на нее. Да, глаза: леса, озера.

— Вы добры. Очень добры.

— Меня ты туда не водила, — сказала Шарлотта.

— Это там я купила тебе тот жакет на Рождество.

— А-а!

Роуз вышла на кухню и вернулась с блюдом свежих булочек.

— Только что испекла.

Шарлотта удивилась: не так часто Роуз их печет. Антон с удовольствием съел две. Они сидели, пили чай с булочками, учебники и книга Сендака лежали рядом. Антон рассказывал о своей матери, о ее больном колене — тут Шарлотта сочувственно кивала, — о том, что он хотел бы переселить ее из квартиры в небольшой домик. «Ей нравится иметь сад». Появились новые подробности. Сам он жил в городе, в квартире. «Теперь, когда ушла моя жена. Раньше был дом за городом». Антон работал в какой-то фирме, но в прошлом году его сократили. «Не только я — многие, многие. У них нет работы для нас». Роуз и Антон выяснили, что они оба любят ходить пешком. Это то, что объединяло Роуз и с Джерри. Их совместный отдых обычно заключался в походе вдоль вала Оффы или по Пенинской дороге. Антон рассказал о недельных вылазках на природу с двумя приятелями. Они разбивали лагерь на озерах в лесу.

«Конечно, — подумала Шарлотта. — Вот он и носит их до сих пор с собой, те леса и озера. По сравнению с ними Пенинская дорога кажется чем-то обыденным».

— Может, пойду в поход в Англии, — сказал он. — Когда есть работа и отпуск.

Шарлотта сказала, что Антону надо как-нибудь сходить в воскресенье в Ричмонд-парк. Роуз принесла карту Лондона и объяснила, как туда добраться. Она показала и их с Джерри отпускные фотографии: Озерный край, Блэк-Маунтинс. Антон изучал их очень сосредоточенно.

— Мне очень хочется там побывать. — Он сделал расстроенную гримаску. — Жалко. Я видел только Страдфорд и Тоттенхэм.

Он сейчас работал на огромной стройке в Тоттенхэме.

— Там все из Центральной Европы или из Восточной. Крикни «Антон!» — пять-шесть ответят. — Он засмеялся. — Сменная работа. Вот почему по утрам не могу заниматься.

Шарлотта заметила, что на Антоне выглаженная серая рубашка. А голову, похоже, он мыл только сегодня. Значит, после стройки приводит себя в порядок, готовится, прежде чем прийти сюда. Конечно, офис, где он работал у себя на родине, — это не то что стройка. Ему приходится стиснуть зубы и привыкать. Шарлотта попробовала представить себе Джерри на стройке, в обвисших джинсах и грязной фуфайке, везущим тачку. Нет, невозможно. А Том? Может быть. Если бы вдруг все рухнуло и не на что было бы жить, Том вполне мог бы заняться чем-то другим и все равно выжить.

— У мамы новая идея фикс, — говорит Роуз лучшей подруге Саре. — Она учит своего взрослого ученика по детским книгам. Того самого, который приходит к нам из школы для взрослых.

— Как она? Что с бедром?

— Так себе. Как ни странно, ее метод работает — он читает! Ну, более-менее.

Они встретились перекусить. Роуз пришла после работы у Генри, Сара — в обеденный перерыв. Она работает в клинике регистратором. Роуз и Сара вместе учились в колледже. Их жизни шли параллельно, они одновременно решали проблемы, связанные с мужьями, детьми, собственными мыслями. Они дружны так, как только могут дружить женщины. Сегодня Сару волнует депрессия ее дочери после разрыва с молодым человеком. Ей сейчас не до неграмотных взрослых иммигрантов.

— Он не стоил ее! Никогда и ни в каком смысле.

— Они никогда их не стоят, — заметила Роуз. — У Люси было несколько таких недоделанных на моей памяти.

— А у нас? — спросила Сара.

Они смеются.

— Или за них мы и вышли замуж?.. За недоделанных? Ладно, лучше похороним эту мысль.

Странно, обычно они над такими вещами не смеются. Время от времени Сара и Роуз жаловались друг другу на мужей. Это бывало не слишком серьезно, но все же случалось.

— Разумеется, нет, — отрезала Роуз. — Недоделанные — это тренинг. Так и скажи Джулии.

— Да я говорю, говорю, — вздохнула Сара. — С моим стало так трудно. — Это она о начальнике. — Хочет, чтобы база данных постоянно обновлялась. А как его светлость? — Ей нравилось прозвище, придуманное Шарлоттой для Генри, и она всегда его употребляла.

— Мы так и не поднялись до базы данных, — ответила Роуз. — Или не опустились. Но у меня такое чувство, что он что-то затевает. Пишет и посмеивается: «Мы пустим кота на голубятню, Роуз!».

— У твоего, по крайней мере, характер есть. А мистер Саммерс совершенно бесцветный. Нет, что говорить, прекрасный врач, очень милый, но индивидуальности — ноль. Разве что попадет вожжа под хвост с базами данных.

— Я бы не отказалась, чтобы у Генри было поменьше индивидуальности. Все бы отдала за то, чтобы он был «очень милый».

— Тем не менее ты зависла там… на сколько? На пятнадцать лет?

— Да, зависла, — вздохнула Роуз. — Ну что ж, наверное, это мне подходит. Легкий путь — так думает моя мать, хотя она достаточно тактична, чтобы не произносить это вслух.

Вот твоя мама — да, действительно индивидуальность. Это я в хорошем смысле слова. Она и правда личность.

— Повтори это еще раз, — улыбнулась Роуз.

— Да чего уж там, с матерью тебе повезло.

— Гмм…

Роуз колебалась, но, пожалуй, склонна была согласиться. Стоит посмотреть вокруг, сравнить. Нет, конечно, когда речь заходит о родителях, тут никакие альтернативы не рассматриваются. Отца и мать не выбирают. Они, наши родители, развивались так, как уж могли. Не будь они такими, какие есть, и мы не стали бы тем, чем являемся. Иногда, взглянув в зеркало, Роуз замечала в себе черточку матери, мимолетное сходство с отцом — что-то такое в глазах, в складке рта.

Она попрощалась с Сарой и пошла домой, все еще размышляя о родителях. Ее собственные дети открещивались даже от физического сходства с предками. «Не хотелось бы быть грубым, мама, но мне даже не представить себе, что кто-нибудь из нас когда-нибудь будет выглядеть так, как вы». Они выбрали себе совершенно другие профессии. Джеймс — преуспевающий банковский служащий, Люси преподает химию в колледже.

«Ничего! Подождите немного! — мысленно сказала им Роуз, заходя в супермаркет за всякими пустяками и ирландским хлебом, который любит Шарлотта. — Мы еще поглядим».

В последнее время, думая о матери, она испытывала чувство вины. Не только из-за сломанного бедра — вообще из-за всех этих возрастных дел. С Шарлоттой случилось то, что происходит со всеми в старости. Человека втискивают в иной образ, вынуждают стать другой версией самого себя. Ее пожилая мать все еще оставалась собой, но как-то уменьшилась, утратила прежнюю силу, больше не была человеком из детства и молодости Роуз, и дочь по непонятной причине чувствовала себя виноватой.

Отец избежал этого, потому что умер довольно молодым. Роуз никак не могла представить себе его старым. В ее памяти он навсегда останется энергичным, ярким человеком с живым характером, со своим мнением по любому вопросу. Они с Шарлоттой прожили жизнь бок о бок, иногда спорили, часто смеялись, и чувствовалось, что их союз нерушим. Но смерть отца разрушила его, и у Роуз теперь совсем другая, одинокая мать. Она терпит. «Твоя мама молодец, она держится», — говорили все. Разумеется. А что ей остается?

Роуз прекрасно понимала, что для матери мучительно вынужденное проживание с ней и Джерри, и знала, почему это так. Не только потому, что дома всегда лучше. Шарлотта вдобавок чувствовала себя лишней, вторгшейся в чужую жизнь. Роуз иногда просыпалась по ночам от вороватых вылазок Шарлотты в туалет и испытывала одновременно раздражение и жалость.

«Я знаю, что она чувствует, и она знает, что я знаю. Нет смысла это обсуждать. И потом, бывают же и хорошие минуты. Можно вместе посмеяться над телевизионной программой, поговорить о Люси и Джеймсе, угостить Антона чаем с булочками».

«Магазин, — вспомнила Роуз. — Одежда для его матери. Почему бы и нет? Может быть, на следующей неделе».

Иногда после уроков с Шарлоттой Антон тоже думал о своей матери. Две женщины были близки по возрасту, но на этом их сходство и кончалось. Его мать — человек тревожный, очень зависимый. Вдовство обернулось для нее детством, возвращением в детскую беспомощность. Брат и сестра Антона постоянно с ней возились. А эта пожилая англичанка сильная, по крайней мере, была таковой, пока с ней не случилась эта неприятность. Она до сих пор активна, даже работает. У его матери за плечами долгая, полная невзгод и лишений жизнь в своей стране. Ей всегда приходилось обходиться малым, экономить, просить, унижаться, соглашаться на любую работу, какая подворачивалась. Она трудилась в школьной столовой, готовила в дешевом ресторане, а теперь сидит в своей двухкомнатной квартирке день за днем, ждет прихода детей и звонка Антона. Он обязательно говорит с ней каждую неделю в определенное время.

Для Антона общение с Шарлоттой и Роуз — оазис, глоток свежей воды. Он радуется каждому приходу в этот дом. Нет, Антон и до этого не впадал в отчаяние, не испытывал депрессии. Он наделен природным оптимизмом, который и раньше не раз выручал его. Антон твердо решил попытать счастья за границей. Хуже, чем на родине, там точно не будет, шансы есть, возможно, сейчас, как никогда. Отчаяние позади — тусклые месяцы после ее ухода, когда лампочку их брака, которая горела худо-бедно четырнадцать лет, будто вывернули из патрона.

«Стройка — это тоже опыт, — говорил он себе. — Теперь ты знаешь, что такое работать руками и спиной, а не головой. Заниматься тем, на что большая часть людей во всем мире тратит почти все свое время».

Тело болело, протестовало, напоминало ему, что оно не предназначено для такой жизни. Вечерами в переполненном, пахнущем потом молодежном общежитии он стоически шутил по этому поводу. Антон не хотел давать себе спуску.

«Это временные трудности, — думал он. — Неприятный промежуточный период, пока я тут не устроюсь, не овладею языком так, что смогу рассчитывать на приличную работу. Пока не стану лучше читать».

Каждый день на Антона обрушивался чужой язык. Он бросал ему вызов надписями на боках автобусов, в метро, на страницах газет, но радио, с экрана телевизора. Антон смотрел и слушал, стараясь подражать, удивлялся — ага, вот это я понял, это могу повторить. Слова ускользали, все падало в яму забвения. Параллельно этим чужим выражениям, соединенным неправильным, странным способом, у него в голове бежали слова родного языка, лилась легкая, свободная речь. Вечерами он погружался в нее, в болтовню, шуточки, байки молодых соотечественников.

«В чужой стране ты оказываешься словно за забором или в клетке, — думал Антон. — Вокруг идет жизнь, но ты в ней как бы не участвуешь, а когда открываешь рот, то кажешься неразумным ребенком. Ты-то знаешь, что совсем не такой, взрослый неглупый человек, но поди-ка попробуй объясни это».

Ему казалось, что в общении с учительницей и ее дочерью он иногда может показать свое настоящее «я». Сначала Антона удивило, что Шарлотта решила учить его по детским книгам, но теперь он понял, что это умно и эффективно. Антон взял ту книгу с собой, прятал ее от племянника и остальных соотечественников, сидел над ней по ночам. Он с удовольствием читал про говорящих кроликов и распивающих чаи тигров. Вспомнил, как ребенком научился читать, потому что ему было интересно, что там дальше.

Антон сказал об этом Шарлотте, когда они увиделись в следующий раз. Вернее, попытался сказать — ему, как всегда, трудно было подобрать нужные слова. Он думал про интересные истории — как они устроены.

— История — всегда вперед. Это случится, потом то. Мы хотим знать, как случится, что будет следующее. Как из-за одной вещи будет другая.

— Именно так, — кивает Шарлотта. — Это и называется рассказом. Тут важно еще искусство рассказчика, его изобретательность.

— Изо… бре?..

— Талант выдумывать.

— А, да-да! Поэтому мы радуемся. Потому что не так, как в нашей жизни. Там слишком много… — Тут он напрягся. — Случайно! Случай. Ты получаешь работу. Твоя жена уходит. Ты теряешь работу. Случай — на тебя едет автобус.

— Или кто-то сбивает с ног, — кивает Шарлотта, — и ты ломаешь бедро…

Антон морщит лоб, потом вдруг улыбается:

— И вот потому я здесь, в доме вашей дочери. Поэтому.

— У нас в языке есть выражение для этого. Странное такое: стечение обстоятельств.

— Это тоже история, — говорит Антон. — Но не так, как в книге. Это… это никто не может контролировать…

— Непредсказуемо.

— Простите?

— Это вы меня простите. В общем, я хотела сказать, что мы живем в мире, которым не можем управлять. От нас мало что зависит. Вы верующий, Антон?

Он развел руками, отрицательно покачал головой.

— Вот и я тоже нет. Говорят, это утешение. Или, вернее, костыль. — Она постучала по своему костылю.

— Моя мать — да. Она теперь выходит из дома, только чтобы пойти в церковь.

— Завидую ей. Я пыталась поверить. Давно. Но мне не удалось. Никогда не удастся.

— В Библии много историй, — задумчиво произнес Антон.

— Это верно. Про доброго самаритянина, например. Про пять хлебов и две рыбы. Но это особые истории, притчи. В каждой из них заключена мораль. А люди не всегда любят, когда им читают мораль. Нужна более сложная форма внушения.

— Когда я был мальчик, то очень любил — как это называется… — истории о принцах и принцессах, о великанах и волшебных вещах, — сказал Антон.

— Это называется «сказки». В каждой из них тоже мораль.

— У бедного всегда все будет хорошо в конце?

— Именно так.

— А в мире не так.

— Конечно. Но нам нравится думать, что так бывает.

— В сказке бедный рабочий на стройке находит мешок золота, а богатого хозяина съедает чудовище, — улыбнулся Антон. — А на самом деле деньги богатых банкиров тают. По крайней мере, так мы это себе представляем. И вот уже нечем платить людям, и начинается безработица. — Он засмеялся. — Но золото не всегда хорошо. Был один король, все, к чему он прикасался, превращалось в золото. И он не мог есть и пить.

— A-а, мы уже перешли на мифологию, — заметила Шарлотта. — Это Мидас.

— Помню эту историю из школы. Но это тоже мораль. Ты не должен хотеть слишком много.

— Да. Речь о жадности. Вы правы, сказки живучи. Современный роман пытался их потеснить, но мораль все равно вылезет то здесь, то там.

— И в детских книгах часто.

— Верно. Но, пожалуй, не в той, которую мы будем читать сегодня. Наша новая история — о свинье и пауке. Вообще-то, Антон, заметьте, что мы как бы взрослеем. Эта книжка — для людей восьми-девяти лет. Или семидесяти семи… Или?

— Или сорока пяти, — подхватил Антон.

— Паучиху зовут так же, как меня, — Шарлотта. Так что я всегда идентифицировала себя с ней. Хорошо, приступим. Попробуйте.

— «Куда… папа… собирается… с топором?» — прочитал Антон.

Спустя час они все еще были погружены в чтение. Исчезла стройка, скрылись в тумане вечера с едой из консервных банок и бессвязной болтовней. Антон был упоен своей растущей властью над словами, очарован этой простой, но увлекательной историей.

— «Нет, я… просто… распределяю… свиней… между… жаворонками». Жаворонок — это что такое?

— Жаворонок — в данном случае человек, который рано встает, — пояснила Шарлотта. — Нам придется на этом закончить. Вот и Роуз с чаем.

Роуз взяла книгу и сказала:

— Я когда-то любила это! Люси тоже, и Джеймс.

— Послушайте, — начал Антон. — «Папоротник… поднялся… с рассветом… чтобы… избавить… мир… от…».

— Несправедливости, — закончила за него Шарлотта и просияла. — Вы делаете большие успехи!

— Здорово! — похвалила Роз и указала на тарелку: — Сегодня шоколадные кексы. И конечно же, «Эрл Грей». — Она улыбнулась Антону.

Тот сидел и думал, что, пожалуй, может наступить момент, когда он почувствует себя в этой стране как дома. Она перестанет казаться такой непроницаемой, холодной, недружелюбной. Можно будет купить газету и прочесть ее, посмеяться шуткам в телевизоре. Некоторые из его молодых соотечественников уже могли это. Но сколько времени для этого потребуется? Надолго ли он здесь задержится?

— Мы с вашей мамой говорили об историях, — сказал он Роуз. — О рассказах.

— Да, тут она специалист! Эта тема как раз для нее.

— И я подумал: все на свете рассказ. По телевизору реклама — часто маленькие рассказы. Я смотрю, иногда понимаю.

— Пару лет назад мне нравился один ролик — про девушку, которая променяла мужчину, буквально носившего ее на руках, на машину, — улыбнулась Роуз. — Реклама автомобилей. Возможно, тебе следовало бы сочинять рекламу, мама. Тогда мы точно разбогатели бы.

— Нет, я никогда бы не смогла сама сочинять истории. Я умею только говорить о них.

— Когда я был маленький мальчик, много сочинял истории и жил в них. Я имел приключения, был храбрый.

— Я тоже в детстве сочиняла, — призналась Роуз. — Я была невозможная красавица, и за мной бегали рок-звезды. Из группы «Дюран Дюран», например.

— Правда? — удивилась Шарлотта.

— Да. Ты и не знала, о чем я думаю. И уж точно понятия не имела, кто такие «Дюран Дюран».

— Грустно, что не можешь это делать, когда ты взрослый, — сказал Антон. — У тебя есть только твоя история. Которую живешь. А это ты не можешь выбрать.

Роуз протянула ему тарелку:

— Съешьте последний кексик, Антон. Не знаю, право… Вот сейчас мне предстоит сделать важный выбор. Собираюсь предложить Джерри… нет, не предложить, а просто сказать ему, что нам нужна еще одна ванная.

— Это маленький выбор, — заметил Антон. — Я имел в виду большие вещи.

— Вот вы, например, сделали выбор и приехали в Англию, — сказала Роуз.

— Да, но потерять работу дома я не выбирал.

— Да, я понимаю, куда вы клоните. Все же иногда мы решаем сами. В большом тоже. Вы, например, выбрали себе жену.

— Я думаю, моя жена выбрала, — возразил Антон. — Я был очень… робкий. Когда был молодой. А затем, к несчастью, она уже выбрала не меня.

Повисла пауза.

— Знаете что, — сказала наконец Роуз. — Пожалуй, на следующей неделе я поставлю вас перед выбором. Поедем покупать одежду для вашей матери.

Позже, в метро, по дороге в свое общежитие, Антон открыл «Паутину Шарлотты». Он мчался в трясущемся поезде под Лондоном и шевелил губами — слово за словом, строчка за строчкой. Иногда записывал какое-нибудь слово к себе в тетрадь, чтобы потом выучить его. В другой раз пропускал слово, потому что ему не терпелось читать дальше, как бы отодвигал его в сторону, чтобы вернуться к нему позже. Он мчался сквозь темноту в гремящем поезде и читал.

6.

Генри Питерс тоже читал.

«Скандалы, сплетни, инсинуации магически влияли на неоклассическую литературу и искусство. Некоторые весьма изысканные произведения, созданные в XVIII веке, касаются слабостей и извращений аристократов, членов королевской семьи, политиков. Вспомните стиль, остроумие, восхитительную дикость творений Джиллрея, Хогарта, Роулендсона. Карикатуры, плакаты и афиши давали возможность тогдашней публике смаковать события из жизни великих, поданные с резким, грубым юмором…».

Генри всегда с удовольствием читал только что написанное, наслаждался неожиданным поворотом, удачно найденным словом. Он сидел за письменным столом, покрытым исписанными от руки листками. Первый вариант почти готов, Роуз его наберет, а потом Генри приступит к окончательной отделке текста перед отправкой в одно из воскресных изданий.

Он продолжал читать про листки, плакаты, карикатуры в XVIII веке. Что-нибудь из Джиллрея подойдет в качестве иллюстрации. Надо будет сделать комментарий для издателя, предложить варианты. Несколько беглых ссылок на тогдашние скандалы. Потом сравнить с современным стилем, ударить кувалдой по желтой прессе, по вялым ищейкам-журналистам, по их скучной трезвости, недостатку профессионального пыла. А на сладкое — о том, что даже во времена журналистских расследований кое-что проскакивает через ячейки сети, например потенциальные политические драмы. Самые ценные крупицы информации часто теряются, просто отбрасываются — этот намек должен побудить редактора повнимательнее отнестись к этой, на первый взгляд бесхитростной статье. «Итак, в моем архиве есть прекрасный пример такой незамеченной крупицы золота…».

Мы пустим лису в курятник, Роуз! Это отправим редактору… например, «Санди таймс», с сопроводительным письмом от меня, написанным от руки. Я с ним не знаком, но личное письмо — это всегда впечатляет.

Но в «Санди таймс» статью не приняли, прислали совершенно безличный отказ.

Генри был раздражен, даже оскорблен.

— Интересно, попало ли мое письмо по адресу? Что ж, возможно, «Санди телеграф» в данном случае подойдет больше.

«Санди телеграф» тоже очень скоро уведомил его, что им это неинтересно, а потом и «Обсервер». Генри был не просто разъярен, стиснув зубы, он переживал глубокое оскорбление.

— Все дело в том, Роуз, что эти люди дремучие, они не знают никаких имен, не осведомлены о моей репутации в научном мире. Я упомянул о том, что на подходе мемуары, так что, казалось бы… Или, может, они по молодости лет вообще не слыхали о правительстве Гарольда Вильсона? — Он невесело усмехнулся.

Роуз теперь с ужасом открывала длинные белые конверты, качала головой, досадливо фыркала.

В итоге Генри собрал все отказы и положил их в ящик стола.

— Спасибо за все, что вы сделали, Роуз. Нам с вами надо извлечь из этого урок. Следует очень внимательно и осторожно подойти к выбору издателя для мемуаров, найти фирму с понимающим главным редактором. Не сварите ли кофе, Роуз?

Она вышла на кухню поставить кофейник. Боже мой. Бедный старик! У нее сердце сжалось от сострадания. Она даже сама от себя не ожидала.

Генри проанализировал ситуацию. Несостоявшийся скандал тридцатилетней давности явно не интересен никому, особенно не помнящим родства молодым людям, которые заправляют в газетах сегодня. В прежние времена журналисты были куда более сообразительны и предприимчивы. Стало быть, таким способом Генри не сможет привлечь к себе внимание, восстановить свое доброе имя. Он снова подумал о научной статье. Что-нибудь не обязательно пространное, возможно, наоборот, сжатое, лаконичное и меткое. Проливающее свет на темный до сей поры уголок XVIII века.

В каком же аспекте?

Генри задумался. Он довольно беспорядочно прочитал кое-что, достал свои старые записи. Такой далекий и недоступный XVIII век презрительно усмехнулся ему в лицо.

Нет. Лучшее, что он написал в этой области, уже завершено, и с этим надо смириться. Рыться в архивах — это для молодых.

Вечером Генри включил телевизор. Кроме новостей, он редко что смотрел, разве что костюмные фильмы вызывали его тщательно скрываемый интерес. Но в последнее время Генри слегка подсел на серию передач о средневековых монархах. Представительный молодой историк с энтузиазмом вещал в камеру, взбирался на крепостные валы, прохаживался по полям былых сражений. Генри претили все эти коронации, пиры, рыцарские турниры. Он сохранял патрицианское презрение к лекциям, популяризирующим историю, к тому же никогда не понимал привлекательности Средневековья — это ведь только преддверие настоящей истории. При этом Генри поймал себя на том, что смотрит с интересом. Этот парень на экране приковал к себе его внимание, хоть и совершенно не был похож на ученого. Его аттестовали как преподавателя престижного кембриджского колледжа.

Когда передача закончилась, Генри налил себе еще кларета и задумался. Телевизионные программы смотрят миллионы людей — даже об истории. Книгу на историческую тему читают тысячи, а то и того меньше, в зависимости от периода, в ней описываемого. Телевизор вообще — это для темных масс, но познавательные передачи все же предназначены для более разборчивого зрителя. Генри видел и другие подобные программы. Их вели молодые речистые историки. Он смотрел их с некоторой пренебрежительной отстраненностью — популистская чепуха, нельзя принимать всерьез.

С другой стороны… Может быть, он ошибается? Когда-то давно Генри появлялся на телевидении. Но в те времена ученый мог себе позволить просто долго смотреть в камеру. Что-то вроде лекции, снятой на пленку. Иногда камера вместо его лица показывала портреты Уолпола и Георга II, но никаких прогулок по полям сражений или ряженых, разыгрывающих сценки из истории. Когда такого рода обучающим телевизионным программам пришел конец, Генри отказался от этой трибуны, сочтя ее неподходящей для серьезного разговора об истории. Теперь он склонен был пересмотреть свое мнение. Разве не является обязанностью ученого передавать знания широкой аудитории? Просвещать ее по мере сил, привлекать даже непонимающих к изучению своего прошлого, своей истории?

Чем больше Генри думал, тем больше отказывался от прежнего презрительного взгляда на средства массовой информации. Книги и статьи читают единицы. Лекции и семинары посещают избранные. В демократическом обществе должно быть охвачено культурой гораздо большее число граждан. Этим как раз и занимается телевидение. Он был не прав, не понимая этого раньше, не делясь знаниями с широким кругом людей.

Ну что ж, еще не поздно. Совсем не поздно. А то, что Генри не какой-нибудь мальчишка в джинсах и свитере, это, пожалуй, даже к лучшему. Возраст прибавит ему значительности и авторитета. Он не станет лазать по холмам и крепостным валам, тем более что в XVIII веке подобных укреплений уже не строили. Может быть, неспешная прогулка по дворцу Бленхейм или по парку Рушем под разговоры о живописных ландшафтах. Музей Соана — это говоря о Хогартах. Надо постараться наложить вето на этот обязательный видеоряд, сопровождающий повествование. Легко представить себе, какие пошлости получатся, если инсценировать что-нибудь про Хогарта или Джиллрея. Нет, сдержанно, элегантно, содержательно. Цель — сообщить информацию, но в то же время развлечь. Пора вернуться к принципам Джона Рейта, первого директора Би-би-си, забытым современным телевидением. Надо ли говорить, что Генри когда-то хорошо знал Рейта лично.

Когда на следующее утро приехала Роуз, Генри что-то писал.

— А, Роуз! Попрошу вас кое-что набрать. Это заметки по новому проекту. Я намерен сделать программу на телевидении: полдюжины часовых лекций по восемнадцатому веку. Мы сильно недооценивали телевидение, я это вдруг понял. Пора исправить ситуацию, как вы думаете?

Она давно не видела его в таком хорошем настроении и постаралась изобразить на лице вежливый энтузиазм. Чего-то он недопонимает. Она тоже воспринимала не все, но хотя бы представляла себе, что так не бывает: захотел сделать цикл передач на телевидении — и ап! — тебя уже снимают. Даже если ты «его светлость».

— Должен сознаться, у меня не много знакомых в этой сфере, — сказал Генри. — Точнее, вообще нет. В последнее время я уделял мало времени телевидению. Но ведь иногда бывает довольно перемолвиться парой слов с нужным человеком. Да, кстати, Роуз, я пытаюсь дозвониться до племянницы и постоянно натыкаюсь на этот противный голос, который сообщает, что она недоступна. Это сводит меня с ума. Не могли бы вы все-таки достучаться до нее и спросить, не пообедает ли она со мной в воскресенье?

На Мэрион проект Харрингтона подействовал воодушевляюще. Он выделил щедрую сумму, у нее были развязаны руки, конечно же, в определенных пределах. «Никаких особенных изысков, разве что несколько сюрпризов, которые не останутся незамеченными». Другими словами, делай, что хочешь, только не переходи определенных границ.

Квартира была огромная, залитая светом, с большими окнами. Здесь хватит места для столовой, просторной кухни, двух смежных спален, огромной гостиной. Лучших апартаментов для разборчивого заезжего финансиста или дипломата не придумаешь.

Мэрион бродила среди пыли и щебенки. Работали водопроводчики и электрики, и нужно было присматривать за ними. Ей приходилось проводить в квартире очень много времени. Держа блокнот наготове, она то и дело что-то записывала, например возможные цветовые комбинации, просматривала проспекты обоев фирмы «Фэрроу и Болл», перекидывалась несколькими словами с электриком. Зазвонил мобильный. Это опять дядя Генри, и ему снова придется подождать.

Как и Джереми. От него тоже есть один вызов. С Джереми, похоже, назревала проблема, хотя Мэрион вполне отдавала себе отчет в том, что сама ее создала. Хочет ли она продолжать эти отношения? Ведь Мэрион уже некоторое время назад решила: надо порвать, объяснить ему, что это ни к чему хорошему не приведет… Но она понимала, что стоит ей хоть на секунду поддаться его трогательному бесхитростному обаянию, и они тут же снова окажутся в том маленьком французском бистро, которое им всегда так нравилось, а потом в постели.

Мэрион знала, что вполне самодостаточна, и гордилась этим. В свое время брак явно тяготил ее, и она испытала облегчение, расторгнув его. Мэрион вовсе не желала повторять этот опыт. Ее вполне устраивали мимолетные увлечения, детей она не хотела. Рано или поздно ей все равно придется объяснить это Джереми, но лучше поздно, чем рано, и, в конце концов, что плохого в том, что они еще некоторое время по инерции будут встречаться. К тому же Джереми попал в такой переплет со своей ужасной Стеллой, и у него материальные затруднения.

Ее собственные финансовые дела сейчас были, что называется, под контролем благодаря Джорджу Харрингтону и этой квартире. Несколько недель она продержится на отпущенных им деньгах, а потом будут новые вливания. Все равно ни одного стоящего клиента больше не подвернулось, экономический кризис, похоже, съел у людей все сбережения. Но в данный момент Мэрион не приходилось очень уж сильно беспокоиться об этом.

Электрик предложил ей чашку чая. Он и водопроводчик твердо оговорили свои права и обязанности во всем, что касалось условий работы, и перерыв на чай предусматривался. Они были поляки, братья. Однажды Мэрион поняла, что их расценки значительно ниже, чем у той фирмы, с которой она имела дело раньше. Оба очень быстро приспособились к новейшим требованиям клиентов: последним моделям галогеновых ламп и душевых. Английский у них был минимальный и состоял в основном из терминов: полифильтр, галогеновые лампы, душ с повышенным давлением, двойная розетка. Их семнадцатилетний племянник, выросший и выучившийся в Илинге, служил им переводчиком.

— Если возникнут сложности, просто звоните мне, — сказал он Мэрион. — Вот номер моего мобильного.

Она спросила юношу, не собирается ли он сам заняться строительным бизнесом. Он улыбнулся. Нет, его привлекает карьера в Сити. Видимо, финансовая.

Мэрион присела на ящик с плиткой. В окно ярко светило солнце. Она пила чай и наслаждалась отдыхом. Слишком долго, годами, она куда-то спешила, нервничала, потакала капризам богатых. Для матери Мэрион, которая никогда не работала, тяжелый день был тот, когда сначала надо было съездить к парикмахеру, потом пройтись по магазинам и пообедать с подругой. Мэрион ни за что не хотела бы жить так, и все же немножко досуга ей не повредило бы. Так всегда, если у тебя собственный бизнес. Никаких присутственных часов, ты вообще никогда не отключаешься. За ужином просматриваешь счета, в выходные разыскиваешь какую-нибудь мебель. Да, конечно, тебе это нравится, но ты ни на минуту не можешь себе позволить забыть об этом. Надо вести счета, обслуживать клиентов, и если у тебя нет помощников, то твой бизнес держит тебя мертвой хваткой. А нет бизнеса — нет дохода, нет дома, нет еды.

Так что минутку передышки за чашкой чая следовало ценить. Она бы с удовольствием больше никому сегодня не звонила, ничего не записывала в блокнот, просто сидела бы и прикидывала, сможет ли разориться на новый весенний гардероб, учитывая ту сумму, что лежит сейчас у нее в банке.

Тут зазвонил мобильный. На сей раз это Роуз по поручению дяди Генри. Черт! Придется ответить.

— Да, Роуз?

— Полдюжины передач, я думаю, — сказал Генри. — Назвать как-нибудь попроще, скажем, «Августовский век[1] в Англии». Каждая лекция — один какой-то аспект.

Мэрион откусила еще один — очень маленький — кусочек картофельной запеканки, приготовленной Корри.

— Да, понимаю.

Нет, она не понимала. Дядя Генри в роли телеведущего Саймона Шамы? Абсурд.

— Конечно, мы выберем места для — как это там называется?.. — натурных съемок. Бленхейм, Чатсуорт, дом доктора Джонсона. Потрясающая перспектива. Я даже разрешу тебе отвезти меня к хорошему портному, чтобы он сшил мне новый костюм. Надо приодеться для такого случая. — Он снисходительно усмехнулся.

— Видишь ли, — неуверенно начала Мэрион. — Я только хотела спросить…

— Думаю, тут уместен скорее тематический, нежели хронологический подход. Хотя, конечно, надо бы показать энергию, так сказать, движущую силу столетия. Одну серию целиком посвятить развитию промышленности, хоть я и не люблю север страны. Но каналы — это хороший фон. Меня можно будет снять в лодке.

— Я только сомневаюсь насчет…

— Так вот, моя дорогая, твоя задача — найти того человека, с которым мне нужно будет связаться. Я не то чтобы au fait[2] в этой среде, а у тебя ведь так много знакомых, правда? Ты часто рассказывала мне о своих выдающихся клиентах.

Мэрион встретилась с ним глазами. Он словно бросал ей вызов. Она — как это?.. — подорвалась на собственной мине. Сама подставилась.

— Вообще-то, я не уверена…

— Кто-нибудь высокопоставленный на Би-би-си или где-нибудь еще, мне все равно. — Он небрежно махнул рукой. — Отвечающий за образовательные программы. Сначала я подумывал, не пойти ли прямо к главному на Би-би-си, ну, к этому, как его там…

— Генеральному директору, я думаю.

— Вот именно. Узнать, кто там сейчас, и предложить свой проект. Но, хорошенько подумав, я решил, что лучше иметь дело с тем, кто будет непосредственно отвечать за программу. Ведь правда? Итак, кого ты предлагаешь?

— Я не знаю… — начала она.

Но вдруг поняла, что знает!

— Да? — поторопил нетерпеливый Генри.

Ладно. Понятно, что из этого все равно ничего не выйдет. Это значит, что Мэрион показывает себя полной идиоткой, поощряя безумные фантазии дяди Генри.

— Был у меня один заказ пару лет назад. Человек занимается на Би-би-си документальными фильмами.

— Ага. Но он там значительная фигура?

— Думаю, очень.

— Прекрасно. Как его зовут?

— Ее.

— О! Вот как? — Генри так и не привык, что женщины теперь занимают высокие посты, даже после миссис Тэтчер.

— Делия Каннинг, — сказала Мэрион устало. — Я найду ее координаты и продиктую Роуз по телефону.

Она отделывала для Делии Каннинг квартиру в Челси. Это должен был быть последний писк, нечто сверхизысканное. Делии Каннинг дядя Генри должен был показаться персонажем времен Ноева ковчега. «Мне очень жаль, Делия, но, в конце концов, вы опытная бизнес-леди и сумеете отделаться от Генри в два счета».

— Молодец, девочка, — промурлыкал Генри. — Я так и знал, что ты подыщешь кого-нибудь. Давай-ка позовем Корри. По-моему, она испекла свой фирменный рулет с джемом.

Джереми скинул Мэрион еще одно сообщение: «Надеюсь, обед с дядей не очень занудный. Сегодня вечером! Пожалуйста, пожалуйста!» Около новых витражей топталась парочка. Эти люди здесь второй раз, и надо бы разговорить их, дать им понять, что эдвардианские бабочки на витражах — огромная редкость, сейчас такого почти нигде не найдешь. Витражи привезли пару дней назад, так что цена еще не указана. Направляясь к парочке через весь магазин, он очень надеялся заработать лишнюю сотню фунтов.

Мэрион в последнее время стала какая-то ненадежная, и это очень нехорошо с ее стороны. Как раз сейчас, когда ему так нужна поддержка!.. Он никогда не говорил, что у них роман на всю жизнь, но должен же у него кто-то быть, особенно теперь, когда ему дышат в затылок банк и адвокат. В последние годы у него всегда кто-то был — что же делать, если Стелла такая, какая она есть! — но в основном эти увлечения оказывались проходящими, а с Мэрион все серьезнее на порядок, даже больше. Она нужна ему, всегда должна быть рядом, по крайней мере пока… Он понятия не имел, до какого именно момента эта женщина будет ему нужна.

Письма от адвоката обрушивались на Джереми раз в неделю. Боже мой, как он теперь ненавидел эту квартиру. Джереми ведь вовсе не собирался жить в ней постоянно, когда снимал ее! Это был просто посадочный аэродром в Лондоне. Удобно для дела, и какая-то личная свобода при этом. А вот теперь оказывается, что это и есть его дом, полная профанация самого понятия. Дом — это милый добрый Сюррей, ферма с множеством привлекательных мелочей. Стелла умела создать уют, тут ей надо отдать должное. Ужин уже готов к его приезду, девочки такие милые и забавные, да и Стелла, когда на нее не находит, ласковая и внимательная.

На письма адвоката Джереми реагировал привычно. Он проглядывал его требования, затем писал резкий и в то же время уклончивый ответ, в подтексте которого была все та же просьба к Стелле лично встретиться с ним: «Будьте добры передать моей жене…».

А банк между тем не только не собирался давать новый заем, но и торопил с выплатой по предыдущему. Да черт с ними! За последние двадцать лет Джереми привык иметь дело с банками. Ему всегда удавалось отшивать их. До сих пор, по крайней мере. Что-нибудь подвернется. Он возьмет ипотеку и еще сорвет большой куш. Ладно, пусть хоть какой-то. С банком все утрясется, так или иначе. В итоге Стелла тоже образумится, прогонит этого проклятого адвоката, и все снова вернется в нормальное русло, а иначе — нет, он ни за что не вынесет жизни среднего служащего с рабочим днем с девяти до пяти.

Джереми никогда не верил в то, что можно планировать свою жизнь. Все предусматривают и структурируют только болваны, которые ходят на собеседования и отвечают на вопросы типа «Кем вы видите себя через пять лет?». Разумеется, через пять лет они видят себя на несколько ступеней служебной лестницы выше. Скучно, скучно. Гораздо интереснее брать нужное из того, что на тебя выходит, и отклоняться от курса, если надо.

Некоторое время он ходил в университет, чтобы угодить родителям, но очень скоро был готов рвать на себе волосы от жуткой скуки лекций и семинаров. Уж не говоря об экзаменах. Он соскочил, хотя вернее было бы сказать, ускользнул, и потом признался родителям, что у него торговая палатка в университетском городке недалеко от студенческого кампуса. Покупаешь мыло, косметику и всякое такое оптом, задешево, а потом продаешь вдвое дороже — чудо! Один парень в пабе рассказал ему, как это делается, и через пару недель Джереми развернулся. Очень скоро, однако, ему это надоело, а на идею получше его натолкнуло зеркало, старое, найденное на помойке. Он загнал его квартирной хозяйке за пять фунтов.

Пару лет его очень даже занимали помойки. Там можно найти такие занятные вещи. Одни что-то выбрасывают за ненадобностью, другие остро нуждаются именно в этом. Все, что нужно, — это какой-нибудь парень с фургоном и двор на окраине города. Тут как раз умерла бабушка Джереми, да будет земля ей пухом, и оставила ему десять тысяч, так что у него появились и фургон и дворик. Он назвал свое заведение «У Джереми». Надпись крупными буквами вдоль дороги, реклама в местной газетке, возобновляемая каждую неделю. Он свел знакомство с парнем, умевшим реставрировать мебель: приладить ножку к колченогому столу, покрасить комод. Тот же человек помогал грузить. Они подбирали хлам, выставленный из старых домов, а какие-нибудь не особо денежные владельцы недвижимости отрывали его с руками. Он был передаточным звеном, через него не очень обеспеченные люди получали то, что им нужно, попутно снабжая его некоторым количеством денег.

Джереми очень скоро обнаружил, что даже внешность работает на него. Люди привыкли, что торговец секонд-хендом — непременно сомнительный тип в засаленной майке. И вот он, Джереми, с его интеллигентным выговором выпускника хорошей школы — слава богу, мама с папой оплатили ее, — приятными манерами, предупредительный. «Я вам доставлю это завтра же. Никаких проблем».

Так все началось. Магазинчик «У Джереми» остался далеко позади. Он перерос его, перед ним открылись гораздо более привлекательные возможности. К тому времени Джереми взял себе за правило никогда и ничего не планировать. Что-нибудь всегда подвернется. Вот старая добрая бабушка вовремя отдала концы, и Джереми тут же ловко провернул ту сделку со сносом отеля. Одно тянет за собой другое, если не упустить момент.

Ему пришлось повысить уровень своей информированности. Имея дело с декоративными вещами, да еще подержанными, ты должен уметь говорить о них, отличать георгианский стиль от викторианского. Он получал от всего этого удовольствие. Когда книжки приходилось читать для того, чтобы сдать экзамены, это было сущее наказание. Если листаешь их в интересах торговли, то это ведь потом окупается. Джереми обнаружил, что ему нравится разыскивать, проверять, уточнять, у него образовалась целая картотека по мебели, керамике, витражам, изделиям из металла. Так что если ему попадалось что-то примечательное, он уж его не упускал.

Время от времени сокровища просто сыпались на него дождем: чашечка костяного фарфора в коробке со всяким хламом, темный старый экран, который, если его отчистить, превращался в сокровище начала XVIII века. Он научился выгодно сбывать такие вещи, знал, где дадут хорошую цену. Как интересно помериться силами с большими, настоящими специалистами по антиквариату. Они-то думали, что легко обведут новичка вокруг пальца, да не тут-то было.

Все удовольствие состояло в непредсказуемости. Он никогда не знал, сколько ему перепадет, но, за исключением кризисных периодов, денег всегда хватало, а иногда удавалось подзаработать совсем неплохо. В кризис Джереми стискивал зубы, старался не терять хладнокровия, да и Стеллу держал, чтобы не паниковала. Стоило блеснуть удаче, он переселял ее с детьми в новый дом, покупал хорошую машину или вкладывался в рискованное дело с поместьем Бикстон. Ну да, не выгорело, так что ж, ошибки бывают у всех.

Доверяй своему чутью — вот рецепт интересной жизни. Что толку загадывать и планировать? Завтра ты вообще можешь умереть. В этом и состояла проблема Стеллы, вернее, одна из них. Она вечно варилась в этих своих страхах. Что может случиться, как поступить, чтобы этого не произошло? Да ничего ты не можешь сделать! Надо просто плыть по течению, смотреть, куда оно тебя несет, хватать каждую подворачивающуюся возможность. Одно тянет за собой другое — вот в чем вся прелесть жизни.

Паре, рассматривавшей витражи, не нравилась цена. По крайней мере, мужчине. Когда он отошел посмотреть на дверные ручки, Джереми немного поработал с девушкой, и скоро она уже не сомневалась, что надо хватать витражи, пока кто-то другой не увел их из-под носа. Джереми любезно распрощался с ними, и парочка пошла к своей машине. Никакого нажима. Они еще вернутся.

В салоне было всего несколько покупателей, ими займется ирландец, а Джереми отправится к себе в офис выпить чашку кофе и взглянуть на мобильный. От Мэрион ничего. Через час-другой он еще раз наберет ее. А сейчас время очередного захода под Стеллу. Она тоже не отвечает, но он не оставляет стараний. «Скажи своему жуткому адвокату, чтобы не расходовал бумагу зря. Я хочу поговорить. Люблю тебя, даже если ты мне не веришь».

Стелла стерла его послание. Как это похоже на него — нагло забрасывать ее эсэмэсками, даже не задумавшись над тем, что именно одна из них и явилась причиной всего этого кошмара. Пол Ньюсом советовал ей не отвечать ни на письма, ни на мейлы, ни на какие другие тексты, вообще ни на что. Иначе он может втянуть ее в переговоры.

— Стелла, для этого есть я. Я буфер между вами.

Они теперь называли друг друга просто по именам, хотя он всегда произносил ее имя подчеркнуто по-деловому.

И вообще, это она первая сказала ему:

— Я не могу больше называть вас «мистер Ньюсом».

Ее сестра говорила, что развод иногда занимает целую вечность. Та подруга, для которой Ньюсом все так хорошо устроил, находилась в состоянии развода не меньше двух лет. Джилл еще сказала, что нет смысла пороть горячку — надо добиться наилучшего расклада для нее и детей. Да и выбора никакого не было, оставалось ждать, потому что нельзя начать делить имущество, пока Джереми не представит адвокату Стеллы своего юриста. «Непреклонность вашего мужа, я бы сказал, достойная лучшего применения, ставит нас в тупик».

Джилл утверждает, что подсознательно Стелла всегда хотела развода. Ведь Джереми никогда не был идеальным мужем, разве не так? Конечно, Джилл не слишком-то обожала деверя и давно дала это понять. Она вообще не любила мужчин. Стелла иногда даже думала, что если ты так упорно не хочешь выходить замуж, то откуда тебе знать, что такое брак? Джилл вела курсы собаководов, была церковной старостой и имела надежных подруг-женщин, жизнь которых тоже крутилась вокруг собак. Стелла даже как-то подумала, что, может быть, Джилл лесбиянка. Это, по крайней мере, сделало бы ее почти нормальной в эмоциональном плане. Но нет, кажется, она не лесбиянка. Пожалуй, ее сестра ни в ком не нуждалась, не считая собак. Она была на десять лет старше Стеллы, верховодила с самого детства, а потом, когда их мать умерла молодой, стала главной опорой Стеллы в жизни, и такое распределение ролей устраивало обеих. Когда ситуация становилась невыносимой, Стелла всегда обращалась к Джилл, и если той казалось, что Стелла близка к одному из своих срывов, она бросала все и приезжала. Тогда Джереми удирал из дома в Лондон и оставался там до тех пор, пока эта особа не уезжала.

Джилл говорила, что Стелла психически нестабильна. Она не виновата, возможно, это что-то генетическое. У них была одна такая тетушка. Стелле просто нужна поддержка в трудные для нее периоды. Важно, чтобы рядом с ней были люди, которые понимают, что ее нельзя расстраивать. Некоторые породы собак обладают такой лабильной психикой, и надо уметь правильно себя вести с ними. Джилл знала одного врача, который подтвердил, что, конечно же, для Стеллы очень важно, какова будет ее семейная жизнь. Надо, чтобы муж сознавал свою ответственность. Говоря об этом, Джилл всегда поднимала брови и глубоко вздыхала. У Джилл обширные знакомства. Сестры обращались к разным психотерапевтам. Одни рекомендовали длительные поддерживающие медикаментозные курсы, другие брались помочь за один сеанс. Разумеется, именно Джилл позаботилась об адвокате на случай развода. Джилл и Стелла очень благодарны Полу Ньюсому. Джилл сначала хотела было ходить к нему вместе со Стеллой, но тому, кажется, не очень понравилась такая идея.

Пол Ньюсом влетит им в копеечку. К счастью, родители оставили сестрам деньги. Они были честно поделены и надежно вложены в одну строительную компанию. Джилл всегда очень настаивала на том, чтобы Стелла не позволяла мужу брать из ее денег ни копейки. Слава богу, Джереми даже не знал о них.

Стелла пока не понимала, насколько ей будет недоставать Джереми, что это такое — потерять его навсегда. Она была слишком зла на супруга, чтобы чувствовать что-то, кроме негодования. Интимное послание от этой Мэрион просто жгло ей мозг: «…люблю тебя». Меньше всего она хотела видеть Джереми, слушать его извинения, признания, обещания. Хоть с глаз долой, если невозможно из сердца вон. Надо изгнать Джереми хотя бы из своего дома и из повседневной жизни. Пока его нет, пока он молчит, потому что Стелла отказывается слушать, она может постараться сохранять спокойствие и твердость. Стелла сама удивлялась, какой стала уравновешенной, как только решилась на развод. На этот раз у нее даже не было по-настоящему ужасных дней, так, несколько не очень хороших. Она либо совсем не принимала таблеток, либо очень понемногу. Всякий раз после визита к Полу Ньюсому Стелла чувствовала себя, скажем так, в своем праве. Впервые в жизни она сама совершила серьезный поступок. Конечно, ей и прежде приходилось принимать много решений, но все они были пустяковые, например куда поехать на летние каникулы, чем порадовать девочек на Рождество. На этот раз она круто изменила направление своей жизни, не дала событиям подавить себя, наоборот, использовала их как трамплин для решительного шага. Все двадцать лет их брака всем руководил Джереми. Либо фиаско — и тогда сплошные волнения, волнения, волнения, либо неожиданная удача — и тогда «переезжаем в новый дом». Теперь ее очередь.

7.

По субботам Джерри занимался делами, накопившимися за неделю. Он возился с машиной, мыл и чистил ее. Менял прокладки на кранах. Иногда, к раздражению Роуз, пытался вмешаться и в работу по дому. Ему казалось, что женщины чересчур суетятся и шумят. Если дома делать было нечего, Джерри удалялся в свой сарай на окраине сада и что-то там пилил и строгал — весь последний год он мастерил стол. Иногда Шарлотте казалось, что Джерри выбрал в жизни неверную дорогу. Ему следовало стать инженером или плотником, а не чиновником в муниципальном совете. Всю неделю в офисе он занимался бумажной работой или участвовал в заседаниях, по субботам же позволял себе нечто вроде жеста, намек на свои нереализованные возможности. Нет, Джерри, пожалуй, не чувствовал себя ремесленником. Он всегда помнил о своем статусе. Просто надо иногда показать себе и другим, что ты умеешь работать руками, можешь разложить все по полочкам и наладить. Возможно, беды местной администрации и заключаются в том, что там ничего не налажено.

Шарлотта всегда знала об этих субботах Джерри, но теперь, поселившись с ним и Роуз под одной крышей, наблюдала это с близкого расстояния. Его спецодежда состояла из старых брюк, которые можно было не жалеть, и свитера с масляным пятном. Сумка с инструментами, сложенными в образцовом порядке. Сосредоточенный вид, сжатые губы — Джерри разбирает сломанный фен.

— Вообще-то, фены не чинят, — сказала Роуз, — а покупают другой. Стоит пятнадцать фунтов или около того. Но это слишком просто для нас.

Джерри не мог ее услышать — она была в кухне, одетая для выхода. Шарлотта знала, куда направляется Роуз.

Джерри была необходима однообразная, размеренная жизнь. Конечно, у многих людей есть ритуалы. Шарлотта и сама накопила их к старости. Но Джерри соблюдал свои неукоснительно. Он выводил машину из гаража ровно в семь тридцать утра, перед тем как идти спать, всегда клал портфель и ключи от машины на столик в холле. Джерри знал, что будет есть на завтрак в тот или иной день, отмечал интересные передачи в программке на неделю за чашкой кофе в субботу утром. Какой угодно сбой, любое отклонение от нормы заставили бы его волноваться. Шарлотта знала, что ее присутствие в доме — тоже в каком-то смысле нарушение привычного распорядка. Она была благодарна Джерри за то, что он изо всех сил старался не показывать своего недовольства. Зять пытался найти тему для разговора, открывал перед ней дверь и пододвигал стул. Фен, починкой которого он занимался, принадлежал Шарлотте. Она предъявила его со спокойным удовлетворением, зная, что Джерри ухватится за такое дело.

— Этот фен осчастливит его на несколько часов, — сказала Роуз, придирчиво разглядывая себя в кухонном зеркале.

Она прошла в гостиную, где сидел Джерри, осчастливленный феном. Шарлотта мыла посуду после ланча — теперь ей позволялось делать кое-что по дому — и слышала, как они разговаривают.

— Я ушла, — сказала Роуз.

Джерри что-то промычал, видимо целиком поглощенный своим занятием, а через несколько секунд, как бы вдогонку, спросил:

— В супермаркет?

— Нет, я сегодня добрая самаритянка. Сопровождаю маминого ученика в магазин. Я тебе рассказывала.

Опять мычание. Фен требовал полной сосредоточенности.

Роуз на секунду задержалась в прихожей.

— Пока, мама.

Входная дверь закрылась.

Шарлотта вытерла руки и пошла предложить Джерри чашку кофе. Несколько шагов она могла теперь сделать и без костылей. Большая победа.

Джерри отказался от кофе и вообще был какой-то потухший.

— Боюсь, с этой штукой ничего нельзя сделать, — сказал он. — Нагревательный элемент вышел из строя. Тут уж ничего не поделаешь.

— Не волнуйся. Спасибо, что попробовал.

— Я был уверен, что смогу его починить. Не люблю проигрывать.

— Тем более какому-то фену, — улыбнулась Шарлотта. — Противная штуковина. Дай-ка я освобожу тебя от нее.

Она поняла, что день для Джерри испорчен. Сражение с феном должно было занять гораздо больше времени, но закончиться полной и сокрушительной победой. Шарлотта подумала о своем Томе, который разве только перегоревшую лампочку умел ввернуть. Дом у них буквально распадался на части, и каждый раз будто усмехался, выкидывая очередную штуку: то труба потечет, то замкнет где-нибудь.

Шарлотта засунула фен в чехол и сказала:

— Заметь, Джерри, никаких костылей! Теперь я могу пройти целых десять ярдов, а если ветер попутный, то и все пятнадцать. Оглянуться не успеете, как я съеду. Вы с Роуз были сущими ангелами. И остаетесь.

— Нам это только приятно, — довольно сухо ответил Джерри.

Он вообще не любил проявлять эмоции, к тому же был расстроен неудачей с феном.

Шарлотта продолжала болтать, чтобы разрядить обстановку:

— Подножка судьбы. Вернее, даже пощечина. Да и для вас я стала обузой. — «Боже! — думает она. — Клише на клише и клише погоняет!» — Но теперь недолго. Вон я какая стала прыткая.

Тут он ее удивил:

— Если бы со мной произошло что-то подобное, я бы не смог так держаться. Я точно знаю. Просто развалился бы на части.

Она вдруг подумала, что с Джерри никогда не случалось ничего неблагоприятного. Разве что неправильно прорезавшийся зуб мудрости да небольшое ДТП, единственным последствием которого стали препирательства со страховой компанией.

— Возможно, ты ошибаешься, Джерри. Все мы, когда что-то случается… не становимся сильнее и учимся держать удар — просто приспосабливаемся. У нас нет другого выхода.

Джерри упрямо нагнул голову, что означало, что он не согласен.

— Мне всегда было очень тяжело принять что-то неожиданное.

— Знаю, — ответила Шарлотта, удивляясь собственной откровенности.

Джерри пристально посмотрел на нее. У него было суровое лицо, он всегда казался хмурым. Но теперь в его глазах она разглядела нечто совсем другое — пожалуй, тщательно скрываемую уязвимость. Потом зять перевел взгляд на ее сломанное бедро.

— Да уж, — вздохнула она. — Просто вам повезло немного больше, чем мне.

Она подумала, что Джерри, наверное, из тех людей, которые мучительно боятся смерти. Сама мысль о ней, если ее додумать до конца, может довести их до безумия. Ее-то страшила не сама смерть, а период непосредственно перед ней.

«Как мало я знаю Джерри, — подумала Шарлотта. — После стольких-то лет знакомства. Только самый поверхностный слой — его субботы, пристрастия и антипатии…».

— Повезло, — проговорил он, видимо взвешивая это слово. — Пожалуй, такое не воспринимаешь как везение. Подобное кажется чем-то естественным, нормальным. А когда что-то случается, это кажется…

— Насилием? — предположила Шарлотта.

Он кивнул:

— Да, и, как вы сказали, меня это не коснулось. Нас с Роуз. Я очень сомневаюсь, что смог бы справиться… — сухо усмехнулся он.

— Может быть, ты бы сам себя удивил, — сказала она. — Так бывает с людьми.

— Надеюсь, что вы правы.

Она чувствовала, что щелочка в душе, которую Джерри приоткрыл для нее, вот-вот закроется.

— Можно воспринимать это как вызов судьбы, а можно как насилие. Правда, в мои годы я уже не очень поддаюсь на подначки. В молодости — да, хотелось испытать, на что способна. Я радовалась трудностям, а Том просто сам нарывался на них.

— Да, помню. Мне всегда казалось, что он… лезет на рожон. Я завидовал, что он способен на это.

— Правда?

Боже мой, она бы ни за что не подумала.

— Я бы не хотел показаться грубым…

— Знаю.

— Но вот когда он перешел работать в ту школу…

Она кивнула. Джерри говорил о школе в старой части города, которую Том принял, надеясь, что его энергия и мастерство смогут избавить ее от репутации отстающей. У него получилось!

— Я восхищался Томом, — сказал Джерри. — Наверно, он и не знал об этом.

— Думаю, что не догадывался. Если бы ты как-то проявил это… Сказал бы об этом ему как-нибудь. Том считал тебя… довольно закрытым человеком. Но, должно быть, и ты не знал об этом.

— Иногда мне казалось, что Том, пожалуй, невысокого обо мне мнения. — Джерри опять суховато усмехнулся.

— Нет… Нет, ты не должен так думать.

— Нам очень пригодились бы люди вроде Тома там, где я работаю. К сожалению, служба в местной администрации не очень привлекает таких.

«Она хороша для таких, как я», — эта невысказанная фраза повисла между ними.

Джерри встал:

— Что ж, мне пора к машине. Надо заменить масло в двигателе. Вам ничего не нужно?

Шарлотта отрицательно покачала головой. Она слышала, как скрипит от его шагов гравий садовой дорожки. Машина ждет хозяина, и он доведет ее до совершенства. Шарлотта про себя поблагодарила сломавшийся фен за то, что ей вдруг открылся Джерри, которого она раньше не знала.

Роуз сняла с вешалки зеленый жакет, надела его, поправила плечики, застегнула пуговицы.

— Вы уверены, что у нее такой же размер, как у меня?

— Немного меньше, — сказал Антон. — Не сильно. Может быть, немного короче тоже.

— А цвет? Ей нравится зеленый?

— Я думаю.

Роуз отложила жакет:

— Вообще-то, мне не очень нравится. Материал жестковат.

Она перебрала вещи на вешалке и остановилась на мягком сером вязаном жакете.

— Ага, вот об этом можно подумать. — Она примерила. — По-моему, очень мило. Моей маме понравилось бы. Да и я бы такой носила.

— Серый — нехорошо для старой леди. Мрачно. Нет?

— Не обязательно. Мы могли бы подобрать к жакету яркий шарф. Как вы думаете?

Антон развел руками. Они уже перерыли весь магазин. Продавцы смотрели на Роуз с уважением. Сразу видно — разборчивые покупатели.

— Если вам нравится, и мне нравится. На вас очень мило.

Роуз показала ему ярлычок с ценой:

— Ничего? Он не дешевый — зато хорошего качества.

— Отлично.

Покупка состоялась, жакет завернули в тонкую бумагу и положили в огромный пакет с логотипом магазина.

Антон погладил его блестящий бок:

— Его я тоже пошлю. Ей понравится — ходить за покупками.

Уже выйдя на улицу, Роуз остановилась:

— Нам нужен шарф, но здесь их не продают. В магазинах «Маркс & Спенсер» хороший выбор, но ни одного поблизости.

— Зато есть «Старбакс», — сказал Антон. — Я мог бы купить кофе. Для благодарности. Пожалуйста!

Они уселись за столиком в «Старбаксе», Роуз — с маленьким капучино, Антон взял себе фрапучино с шоколадным кремом.

— С едой я как ребенок, — улыбнулся он. — Хочу все попробовать.

— Тогда вы могли бы пойти вразнос и взять еще и маффин с яблоком и корицей.

— Разнос?..

— Простите ради бога! Вы очень хорошо говорите по-английски, поэтому я иногда забываю, что некоторые выражения вам незнакомы.

— Ну и прекрасно! — возразил он. — Таким способом я учусь. Теперь скажу мастеру на стройке: «Я пойду вразнос и перетаскаю все эти кирпичи». Но думаю, маффин с яблоком и корицей — это слишком много.

— Это чересчур, — согласилась Роуз. — Кстати, вот вам еще словечко.

— Ага. Скажу начальнику участка: «Сделать все сегодня — это чересчур». Хорошо. На стройке я слышу плохой язык. Я теперь умею говорить плохие слова на четырех или пяти языках. Моя мама… Ей это совсем не понравится. — Он улыбнулся. — Ей не нравится, что я на стройке. Но я сказал, что это только на короткое время, пока я не стану большим человеком в бухгалтерской фирме. — И добавил, уже серьезно: — Пока не научусь хорошо читать.

— Скоро научитесь. Мама говорит, что вы делаете потрясающие успехи.

— Это ее хорошее обучение.

— Должно быть, странно себя чувствуешь, когда приходится садиться за парту в вашем возрасте. — Она смутилась. — Нет, я хотела сказать, в нашем возрасте.

— Это нетрудно. Может, в нашей голове всегда есть уголок, и он готов учиться. Помню, мальчиком я был… как это говорится… голодный к знаниям, да?

— Жадный до знаний. Да, мой сын, например, в пять лет знал названия всех динозавров, — сказала Роуз. — Ну, знаете, эти доисторические существа. Тираннозавры, стегозавры… Длиннющие имена у них иногда.

— А как его имя?

— Джеймс. А дочку зовут Люси.

— У меня нет ребенка, — сказал Антон. — Моя жена не хотела. — Увидев выражение ее лица, он добавил: — Вам не надо меня жалеть, это было давно. Я мирюсь.

Они некоторое время молчали.

— А теперь у меня полный дом ребенков… то есть детей, — жизнерадостно сообщил Антон. — Мой племянник и его друзья. Прошлым вечером я был совсем как отец — сказал, что надо убирать в доме. Они мне сказали… высказали не радость…

— Неудовольствие, — кивнула она. — Могу себе представить.

— Жить как студент хорошо, если ты студент по возрасту. Но я нет. Поэтому я наливаю воду в ведро, несу порошок, и я вроде мастера на стройке.

— Что же они?

— Неудовольствие. Потом сделали. Мне пришлось купить пиво для всех. Дорогая уборка — для меня.

Они рассмеялись.

— Вам нужно составить расписание дежурств и убираться по очереди, — сказала Роуз. — Мы так и делали, когда я была студенткой и снимала комнату вместе с другими девочками.

— Но девочки не такие. Они любят, когда чисто. А ребята… ужасно.

— Да, я знаю. Помню, какой был Джеймс. А вот теперь он у нас банкир, носит строгие костюмы и дорогие рубашки.

— Он банкир? Один из людей, которые сделали кризис?

— Нет, — сказала Роуз. — Он пока начинающий банковский служащий, работает в офисе, хотя, конечно, ему бы хотелось, чтобы его считали банкиром.

— А вы? Ваша мама сказала, что вы работаете для… исторического человека. Это правильно я сказал: для исторического человека?

— Он историк, — улыбнулась Роуз. — Но мне нравится — «исторический человек».

— Он старый человек, она сказала. Важный старый человек.

— Он хотел бы быть важным. Думаю, раньше и был. — Она рассказала ему о Генри. — Вот сейчас, например, желает попасть на телевидение, сделать свою программу. Но мне кажется, это безнадежная затея.

— Я люблю смотреть такие программы. Когда узнаешь разное. Но мой племянник и его друзья — нет. Поэтому мы спорим, что смотреть, и я всегда проигрываю.

— Что ж, нормальная семейная жизнь, — произнесла Роуз. — Когда ваши дети вырастают и покидают родительский дом, пульт остается в вашем распоряжении. А чем занимается ваш племянник? Я имею в виду, что он делал, пока не приехал сюда?

— Работал в баре. Неплохо, но платят мало, а он хочет жениться. Поэтому едет сюда на год заработать деньги на свадьбу и на семью. Он хороший мальчик, и другие тоже, но я хотел бы свое место. Скоро найду себе комнату.

— Стройка… Наверное, это тяжело — выполнять такую работу, если к ней не привык.

— Иногда я довольный собой. Гордый. Посмотрите-ка, я поднимаю и таскаю, как настоящий рабочий. Я работаю руками. — Он показал ей ладони, покрытые мозолями. — Но надеюсь, это не очень долго. Я бы хотел опять хороший чистый офис.

— Да, это не надолго, — сказала она решительно, вдруг поняв, что горячо сочувствует ему.

— Я все время стараюсь читать. Смотрите. — Он достал из рюкзака книгу. «Прогулки по Лондону». Он открыл наудачу: — «Купол… — купол, да? — останется у вас справа, пройдите по пешеходному тоннелю под… рекой, и вы окажетесь в… Грин… Гринвике».

— Это читается «в Гринвиче». Географические названия в английском просто невозможны. Но там и правда очень хорошо. Вы действительно проходите туда под рекой по этому тоннелю. Вы когда-нибудь гуляли по Лондону?

— Немного. В воскресенье. Мне нравится пробовать читать эту книгу и смотреть картинки.

— Мы с Джерри много гуляли. Раньше. Джерри — это мой муж.

Да, это было сто лет назад. Они давно не гуляют.

«А почему бы и нет?» — подумала она и сказала:

— Там есть один просто фантастический маршрут вдоль реки. — Роуз перевернула несколько страниц в книге. — Вот смотрите. Кью и Ричмонд. — (Он нагнулся и проследил за ее пальцем.) — А еще можно осмотреть церкви Сити, это тоже очень интересно.

Он внимательно слушал.

— Собор Святого Павла, — продолжала она. — Еще вам надо увидеть Хэмптон-корт. И парки… Мой любимый — Сент-Джеймс-парк. Там озеро, утки…

От книги, слов Роуз, ее теплого голоса и внимания к нему веяло надеждой.

Она положила книгу, взяла чашку, допила свой кофе и решительно сказала:

— Да! Да, вам непременно нужно… посмотреть на все это.

— Я бы очень хотел.

— Может быть… — начала было она, но тут же быстро переменила тему: — Как вам фрапучино с шоколадным кремом?

Он состроил гримасу:

— Очень сладко. Не могу допить. Вот мне урок — не вести как маленький мальчик.

— Выпейте эспрессо, чтобы перебить вкус, — посоветовала она. — Да и я бы не отказалась.

Она смотрела на Антона, пока он заказывал у стойки, и размышляла о том, у всех ли в той стране, из которой он приехал, такие темные густые волосы. Она слышала, как Антон сделал заказ. Бедный, он ежедневно борется с чужим языком. Но у него в голове сидит еще и другой, на котором он объясняется свободно, иной его мир. Антон оглянулся, их взгляды встретились в зеркале на стене. Он улыбнулся.

— Два кофе за день, — сказала она, когда Антон вернулся. — Обычно я столько не пью.

— Это особенный день, — возразил он. — Для меня. И для моей матери скоро — когда она получит жакет.

Роуз подумала: «Смешно, но для меня тоже. Я прекрасно провожу время, как ни странно».

— Когда я была молодая, мы с друзьями часто ходили в бары, — сказала она.

Он пристально посмотрел на нее.

— Вы и сейчас молодая. Взрослые ребенки… дети, я хотел сказать, не значит, что старая. А я точно молодой, — засмеялся Антон. — Я себе сказал это, когда поехал в Англию: «Я еще молодой, поэтому могу начать новую жизнь». Но скоро я понял, что не такой молодой, чтобы жить как студент и есть из консервной банки.

— Я не чувствую себя молодой, но понимаю, что вы имеете в виду, — произнесла Роуз. — Да, мы сравнительно молодые. Старый — это все-таки другое. Вот как моя мама, например. Сорок с небольшим — это просто… зрелость.

— Это хорошее время. Молодость, — нахмурился он. — Это проблемы, проблемы, проблемы: у меня нет девушки, я глупый, у меня прыщик на лице.

— Да, а девушки все время думают о волосах. Я по полдня думала о них в молодости!

— Значит, сейчас мы лучше, чем молодые. Нам все равно прыщик и волосы. Мы научились радоваться.

«Да, — мысленно согласилась она. — Даже в „Старбаксе“ в субботний день. Какой сюрприз».

— На стройке я теперь радуюсь перерыву на чай, — продолжал он. — Ждешь, смотришь на время. И — уф! Садишься. Разговариваешь. Узнаешь новые плохие слова по-сербски… Играешь в карты. Читаешь газету, то есть пытаешься это сделать. А вы чему радуетесь?

Она призадумалась. Что же ее радует в этой жизни?

— Пожалуй… утро выходного дня. Когда не надо рано вставать, можно выпить чаю в постели. Люси вернется из колледжа и болтает не переставая. — Она замолчала, задумалась и вдруг, повинуясь внезапному порыву, сказала: — Вообще-то, знаете, еще погода. Я получаю удовольствие от погоды. От ветреной. Даже от дождливой. От солнечной, как сейчас, этой весной. Мне нравится… разнообразие погоды. — Боже мой, она раньше никому ничего подобного не говорила. — Хорошо, что я не живу в Калифорнии. Там, говорят, всегда одно и то же.

— А я люблю то, что растет. На стройке — там только кучи окурков растут и пакетиков от чипсов. Но я иду домой и смотрю на сады. Английские сады… очень красивые. Много цветов, все разные. Некоторые названия я выучил. — Он улыбнулся. — Ваш цветок, например. Ваше имя. Роза.

Еще Антон рассказал ей, что его бабушка с дедушкой были фермерами.

— И я помню, как они сперва сажали, а потом это… срезали.

— Собирали урожай, — подсказала Роуз.

— Да. Вот оттуда, наверное, я это люблю. Но мой отец приехал в город, когда был молодой, и все, никакой фермы. Но, возможно, во мне есть человек, который хочет выращивать, который помнит… земельную работу. Ничего. Когда я снова найду место бухгалтера, буду растить Цифры. — Он натянуто улыбнулся.

Посетители в кофейне сменились, потом еще раз. Шумная стайка девушек упорхнула. Пришли влюбленные и забились в уголок. Двух молодых мамаш с грудными младенцами сменил папаша. Ему было трудно справляться с сыном, только начинавшим ходить. Но Роуз и Антон не обратили внимания ни на кого из них. День уже клонился к вечеру. Он рассказал ей, как навещал бабушку и дедушку на ферме, когда был ребенком, как совсем молодым умер его отец, как он не любит рок — «Они, племянник и ребята, все равно свое, но я стараюсь не слушать!» — как любит оперу. Она рассказала о Люси и Джеймсе, хотя и не слишком много, о Генри и его капризах, насчет рок-музыки согласилась, но созналась, что опера — это пробел в ее музыкальном образовании. Оказалось, что они оба любят разгадывать кроссворды. Антон достал потрепанную книжку на своем родном языке, и Роуз, как завороженная, смотрела на сетку кроссворда, испещренную загадочными для нее значками. Он недавно решил этот кроссворд.

Роуз достала из сумки «Гардиан»:

— Ну, попробуем? По горизонтали: «Изучение почерка».

Он думал несколько минут, потом помотал головой и засмеялся:

— Нет-нет, это… чересчур!

Она взглянула на часы:

— Боже мой! Уже шестой час! Мне надо идти. — Роуз засобиралась, потянулась за своим пальто. — Я очень надеюсь, что вашей маме понравится жакет.

— Я знаю, что понравится. Спасибо вам.

— Вот только… — замялась Роуз, — к нему действительно нужен шарф.

— Вы так думаете?

— Я так думаю.

Последовала небольшая пауза. Слышно было, как шипит кофеварка, как хнычет ребенок.

— Может, в следующую субботу? — предложила она. — Недалеко от нашего дома есть магазин «Маркс & Спенсер». Мы могли бы встретиться и сходить туда.

— Я бы хотел, — ответил он. — Я бы очень хотел.

В пять Шарлотта заварила чай. Джерри пришел из гаража, выпил чашку, просмотрел газету.

— Я думала, Роуз вернется к этому времени, — сказала Шарлотта.

— Ммм, — промычал Джерри, не отрываясь от газеты. — Наверное, ее что-то задержало.

«Например, сбила машина, — подумала она. — Или наехал один из этих сумасшедших байкеров».

Материнская тревожность никогда не умирает. Это приговор на всю жизнь. Что ж, Шарлотта и не хотела бы лишиться этого. Все-таки где же Роуз?

Когда она наконец-то появилась, Шарлотта испытала огромное облегчение.

— Я заварю свежий чай. Этот уже остыл.

— Нет, спасибо, мама. Я не буду.

— Купили что-нибудь?

— Да, симпатичный серый жакет.

— Как там Антон?

— Прекрасно.

Не переехала машина, не сбил байкер, но что-то случилось. Что-то с ней произошло. Это чувствуется. Но она же не скажет. Роуз никогда не откровенничала.

Вошел Джерри.

— Кажется, новый клематис не приживается. Ты где его взяла?

Роуз вопросительно посмотрела на него.

— Клематис, — повторил он. — Тот, что недавно посадили.

— А! — очнулась она. — В Центре садоводства, кажется.

— Ты знаешь, мне не удалось справиться с феном твоей мамы. Там батарейка вышла из строя.

— Да, это, пожалуй, чересчур, — рассеянно произнесла Роуз.

Шарлотта удивленно посмотрела на дочь. Деточка, а ты ведь, похоже, сейчас не с нами? Что стряслось? Что-нибудь натворил его светлость? Опять его завиральные идеи насчет телевидения? Рассказывая об этом дома, Роуз подавала все как шутку, но родным было известно, на что способен ее работодатель, если ему что-то по-настоящему втемяшится.

Джерри взял на руки кошку, которая терлась о его ноги. Он был привязан к ней, а она к нему. Животное так откровенно демонстрировало свои предпочтения, что у других не оставалось никаких шансов.

— Она не ест. К миске не притронулась, — сказал Джерри. — Может, отнести ее к ветеринару?

— Нет, — возразила Роуз. — Кошка просто хочет обратить на себя внимание, как обычно. Такое впечатление, что стоит мне уйти, и дом начинает распадаться на части. Клематис, фен, кошка.

Она села и раскрыла «Гардиан» на страничке с наполовину решенным, как заметила Шарлотта, кроссвордом.

Джерри понес кошку на кухню. Слышно было, как он уговаривает ее попить молока.

— Может, его светлости просто надо немного развеяться, чтобы отвлечься от этой своей телевизионной идеи? — поинтересовалась Шарлотта. — Например, круиз. Он ведь может себе это позволить.

Роуз наморщила лоб:

— Э-э… «Причина неожиданной механической поломки» — семь букв. Этот вопрос считается простым. Что-то у меня голова сегодня не работает.

— Гремлин, — сказала Шарлотта. — Подсунь ему брошюру «Суон Хелленик».

— Кому, Генри? Он сейчас очень оживлен. На следующей неделе встречается с одной дамой, «очень влиятельной в этих кругах». — Последние слова она произнесла, подражая выговору Генри, рассмеялась и опять вернулась к своему кроссворду.

Пришел Джерри.

— Она и молока не пьет.

— Попробуй предложить ей шампанское, — посоветовала Роуз. — У нас где-то должна быть бутылка «Круга».

8.

Один час, — сказала Делия Каннинг. — Один сюжет. Документальная драма. Впрочем, ничего не могу обещать. Мы подумаем.

— Нет-нет, — возразил Генри. — Шесть серий, так я себе это представляю. Сериал.

Они были у нее в офисе, здесь просители обычно робели. Но этот, кажется, нет. Его сильный, сочный голос заполнил все помещение, крупное тело едва поместилось в офисном кресле. Такого твидового костюма Делия Каннинг не видела несколько десятков лет. У ее дедушки был похожий, он ходил в нем в церковь по воскресеньям.

— Боюсь, об этом не может быть и речи, — покачала головой она.

Маленькая женщина с довольно резкими чертами лица. В брюках и чуть ли не в мужской рубашке. Одежду дамы, занимающей столь высокий пост, Генри представлял себе несколько иначе: что-нибудь более строгое и деловое. Ему было как-то неловко вести переговоры со столь легкомысленно одетой молодой женщиной. До нее все еще не дошло, что он имеет в виду.

Он попробовал разъяснить:

— Суть неоклассического века — политика, искусство, архитектура… Следовало бы, конечно, затронуть науку и промышленность. Здесь масса возможностей для ваших людей. Айронбридж, например, и все такое… Я даже не стану возражать против костюмов той эпохи — полагаю, теперь так принято, — но чтобы этого было не слишком много. Основная задача — не развлекать, а просвещать и информировать зрителя. Просвещение — вообще очень подходящее слово для восемнадцатого столетия. Вы ведь не станете со мной спорить?

Невероятно! Таких людей теперь уже не встретишь. Ей, по крайней мере, такие не попадались. Она просто пожирала его глазами. В нем, безусловно, есть какое-то комичное и одновременно страшное обаяние, этого не отнимешь.

— Так вот, шести серий будет, пожалуй, достаточно. Их содержание мы можем с вами обсудить, как я уже писал в своем письме.

Теперь Генри развернулся во всю мощь и прямо-таки сиял. Он, видимо, решил, что она наконец-то вникла в суть его предложения.

Почти пародия. Его следовало бы нарядить в жилет, прицепить часы на цепочке, костюм оставить этот или надеть что-нибудь подобное. Голос, выговор, манеры. Могло бы сработать. А? М-да.

— Мы могли бы подумать об одном фильме, — сказала Делия Каннинг. — Повторяю, в данный момент ничего обещать не могу.

Она встала, улыбнулась. На языке людей ее профессии эта улыбка не значила ровно ничего.

Генри не владел этим языком. Он решил, что Делия Каннинг действительно неглупая молодая женщина.

— Я очень рад, что вас вдохновила моя идея. Дайте мне знать, когда будете готовы встретиться со мной снова. В следующий раз мы сможем обсудить все за обедом в моем клубе.

Когда он вышел, она еще раз посмотрела на его заявку. Нет, это скорее было письмо много о себе понимающего старика, которое она выбросила бы в корзину немедленно, не попадись ей на глаза имя Мэрион Кларк. Та в свое время очень хорошо поработала над квартирой Делии, которая не могла теперь вот так просто отфутболить ее дядю, этого самого лорда Как-его-там. Она попросила своего секретаря разузнать про него. Оказалось, он и правда известный ученый.

«Так и быть, приму его, — подумала она. — Этих ученых пруд пруди, но уж ладно. Так уж и быть, потеряю полчаса».

Странное обаяние. Голос, манеры, да все, все! А как хочется его передразнивать! Зритель либо полюбит, либо возненавидит этого типа. Что, если устроить такую провокацию? Рискованно, даже очень. Но можно и выиграть.

Попробовать или нет? Да или нет?

— Так что мое имя еще что-то значит, — сказал Генри Мэрион по телефону. — Она, правда, почему-то хочет только один фильм.

«Не верю, — подумала Мэрион. — Делия Каннинг и дядя Генри? Да нет же, нет, это невозможно».

— Ты уверен?

— А я по-прежнему предпочитаю шесть серий. Ну да ничего, она передумает.

— Ты действительно встречался с Делией Каннинг, дядя Генри?

— Разумеется, я встречался с ней. Приятная молодая женщина. Очень удачная протекция, моя дорогая.

— Хотела бы я знать… — начала Мэрион, но осеклась. — Я должна идти, дядя Генри. Я в той квартире, над которой сейчас работаю, и как раз пришли водопроводчики.

С ванной она превысила бюджет, и это было неприятно. Джордж Харрингтон не одобрил представленной ему спецификации, и от его секретарши пришла целая куча инструкций. Среди всего прочего Джордж указывал комплект для ванной, на поиски которого Мэрион потратила все выходные. Видимо, он сходил в гости к кому-нибудь из друзей, и ему ужасно понравилась их ванная. Мэрион не разговаривала с самим Харрингтоном в эти дни. Он вечно оказывался на каком-нибудь заседании или же был недоступен по какой-либо другой причине. В качестве посредника выступала его секретарша. Первая выданная им сумма была на исходе, но, если не считать затруднений с ванной, Мэрион не слишком волновалась. Поляки работали отлично. Она не сомневалась, что все будет закончено вовремя.

Все равно у нее больше ничего нет на примете. Судя по всему, кризис и не собирался утихать. Люди наводили справки и пропадали сразу же, как только дело доходило до подсчетов затрат. Заново обставить спальню? Нет, придется подождать до следующего года. Мэрион представляла себе, как жены-куклы расстроенно топали ножками.

Она нечасто испытывала симпатию к своим клиентам. Женщинам, обращавшимся к ней, как правило, денег и свободного времени было не занимать, а вкуса не хватало. Мэрион получала особое удовлетворение, когда удавалось отговорить их от каких-нибудь диких фантазий и вдруг оказывалось, что в зачаточном состоянии вкус у них все же имеется. Довольно часто ей случалось почти без отвращения поработать на богатых. Удивительно, но результат им нравился, хотя сначала они хотели чего-то совсем другого.

Делия Каннинг вызывала у нее симпатию. Отчасти потому, что она была деловая женщина, сама зарабатывала на жизнь и досуга у нее было не больше, чем у Мэрион. Между ними установились взаимно уважительные отношения. Делия была резковатая, деловая, знала, чего хочет, и все это не раздражало. Может быть, получилось нечто слишком спокойное и нейтральное, но Мэрион было не стыдно за свою работу.

Дядя Генри, безусловно, все нафантазировал. Наверняка. Не могла Делия Каннинг проникнуться к нему симпатией. Они люди с разных планет. Может, он пообщался с какой-нибудь старой знакомой и решил, что это и есть Делия? Вероятно, произошла ошибка.

Ванна не помещается. Она на шесть дюймов длиннее, чем надо. Неужели теперь придется выбросить из комнаты все остальное? Что делать?

— «Пилотный выпуск… — прочитал Генри из письма. — На данном этапе студия не берет на себя никаких обязательств». — Он хихикнул. — Формальности. Они, наверное, имеют в виду что-то вроде пробы. — Генри помахал рукой. — Я буду говорить, а они — снимать меня на пленку.

— А-а, — кивнула Роуз, мысли которой были далеко.

— Должно быть, это даже забавно. Надо подумать над темой. Может быть, пока ограничиться Уолполом, например.

Роуз вернулась из своего далека. Похоже, он опять об этих телевизионных программах.

— Так они идут на это?

— Конечно, — ответил Генри. — Осталось только обговорить детали. Давайте-ка напишем письмо мисс Каннинг, то есть миссис, надо соблюдать формальности. Итак: «Дорогая миссис Каннинг, я рад сообщить…».

«Боже мой, — подумала Роуз. — Его светлость на телевидении. Это, наверное, какая-то ошибка?».

— Она, должно быть, с ума сошла, — сказала Мэрион Джереми. — Как можно даже думать об этом! Дядя Генри! Сначала я решила, что он все это сочинил. Неужели Делия купилась на его разглагольствования?

Джереми никогда сильно не интересовался дядей Генри. И сейчас тоже. У него теперь было о чем подумать.

— Это все треклятый адвокат, — твердил он. — Или ее сестрица. А то и оба. Стелла прекрасно знает, что я не могу себе это позволить, что у меня бабок не хватит. Черт, ведь я выплачиваю ипотеку!

Итак, им нужны деньги. Алименты. Он должен был назначить Стелле значительное содержание. Джереми придется ежемесячно выплачивать ей немалые суммы.

— Я и так уже с ног сбился. Я оплатил страховку за дом на прошлой неделе, а теперь они требуют новый водогрей, и все через этого долбаного, прости, дорогая, Пола Ньюсома. «Моя клиентка уполномочила меня сообщить вам, что…» Да это грабеж! Они наверняка накачали ее всякой наркотой. Я знаю, какая Стелла становится, когда принимает эти таблетки. Настоящая зомби, что угодно подпишет. Ах, если бы я только мог поговорить с ней!

Мэрион вздохнула. Ну вот, началось. Они сидели в турецком ресторане, в котором раньше никогда не бывали.

«Вот, — подумала она. — Сижу и обсуждаю с любовником, как бы ему помириться с женой. И эта „кофта“ из баранины мне что-то не нравится — слишком остро».

Мэрион отставила тарелку.

Джереми положил вилку и нож, взял ее руку.

— Я тебя обожаю, — сказал он. — Нет-нет, не смотри на меня так, я знаю, о чем ты думаешь… Я тебя обожаю, а ты настоящий ангел. Терпишь меня, помогаешь мне не сойти с ума, не погрузиться в эту трясину отчаяния. Да и насчет баранины я с тобой согласен, тоже не буду доедать. В следующий раз пойдем опять во французское бистро.

Мэрион рассмеялась. Она уже начала уговаривать себя, что да, это когда-нибудь случится. Все кончается рано или поздно, и, может быть, лучше раньше… А он взял и опять смешал все карты.

— Послушай, — начал Джереми. — К черту баранину, к черту этого дерьмового Пола Ньюсома и к черту Стеллу. Обещаю: больше слова не скажу. А вот послушай-ка…

Он рассказал, как ездил на север страны, в одно занятное викторианское местечко — прослышал кое о чем, приехал, уболтал застройщиков, которые хотели было распотрошить дом и устроить там деревенскую гостиницу. Там изумительные вещи, такие панели…

Джереми снова излучал энтузиазм и энергию. Баранина была забыта, принесли пахлаву, и она оказалась по-настоящему хороша. Раздражение Мэрион улетучилось, ей стало весело. Ну да, рано или поздно. Но, может, лучше поздно. Куда спешить.

— Здесь мои мысли об историческом процессе, — сказал Генри, отдавая Роуз пачку листков. — О противоречивости прошлого — почему что-то происходит так, как происходит. Неплохо для вступления, правда?

Роуз кивнула. Да пускай себе!

— Итак, было бы хорошо, если бы вы это набрали и распечатали. Нет, позвольте, сначала я прочитаю вам. Ведь все это должно быть сказано в камеру. — Он откашлялся и звучно, с театральными паузами, заговорил: — Лично я питаю слабость к точке зрения, известной как теория носа Клеопатры. Будь нос у Клеопатры на дюйм длиннее, и римская история сложилась бы по-другому. Возможно, я довожу до абсурда, reductio ad absurdum, но, когда речь идет о прихотливой последовательности событий, называемой историей, случайность приобретает огромное значение. Мы обнаруживаем, что история держится на столпах, на ключевых фигурах, которые направляют эти события: Цезарь, Карл Великий, Наполеон, Гитлер. Если бы тот или иной человек, нет, лучше сказать персонаж, не существовал, насколько иначе могла бы сложиться история? Давайте сконцентрируемся на небольшом ее отрезке — на Англии восемнадцатого века, например, или на каком-нибудь другом столетии, и мы вновь обнаружим, что именно личности создают события, что человеческая рука вращает колесо истории. Приливы и отливы. Политические махинации. Где-то принято решение, а за много миль от этого места погибнут тысячи людей. Здесь можно провести аналогию с процессами, занимающими физиков, с теорией хаоса. Я всегда предполагал, что произвольные, случайные события часто приобретают определяющее значение, что очень небольшое нарушение может круто повернуть ход истории. Бабочка в бассейне Амазонки взмахивает крылышками, и в Техасе начинается ураган. — Генри наклонил голову и улыбнулся. — Хороший образ, правда? — Он сейчас обращался не к Роуз, говорил в камеру, общался с огромной аудиторией, которая завороженно внимала ему, сидя дома на своих диванах. — Я мало что понимаю в физике, вынужден это признать, но меня так и подмывает приложить эту теорию к историческому процессу. Что-то происходит и запускает нечто другое, а то в свою очередь приводит к чему-то совершенно неожиданному. Но можем ли мы что-то прогнозировать? Мы располагаем всего лишь опытом прошлого…

Генри отвлекся от камеры, вновь обратился к Роуз и милостиво поинтересовался:

— Как это прозвучало?

«Громко, — подумала Роуз. — Я бы убавила звук».

Но Генри был вовсе не нужен ее ответ.

— Мне кажется, неплохое вступление. Пошлем текст миссис Каннинг заранее, а когда они будут делать свою пробу, я это прочитаю. Итак, два экземпляра, пожалуйста. Один для нее, другой — в архив.

Кажется, он произвел впечатление. Эта молодая женщина клюнула на его возраст и опыт. На научный вес, если хотите. Это вам не юнцы, карабкающиеся по склонам холмов.

Генри было неуютно, ему пришлось мобилизовать все свои ресурсы, чтобы справиться с этим ощущением, беседуя с Делией Каннинг. Он чувствовал себя старым, хотя обычно не испытывал ничего подобного. Конечно, старость — это данность, состояние, от которого страдаешь, но достойный человек должен просто не допускать ее до себя, гнать, пока возможно. Конечно, раздражает, что начинаешь задыхаться даже на пологой лестнице — какие там холмы, — и с пищеварением черт знает что творится. Еще хуже эта пугающая тенденция внезапно забывать какое-то имя, причем из тех, которые всегда были на слуху, на кончике языка. Боже мой, подумать только: Старший и Младший Питты! Что ж, он извлек из того случая урок. По холмам лазать вовсе не обязательно, а иногда позволить себе бисквит, приготовленный Корри и пропитанный бренди, все-таки можно. Приступы грызущей боли в груди следует просто игнорировать. Генри всегда терпеть не мог людей, которые нянчатся со своими недомоганиями и паникуют по пустякам. Они-то и сыграют в ящик раньше всех.

Граждане старшего возраста — теперь термин. Отдает Великой Французской революцией — citoyen.[3] Кто это, интересно, выдумывает такие словосочетания? Какой-нибудь государственный служащий, аппаратчик? Гражданин Гладстон, гражданин Бисмарк, гражданин Черчилль — немало граждан старшего возраста направляли в свое время ход истории. В древних обществах пожилых людей уважали, к ним обращались за советом, и правильно делали. Культ молодости — современное явление, к тому же препротивное.

В молодости Генри на всякий случай всегда вел себя со старшими почтительно — никогда не знаешь, чья помощь тебе потребуется. Кроме того, нужные люди должны знать, кто ты такой. Потом молодые в свою очередь нет-нет да и стучались к нему в дверь, и Генри, пожалуй, это нравилось. Небольшой кружок способных учеников — неотъемлемый атрибут значительного ученого. Их ряды за последнее время поредели, хотя некоторые еще держались, особенно если хотели получить протекцию или рецензию на свою работу. Он еще бывал нужен. Но в общем и целом Генри теперь был очень далек от молодежи, если, конечно, не считать вездесущих ребят с орущими плеерами, мчащихся по тротуарам на своих мотороллерах и так и норовящих сбить Генри с ног. Нынешних молодых следовало бы поставить на место, а не делать из молодости культа. Надо бы снова ввести для них период обязательного ученичества. Пусть походят в подмастерьях. Да и против детского труда он ничего не имеет.

— Нет, — сказала Делия Каннинг.

Генри положил листок на письменный стол, плотнее прижал к уху телефонную трубку. Не ослышался ли он?

— Нет?

— Боюсь, что так не пойдет. Это… слишком многословно. Не то, что нужно.

Генри удивленно заморгал. Многословно?

— Понимаете, с таким текстом вы будете выглядеть невыигрышно, — объяснила Делия. — Нам нужно нечто непосредственное. Один из наших сотрудников набросает текст и подъедет к вам с ним до съемок. Молодой человек вам понравится, у него есть историческая база. Он изучал историю в… э-э… кажется, в Манчестере. Я дам вам знать, когда ознакомлюсь с его вариантом текста. До свидания.

Генри положил трубку. Многословно? Какая наглость! Но придется с ними считаться, если хочешь, чтобы дело сдвинулось с мертвой точки.

Мэрион пришлось полностью переделать ванную, на что ушло много времени. Эта квартира просто пожирала ее время. Ну что ж, все равно сейчас нет других заказов. Трудолюбивые поляки работали отлично, но оплаты требовали по максимуму. Иногда случались языковые трудности. Не раз приходилось посылать за племянником. Он обращался со своими дядьями как с капризными детьми, которые не виноваты в некоторой своей неполноценности.

— Они отличные работники, — говорил парень Мэрион. — Жаль, что не могут справиться с языком.

У него самого был чистый лондонский выговор.

В ответ на ее комплимент его английскому юноша с улыбкой объяснил:

— Отец приехал сюда учиться на компьютерных курсах, когда ему было двадцать. Он еще тогда сообразил, что надо заниматься информационными технологиями.

Ей было хорошо с поляками, жизнерадостными и непритязательными. Они постоянно пели или насвистывали, в перерывах угощали ее чаем или кофе. Во время работы поляки много разговаривали друг с другом, кто знает, может, и ее обсуждали. «Привередливая сучка, трясется над каждой лампочкой». А может, и нет.

Такой масштабной работы Мэрион давно не случалось выполнять. Весь первый этаж в большом старом доме в лучшей части Хэмпстеда. В квартире этажом выше уже были настелены деревянные полы и проведен галогеновый свет. Снаружи стоят «рейнджроверы» и «БМВ». В кафе по соседству хорошо одетые молодые женщины пьют кофе и болтают. Большинство их сверстниц в это время на работе. На главной улице легче купить какой-нибудь дизайнерский прикид, чем буханку хлеба. Здесь пахнет богатством. Интересно, что думают об этом поляки. Может, и ничего. Здесь им дают работу, а все остальное не важно.

«Вот и мне тоже здесь дали работу, — думала Мэрион. — С чего же выражать недовольство? Я завишу от людей, у которых есть свободные деньги. Так же, как водопроводчик и электрик. Кстати, эти поляки нравятся мне больше, чем лощеные девочки в „У Карлуччо“ или „Мезон блан“. Поскольку я не могу себе позволить какой-нибудь пустячок от „Хоббс“, то и смотреть в ту сторону не буду».

Клиенты Мэрион принадлежали к совсем другому имущественному слою, чем она сама. Однако денежная мощь не злила ее и не вызывала зависти, разве что некоторое раздражение. Кажется, деньги не делали их счастливыми. Все эти жены-трофеи обычно очень нервны и в любой момент готовы вспылить. Вообще-то, по статусу им полагалось бы быть более терпеливыми, ведь каждую из них всегда могут заменить кем-нибудь поновее.

Интересно, есть ли жена у Джорджа Харрингтона. Если да, то она никак себя не проявляет. Мэрион хотела бы обсудить с Харрингтоном ситуацию с ванной, но секретарша сказала, что он за границей и будет недоступен неделю или две. Тот факт, что ему не понравилось выбранное Мэрион оформление ванной комнаты, значительно тормозил работу. Она подумала, стоит ли об этом упомянуть в разговоре, и решила, что нет. Мало ли, может быть, он еще что-нибудь ей закажет. Лучше быть гибкой и подстроиться.

Этот Джордж был необычным клиентом. Как правило, люди приходили по чьей-нибудь протекции, а с Харрингтоном она познакомилась сама. Это называется счастливым случаем. Обычно один клиент, довольный выполненной работой, приводил другого. Безусловно, от сайта тоже был толк, а пару лет назад, после заметки в журнале, на нее вдруг обрушилась лавина заказов. Она даже на какое-то время взяла ассистента.

Теперь нет и намека ни на что подобное, так что будь благодарна за «счастливый случай», за Джорджа Харрингтона, точнее за то, что у тебя есть дядя Генри и что он взял тебя в ту поездку в Манчестер, такую скучную и утомительную, как тебе тогда казалось. Кстати, а почему Мэрион пришлось поехать вместо Роуз? Ах да, что-то приключилось с ее матерью. Несчастный случай. Что ж, та поездка оказалась судьбоносной: благодаря ей у Мэрион сейчас есть работа.

Стоя в солнечном проеме окна хэмпстедской квартиры, слушая возню и разговоры поляков, она вдруг испытала прилив теплых чувств к дяде Генри и решила поговорить с ним.

— Дядя Генри? Я просто звоню узнать, как вы там… Проба уже была? И как прошло?

Он-то бог знает что нафантазировал себе, думал, они повезут его в музей Соана или куда-нибудь еще. В результате ему позвонила какая-то мелкая сошка со студии и сообщила, что завтра они подъедут к нему домой.

— Тихая комната — это все, что нам нужно, — сказали ему.

— Я думаю, надо сварить кофе, Роуз. Полагаю, их будет четверо. Хорошо бы прибраться на моем столе.

— Цветы? — предложила Роуз.

— Цветы?..

— Чтобы немного оживить комнату.

Роуз отправилась в цветочный магазин по соседству и вернулась с букетом в золотистых, кремовых и коричневатых тонах. Тридцать фунтов — ему это не понравится. Генри был удивлен. Его дом в Лэнсдейл-Гарденс обычно цветами не украшали. Роуз поставила их в вазу на маленьком столике около большого кресла. Комната все равно выглядела мрачновато, но больше Роуз ничего не могла поделать.

Они приехали и сразу же принялись двигать мебель.

Генри протестовал:

— Нет-нет, письменный стол никогда не стоял около окна!

Женщина, которая, видимо, была тут за главную, отозвала Роуз в сторонку:

— Вы не могли бы отвлечь его как-нибудь, чтобы не мешал нам?

Роуз выманила Генри наверх. Она шепнула ему, что ей кажется, будто галстук посветлее больше подойдет, чем тот, что на нем.

Генри вытеснили из собственного дома. Все теперь стояло неправильно. Его кабинет был полон людей. Он еще раз столкнулся с властной молодой женщиной. Эта особа, в противоположность маленькой брюнетке Делии Каннинг, оказалась высокой блондинкой, но они явно были из одного инкубатора.

— Вот если бы вы просто сели за стол. Да. Чудесно.

На столе, там, где раньше лежали его бумаги, теперь стояла ваза с цветами. Свет бил в глаза. На Генри нацелилась камера. Появился какой-то молодой человек с листком бумаги в руке. Совершенно юный. Генри показалось, что ему не больше шестнадцати, впрочем, он допускал, что в оценке возраста может и ошибаться.

— Вот текст, который я набросал для вас. Вы можете, конечно, отступать от написанного. — (Генри улыбнулся, подумав, что перед ним, возможно, стоит вполне славный мальчик.) — Просто гляньте на него, перед тем как начнут снимать. Посмотрите, подойдет ли.

Генри прочитал какие-то общие слова о XVIII веке, переходном веке, полном новшеств и политических интриг. Короткие, отрывистые фразы. Придраться, по правде говоря, было не к чему. Все сделано крепко. Хотя он мог бы добавить несколько собственных наблюдений. Пару слов о… об Уолполе, например. Вот и момент паники — еще одно имя зависло над черной ямой.

Генри поманил к себе юношу:

— Мне нечего возразить против этого. Хорошо написано. Я мог бы, впрочем, кое-где отступать от текста, как вы и сказали… э-э… простите, не знаю, как вас зовут.

— Марк.

— Я вижу, Марк, вы кое-что читали о восемнадцатом веке.

Мальчик улыбнулся очаровательной, скромной улыбкой:

— Да не то чтобы. Вообще-то, я только что защитил диссертацию по шотландскому Просвещению.

Генри посмотрел на него с некоторой тревогой:

— Вот как? Очень интересно. Просвещение — это не моя область. Я занимаюсь политикой. Что ж, как вы думаете, они готовы?

Следующие двадцать минут были настоящим адом. Свет слепил, камера пялилась на него в упор. Генри говорил сперва сидя, потом стоя. Сначала сам, затем с подсказками Марка. Казалось бы, короткие фразы было легко запомнить, но они почему-то забывались. Он попытался было экспериментировать с манерой изложения, но обнаружил, что запинается. Это он-то, который всегда был знаменит своей свободной и гладкой речью. На его лекции ходили как в театр. Наконец они закончили.

— Все, — сказала молодая женщина. — Довольно. Отлично.

— Сказывается отсутствие практики, — напряженно выдавил Генри.

— Не волнуйтесь. Заминки на самом деле бывают очень даже уместны.

— С ними речь кажется более естественной, — поддакнул Марк.

«Да-да, до известной степени, — подумал Генри. — Пока очередная заминка не станет полной остановкой».

Он вспомнил о том небритом юнце в джинсах, который вещал что-то, не переставая подниматься на какую-нибудь гору в Уэльсе. Не так-то все просто, как сначала кажется.

Комнату привели в порядок. Выпили еще кофе, вежливо беседуя ни о чем. Марк спросил, над чем Генри сейчас работает.

— У меня есть кое-какие мысли насчет электорального патронажа.

Они ушли. Генри погрузился в кресло:

— Роуз… я бы выпил рюмку кларета. Будьте так любезны.

9.

— Нет, — сказала Шарлотта. — В этом нет необходимости. Просто заказать такси туда и обратно. Водитель поможет. Когда доедем, продемонстрирую свое искусство передвигаться на костылях.

Шарлотте нужно было явиться в больницу для очередного осмотра.

— Почему они не назначили тебе время днем? — нахмурилась Роуз. — Тогда я смогла бы поехать с тобой, и не было бы никаких проблем.

— Вероятно, там прием с утра… Я прекрасно справлюсь сама. Считай это моим первым шагом к независимости.

На самом-то деле независимость все еще представлялась ей отдаленной утопией. Недавно Шарлотта чуть не упала, хотя об этом она никому не собиралась сообщать. Временами она чувствовала слабость и неуверенность. Да и боль, которая если не кусала, то все время глухо ворчала.

— Я отпрошусь у Генри…

— Нет.

«Интересно, — подумала Шарлотта. — Мы поменялись ролями. Теперь я демонстрирую ослиное упрямство. Нетрудно представить, что при этом чувствует Роуз».

Роуз, как прежде ее мать, капитулировала перед такой решимостью.

— Что ж, ладно, — раздраженно пожала плечами она. — Закажу такси.

Как интересны эти подвижки в отношениях матери и дочери. Смена направления. Нет, не власти, скорее влияния. Когда она была ребенком, ты служила для нее источником мудрости и просвещения. В старости вы меняетесь местами. Теперь тебе нужна ее поддержка. Ты, конечно, стараешься этого не показывать, удерживаешься от жалоб, боишься впасть в зависимость. Как же так вышло?

Но ты благодарна ей. «Заботься обо мне, — беззвучно говоришь ты дочери. — Я ведь стараюсь сделать то, к чему когда-то стремилась ты: обрести твердую почву под ногами, укрепиться в жизни. Вот поеду в больницу одна, чтобы показать себе и всем, что я это могу».

Итак, это решено. А пока жизнь идет своим чередом. Роуз ходит на работу. Джерри тоже. Шарлотта просто существует. По крайней мере, так она это ощущает. До нападения злоумышленника ее повседневная жизнь была чем-то значительно большим, нежели просто существованием, она пестрела событиями. Шарлотта многое видела, слышала, часто разговаривала с разными людьми, куда-то ходила, что-то делала. У нее был стимул к жизни. Теперь потянулись окольные тропы одиночества, и только боль иногда напоминает о своем присутствии.

Шарлотта обнаружила, что и ареал ее чтения претерпел серьезные сейсмические сдвиги. Теперь она читала только ради развлечения. Ей пришлось внести поправки в карту знакомой территории. «Дом радости» шел плохо — боже мой, неужели? — «Конец Говарда» совсем не привлекал. О «Потерянном рае» вообще можно было забыть. Но развлечение, надо сказать, тоже принимало довольно любопытные формы. Крутые триллеры вовсе не работали, но ведь ей никогда не нравились истории про убийства. Пэлем Грэнвил Вудхауз по-прежнему котировался, но с книжных полок Роуз ей удалось выудить всего лишь две его книги, и Шарлотта их быстро проглотила. Еще она от корки до корки прочитала «Телеграф» Джерри, с удивлением проникая в тайные уголки бизнеса и спорта. А какое это было развлечение — мысленно препираться с авторами газетных колонок и читательских писем. Роуз часто приносила «Гардиан», и Шарлотта погружалась в него с облегчением. Информация о мире, существующем за пределами ее нынешних неприятностей, не давала ей зацикливаться на себе. Так называемому историческому процессу нет до тебя никакого дела. Да что там говорить, этот мир вообще больше не берет в расчет твою персону.

Но раз уж ты все равно пока болтаешься между небом и землей, надо как-то справляться, и Шарлотту раздражало, что выработанная за жизнь привычка к чтению мутировала таким вот образом. Книги больше не были той опорой, какой оказывались всегда, не служили единственным надежным убежищем. Ей казалось, что она понимает, в чем тут проблема. Да, в тревоге, в постоянном беспокойстве. Когда все идет неправильно, когда ты не там, где должна быть, когда твое тело тебя предает, тогда портится все. Даже ум твой тоже выходит из строя.

Плохо функционирующий ум способен потреблять только легкую пищу, притом странного свойства. Раньше такие вещи ни за что не привлекли бы ее внимание. В ходе одного из своих набегов на ближайший книжный магазин — необходимая тренировка в передвижении на костылях — она раздобыла «Рациональные методы ведения домашнего хозяйства», поверхностно, но с интересом прочитала о разных уловках против старения и ознакомилась с рецептами стильной жизни. Нет, конечно, не с интересом, так, с любопытством. У нее имелась огромная потребность в утешении, хотелось дотянуться и потрогать мир, убедиться, что все на свете продолжается. Пусть ты и не совсем нормальная, но все остальное еще нормально. Когда Роуз и Джерри не было дома, у нее почти постоянно работало радио. Новости на этот час. Ага, вот сейчас в фокусе Зимбабве, теперь Брюссель, далее какой-нибудь политический скандальчик местного значения, а вот новая катастрофа, свежий кризис, и кто-то опять рвет у кого-то из рук микрофон.

Шарлотта вздрагивает, узнавая о катастрофах. На другой стороне земного шара люди бредут по пояс в воде, показывают убитого солдата — это чей-то сын, — детей с ручками-палочками и вздутыми животами. Переживать собственное несчастье — даже в западном, приглушенном виде — все равно значит стать более чувствительным к горю других. Она ежится. Господи, ей-то на что жаловаться, когда где-то происходит такое!

Джерри по-прежнему беспокоится о кошке. Она все еще отказывается есть. Симулирует, считает Роуз, вот, мол, какая я несчастная.

Разговор о кошке произошел за завтраком, как раз в тот день, когда Шарлотта должна была ехать в больницу на прием к врачу. Роуз на листке бумаги записывала номер такси на случай, если оно опоздает или водитель не поднимется наверх.

— Ты ведь возьмешь с собой мобильный?

— Конечно, — кивнула Шарлотта.

Джерри пошел за плащом. Он появился уже одетый, с портфелем в руке, готовый идти в офис.

Зять выразил надежду, что консультация у Шарлотты пройдет хорошо, потом положил руку на плечо Роуз и сказал:

— Сегодня вечером у меня хор. Поужинаем пораньше?

Шарлотта вовсе не была так спокойна насчет поездки в больницу, как старалась показать. В первый раз с тех пор, как она живет у Роуз, ей предстоит удалиться от дома больше чем на несколько ярдов. И страшновато, и интересно. Она была готова за полчаса до того, как прибыло такси, поджидала его, стоя у окна. За несколько минут до назначенного времени Шарлотта вдруг сообразила, что не позаботилась о чтиве. Ждать-то придется долго, она слишком хорошо знала, что такое очередь к врачу.

Шарлотта осмотрелась, желая найти что-нибудь побыстрее. Ведь такси вот-вот придет. «Телеграф» Джерри унес с собой. На сервировочном столике лежало несколько книг. Роуз взяла в библиотеке новые романы Джейн Гардам и Кэрол Шилдс в бумажных обложках. То и другое Шарлотта уже читала. Еще был «Код да Винчи». Книжка лежала тут довольно давно, Шарлотта просто не обращала на нее внимания. Джерри купил ее на вокзале перед какой-то поездкой. Прочитал или нет, неизвестно.

Такси просигналило, что оно уже здесь. Шарлотта схватила «Код да Винчи» и выскочила из дома.

Поездка прошла гладко, водитель попался услужливый и понимающий: проводил ее до самых дверей больницы. Она успела узнать, что он из Эритреи, что в такси зарабатывает на свое основное занятие — составление первого в мире словаря соответствий между английским и двумя основными языками, на которых говорят в его стране. Разговор этот возник после того, как Шарлотта заметила книгу Сэмюэла Джонсона «Расселас, принц Абиссинский» на пассажирском сиденье. Она не могла не заговорить с водителем об этом, он ответил, что интерес к Джонсону вырос из занятий словарем. Ведь Джонсон, как известно, тоже составил словарь. Все это несколько отвлекло Шарлотту от того, что ей сегодня предстояло. Она утвердилась в своем мнении, которое сложилось довольно давно. Самые интересные в Лондоне люди водят по этому городу такси.

Перед нужным ей кабинетом было полно народа, как она и думала. Хромые, увечные, смертельно измученные люди. Шарлотта села и достала «Код да Винчи». Она заметила, что еще несколько человек читают, в основном журналы, принесенные с собой, и здешние, больничные, обтрепанные. Или же люди просто сидят, уставившись друг на друга, а то и в пустоту. Девушка с головой погружена в книжку с леденцово-розовыми выпуклыми буквами на мягкой обложке. Пожилой мужчина склонился над изрядно потрепанной, явно библиотечной книгой. Ей ужасно хотелось подсмотреть, что это. Непростительное любопытство в ее возрасте, но ничего не поделаешь — привычка длиною в жизнь.

После нескольких страниц «Кода да Винчи» Шарлотта поняла, что читать это не может. Но окружающие уже успели отнести ее к определенной категории читателей. Женщина, сидевшая рядом, бросила взгляд на книгу еще до того, как Шарлотта открыла ее, заговорщически улыбнулась и кивнула.

«Ну вот, я уже из тех, кто читает „Код да Винчи“», — подумала Шарлотта.

Что ж, если бы она сидела перед кабинетом врача с романом Достоевского, то в этом была бы, пожалуй, некоторая аффектация.

Время шло. Кого-то вызывали. Остальные ждали. Толпа поредела, но не слишком. Те, у кого порог выносливости оказался пониже, начали задавать вопросы регистратору. Им отвечали, что врач-консультант сегодня поздно начал прием. Причина такой задержки осталась неясна. Между пациентами уже возникли какие-то человеческие отношения.

Женщина рядом, которую наконец пригласили в кабинет, поднимаясь со стула, доброжелательно сказала Шарлотте:

— Вы хотя бы успеете насладиться книгой.

Соседка с другой стороны нервничала и нетерпеливо ерзала, несколько раз подходила к регистратору, возвращалась, озабоченно качая головой.

— Как это можно — заставлять так долго ждать! Я с работы отпросилась.

Оказалось, она турецкая киприотка. Сломала запястье, споткнувшись об игрушечную пожарную машину внука. Начались осложнения, теперь ей грозила операция.

Турчанка похлопала по своей сумке:

— Вот, принесла подарок врачу.

Шарлотта обозначила удивление.

Женщина тихонько открыла сумку и показала бутылку виски «Феймос гроус».

— Подарю доктору, и он устроит мне операцию поскорее, без очереди.

— Вообще-то, мне кажется, что так не делается, — позволила себе заметить Шарлотта.

— Еще как делается, — сладко улыбнулась женщина.

Шарлотте показалось, что здесь проявляется скорее простодушие, чем привычка хитрить и жульничать. Она не стала продолжать эту тему, они просто поделились друг с другом опытом хождений по врачам, тут и подошла соседкина очередь. Она вышла из кабинета довольно быстро. Шарлотте ужасно хотелось узнать, при ней ли бутылка виски или уже нет.

К тому времени, когда прозвучало имя Шарлотты, она уже настолько свыклась со своим пребыванием в коридоре, что даже удивилась вызову, восприняла его чуть ли не как помеху, вторжение в ее ожидание. Консультировал другой врач, не тот, что делал ей операцию. Конечно, Национальная служба здравоохранения очень заботится о том, чтобы мы познакомились с как можно большим количеством ее сотрудников.

Врач сказал, что все у нее идет хорошо. Подвижность неплохая. От боли, увы, никуда не денешься. Но пообещал, что со временем она станет слабее. С такими травмами, увы, основная терапия — это терпение.

Приятный человек. Скольким старым тетенькам с раздробленными бедрами он вот так лучезарно улыбался. Шарлотта стала потихоньку подниматься, чтобы попрощаться и уйти, и тут уронила сумку. Доктор бросился поднимать. Из сумки вывалился «Код да Винчи».

— О! — улыбнулся он, передавая ей книгу. — Это и в самом деле захватывающее чтение!

Ей оставалось лишь кивнуть и улыбнуться в ответ.

В метро и дома по вечерам Антон читал рассказы о семье муми-троллей. Он перестал скрывать, что читает детские книги, добродушно переносил подколы племянника и его друзей. Главное в том, что читательские навыки Антона улучшались не по дням, а по часам. На последнем уроке Шарлотта была просто поражена.

— Понимаете, мне же хочется узнать, что там будет дальше, — смеялся он.

— Погодите, к концу месяца вы у нас будете читать «Гордость и предубеждение», — пообещала Шарлотта.

Этот прорыв, ощущение быстро крепнущих сил напомнили ему детство, волшебное осознание того, что вот эти черные значки на листе бумаги могут разговаривать, что это слова, язык, связанные с тем, что произносят другие люди и он сам. Все повторилось теперь с другим языком. Наконец-то его буквы стали складываться в слова, проступил смысл. Как будто ты получил пропуск в иной мир, визу в другую страну. Он ездил по городу, исследовал этот новый язык, до него наконец докричалась реклама, добрались газеты.

Антону не терпелось похвастаться своими успехами перед Роуз, когда они встретились, чтобы купить шарф к жакету. Он прихватил с собой «Гардиан». Кроссворды все еще были ему недоступны, но кое-что он мог прочесть с налета и жаждал продемонстрировать это ей.

В эти дни Антон часто испытывал приятное волнение и сам себе удивлялся. Он до предела выматывался на стройке, и весь вечер уходил на восстановление сил. Не странно ли, что на фоне всего этого Антон временами испытывал необъяснимый подъем, остро ощущал радость жизни. Эти приступы счастья случались и проходили. Но он знал, что их регулярность свидетельствует о том, что к нему приходит что-то новое. Возможно, здесь у него начнется какая-то другая жизнь, все может сложиться очень хорошо.

Антон знал, что такое счастье. В сто жизни было много хорошего. Он мог радоваться, но вот сначала рухнул его брак. Оказалось, что жена больше не любит его. Когда она ушла, наступил долгий период пустоты. Он тянулся ото дня ко дню, без надежды, без радости. Антон жил, едва это замечая. Он работал, ел, спал — или не спал, — но во всем этом не было никакого смысла. Потом он потерял работу, не смог найти другую, и вот это, как ни странно, и стало подсказкой, спусковым крючком. Он сказал себе, что надо что-то делать. Действовать.

И вот Антон здесь. Работает, восстанавливается. Читает детские книжки. Вбирает в себя здешний воздух.

Джерри любит петь. Он и основал здешний хор. Для Шарлотты это была еще одна необычная грань его натуры. Ни в каких других коллективных песнопениях он никогда не участвовал, и никто ни разу не слышал, чтобы он пел дома, к примеру в ванной или за работой в своем сарае, но у него определенно был хороший тенор. Раз в две недели Джерри исчезал на вечер, а дважды в год Шарлотта и Роуз слушали ораторию «Мессия» или реквием в большой викторианской церкви, находящейся в нескольких милях от дома. Шарлотта, а может быть, и Роуз смотрели на знакомое лицо среди других с некоторым удивлением — у всех у них ритмично открывались рты. Это было так… активно, экспрессивно, словом, весьма непохоже на Джерри. Но он пел, и это вызывало уважение. Казалось бы, страсть и духовный напор религиозной хоровой музыки должны быть ему совершенно чужды. Возможно, именно этот момент его и привлекал. Во всяком случае, хор был важен для Джерри, и он получал от пения большое удовольствие.

Поэтому в хоровые вечера Роуз рано готовила ужин, после чего Джерри исчезал, притом в приподнятом настроении. Сейчас, как выяснила сегодня Шарлотта, они репетируют «Илию» Мендельсона.

Она была рада, что съездила в больницу утром и теперь, когда Джерри ушел, могла побыть с Роуз.

— Доктор очень оптимистично настроен. Я чувствую, что скоро можно будет перебираться домой.

Роуз пристально посмотрела на нее:

— Он сказал, что ты можешь уже обходиться без костылей?

— Нет, но…

— Все остальное — не довод, — отрезала Роуз.

— Ты, кажется, подстриглась. Из-за этой проклятой травмы я совершенно зациклилась на себе и только сейчас заметила. Очень мило. Ты выглядишь такой юной.

— Ага. — Роуз бросила беглый взгляд в кухонное зеркало. — Так и было задумано.

— Скажи мне, Джерри всегда пел? — продолжала Шарлотта.

— Периодически. Когда голос хоть как-то звучал. А почему ты спрашиваешь?

— Просто так.

— Я знаю, это несколько не в духе Джерри, — сказала Роуз. — Нам всем иногда надо делать что-то необычное для себя. Вот мне, например, возможно, стоило бы заняться спортом.

— Не думаю. По-моему, спорт никогда не был твоей сильной стороной.

— Именно поэтому. Можно начать шить или вышивать. Но я не отклоняюсь от своего пути, правда? Совершенно предсказуема.

Шарлотта внимательно посмотрела на свою дочь. Что-то с ней происходит. Хорошее? Плохое?

— Напротив, ты удивляешь меня прямо сейчас.

Роуз рассмеялась.

— Насколько я понимаю, для Джерри хор имеет терапевтическое значение. Выводит его к людям. Он ведь никогда не был завсегдатаем пабов.

— Когда-то вы много гуляли вместе.

— Гм. Похоже, это в прошлом.

Повисло молчание. Шарлотта думала о том, как странно меняются с годами отношения в семье, какие тут происходят сдвиги и как удерживается равновесие. Иногда Том очень нуждался в ней, а бывали периоды, когда она спокойно могла отойти в сторону. Но все же они были близкими людьми. Иногда, конечно, ссорились. Когда остаешься одна, тебе очень не хватает этого скользящего взаимодействия, этих приближений и отходов.

— А насчет спорта жаль, — сказала Роуз. — Мне не повредила бы какая-нибудь физкультура, я толстею…

Казалось, она где-то очень далеко. О чем дочь думает?

— Нет, ты не потолстела, просто немного округлилась.

— Деликатно выражаясь, — внезапно резковато ответила Роуз. — Да, некоторая расплывчатость очертаний, свойственная среднему возрасту. Кризис. Кризис среднего возраста. Надо быть осторожной, не правда ли? — Она потянулась за телевизионной программкой. — По телевизору сегодня полная чушь. Придется провести вечер с хорошей книгой. Кстати, мама, у тебя из сумки выглядывает «Код да Винчи». Как тебе нравится?

— Предположим, нам предоставили возможность стать другими, — сказала Роуз подруге Саре. — Кем бы мы тогда хотели быть? Допустим, у нас нет детей… Мы не потратили на них ни времени и ни сил, как это было на самом деле. Если бы у нас не было мужей? Чем бы мы предпочли заняться?

Сара посмотрела на часы:

— За оставшиеся пятнадцать минут моего перерыва на ланч мы вряд ли успеем ответить на все эти вопросы. А что это ты вдруг? Ты же всегда твердила, что не хочешь никакой карьеры.

— Да я даже не о ней. О чем-то таком, что могло бы произойти раньше, чем любая карьера.

— Если речь не об этом, тогда о чем?

— О случайностях, — ответила Роуз. — Вернее, о том, чего не случилось. О других вариантах, об альтернативах.

— A-а! Ну типа я была звездой балетного класса, а не ходячим пудингом, как на самом деле, потом стала прима-балериной, а теперь просто национальное достояние. Ну а ты?

— Нет. Это ты опять про карьеру. Или такое можно назвать талантом?

— Пусть будет так. Выбери себе какой-нибудь талант.

— Нет, мне все это очень интересно — про альтернативы, но я не могу придумать никакой для себя. Может, недостаток воображения? Или другое. Когда ты уже такой, какой есть, невозможно представить себе что-то другое?

— Да что тут сложного? — пожала плечами Сара. — Допустим, ты работаешь не на его светлость, а на какую-нибудь кинематографическую шишку, притом в Голливуде. А еще ты замужем за Хью Грантом — прости меня, Джерри.

— Нет, спасибо. Мне не нравится Хью Грант, как и климат Калифорнии. Погода там всегда одна и та же.

— Тогда, боюсь, ты обречена на Энсфилд, — вздохнула Сара и опять взглянула на часы. — Ну вот, говорила же я, что не успеем. Мне еще надо купить молока по дороге на работу. — Сара встала. — До следующего вторника?

— Если только я не перееду в Калифорнию, — улыбнулась Роуз.

Роуз и Антон гуляли по Гайд-парку. Шарф наконец был куплен в «Селфриджес». Роуз решила, что «Маркс & Спенсер» не подойдет, и предложила встретиться на Оксфорд-стрит. Теперь они шли по парку. Был весенний день, свет и тень гонялись друг за другом по траве, деревья уже зазеленели. Самое время начать что-то новое.

— Хорошее место, — сказал Антон. — Здесь город может… дышать.

— Вообще-то, я здесь почти не бываю. Не заглядывала сюда несколько лет. Уже забыла, как тут много места.

— И все — чтобы купить шарф. Значит, хороший шарф, если привел нас сюда.

— Должна признаться: когда я предлагала встретиться на Оксфорд-стрит, то держала в голове, что вы наверняка не видели Гайд-парка.

— А-а! — улыбнулся Антон. — Все-таки это шарф привел нас сюда. Когда мама его надевает, я вспоминаю вас. — Он с любопытством посмотрел по сторонам. — Как много собак! Англичане так ими гордятся. У вас есть собака?

— Нет, мы кошатники, то есть любим кошек. Во всяком случае мой муж.

— Вон там большая собака и маленькая. Одна гонится за другой, а вон та женщина думает, что большая собака укусит ее ребенка. Она кричит на мужчину… Ого! Хозяева собак встают в стойку. Ага, он все-таки взял свою собаку. — (Они смеются.) — А теперь разговаривают, — продолжает Антон. — Может, даже станут друзьями.

— И проживут вместе долго и счастливо, как в сказках.

— Надеюсь. Возможно. Но, может, он просто спросил, где она взяла свою маленькую собачку. Он тоже хочет такую.

— Давайте все же остановимся на сказке, — предложила Роуз. — Присядем на минутку?

Они нашли свободную скамейку.

— Так много людей бегают, — сказал Антон. — Если люди не выгуливают собак, то они бегают. Мы одни здесь ничего не делаем.

— Мы приходим в себя после шопинга. Хотя бы вы. Мужчины ненавидят ходить за покупками.

— А вы просто добры с иностранцем, — кивнул он.

Она на минуту задумалась. Действительно ли все сводится к этому? Что-то не очень похоже.

— Я выучил новые слова, — похвастался Антон. — Иностранец, мигрант. Просить убежища. Но я не прошу убежища, я… экономический мигрант. Я это узнаю из радиопередач. Экономический мигрант — это лучше, чем просить убежище. — Он натянуто улыбнулся. — Кто просит убежища — они большая проблема. А экономический мигрант — это, может, даже хорошо для Англии. Собирать фрукты, работать на стройке.

— Или бухгалтером, — продолжила Роуз.

— Вы… вы всегда думаете о хорошем.

— Я оптимист, а не пессимист. Впрочем, не уверена. А ведь есть еще и реалистический подход. Что выполнимо, что возможно.

— Вот еще слова. Мне понравились вот эти: «оптимист» и «пессимист». А еще буду теперь говорить начальнику на стройке: «Давайте более реалистические задачи».

— А если он взорвется?

Антон изумленно уставился на нее.

Она рассмеялась:

— Это значит — а вдруг он разозлится? Вот вам еще одно новое слово. Ну, если поджечь что-то, а оно — бах! — и взорвется.

— Да-да, я понял! Взорвется. Нет, он… всегда одинаковый. Сделай то. Сделай это. Всегда один голос… всегда одинаково ходит. Когда он выгоняет кого-то, это просто. Идите, можете больше не приходить, спасибо, всего хорошего. Может, если бы он взорвался, было бы интереснее.

Между тем сгустились облака, упало несколько капель дождя.

— Вот мы и нашли для вас немножко… погоды. Вы ведь любите погоду, я помню.

— Такая погода скорее помеха для нас. Но мне кажется, неподалеку есть кафе. По крайней мере было, когда я заглядывала сюда в последний раз.

Они встали и быстро пошли.

— Да, — кивнула она. — Оно все еще тут.

— Это не «Старбакс», — заметил Антон.

— Нет, не «Старбакс». Но нам и не стоит зацикливаться на чем-то одном.

— Зацикливаться, — засмеялся он. — Нет. Но мне просто нравится «Старбакс».

«Мне тоже, — подумала она. — А раньше никогда не нравился».

Они пили кофе и смотрели на людей, бегающих трусцой, на собак, на дождь.

— Я знаю эту породу: немецкая овчарка, — сказал Антон. — Такие есть у нас на стройке. Охранная собака. Не очень приятная. А вот эти, с такими лапами… как ножка у маленького стула?

— Это таксы, — засмеялась Роуз.

— А вот эта, которая все время нюхает?

— Какая-то разновидность спаниеля.

— Спаниель. Ну вот, еще две породы знаю. А эта — маленькая белая собака?

— Думаю, терьер. Может быть, джек-рассел-терьер. Антон, породы собак — самая ненужная в мире информация.

— Разве есть что-то ненужное? — удивился он. — Все, что здесь, — тут он постучал себя согнутым пальцем по голове, — однажды будет нужно.

— Может быть, — пожала плечами Роуз. — Вот я совсем не интересуюсь собаками, а ведь вспомнила несколько пород, когда понадобилось.

— И мы могли поговорить о собаках. Это не нужно, но дает имена для меня всему здесь. Какое это дерево?

— Господи!.. Липа, должно быть. Вон те — точно липы. Я и в деревьях не слишком разбираюсь.

— Плохо, что я заставляю вас меня учить. Все. Больше никаких названий. Хватит. Когда ты иностранец, все время… ищешь, что еще узнать. Я должен узнать, как называется то и это. Как дети, — улыбнулся он.

— Да, я испытывала что-то подобное, когда была на каникулах за границей. В Греции. Так и хотелось кричать: «Помогите мне, я не знаю, что это за знак!».

— Вот, вы меня понимаете, — снова улыбнулся он.

— Разве что для вас это не каникулы, — заметила она. — Это… серьезно. Мне кажется вы очень… волевой человек. И смелый, — добавила Роуз.

— Смелый? — удивился он.

— Рядом с вами я чувствую, что моя жизнь была очень легкой.

— Вы чувствуете… неудобно? Простите меня.

— Нет-нет! Просто отчасти виноватой. Это вы меня простите.

Антон сокрушенно воздел руки:

— Мы пошли погулять, а теперь все повторяем: простите, простите. Что такое?

Он засмеялся. Роуз тоже.

— Глупо, — сказала она. — А прогулка и правда приятная, да и дождь кончается. Нам надо идти. Вы еще не видели Круглый пруд.

— На прошлой неделе я ходил вдоль реки. Как вы мне сказали. Я взял книгу и карту, шел далеко-далеко. Было хорошо.

— Я думаю! Я бы хотела…

Они уже собирались выйти из кафе.

— Я бы хотела… — Она замялась.

— Вы бы хотели, — повторил он.

— Я бы хотела тоже быть там с вами. Может быть… Может быть, в следующий раз погуляем по городу вместе?

— Я надеялся: а вдруг вы скажете это, — произнес Антон. — Я очень-очень надеялся.

10.

У Генри есть кое-какие сомнения насчет съемок. Его никогда раньше не мучили опасения, и такой опыт ему совсем не нужен. Он хочет положить этому конец. Ему надо поговорить с Делией Каннинг. Генри необходимо услышать, что, вопреки опасениям, его речь была потрясающей и программа, несомненно, будет запущена, а может быть, и не одна.

— Письмо миссис Каннинг, — сказал он Роуз, потом задумался, наморщил лоб. — Нет, пожалуй, лучше позвонить по телефону. Письма обычно кладут в долгий ящик. Наберите миссис Каннинг, скажите, что вы секретарь лорда Питерса, которому хотелось бы услышать соображения миссис Каннинг по поводу программы. Серии таковых. Вежливо, но настойчиво.

Роуз набирает номер, Генри слушает, барабаня пальцами по столу. Надо ли говорить, что ее не соединяют с Делией Каннинг. Разговор секретаря с секретарем. Патовая ситуация.

Роуз смешит Шарлотту и Джерри, имитируя голос Генри, а потом и секретарши Делии Каннинг, которая сладко выводит: «К моему глубокому сожалению, боюсь, Делия не сможет сейчас ответить вам. Да, разумеется, я все ей передам».

— Бедный старик. Это не его среда, он чувствует себя с ними не в своей тарелке. Мне так его жаль.

Шарлотта рада, что Роуз в хорошем расположении духа. Ее настроение действительно кажется приподнятым, и это для Шарлотты большое облегчение. Значит, ее постоянное присутствие в доме не слишком надоело Роуз. Шарлотта напоминает себе, что оно ведь когда-нибудь закончится, хотя как раз сегодня возвращение домой представляется ей очень отдаленным проектом. Случилась неприятность. Она поскользнулась, когда возилась на кухне, и ударилась бедром, пусть не очень сильно, но достаточно, чтобы захромать еще заметнее, да и боль опять разыгралась.

«Вот так! — прочитала Шарлотта в глазах Роуз. — Ты по-прежнему считаешь, что можешь справляться сама?».

Теперь, когда у нее появилось очень много свободного времени, Шарлотта погрузилась в размышления. Она думает о прошлом и — с раздражением — о настоящем. Прошлое не ушло, теперь оно стало тем спасительным балластом, без которого ее лодка опрокинулась бы. Она вновь мысленно посещает разные места, любовно перебирает в памяти имена людей. Ее голова полна тем, что тогда говорили Том или Роуз в своих разных ипостасях — девушка, ребенок.

«Как чудесно, — думает Шарлотта, — что прежняя жизнь сохранилась и даже в каком-то смысле продолжается, не утеряна, вдруг возвращается к тебе. Это не разрушится, пока я не умру».

О настоящем думать не так приятно. Оно полно раздражающих мелочей. Проблем, которые приходится решать каждый час. Принимать или не принимать таблетку болеутоляющего? Проверить, на какое число назначен следующий осмотр. Рассердится ли Роуз, если Шарлотта предложит свою помощь по дому, например захочет погладить белье? Когда, когда, ну когда же наконец она сможет переехать к себе? И вдруг, подобно солнцу, внезапно освещающему все вокруг, приходят моменты счастья: серебряный серп новой луны на вечернем небе, запах сирени, который она улавливает, ковыляя к воротам, звуки фортепиано, на котором играет соседская девочка.

Антон дарит ей букет кремовых тюльпанов:

— В знак благодарности. Потому что теперь я читаю. Почти читаю.

Антон и правда идет вперед семимильными шагами. Неудивительно, что он так радостно размахивает своими тюльпанами.

У Антона нет времени на раздумья. Не очень-то поразмыслишь, когда занят тяжелым физическим трудом. А когда он не на работе, времени все равно не выкроить. Надо же читать, спать, на все обращать внимание. Да и обстановка там, где он живет, не очень располагает к размышлениям: телевизор, игра в карты, пиво, постоянное подтрунивание друг над другом. Но Антон каждый день ухитряется находить убежища, в которые можно спрятаться на пару минут и насладиться ощущением больших возможностей. Правильно, что он приехал сюда. Еще немного — и можно будет претендовать на настоящую работу. Подумать только, ведь уже весна, почти лето. Как солнце светит!

Теперь Антон думает о прошлом как о балласте, ему не хочется в нем копаться. Когда в памяти возникает бывшая жена, он вежливо, но твердо говорит ей, чтобы уходила. Детство и юность — милости просим, но и с ними он долго задерживаться не намерен. Семье и друзьям — разве что помахать рукой и кивнуть на ходу. Да, Антон рад им, ценит их, но сейчас не может уделить им внимания.

Сейчас. Данный момент. Настоящее, которое становится не таким чужим. Он начинает потихоньку обживать его, может свободно расположиться в нем, наладить жизнь, перестать идти на поводу у обстоятельств.

Во время перерыва на ланч на стройке Антон сидит и мысленно составляет эсэмэску для Роуз: «Спасибо за письмо. Я посмотрел… Я нашел на карте Ричмонд-парк и прочитал в книге. Да, думаю, это очень хорошее место для прогулок».

— Неправильно, — говорит Генри Мэрион. — Человек хочет знать, на каком он свете с этим проектом. А вот и Корри с пудингом. Корри, бисквит сегодня превосходный. Мне кусочек поменьше, ну нет, все же не такой маленький.

Мэрион с ненавистью смотрит на бисквит:

— Мне совсем чуть-чуть, Корри. Спасибо. Ты знаешь, дядя Генри, очень часто из таких вещей ничего не получается.

— Да? Конечно, я с этой средой не очень знаком, но чувствую, что могу внести свой вклад. — Генри с удовольствием откусил от бисквита. — Пожалуй, я пересмотрел свои взгляды на научно-популярные программы. Я думаю, мы должны обеспечить обычным людям доступ к лекциям высокого класса.

«О-о! — про себя стонет Мэрион. — Дядя Генри, ради бога!».

— Я с нетерпением жду возможности сделать свои научные идеи более… доступными.

— Близкими массам, — цедит сквозь зубы Мэрион.

Генри сияет:

— Это теперь так называется? Ты удивительно современна, моя дорогая. Все же они ведут себя странно, и это утомляет. Не понимаю, почему я должен находиться в неведении относительно начала съемок. Ну да ладно. — Он решает сменить тему. — А как твои дела?

Если бы Мэрион хотела ответить по существу, то сказала бы, что дело по имени Джереми идет, хотя она иногда думает, что, может быть, лучше бы ему уже и остановиться, а вот работа с хэмпстедской квартирой приносит ей все больше огорчений. Первой загвоздкой стала перепланировка ванной, а теперь бюджет превышен еще по нескольким параметрам, и у Мэрион возникли затруднения с наличными.

Ей пришлось сильнее надавить на секретаря мистера Харрингтона.

— Мне действительно очень нужно переговорить с ним.

— Я все передаю ему. Уверена, он скоро вернется. Осталось посетить Нью-Йорк и Лос-Анджелес. Просто сейчас он очень занят.

«Да все мы заняты!» — с раздражением думает Мэрион. Так дальше не может продолжаться. Она вынуждена задерживать выплаты поставщикам, а она очень этого не любит и до сих пор старалась никогда так не делать. Мэрион всегда гордилась, что умеет быть эффективным менеджером. Вообще-то, она никогда не считала себя «деловой женщиной». Ее основная цель — творчество. Экспериментируй с цветом, включай воображение, совершай волшебные открытия. Деловая часть поначалу повергла ее в шок, но она быстро всему научилась и до сих пор вполне справлялась. Мэрион умеет считать, планировать бюджет, устанавливать цены, получать приличную чистую прибыль.

Ее мать гордилась ею, но в то же время была слегка шокирована. Сама она выросла в мире, где девушки не забивали свои хорошенькие головки денежными вопросами. Да, конечно, то были последние годы прежней жизни, но и семья Мэрион, надо заметить, была несколько… отсталой в этом смысле. Проживали полученное наследство и даже подумать не могли о том, чтобы поместить деньги в какое-либо предприятие или торговую фирму. И вот Мэрион вкладывает средства, получает прибыль. Мать обращала внимание только на внешнюю сторону бизнеса дочери, а изнанку намеренно не замечала.

— Такие красивые портьеры, чудесные вещи и столь оригинальные идеи!

Мэрион зла на Харрингтона и благодарна полякам. Они неизменно жизнерадостны, работают себе, ни о чем не беспокоятся и никогда не брюзжат, приспосабливаются к обстоятельствам.

«Вот бы кое-кому у них поучиться», — думает она, кладя трубку после потока стенаний Джереми.

— Я обещала отвести Антона в Ричмонд-парк в следующий уик-энд, — сообщает Роуз.

Время завтрака. Суббота. Шарлотта внимательно смотрит на нее.

— А… что ж, думаю, ему понравится.

Джерри просматривает «Радио таймс» и отмечает интересные программы.

Глядя поверх его головы в окно, Роуз спрашивает:

— Джерри, не хочешь присоединиться?

Он ставит галочку, потом еще одну.

— А? Что? Нет-нет, мне нужно сменить прокладку у крана наверху.

Роуз продолжает смотреть в окно. Птицы запели. Господи! Вы посмотрите на вишню!

Джереми все-таки повидался со Стеллой. Да, именно повидался, но не смог поговорить. Какая досада! Он был на волосок от того, чтобы оказаться с ней лицом к лицу, от возможности все уладить, поговорить с ней здраво и разумно, может быть, убедить ее турнуть этого жуткого адвоката и обо всем договориться полюбовно. Все это было близко, вполне возможно — и сорвалось.

Джереми подъехал к клинике, где работает Стелла, подгадав под обычное время ее ухода с работы. Он видел машину жены, сам припарковался как можно тише, незаметнее, и затаился в ближайшей подворотне. Наконец она появилась. Тогда Джереми вышел из своего укрытия и подошел к ней. Увидев его, она поднесла руку к лицу, словно собираясь зажать себе рот.

— Стелла, — сказал он. — Стелла… Дорогая, мне нужно поговорить с тобой.

Она остановилась. Опустила руку. Она колебалась. Она уже склонялась к тому, чтобы поговорить.

Тут дверь клиники распахнулась и кто-то крикнул:

— Стелла, вы забыли ваши покупки!

Какая-то идиотка, размахивая хозяйственной сумкой, направлялась к ним. Стелла повернулась к ней, схватила сумку, быстро взглянула на Джереми, и он понял, что момент упущен. Она припустила к своей машине. Хлопнула дверца, взревел мотор.

Вот так. Кипя негодованием, Джереми вернулся в Лондон. Может, стоило поехать за ней домой, попытаться поговорить там? Нет, она не в том состоянии, раз побежала от него. У Джереми было только одно мгновение, когда Стелла отняла руку ото рта. Что она хотела ему сказать?

Все это он излил Мэрион, которая, как ему показалось, слушала его не слишком внимательно.

Стелла вбегает в дом, бросается на кухню, находит свои таблетки, глотает сразу две, ставит чайник. Чай. Ей до смерти нужна сейчас чашка сладкого чая. Когда у тебя шок, очень хочется чаю, она читала об этом.

С кружкой в руке она садится на диван, берет телефон, звонит сестре.

— Да в том-то и дело, что нормально. Понимаешь, мне было не странно увидеть его там. То есть он иногда забирал меня с работы раньше. Я просто подумала: а вот и Джереми. Мне даже было… приятно. Я уже хотела поговорить с ним, но…

— Слава богу, что ты этого не сделала. Немедленно расскажи об этом Полу Ньюсому.

— Рассказать Полу Ньюсому?

— Конечно. Джереми нарушает порядок. Полностью нарушает. Никаких контактов — таковы правила. Пока идет бракоразводный процесс.

— А-а, — говорит Стелла. — Да, конечно. Ясно.

«…просить вас не приближаться к моей клиентке… вопрос о содержании не решен… я должен уведомить вас, что… должен предупредить… я буду вынужден…».

Джереми выбрасывает письмо адвоката в мусорное ведро.

Иногда Джереми не может вспомнить, из-за чего, черт возьми, все началось. Как и почему его жизнь пошла под откос? А, да, это несчастное послание от Мэрион. Что она в нем написала? Ничего особенного. Она по какой-то причине не может встретиться с ним. Что-то связанное с ее дядей. Почему этот чертов дядя так поступил с Джереми? И почему по вине человека, которого Джереми даже не знает, его должен преследовать адвокат? Это неправильно.

Стелла представляет Мэрион как женщину в алом. В представлении Стеллы она высокая, темноволосая, гибкая, бесстыдно соблазнительная. Эта женщина носит облегающие платья с глубокими вырезами и окутана облаком дорогих духов. Стелла была бы очень удивлена, увидев реальную Мэрион — среднего роста, немного полноватую, с прекрасными светлыми волосами, очень привлекательную женщину, но отнюдь не сирену.

Вообще-то, Стелла не так уж много думает о Мэрион. Конечно, это она виновата во всем, что произошло, но со временем ее фигура утратила значимость. Сейчас речь идет о Джереми, а не об эфемерной женщине в алом. Это Джереми предатель. Не так уж важно, с кем он изменил Стелле. Именно от мыслей о Джереми у нее сдают нервы, и тогда она вынуждена прибегать к таблеткам, обращаться за поддержкой к сестре или Полу Ньюсому. Именно он вызывает у нее новые всплески страдания. Стелла пытается целиком сосредоточиться на разводе. Она теперь гораздо лучше владеет собой, к тому же вполне осознает, что впервые в жизни приняла самостоятельное решение, является хозяйкой положения. Но мысли о Джереми все равно подкрадываются и ранят. Когда он так внезапно появился, она совершенно смешалась.

Генри уже не помнит, что дало толчок его мечтам о телевизионной известности. Досадное происшествие в Манчестере милосердно поблекло. Он забыл и об отказах редакторов печатных изданий. Ученик сто научного противника иногда возникает где-то на периферии его сознания, но истинный ужас унижения, пережитого им в тот день, тактично отступил и тут же провалился в ту самую черную дыру. Когда Мэрион однажды заговорила о той поездке, Генри даже не смог вспомнить, почему она тогда отправилась с ним. Ах да, что-то случилось с матерью Роуз.

А Делия Каннинг все не объявляется. Это создает некоторые неудобства. Не то чтобы у Генри был такой плотный график, но надо же как-то планировать свою жизнь. Кроме того, он должен поработать над сценарием. Тот юноша — как там его? — конечно, неплохо справился, но необходимо навести профессиональный глянец. Текст придется как-то адаптировать. Ведь те люди, которые, лежа на диване, смотрят телевизор, далеко не знатоки, но Генри что-нибудь придумает, как фокусник, достанет кролика из шляпы. Так что не мешкайте, миссис Каннинг.

— Итак? — говорит миссис Каннинг.

Коллеги молчат.

— Да уж, — вырвалось у кого-то.

— Интересно? — спрашивает Делия. — Или нет?

Опять молчание. Потом раздается чей-то голос:

— Можете считать меня сумасшедшим, но он мне нравится.

— Он привлекателен. На свой жутковатый лад.

— Этак черт знает до чего дойти можно.

— Ему сколько лет?

— Реликт. А вдруг это будет новое направление…

— И обязательно в этом самом костюме.

— А голос-то!..

— Нарочно не придумаешь.

— А манеры…

— Итак? — повторяет вопрос Делия Каннинг.

Мэрион смутно жаль Стеллу. Да, вот именно, она считает ее жалкой. Никакой своей вины перед Стеллой Мэрион не чувствует. Да, у нее роман с мужем Стеллы, но она не собиралась и не собирается отбивать чужого мужа. Откровенно говоря, все это буря в стакане воды. Стелле следовало бы лучше знать Джереми и уметь быть выше всего этого. Мэрион не считает Джереми донжуаном, но никогда не льстила себе надеждой, что она его первое и единственное увлечение. Стелле пора бы уже научиться правильно оценивать своего мужа и понимать, что если он ей нужен, то никуда от нее не денется.

Если не нужен, а судя по бурной деятельности адвоката, это именно так, тогда Джереми придется с этим смириться.

Но ее-то, Мэрион, пусть оставят в покое! У нее своих проблем хватает.

Один из поляков подвернул ногу и теперь может работать только вполсилы.

Джордж Харрингтон, говорят, в Китае.

Мэрион и не подозревала, что банки так жестко наказывают за превышение кредита.

— Никто и не сомневался в том, что они заинтересовались, — говорит Генри. — Но все же неплохо было бы получить подтверждение. Съемки начнутся через пару недель. Приходите взглянуть, Роуз, мне кажется, это будет забавно. Да, кстати, сделайте одолжение, отдайте мой твидовый костюм в чистку. Нет, пожалуй, не просто взглянуть, мне там будет нужен секретарь — проследить, чтобы вовремя дали сценарий и все такое. Накладки нам не нужны. Сценарий, конечно, еще полностью не готов. Я работаю над ним. Итак, за дело. К письменному столу.

— О чем они только думают? — удивляется Роуз. — Совсем с ума сошли. Представить себе не могут, во что это выльется. Народ потребует обратно деньги за кабельное телевидение.

Шарлотта в ответ замечает, что телепрограммы на исторические темы в любом случае смотрят очень немногие. Возможно, этому меньшинству Генри понравится.

— Да он невыносим! — фыркает Роуз. — Мне там будет нужен секретарь! Отдайте мой твидовый костюм в чистку! Перепечатайте текст! На следующий день снова наберите его — я исправил там три слова. Он меня достал!

— Ничего, — утешает Шарлотта. — Сегодня четверг. Скоро выходные.

Да-да! Воскресенье, сияющее, манящее воскресенье!

Для Антона выходные — тоже сверкающая точка в конце недели. Уик-энд — всегда благословенный оазис, но этот особенный. Антон впервые за много-много месяцев чего-то с нетерпением ждет, что-то предвкушает. Он смотрит на последние годы со стороны и понимает, что это была жалкая жизнь, без радостей впереди, без надежды.

«Так наслаждайся же — надежда появилась!» — говорит он себе.

11.

Генри тоже смотрит в будущее с приятным чувством. Он ожидает, что эти съемки обнаружат его талант общения, невостребованный ранее. Он иногда практикуется перед зеркалом в холле. Роуз однажды застала его за этим и с улыбкой ретировалась в свой закуток. Широкий жест, которым он закончит, иронично поднятые брови, улыбка должны показать телезрителям, что он относится к ним не снисходительно, а дружелюбно. Да, вот именно, лорд Питерс по-дружески делится с ними своими обширными знаниями.

Ему не терпится начать, но Делия Каннинг опять затаилась и хранит молчание. Звонил тот парнишка — как там его, Марк? — и коротко сказал, что проект будет запущен. И вот все застыло. Это, конечно, утомительно — ждать, зато Генри имеет возможность усовершенствовать свой сценарий, довести его до блеска. Поработать над следующими сериями.

Теперь, переделав сценарий по своему вкусу, Генри доволен им. Там живая характеристика Уолпола, человека и политика, с увлекательными отступлениями — другие исторические личности, запутанная политическая жизнь XVIII века.

— По-моему, Роуз, очень хорошо. Все получится. Отправьте это миссис Каннинг, пожалуйста. Может быть, это подстегнет их и они наконец сообщат нам дату начала съемок.

Закончив со сценарием, Генри не знает, чем заняться. Разве что просмотреть старые конспекты лекций — может быть, там найдется что-нибудь для следующих серий. Он уже убедил себя, что они все-таки сделают цикл лекций.

Архив Генри в полнейшем беспорядке. Множество неразборчиво надписанных папок и коробок. Системы нет никакой, и чтобы найти что-то, ему приходится вытряхивать содержимое каждой папки и каждой коробки.

Итак, вот он, бумажный шлейф его жизни: письма, заметки, наброски к лекциям, беспорядочные свидетельства того, что он за человек и чем всегда занимался. Генри способен теперь взглянуть на свою жизнь отстраненно. Он смотрит на это скопление бумаг с интересом. Ему приходит в голову мысль, что все могло сложиться иначе. Умный молодой человек с университетской степенью запросто мог выбрать не академическую карьеру, а, например, государственную службу. Возможно, теперь он был бы одним из бонз Уайтхолла. Или заняться политикой.

А это что такое? Среди старых конспектов лекций и неразобранных бумаг он натыкается на письмо от Лорны Мейс, его бывшей коллеги. У него с ней были короткие, как сейчас это принято называть, отношения, хотя сам Генри с этим термином не знаком. Он думает о Лорне Мейс, лучше сказать, изредка вспоминает о ней как о молодой женщине, которую однажды, точнее дважды, а то и трижды уложил в постель, выражаясь языком XVIII века. Генри никогда не грешил избытком сексуальности. В молодости у него было лишь несколько мимолетных увлечений, одно из них — Лорна. Впоследствии выяснилось, что он легко может обойтись и без связей с женщинами. Генри это понял и принял как должное. Но найденное письмо внезапно показало ему, что если бы у него было побольше пылкости, а у нее — навязчивости, то все могло бы сложиться иначе. Он мог бы жениться. Иметь детей.

Генри прервал этот полет фантазии. Одного взгляда на альтернативную жизнь ему хватило. Нет, он не сожалеет ни о чем — ни в этом аспекте, ни в каком другом. Он тот, кто он есть, сделал то, что сделал, и вполне удовлетворен. Дикие выходки других людей, спровоцированные сексуальными бурями или родительским инстинктом, приводят его в недоумение. Тогда он радуется, что не поддался этим химерам.

Не считая нужным перечитывать письмо от Лорны Мейс, Генри просто смотрит на него, вспоминает карие глаза, привычку пальцем поправлять очки на носу, откровенно пугающую розовость нижнего белья, брошенного на стуле. Нет-нет. Его не интересует, что с ней сейчас. Она вне сферы его интересов, и теперь уже навсегда. Разве что письмо ее лежит вот здесь, в одной из папок.

Такова предательская природа всякого свидетельства. Генри несколько секунд все же думает о ней. Если бы тот, кто его не знает, взглянул на этот клочок бумаги, то мог бы сделать вывод, что Лорна Мейс что-то значила в жизни Генри. Такая проблема встает пред всяким историком-исследователем: насколько стоит доверять тому или иному документу?

Да уж. Генри рвет письмо Лорны Мейс и бросает в мусорную корзину. Пусть его биографы…

Не надо забывать, что целью этих поисков было отыскать что-нибудь, способное вдохновить его на вторую, третью, четвертую серии задуманного цикла. Внимательное изучение прошлого должно стать трамплином для его будущей славы. Так, а куда подевалась та штука, которую он когда-то написал о Компании Южных морей? Где она? Размышления об экономике нынче в моде.

Генри находит нужную коробку. Ага — вот оно! Боже мой, какой он был скрупулезный. Сноски, ссылки. Генри читает, просматривает. Сложно отжать все это до сухих скупых комментариев. Трудная задача. Но он готов. Сейчас, когда к нему вдруг вернулись былые силы, он на это способен.

Через неделю или чуть позже Генри уже заканчивает черновик сценария по Компании Южных морей. Может, лучше снимать эту серию в Сити? В этом будет некоторая дополнительная ирония — на фоне высоченных двадцатиэтажных зданий. И вот однажды утром звонит тот мальчик. Роуз отвечает на звонки у себя и, если нужно, приносит ему телефон.

— Это Марк от миссис Каннинг.

— Да-да, я возьму. — Генри устраивается поудобнее. — Да, здравствуйте, здравствуйте. Итак, какие планы? Вы получили мой сценарий, правда?

— Да, но это не пойдет.

— Не пойдет? — Генри не верит своим ушам.

Оказывается, дело в Уолполе. Делию Каннинг и ее команду интересует не Роберт Уолпол, а противоречия. Социальные язвы XVIII века. Преступность и бедность — вот тема программы. Нужно воссоздать атмосферу Лондона XVIII века, контраст между богатством и нищетой. Садок, кишащий разнообразнейшей рыбой.

Рыбные садки никогда не были предметом научного интереса Генри. Не его область. Он молчит.

— Хогарт… — бубнит между тем мальчик.

Хогарт. Разумеется! Конечно же, им не обойтись без Хогарта.

— Массовка в костюмах того времени? — устало поинтересовался Генри.

— Вообще-то, нет, — отвечает мальчик, и чувствуется, что он улыбается. — Я бы назвал это акустическими эффектами…

— «Опера нищих»? — прерывает Генри.

— Нет. Хотя это тоже хорошая идея. Скорее атмосферные явления, умело подобранные карикатуры Уильяма Хогарта, современные гравюры. Хотя думаю, что возможность инсценировки нельзя полностью сбрасывать со счетов.

Генри недовольно кряхтит.

— Тут возникла идея, что, может быть, вы тоже оделись бы, чтобы прослеживалась некоторая связь, ироническая, разумеется. Пусть ведущий тоже станет частью, так сказать, атмосферы…

— Я? Нарядиться в костюм?

— Может быть, и не будет ничего такого, — поспешил успокоить его юноша. — Это так, идеи. Как я уже сказал, ничего пока не решено, это только первые подступы к теме. Я уверен, получится очень убедительно.

Генри всегда умел вести себя осторожно. Что толку потрясать кулаками и кричать: «Как вы смели выбросить Уолпола! Я настаиваю, чтобы его вернули в сценарий!» Генри уже понял, что Делия Каннинг и ее команда — непробиваемая стена. Стоит закапризничать — и тебя вообще спишут. Для честного человека невыносимо терпеть унижения от этих аппаратчиков, но что делать. Лучше сейчас притвориться покладистым, а потом, после беспрецедентного успеха первой серии, он сможет диктовать им свои условия.

— Какие-то извращенные вкусы у этих людей, — говорит он Мэрион за ирландским рагу. — Но все равно надеюсь, что-нибудь из этого получится. Ты ничего не ешь, дорогая. Надеюсь, не заболела?

Мэрион не заболела, но ирландское рагу — это совершенный ужас. Тем не менее воскресный ланч в Лэнсдейл-Гарденс стал чем-то вроде передышки после утомительной недели. Поляки работали не в полную силу, потому что у одного из них травма, пришел уже второй счет на крупную сумму, да еще эта чепуха с секретаршей Джорджа Харрингтона.

Мэрион опять позвонила в надежде, что ее все-таки соединят с ним.

Ответил незнакомый голос:

— Секретаря мистера Харрингтона сейчас нет.

— Ах так! А когда она будет?

Пауза.

— Боюсь, не могу вам этого сказать.

Мэрион настаивала. Завтра? На следующей неделе? Она заболела?

— Боюсь, я не располагаю информацией.

Четыре дня спустя информации все еще не было. Сперва она раздражалась, потом ей сделалось жутковато. Что это значит? Что происходит? Последняя порция денег Харрингтона истрачена. Мэрион выдала полякам зарплату за три недели, оплатила самые неотложные счета, а ее задолженность между тем росла. Банк напоминал ей об этом с большим неудовольствием.

Почему она в свое время не взяла у Харрингтона номер его мобильного? Теперь Мэрион вспомнила, что пыталась это сделать.

Тогда, за обедом в ресторане она сказала:

— Может быть, я буду звонить вам напрямую, если возникнет такая необходимость?

Он ответил, что вечно где-нибудь пропадает, то в одном часовом поясе, то в другом. Лучше связаться с Джуди, которая всегда на месте. Она передаст.

Так где же эта Джуди? «Всегда на месте»! И что теперь делать?

— Что делать? — удивился Джереми. — Но ведь она же вернется, правда? Наверно, взяла отпуск. Задолженность? Дорогая, ты говоришь с самым крупным в мире специалистом по таким проблемам. Я влезал в долги к банкам чаще, чем ты обедала. Отнесись к этому с должным презрением. Напоминание о задолженности — это всего лишь попытка остановить предприимчивого, творческого человека. Слушай, детка, я жутко тоскую по отдыху и по тебе. В одном имении в Шропшире в следующую субботу будет дешевая распродажа. Давай проведем уик-энд за городом. Ты ведь это заслужила!

Мэрион всегда была осторожна. Она тщательно вела дела, следила, чтобы расходы соотносились с доходами. И вот теперь ее долг, когда-то стабильный и небольшой, подскочил до 26 647 фунтов! Партию дорогостоящей, ручной работы облицовочной плитки только что доставили в квартиру — еще один счет. Полякам надо заплатить в конце недели.

А по телефону она опять услышала:

— Мне очень жаль, но у меня нет никакой информации о секретаре мистера Харрингтона.

— Забудь об этом, — увещевал Джереми. — Выброси это из головы, дорогая. Наслаждайся бездельем. Мы ведь выбрались отдохнуть! Заметь, я не слишком быстро веду машину. А тот идиот просто полз, а не ехал, вот мне и пришлось его обогнать. Кажется, это место в Шропшире принадлежало какому-то эксцентричному коллекционеру. Там будет куча всякого интересного. Говорят, он специализировался на ар-деко. Здорово! Я реализую что угодно в этом стиле. Мы и тебе подыщем что-нибудь, какой-нибудь лакомый кусочек для твоего демонстрационного салона. Веселей, дорогая! Что за вздор, почему это ты не в настроении?! Человек всегда готов что-нибудь приобретать. Я тебе говорил, что продал то резное украшение над камином? Парочке, которая обставляется на Бишоп-авеню. Они были просто в восторге. Я содрал с них две с половиной. Это на время облегчило ситуацию с наличными. Видишь, когда становится по-настоящему туго, всегда что-нибудь подворачивается. А еще я избавился от своего ирландца и взял мальчика, сына знакомого. Я ему вообще не плачу, он работает просто ради практики. Очень выгодно. Как долго он продержится? До тех пор, пока не поймет, что практики тут нет никакой, а потом я подберу кого-нибудь другого. Надо было мне раньше додуматься. Этот ирландец — пустая трата денег. Послушай, я заказал столик в роскошном пабе. Это, конечно, просто закусочная. Зато какие там перекрытия и камин! Благодаря проданному украшению я могу угостить тебя. Так что мы с тобой пропьем все, что я не потрачу на чудные вещицы ар-деко. А потом — волшебная ночь, правда, детка?

— Ого! — воскликнул Джереми. — Посмотри-ка на этот витраж! Я просто обязан купить его! Лампы тоже очень соблазнительны. Да-да, знаю, что я старьевщик, а не антиквар, но, в конце концов, позволительно иногда подниматься по ступенькам. Клиентов тоже вдохновляет, когда они встречают у меня что-нибудь вот такое. Им кажется, что они нашли жемчужину в куче мусора. Порой они платят мне больше, чем отдали бы на Кенсингтон-стрит. Надеюсь, особой конкуренции не будет. Видел я тут нескольких собратьев по цеху — бродили туда-сюда, бросали на меня злобные взгляды. Боже мой! Ну почему я не могу жить так же, как тот тип, владеть вот таким местом, тратить деньги на хорошие вещи, сидеть и любоваться ими? Это совершенно несправедливо, правда? Тут бьешься как рыба об лед, приобретая и тратя… А это ведь Вордсворт, верно? Я и не думал, что помню эти стихи. Вот результат попыток дать человеку хорошее образование. Время от времени всплывают какие-то обрывки культуры. Боже! Только посмотри на этот великолепный столик. Ты должна попытаться заполучить его, это в твоем стиле. Вот! Я ставлю жирную птичку напротив него. Я тебе добавлю денег. Да, это то, что мне было нужно после всех этих жутких разборок со Стеллой, после того как она пробежала мимо меня, отказавшись разговаривать. Как ты думаешь, стоит еще раз попытаться? Мне почему-то кажется, что если бы только удалось поговорить с ней наедине пять минут, здраво и спокойно изложить мою точку зрения… Прости, дорогая, — я же решил занавесить Стеллу в этот уик-энд, и мне это удалось благодаря тебе. Итак, у тебя нет задолженности банку, а у меня — бракоразводного процесса с безумной женой! Мы сядем на аукционе в первый ряд и возьмем все! Как думаешь, мне побороться за вон тот божественный экран? Ладно-ладно, только если он пойдет по бросовой цене, а этого точно не будет, раз тут собрались эти стервятники. Но уж портьеры в стиле Уильяма Морриса достанутся мне — они ими не заинтересуются. Да и подушки тоже. Народ сейчас, как я заметил, западает на ткани. Пойдем-ка посмотрим на ковры. Вот где интересно. Почему мы не можем всегда быть вместе в такие вот дни?

«А потому, — подумала Мэрион, — что я всего лишь твоя любовница, и ты всецело поглощен тем, чтобы удержать жену от развода с тобой. Это делает наши отношения шаткими, если не сказать больше. Мне сейчас есть о чем подумать, кроме каминных экранов и хорошеньких столиков. У меня долг перед банком, а мне не удается добраться до человека, который должен дать мне денег. Что делать с поляками, я тоже не знаю. Оставить их и платить им из своего кармана, не будучи уверенной в том, что мне когда-нибудь это возместят, или уволить с риском навсегда потерять? Харрингтон может внезапно появиться. Все наладится. Надо будет доводить проект до конца, а поляков у меня уже не будет. Что мне делать?!».

— Думаю, надо поступить так, — говорит Генри Роуз. — Согласиться на то, что они предлагают, и отредактировать в своем стиле, придать этому значимость. Придется немного почитать. В некоторых областях я не очень ориентируюсь. Они хотят сделать акцент на низшие слои. Что ж, ради бога. — Он усмехается.

«Да-да, чем бы дитя ни тешилось», — думает Роуз, прикидывая, как ей добираться от дома до Ричмонда и когда надо выехать, чтобы быть на месте к одиннадцати.

Антон решает кроссворд. Он сидит в метро и морщит лоб, пытаясь отгадать хотя бы одно слово до встречи с ней. Это легкий кроссворд. Антон наверняка сможет хоть что-нибудь отгадать.

— Ни на что не гожусь, — сказал Антон. — Ничего не угадал. Пытался. Не один раз. — Он с улыбкой показал Роуз незаполненный кроссворд.

Оба радостно улыбались. Они издали увидели друг друга и улыбались, пока шли к месту встречи через всю платформу.

— Мы потом решим вместе. Может быть. Вообще-то, сегодня слишком хороший день для кроссвордов. Нам повезло.

Повезло, повезло! Голубой и зеленый весенний день, яркое солнце, радостное пение птиц, пышная листва деревьев. Роуз несла корзинку с едой. Скромный пикник, но изысканный: сэндвичи с лососем, перепелиные яйца, салат, виноград.

Антон принес бутылку вина. Он снял рюкзак, чтобы продемонстрировать ее.

— Это с моей родины. Один из мальчиков ездил домой на прошлой неделе и привез ее мне. Надеюсь, вам понравится.

Они отправились в Ричмонд-парк. Он сказал, что его мать получила жакет и шарф и очень довольна.

— Я говорил ей, что вы помогали мне выбирать, и она велела сказать вам спасибо. Мать говорит, что это лучший жакет… в ее жизни.

— Я очень рада, — произнесла Роуз. — Мой опыт хождения по магазинам пригодился хотя бы один раз.

Антон осматривался в парке.

— Думаю, здесь никаких магазинов. Даже «Старбакс» нет.

— Вот потому-то мы и устроим пикник. Но это надо заслужить. Пройти по крайней мере милю.

Они шли быстро. Антона очень интересовали олени.

— В книге сказано, это было всегда место для оленей. Олень — король охоты в прежние времена. Посмотрите, вон там, тот, ну, мужчина-олень…

— Самец.

— Да, самец. У него… восемь жен. Они так и живут с ним. Он дерется с другими, чтобы удержать их.

— Что за жизнь, — заметила Роуз. — Ничего, не считая еды и драк, и все ради того, чтобы твои гены… — Она заметила его замешательство. — Гены — как бы сказать? — это то, что делает нас такими, какие мы есть, отличает нас от кого бы то ни было другого. Это то, что мы передаем нашим детям.

— Да-да. Это как у меня темные волосы от моей матери, и мне нужны очки, чтобы читать. Я высокий от отца и хорошо лажу с цифрами, как он. А вы? У вас коричневые глаза от вашей матери, я видел. А что еще?

— Сенная лихорадка, — сказала Роуз. — Она как раз сейчас может начаться. В любую минуту. Стану чихать. Весна, знаете ли, трава, пыльца.

— Да, за это вы, наверное, маме не говорите спасибо, — улыбнулся Антон. — А от отца?

Она задумалась.

— Право, не знаю. Он был умный, даже очень. Мама тоже, но он был умен по-другому. У него был очень… направленный ум. Он был весьма энергичным человеком.

— Значит, вы умная, и, я думаю…

— Нет, — покачала головой Роуз. — Я в этом смысле не такая, как они. Я… практичная. Я умею что-то делать, но у меня совсем другой склад ума.

— А я думаю, вы такая, как ваша мама. Вы иногда говорите и смотрите как она.

— Ерунда. Я совсем на нее не похожа.

— Я знал, вы будете так говорить, — рассмеялся он. — Все думают, что они не похожи на родителей. Что они совсем другие.

— Возможно, вы правы, — улыбнулась она. — И весь этот разговор начался с оленя-самца.

— Он-то ничего не думает. Только, может быть, «я должен сделать ребенок». Или «я должен иметь много жен и драться с другим самцом».

Роуз чихнула.

— Ну вот, я же говорила! Пыльца.

— Хотите, пойдем куда-нибудь в другое место?

— Конечно нет. — Она порылась в кармане. — У меня кое-что есть. Это должно помочь. Думаю, нам надо подняться вон туда, на пригорок.

Он рассказал, что, когда был маленьким, дядя как-то взял его с собой на охоту.

— Мы стрелять. Вот откуда я знаю, как они живут. Он мне рассказал. Он стреляет, его жена готовит, мы едим. И мне… не понравилось.

— Вам не понравилось мясо?

— Нет, мне не понравилось… убивать. Приятно смотреть на оленей, а не убивать их. Но я не мог сказать так, потому что это было бы не как у мужчин. Я должен был показать радость. После этого я никогда больше… не стрелял.

— Я никогда никого не убивала, — задумчиво произнесла Роуз. — Хотя нет — мышей! В мышеловках. Мне это совсем не нравилось.

— Если нам не нравится убивать, в бывшие времена — в старые времена — нам бы было плохо. Мы бы не ели, — сказал Антон.

— Это точно. Магазины «Теско и Сейнсбери» сделали нас совершенно беспомощными. Я даже не умею потрошить цыплят — ну, вынимать внутренности.

— Рыбу я могу. Я ходил на рыбалку, тоже с дядей. Ничего не имею против. И… чистить потом. Разрезать — вытаскивать все.

— Я никогда этого не делала. И не была на рыбалке. Должно быть, не повезло с дядей.

— А я ничего не чувствовал, когда мы убивали рыбу. Это не то что олени. Почему так?

— К рыбам мы не чувствуем… ничего личного. А олени — они умные, красивые.

— Так что в прошлые времена я бы ел только рыбу, — сказал Антон.

— А я бы и вовсе голодала, — засмеялась Роуз. — И мыши совершали бы на меня набеги. На самом деле все, конечно, обстояло бы иначе. У нас с вами были бы дядюшки или родители. Они научили бы нас… кровожадности. Мы бы убивали не задумываясь.

— Я лучше как сейчас: «Теско».

— Продукты для ланча я предпочитаю покупать в «Уэйтроуз». Кстати, вам не кажется, что пора выбрать хорошее место и съесть этот самый ланч?

Они выбрали место, откуда открывался красивый вид, и расположились на траве. Роуз распаковала корзину.

— Вот. Копченый лосось. Надеюсь, вы любите.

— И очень маленькие яйца. Я таких не видел.

— Это перепелиные. Считаются деликатесом.

Антон открыл вино и налил в пластиковые стаканчики. Он глубоко, блаженно вздохнул.

— Это — как сказать? — сегодня я в раю. — Антон поднял свой стакан: — Спасибо, что сделали этот рай. — Он обвел взглядом все вокруг. — Деревья, трава, олени. Теперь на грязной стройке я буду думать об этом.

Потом они снова шли. На этот раз быстрее, внимательно глядя под ноги, то переговариваясь, то молча, и эта тишина была не напряженной, а естественной. Роуз шла и думала: «Если ты идешь рядом с человеком и знаешь, что тебе не обязательно поддерживать разговор, это что-то да значит». Ее волновала быстрая ходьба, яркий весенний мир вокруг них, его общество.

Когда они сели отдохнуть на скамейку под огромным дубом, она рассказала ему, как проводила школьные каникулы:

— Мама с папой любили гулять. Помню, мы как-то отправились в поход вдоль стены Адриана. Это на севере, там такие огромные открытые пространства. Не то что здесь. Вам бы понравилось. Вот бы… — Она осеклась, полезла в карман за платком, чувствуя, что он внимательно смотрит на нее, высморкалась, встретилась с ним глазами и догадалась, что он понял насчет этого «вот бы…».

Они опять замолчали, потом Антон сказал:

— Может быть, я поеду туда, когда снова стану бухгалтером. С деньгами и машиной. — Он улыбнулся.

— Мама говорит, что вы читаете все лучше и лучше.

— Да. Мне кажется. Еще чуть-чуть — и я начну искать работу.

— Отлично. Просто здорово. Вообще-то, я не очень представляю себе вас в офисе. Вы не производите впечатления офисного работника. Но и на стройке не могу себе вас представить. Нет, только не на стройке.

— О, я очень офисный, — рассмеялся он. — Потому что это то, что я умею, всегда могу. У меня это получается, я могу зарабатывать этим деньги.

— Да, вот и я тоже «офисная», но в каком-то более узком смысле. Когда мне приходится заниматься счетами, я понимаю, что у меня это не получается. К счастью, мне приходится разве что разбирать счета и заполнять чеки, которые работодатель потом подписывает.

— Какой же он, ваш офис?

— Зачем вам?

— Чтобы я мог представить вас там.

— Это всего лишь маленькая комнатка с окном в сад. Письменный стол, картотека, кресло с коричневой обивкой, в котором я сижу не часто. Гравюра над камином — Лондон в восемнадцатом веке.

— Что вы видите из окна?

— Траву, которую давно пора подстричь. Это напоминает мне о том, что я должна вызвать садовников. На заднем плане — два дерева, иногда белка прыгает с одного на другое. И голуби.

— Теперь я это вижу, — грустно произнес он. — Хорошо.

Они еще немного посидели молча, потом Роуз поднялась.

— Пойдемте.

Пока они гуляли, утро перетекло в день, и вот теперь наступал вечер. Свет стал мягче, тени удлинились. Они шли по дороге, ведущей обратно к платформе.

— Боюсь, что мы уходим, — сказал Антон, наклонился и поднял что-то с земли. — Как это называется?

— Желудь. Он упал с дуба. Остался с прошлой осени.

— Желудь. Еще одно слово.

— Не очень нужное.

— Никогда не знаешь, что будет нужно. — Он зажал желудь в кулаке, потом аккуратно опустил его в карман своей кожаной куртки и с улыбкой посмотрел на нее.

Она не отвела глаз. Антон тоже. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Слишком долго. Недостаточно долго.

Подул легкий ветерок. Роуз стала надевать курточку, Антон хотел помочь ей, и его рука оказалась у нее на плече. На секунду, на долгую-долгую секунду. Она чувствовала это всю дорогу домой в метро. Этого просто не может быть. Это не должно было случиться. Но так уж вышло.

12.

Генри несколько сник. Он и представить себе не мог, что съемки — столь трудоемкий процесс, что будет так много ожидания и ничегонеделания. Он как-то не рассчитывал на бесконечные препирательства режиссера Полы — той самой высокой блондинки, которая приезжала в Лэнсдейл-Гарденс, — с оператором, звукооператором, Марком, еще одним ассистентом, роль которого была ему, признаться, не до конца ясна. Почему надо целыми днями бродить по Лондону, чтобы выбрать подходящее место, где снять Генри, рассуждающего о закулисной жизни Лондона с каким-нибудь выразительным экспонатом в руках?

С одним из статистов, продавцом газет и журналов, пришлось особенно трудно. Он был готов служить фоном для Генри, но за деньги. Цена все время росла. Только что он выхватил мобильный телефон, явно желая договориться о повышении ставки, и Генри услышал, что речь идет о тридцати фунтах.

— Тридцать фунтов? — Генри не верил своим ушам. — За то, чтобы просто постоять за моей спиной, пока я говорю?

Похоже, так и было.

На взгляд Генри, этот самый продавец был скорее персонажем Диккенса, чем Хогарта. Настоящий хитрый Доджер. Он сказал об этом, но никто не обратил внимания на его слова. Наконец договоренность была достигнута. Генри поставили под нужным углом к торговцу журналами и начали снимать.

Он опять запнулся. Сценарий предусматривал не больше нескольких фраз на одном месте, но почему-то Генри никак не мог их запомнить. Во-первых, не он придумал их. Текст писал Марк. Генри сделали любезность и прислали его за день до съемки. Он внес несколько поправок, большинство из которых проигнорировали.

— Ничего, — терпеливо сказала Пола. — Давайте еще.

Сняли еще раз и еще. Он опять запнулся. Продавец согнулся пополам от смеха.

Потом, видите ли, понадобились проститутки. Но где их взять?

— С тех пор как их выгнали с Кингз-Кросс, не знаешь, где искать этих дамочек. Я, по крайней мере, не знаю. Что ж, видно, придется обойтись без них. Но мне, кровь из носу, нужны несколько персонажей вполне преступного вида. Головорезы. Пусть не сегодня, но нужны.

Марк предложил наведаться в психиатрическую больницу.

— Вот это идея! Но разрешат ли нам снимать?

— Я попробую договориться.

Генри был потрясен. Сейчас, например, они находились в одном из филиалов Шотландского королевского банка. Внимание съемочной группы привлек молодой человек, сидевший, закинув ногу на ногу. На коленях у него лежала собачка со слезящимися глазами.

— Славно, — заметила Пола. — Марк, пойди поговори с ним.

Марк вернулся, качая головой:

— Он хочет сорок, а иначе уйдет. Мне нужны наличные, — сказал он и исчез в недрах банка.

Генри сел на скамейку на ближайшей автобусной остановке. У него болело колено, ныли ступни, раскалывалась голова. Он пожалел о том, что отпустил Роуз — она бы его морально поддержала. Операторы между тем жаловались друг другу на то, что теперь люди на улицах не такие колоритные, как прежде. Когда работаешь над проектом вроде этого, все превращается в проблему. Звукооператор пошел за кофе в «Старбакс» через дорогу. Держа в руке жуткий пластиковый стаканчик, Генри еще раз пробежал глазами ужасный сценарий, набранный несколькими шрифтами. Он подумал о парне, бродившем по холмам, посвистывая и вещая о Средних веках, и мысленно пожелал ему удачи. Теперь Генри знает, почему все-таки выбрал работу за письменным столом.

Съемка продолжалась на фоне молодого человека с собакой, после того как деньги перекочевали к нему в карман. Генри тревожно таращился в камеру, изо всех сил стараясь не запнуться.

— В Лондоне восемнадцатого века молодость обычно была короткой. Да, короткой и… опасной. Те немногие, которым везло, овладевали каким-нибудь ремеслом. Остальные… э-э… остальные… господи!..

— Вырезать, — скомандовала Пола.

Он попробовал еще раз:

— Остальные выживали как могли. Многие становились преступниками, девушки занимались проституцией.

Песик встал и залаял. Молодой человек грубо дернул его за поводок.

— Заткнись, черт бы тебя побрал!

— Пошли, пожалуй, — скомандовала Пола. — Мне все равно не очень нравится это место.

Потом они оказались в торговом центре. Марк разведал обстановку и узнал про здешних уличных музыкантов. Сотрудники Би-би-си решили, что это будет хороший аккомпанемент, однако им сказали, что тех парней сегодня не будет.

— Жаль, — бросил Марк. — Надо было договориться с ними заранее.

Пола остановила взгляд на группе юнцов, толпившихся у прилавка с DVD-дисками.

— Эти подойдут.

Ребята все были в худи, орали, толкали неосторожных прохожих.

— Гмм, — усомнился оператор. — Такие могут и не пойти на контакт.

— Можно запустить Генри, — предложила Пола. — Пусть он подойдет и что-нибудь им скажет. Если поймем, что ситуация выходит из-под контроля, дадим задний ход.

Марк пробормотал, что он беспокоится за безопасность Генри. В этот момент юнцы заметили камеру и стали надвигаться на нее, выкрикивая непристойности.

— Пожалуй, и правда не стоит, — сдалась Пола. — Ладно. Перерыв на ланч.

Они нашли какой-то паб. Генри не нравились подобные заведения. Он никогда в них не ходил и ожидал, что кормить его будут в местах поприличнее: в «Рулс» или «Уилтонс». Но теперь не до жиру, и любая передышка кстати. В пабе было полно народу, так что им пришлось разделиться. Генри оказался рядом с Марком, который вел себя очень предупредительно. Он принес Генри бокал красного вина и меню.

— Боюсь, тут нет ничего изысканного, но кое-что кажется вполне съедобным.

Генри был снисходителен:

— Пожалуй, камбала и жареный картофель. Вряд ли это можно сильно испортить.

За едой Генри разговорился. Он был настроен на воспоминания и в Марке нашел благодарного слушателя.

— Это потрясающе! Вы так хорошо знали Гарольда Вильсона… Боже мой, Исайя Берлин!

— Мальчик мой, это моя работа — знать людей. Мне случалось обедать с Макмилланом. Могу рассказать…

Марк, надо заметить, был уже далеко не мальчик, ему шло к тридцати. Сейчас он не столько вслушивался в содержание, сколько наблюдал и делал выводы. Теперь Генри говорил совершенно свободно, это был совсем не тот запинающийся, зажатый старик, которого они сегодня видели.

— Вы должны понимать, что Сесил Боура, как всякий человек, не во всем был одинаково силен. Собеседник — да! Возможно, очень интересный, если вам нравится язвительность. Не поймите меня неправильно. Его общество ценили, но, если речь заходила о репутации Сесила как ученого, многие были настроены весьма пренебрежительно, если не сказать больше. Вы, должно быть, слышали…

Марк не слышал, да это ему и не нужно было. Он понял одно: если надо кого-то очернить, то тут Генри — настоящий ас. Черт с ним, со сценарием — как он говорит! Отпустите его, дайте заняться любимым делом — и он вам покажет.

— А вы встречались с Тейлором? — спросил он.

Конечно же, Генри был знаком с Тейлором. И с Тревором-Роупером. Историки — это же его специальность.

— Так вот, Джеффри Элтон…

Довольный Марк откинулся на спинку стула. Возможно, эту программу придется выбросить в корзину, но у него теперь есть свой собственный замысел. Работать на Делию Каннинг было весьма утомительно. Марку хотелось бы выйти на продюсера независимой телевизионной компании, и теперь у него кое-что есть. Он ободряюще улыбнулся Генри.

Дизайнерская плитка. Только что доставленный, изготовленный на заказ светильник. Обратно его не примут. Еще один счет на кругленькую сумму. Еще одна неделя работы поляков. Мэрион казалось, что она физически ощущает, как без остановок растет ее долг.

— Секретарь мистера Харрингтона больше здесь не работает, — сообщил ей абсолютно бесстрастный голос.

— Но мне очень важно связаться с мистером Харрингтоном. Вы не можете мне сказать, где он сейчас находится?

Ее собеседник не мог этого сказать.

— Боюсь, я не располагаю информацией о местонахождении мистера Харрингтона.

— Я вам не верю, — ответила Мэрион.

Короткая пауза на том конце, потом колебание воздуха, похожее на вздох.

Кажется, этому человеку не в первый раз приходится такое произносить:

— Боюсь, что ничем не могу вам помочь.

Так кто же поможет ей? Уж точно не банк — он затаился и самодовольно громоздит столбики цифр. Да и не славные поляки — они и не подозревают, какие над ними сгущаются тучи, и знай себе работают. Мастера приветливо улыбаются, когда она приходит в квартиру, сияющую экологически чистой продукцией фирмы «Фэрроу и Болл» и суперсовременной сантехникой. Поляки потчуют Мэрион чаем и кофе и беззаботно насвистывают за работой. Тот, который подвернул ногу, уже вполне здоров и очень старается.

— Душ — хорошо! Смотрите!

Никогда раньше с ней ничего подобного не случалось. Клиенты вели себя так, как и должны были. Они платили вовремя и не поддельными чеками. Мэрион поняла, как смешна ее вера в порядочность людей. Она действительно думала, что может доверять тем, с кем имеет дело, хотя бы большинству из них. Ей не хватает изначального скептицизма, который должен быть у делового человека.

Она вспомнила, как один бухгалтер как-то лаконично сформулировал:

— Я всегда думаю, что человек хочет обокрасть меня, пока он не докажет обратного.

Кто такой этот Харрингтон? Что такое этот Харрингтон? И главное, где этот Харрингтон?

— Похоже, он слинял, — говорит Джереми. — Прихватил, что мог, и был таков. В каком банке, говоришь, у него деньги? А, этот! Пока вроде держится, но лучше посмотреть в газетах, как у них дела. Не волнуйся, дорогая. Все это как-нибудь уладится. Слушай, я понимаю, что ты не нанималась вести страничку советов психолога в дамском журнале, но у меня тут возникла одна идея. В субботу у Стеллы день рождения, и я подумал…

Антон посылает Роуз сообщение: «Сегодня не рай, как был в воскресенье, но я могу думать о том. Купил очень маленькие яйца — перепеловые, да? Чтобы помнить. Сегодня я читаю первую страницу „Гардиан“, кроме трудных слов. Я должен купить словарь. Какой лучший?».

Шарлотта читает «Что знала Мейзи». Теперь она снова может читать нормальные книги. Больше никаких журналов и перечитываний Вудхауза. Ей пришлось попросить Роуз заехать к ней на квартиру и привезти Генри Джеймса.

Дочь улыбнулась:

— Да, кому-то понадобились бы запасные очки, другому — какая-нибудь синяя кофта. А тебе — книга. Разумеется.

— Я дефективная? — кротко осведомилась Шарлотта.

— Вовсе нет. Просто человека характеризуют его потребности, вот и все.

Ее характеризует потребность в Генри Джеймсе. Вообще-то, ей был нужен не столько этот писатель, сколько роман, который питал бы ее размышления о разнообразной и многоцелевой природе литературы, навеянные разговором с Антоном о том, что человеку нужны истории. Да, но ведь дело еще и в том, как их рассказать. Генри Джеймс излагает историю, описывая взрослое коварство и склонность к предательству, которые видит в глазах ребенка. Тот о них и не подозревает. Шарлотте надо было вспомнить, с каким мастерством это иногда делается. Она сидит в саду и читает. Пронзительно кричат черные дрозды, гудят пчелы в цветах. Бедро почти не болит. Тра-ля-ля!

Роуз пишет Антону: «Перепелиные яйца варите не больше трех минут. Съешьте их сами, не тратьте на мальчиков. Трудно сказать, какой словарь лучше. Надо посмотреть. Может, еще раз сходим за покупками?».

Цветы застали Стеллу врасплох. Она открыла дверь, увидела разносчика с огромным букетом и, конечно, взяла у него цветы. Внесла их в комнату, прикидывая, от кого бы это. Сняла целлофановую обертку — чудесный букет из пионов и лилий — ее любимые цветы. Нашла наконец конверт, а в нем открытку.

«С днем рождения, дорогая! Я так много думаю о тебе. Надеюсь, ты занята чем-нибудь приятным. Мне бы хотелось быть сейчас с тобой. Пожалуйста, давай пообедаем вместе на следующей неделе. С любовью, Джереми».

Она не занималась ничем приятным. Была суббота, так что на работу ей не идти. В настоящий момент Стелла собиралась заехать за девочками после уроков музыки. Затем приготовить обед. Отвезти дочерей к их подругам, потом забрать оттуда. После приготовить ужин.

Она поставила цветы в вазу на столе. Они осветили кухню — экстравагантные, роскошные, убедительные. Открытку Джереми Стелла бросила в мусорное ведро. Но через пять минут достала ее оттуда. Перечитала. Положила на буфет.

Мэрион опустила трубку. Вернее, она положила ее на стол и теперь издали слушала блеяние Джереми.

«Мне в высшей степени наплевать, подаришь ты Стелле цветы на день рождения или нет, — думала Мэрион. — Мне не интересны твои переговоры с женой. По правде говоря, я не уверена, что и ты сам важен для меня. Возможно, скоро мы поговорим об этом».

Мэрион сейчас гораздо больше интересовал Джордж Харрингтон. Точнее, та черная дыра, в которую он провалился. К тому же она вынуждена была не забывать о своих банковских счетах и думать о том, как поступить с поляками.

— Ты что, с ума сошла? — кричала Джилл за двадцать миль от Стеллы. — Пообедать с ним? — Она даже охрипла от ярости.

Стелла отодвинула подальше от уха телефонную трубку.

— Я просто подумала… Почему бы не выслушать его?

— Цветы! По-моему, я должна приехать, Стелла. Мне кажется, ты плохо себя чувствуешь.

— Нет-нет, — говорит она.

Стелле почему-то кажется, что сейчас ей будет легче без Джилл. И вообще, не так уж плохо она себя чувствует.

— Тебе нельзя видеться с ним! — настаивает Джилл. — Во всяком случае сейчас, пока не завершены переговоры о разводе.

— Нельзя?

— Нет. Спроси Пола Ньюсома.

Пол Ньюсом издает некое шипение, втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Так вздыхает строитель, увидев на стене плесневый грибок, или механик, изучая внутренности неисправной машины.

— Я не советую.

— A-а, понятно. — Стелла кивает и тут же нервно спрашивает: — А… а почему?

Пол Ньюсом снова вздыхает:

— Вы… скомпрометируете нашу позицию, когда дело находится в столь деликатной фазе… подставитесь… вероломство… уговоры… давление…

— Да, — кивает Стелла. — Я понимаю. Что ж, полагаю…

Она кладет трубку. Пионы и лилии красуются на кухонном столе. Кухня наполнена их ароматом.

Шарлотте все больше нравится «Что знала Мейзи». Она с легкостью справляется даже с самыми извилистыми фразами Генри Джеймса.

«Должно быть, я выздоравливаю. И умом, и телом», — думает Шарлотта и отрывается от истории Мейзи, чтобы поразмыслить над собственной, корявой, не причесанной никакой литературной обработкой.

Она вскользь думает о злоумышленнике, напавшем на нее и скрывшемся в своей бурной и импульсивной истории. Интересно, он часто набрасывается на пожилых женщин или это единичный случай — просто остро понадобились деньги? Шарлотта никогда этого не узнает, что, возможно, и к лучшему. Она где-то читала или слышала о такой практике: преступников и пострадавших собирают вместе, вероятно желая внушить вину и раскаяние одним и добиться прощения от других. Есть одна отвратительная формулировка: «закрыть тему». У нее не было ни малейшего желания встречаться со своим обидчиком.

Появляется Роуз и смотрит на мобильный телефон.

— Наслаждаюсь Генри Джеймсом, — произносит Шарлотта.

— Что?

— Генри Джеймс, говорю. Истинное наслаждение.

— А-а, — рассеянно реагирует Роуз, которая явно так и не услышала ее.

«Я бы очень хотел пойти покупать словарь, — написано в ответе Антона. — Когда вы сможете? Думаю, я единственный рабочий на стройке, который ест перепелиные яйца на ланч».

Стелла в смятении. Да что там в смятении — ее просто трясет. Она вновь и вновь перечитывает открытку Джереми, выбрасывает ее в мусорное ведро, снова вынимает оттуда и кладет на буфет. Потом опять берет, перечитывает еще раз, собирается порвать ее, положить конец всей этой глупости. Перечитывает еще раз. Рассеянно наклоняет голову то к правому, то к левому плечу. Не рвет открытку.

Она уже раз шесть нюхала лилии. У пионов шелковые оборки. Они такие роскошные и самодовольные. Интересно, а эта Мэрион тоже получает на день рождения пионы и лилии?

Мэрион придется стиснуть зубы и уволить поляков. Симпатичных и безобидных. Конечно, они найдут работу, но это не так просто. Их труд ее полностью удовлетворял.

Она вызывает племянника и с грустью объясняет ему ситуацию:

— Я была бы признательна, если бы вы сегодня подъехали. Хочу объяснить им, что произошло, почему я вынуждена пойти на это. Мне очень-очень жаль.

Когда племянник приехал, Мэрион отвела его в сторону. Он сразу все понял, принял и даже нисколько не удивился.

— Этот тип смылся? Видимо, жулик. Надеюсь, он не очень нагрел вас?

Мэрион не собиралась посвящать в свои дела семнадцатилетнего юнца.

— Думаю, вы объясните им, что при таких обстоятельствах я просто не могу продолжать работы. Это не имеет никакого отношения к качеству их труда. Я буду счастлива дать любые рекомендации.

Юноша задумчиво произнес:

— Занятный тип жуликов. Эти, которые вечно в отъезде. Хотел бы я знать, на что он еще способен.

Потом он поговорил со своими дядьями по-польски, на этом кратком, суховатом языке изложил им все как есть. Они бормотали что-то сочувственное. Старший поляк на секунду коснулся ее руки, печально покачал головой. Ей стало еще хуже.

— Не волнуйтесь, — сказал юноша. — Я смогу подыскать им что-нибудь в ближайшее время. У нас неплохая база данных. Вообще-то, думаю перевести их на коммерческие договоры, причем долгосрочные. — Он говорил об этих мастерах как плантатор о своих рабах. — Полагаю, вы дадите им неплохое выходное пособие?

Мэрион кивнула.

— Хорошо. Мы можем обсудить детали.

Наконец все трое ушли. Поляки забрали с собой свои сумки с инструментами, долго качали головами, выражали сожаление, что все так получилось.

Мэрион то и дело повторяла:

— Мне очень жаль!

В ответ она слышала:

— Ничего. Ничего.

Юноша посоветовал Мэрион обратиться в Интерпол.

— Может быть, у них что-нибудь есть на вашего знакомого, очень даже вероятно. Если он действительно жулик.

Оставшись одна в квартире, она огляделась: тщательно выбранная, медового оттенка продукция «Фэрроу и Болл», галогеновые лампы, душ с мощным напором, кухонное оборудование. Что теперь со всем этим будет? Кому на самом деле это принадлежит? Не ей, это уж точно. Все, что остается Мэрион, это запереть квартиру и уйти. Если у человека есть собственность стоимостью в пару миллионов, разве в определенный момент он не захочет предъявить на нее права?

Генри смотрел на письмо Делии Каннинг и не верил своим глазам. Он отложил его, потом снова взял в руки, перечитал — там по-прежнему было написано то же самое.

В кабинет вошла Роуз:

— Там этот Марк звонит. С телевидения.

— Я не желаю с ним разговаривать, — сердито бросил Генри, помахав письмом. — Вот что я получил от миссис Каннинг. Кажется, проект закрыли. Отменили. Положили под сукно. Потрачено столько времени. Я не желаю разговаривать ни с кем из сотрудников миссис Каннинг.

— Вообще-то, он не от нее сейчас звонит. Говорит, что по личному делу, и, кажется, догадывается, что вы не очень хотите с ним разговаривать.

Марк не просто догадывался, а точно знал. Он знал о письме, потому что читал его в офисе Делии.

Он был там, когда она посмотрела отснятый за день материал и сказала:

— Все, хватит. Он нам не подходит. Стоило попробовать — но… нет.

Может быть, Делии Генри и не подходит, а вот Марку вполне. У него тут свой интерес. Он предложит фирме, конкурирующей с Би-би-си, сделать фильм о выдающихся личностях в истории: Макколее, Карлайле, Тревелиане, Тони, Нэмире и других. Рабочее название «Динозавры», хотя, если выгорит, придется придумать что-нибудь другое, посерьезнее. Проект рискованный. Все эти материи слишком сложны для все более и более омещанивающегося телезрителя, но попробовать стоит. Работать будет интересно, наберется материал для статьи, а то и для целой книги. Марк рассматривал свои отношения с телевидением как легкий флирт. Он всерьез намеревался заняться научной карьерой, как только представится удачный момент. Нет, сидеть почасовиком в каком-нибудь захолустье Марк не намерен. Ему нужна либо работа в университете, входящем в двадцатку «Рассел», либо ничего. Пока надо выжидать и налаживать связи с людьми, которые в дальнейшем могли бы ему помочь. Кафедра к сорока годам — вот его цель. Когда-нибудь, возможно, должность проректора, если, конечно, у него обнаружится склонность к административной деятельности.

— Я очень хорошо понимаю ваши чувства, — говорит Марк Генри. — Сугубо между нами, все знают, что Делия несколько… непоследовательна. Не всегда принимает здравые решения. Но в конечном итоге все даже к лучшему. У меня есть план, с которым мне хотелось бы вас ознакомить, идея, проект, в котором я, честно говоря, не вижу никого, кроме вас. Можно ли с вами увидеться?

Генри чувствовал себя оскорбленным, униженным. Он не привык, чтобы с ним так обращались молоденькие выскочки. А юноша-то, кажется, изменил этой Делии, теперь критикует ее, и это, конечно, приятно Генри. Но к чему он клонит?

— Надо посмотреть, что у меня там по расписанию, — проворчал Генри. — Поговорите с моим секретарем. Этим она занимается.

13.

О Джордже Харрингтоне сказали в шестичасовых новостях, в конце. Она поймала только самый хвостик: «Банкир Джордж Харрингтон арестован на Бермудах за незаконное использование внутренней информации…».

Мэрион услышала это у себя на кухне, когда рассеянно резала лук, думая вовсе не о супе, а о счетах, о долге банку и снова о счетах. Сначала она просто услышала эти слова, но не ухватила их смысл. А когда поняла, нож выпал у нее из рук.

Незаконные операции с ценными бумагами?

Значит?.. Да-да теперь понятны эти его сделки. Он покупал и продавал, располагая внутренней корпоративной информацией, извлекал выгоду, а это незаконно.

Арестован.

Джордж Харрингтон в тюрьме, а это значит, что искать его бесполезно. С ним теперь не поговоришь, по крайней мере в обозримом будущем. Джордж Харрингтон аккуратно устранился, или кто-то помог ему это сделать. Когда-нибудь он объявится, будет судебное разбирательство, после которого Харрингтон либо снова отправится в тюрьму, либо нет, но в любом случае ему будет не до Мэрион, так что об этом можно забыть. Надо подумать о том, как попытаться вернуть то, что принадлежит ей. Это будут бесконечные письма, возможно, понадобится адвокат, все займет целую вечность. А сейчас она остается с огромным долгом банку, который невозможно погасить, если не объявится надежный клиент.

Как можно так поступать с кем-то? Вот хоть с ней. Легко, потому что Джордж Харрингтон и ему подобные не поступают с другими так, как те могли бы поступить с ними. В случае чего они действуют по принципу sauve qui peut, то есть спасайся кто может. Джордж Харрингтон и не вспомнит о ней никогда. Спасибо тебе, дядя Генри, за этого субъекта. За тот благословенный ланч, на котором Мэрион вообще не должна была присутствовать.

Она не собиралась рассказывать Генри о Харрингтоне, но за воскресным ланчем у нее вдруг возникло такое искушение.

Ей точно было не до этого ланча, но Генри настаивал:

— Мне нужно общение, дорогая. К тому же Корри обещала рагу из бычьих хвостов.

Искушение возникло из-за нытья Генри, которое сопровождало консервированный томатный суп и рагу из бычьих хвостов.

— Они откровенно выбросили меня на свалку, а я не привык к такому обращению. Я бы никогда не стал связываться с этими людьми, не подумал бы так подставляться. А все из-за Манчестера.

С несвойственной ему откровенностью Генри поведал, что испытанное им тогда унижение заставило его задуматься о том, как восстановить свою репутацию.

— Если бы та лекция прошла так, как должна была, мне бы и в голову не пришло податься на телевидение.

«Надо же, он жалуется на Манчестер, — подумала Мэрион. — Мне-то что тогда говорить!».

Тут она и рассказала о квартире, о Харрингтоне и его исчезновении.

Генри, к его чести, проявил сочувствие:

— Черт знает что такое! Человек без всяких моральных устоев. Банкир, ты говоришь? Никогда не имел дело с такими людьми, разве что по необходимости. Ты должна обратиться в соответствующие инстанции.

— Да, — устало произнесла Мэрион.

— Лорд главный судья — мой бывший студент. Я мог бы замолвить за тебя словечко.

Мэрион ответила, что вряд ли это дело уровня главного судьи.

— Я все сделаю, дядя Генри. Как-нибудь. В конце концов все уладится.

— Мы с тобой — жертвы обстоятельств, — сокрушался Генри. — Я никогда не доверял мимолетным знакомым ни в личной жизни, ни в делах. Все эти случайности всегда только вредили истории. А вот и Корри. Это ведь рисовый пудинг, я не ошибся? Отлично! От случайностей все всегда идет наперекосяк. Непредвиденное происшествие, внезапная смерть — не будь таких вещей, история двигалась бы плавно и гладко. Не случись той манчестерской неудачи — мы с тобой были бы осторожнее.

«Я-то всегда осторожна, — со злостью подумала Мэрион. — Дядя Генри хоть когда-нибудь живет в реальном мире?».

— Да, немножко, совсем чуть-чуть, спасибо, Корри. Десерт бесподобен, но я уже и так слишком много съел. Однако оказывается, что из случайностей все же можно извлечь какую-то пользу. Взять хотя бы этого мальчика, как там его… кажется, Марк. Он работал на эту Каннинг, но, насколько я понимаю, решил уйти от нее. Был у меня на днях. Кажется, намерен сделать мне одно многообещающее предложение.

Марк приехал утром и сразу принялся налаживать отношения с Роуз.

— Да, кофе — это замечательно! Как мило с вашей стороны! Но только если лорд Питерс тоже будет. Какая очаровательная комната с собственной неповторимой атмосферой. Мне она еще в первый раз ужасно понравилась. Это книги создают атмосферу, не правда ли?

Никто никогда не называл кабинет Генри очаровательным. Польщенный ученый провел для Марка целую экскурсию: инскрипты, клеймо Джиллрея, бюст Уолпола. Роуз ушла варить кофе, составив себе впечатление о Марке.

«Своего не упустит, — подумала она. — Пока непонятно, что ему здесь надо, но мы, без сомнения, это скоро узнаем».

Марк, по правде говоря, и сам пока не до конца понимал, что ему здесь надо. Его изначальный энтузиазм насчет проекта об отцах истории несколько увял после разговора с предполагаемым продюсером, который не проявил к этой идее ни малейшего интереса. Марк был не из тех, кто тратит время на сомнительные проекты. Он уже подумывал о том, чтобы послать телевидение подальше и вернуться к академической карьере. Сначала он хотел отменить встречу с Генри, но потом какой-то инстинкт подсказал ему, что сохранить это знакомство полезно.

Осмотревшись в кабинете Генри, в котором вновь проснулось презрение к средствам массовой информации, Марк понял, что хозяин дома — далеко не нищий. Это был чисто академический интерес. Марку не важны были деньги ради них самих, только в качестве ступеньки к тому, чего он хотел, — сделать себе имя в университетской среде.

Разумеется, Генри был каким-то странным образом привлекателен для Марка, хотя попробуй кто-нибудь уличить его в этом, молодой человек обиделся бы. Подобно Генри, он рассматривал занятия наукой как способ выделиться. Сделайся непререкаемым авторитетом в определенной области — и вот тебе известность. Неважно, в какой области, главное, чтобы было не слишком много соискателей твоего уровня. Марк подумывал вплотную заняться шотландским Просвещением — наводнить рынок статьями, потом выпустить книгу, немного переработав свою диссертацию, чтобы не слишком напрягаться, растолкать конкурентов, намекнув, что всем им пора на пенсию. На это потребуется время, так что пока надо найти какую-нибудь должность или другой источник денег.

Генри был рад узнать, что Марк тоже разочаровался в телевидении.

— Правильно, что решили убраться оттуда. Можно ради развлечения попробовать в молодости, но для серьезного человека это не занятие. Конечно, в вашем возрасте и у меня были разные завихрения…

Марк уже понял, что Генри успел позабыть о конкретном поводе прихода Марка и рассматривал его просто как визит вежливости. Тем лучше. Не надо будет ничего объяснять.

Генри заговорил о своих мемуарах:

— Теперь, счастливо отделавшись от мисс Каннинг, я, конечно, сосредоточусь на своих мемуарах. — Тут он сделал паузу и вопросительно взглянул на Марка. — Вы, кажется, говорили, что задумали какой-то проект. Напомните мне…

Боже! Марк на ходу перестроился:

— Меня живо интересуют ваши мемуары. По-моему, стоило бы поместить отрывок в какой-нибудь газете, так, просто попробовать.

Генри, конечно, нашел, что это прекрасная мысль. Он достал то, что уже было распечатано, рассказал, какие архивные материалы использовал, указал на целые полки папок и коробок, набитых бумагами, и подвел Марка к шкафу, чтобы тот посмотрел на все своими глазами. Генри наугад вытаскивал какую-нибудь папку, из нее сыпались листы, Марк подбирал их.

Генри ахал и качал головой:

— Никогда ничего не найти, вот беда.

— Правда? — задумчиво спросил Марк.

Он действительно задумался. Да, похоже, тут и правда трудно что-то найти. Занятно, занятно…

За последующие полчаса Марк вполне оценил потенциальную ценность архива и проявил весьма конструктивный интерес к бумагам Генри.

— При наличии хорошего каталога и указателя найти тот или иной документ было бы довольно просто… Если навести здесь порядок, это помогло бы вам в работе над мемуарами.

— Да, — беспомощно вздохнул Генри. — Вы совершенно правы.

— Если я смогу быть чем-нибудь полезен, — пробормотал Марк.

Итак, они договорились. Марк бегло оценил объем работ и решил, что смог бы разобраться с архивом за несколько недель, максимум за пару месяцев. Если взяться по-настоящему. Но он не намерен поступать так. Это будет длительный, тягучий процесс, а материалы архива тем временем станут подпитывать его, Марка, собственную работу. Часть дня он будет лениво и неторопливо разбирать бумаги Генри, а остальное время заниматься шотландским Просвещением.

Марк объяснил Генри всю сложность задачи:

— Современная база данных требует тщательной разработки. К счастью, у меня есть некоторый опыт… Такой богатый архив нельзя разбирать в спешке.

Генри понравилась идея базы данных. Он взглянул на шкаф и на секунду представил себе на его месте суперсовременное оборудование XXI века. Генри прямо-таки увидел, как из этого агрегата туманных очертаний выплывает ноток его мемуаров — навстречу восторженным отзывам критиков.

Марку потребовалось некоторое время для того, чтобы подвести Генри к мысли о том, что ему надо будет что-то платить. Он пробормотал что-то про финансирование — не очень привычный для Генри термин.

Когда монетка все-таки упала в прорезь автомата, Генри попытался отмахнуться от проблемы как от чисто технического вопроса:

— Конечно, мой мальчик, разумеется. Как вам удобнее. Обсудите это с Роуз.

Марк сразу понял, что это плохая идея.

— Будет гораздо лучше, если мы обговорим это с вами.

Сумма, к которой они в результате пришли, оказалась гораздо больше той, на которую рассчитывал Марк.

— Прекрасно! — сказал Генри. — Итак, когда вы смогли бы приступить?

— Архивист! — Роуз в сердцах звякнула крышкой о кастрюлю.

Кошка в ужасе выбежала из кухни. Шарлотта промолчала. Сейчас лучше воздержаться от комментариев.

— Не буду ли я так добра взять эти две дюжины папок, не приберусь ли в гардеробной, чтобы он мог устроить там свой кабинет, и можно, он будет называть меня Роуз? Сделайте такое одолжение! Даже Генри теперь просто Генри, а никакой не лорд Питерс. Прочно обосновался.

— Молодой? — рискнула спросить Шарлотта.

Роуз фыркнула.

— Тридцать, а косит под двадцатичетырехлетнего. Мальчишеский шарм. — Она распахнула духовку, вынула сковородку с лазаньей, бухнула ее на подставку. — Джерри! Ужин…

Пришла и кошка, опасливо прячась за Джерри. Роуз разложила лазанью по тарелкам.

— Ему нужно место для бумаг, а я, дура, вспомнила, что на чердаке был стол. «Ой, Роуз, какая блестящая идея! Пойдемте принесем его, да? Здесь темновато, Роуз. Можно мне настольную лампу?» Натаскал кучу всего в гардеробную, и я теперь все время на это натыкаюсь.

— Кто… натаскал? — спрашивает Джерри.

— Его светлость нанял архивиста.

— А! — Джерри не стал продолжать, почуяв, что здесь проблема.

— База данных! С каких это пор она ему понадобилась? Он был совершенно счастлив, копаясь в своем старом шкафу.

«Все дело в территории, — подумала Шарлотта. — Он вторгся в чужие владения. Интересно, ее территория — это Лэнсдейл-Гарденс или его светлость лично?».

— Мои папки в идеальном порядке. Если он и туда сунет свой нос, будут большие неприятности. За последние десять лет у меня все безупречно.

— Вот бы мне так, — вздохнула Шарлотта, надеясь увести разговор в сторону. — По возвращении домой я планирую большую поисково-ликвидационную операцию. Кстати, сегодня утром я дошла до ворот и обратно без костылей!

Роуз вопросительно посмотрела на нее.

— И?..

— Просто прогресс, — смиренно пробормотала Шарлотта.

Роуз ничего не ответила и яростно набросилась на свою лазанью.

Примерно через минуту она вдруг сказала:

— Словари. Как ты думаешь, какой самый лучший?

— Словари? — радостно подхватила Шарлотта. — Некоторые считают, что Чеймберса, но я думаю — «Краткий Оксфорд».

В книжном магазине очень много словарей. Целая полка. Роуз и Антон курсируют вдоль нее, вынимая то один, то другой.

— Этот слишком тяжелый, — говорит Роуз. — Неудобно таскать.

— Таскать? — переспрашивает Антон. — Это я, кажется, знаю. Это значит «носить», да? Мне действительно очень нужен словарь.

— Может, вот этот? — Роуз почти выбрала, и они вместе склоняются над словарем.

— Я попробую что-нибудь найти, — предлагает Антон. — Скажите мне слово, какое я не знаю.

— Господи, что бы придумать?.. Харизматичный!

— Как это пишут? — Антон переворачивает страницы. — Да. Вот оно. — Он принялся с трудом продираться сквозь дебри букв: — «Харизма — особые личные качества, позволяющие человеку производить впечатление и влиять на большинство сограждан». Буду говорить своему мастеру: «Как жаль, что вы не сильно харизматичный».

Оба смеются. Кто-то, проходя, оглядывается на них. Что же такого веселого может быть в словаре?

Роуз понимает, что теперь станет относиться к словарям совсем по-другому. Теперь они всегда будут для нее чем-то волшебным, священным, значительным, тайным. Теперь это не просто словари, они — вот это мгновение, он, она, здесь, сейчас, вместе. Это «здесь и сейчас» теперь навсегда будет для нее связано с Коллинзом, Чеймберсом и «Кратким Оксфордом».

Шарлотта недовольна Генри Джеймсом. Вернее, она находит, что его сложные построения — это слишком для теплого дня в саду. Переходите к сути, хватит громоздить одно на другое. Очередное описание, новая цветистая фраза. Да, Шарлотта знала, что все это сложный, запутанный, интригующий процесс, настоящий лабиринт, но сегодня не способна была это воспринять.

Она отложила «Что знала Мейзи», взяла чашку чая, принесенную предупредительным Джерри. Он в сарае, возится с тем самым столом. Шарлотте слышно, как зять работает. А еще у него было включено радио — передают репортаж об игре в крикет.

Роуз куда-то умчалась с утра, очень озабоченная, сказала, что ей надо сделать кое-какие покупки.

Шарлотта вздохнула, ее захлестнула волна недовольства.

«Когда же я смогу пойти куда-нибудь в субботу утром или в какой-нибудь другой день? — думала она. — Жутко надоело прыгать на костылях. Как хорошо выйти, дошагать до автобусной остановки, ни на секунду не задумываясь, отправиться в парк, в город, в Королевскую академию или в галерею Тейт. Когда же я перестану быть такой зависимой, связанной по рукам и ногам, прикованной к одному месту?

Хватит бередить рану. С бедром гораздо лучше, ты это прекрасно знаешь. Уже добираешься до ворот без костылей, завтра попробуешь сходить в магазинчик на углу».

— Только не «Старбакс»! — говорит Антон. — Идем куда-то еще, хорошо? Может, вот это? Что вы скажете?

— «Эйфория». Странное название для кафе-кондитерской. Эйфория — это значит… ну, когда вы в приподнятом настроении, испытываете… счастье.

— Тогда я думаю, что это правильное место. — Он поворачивается к ней и улыбается.

Эта улыбка! Антон поддерживает свою спутницу под локоть на довольно крутых ступеньках. Они стоят у прилавка и смотрят на яблочный пирог, шоколадный торт, пирожные с клубникой и сливками, шоколадные эклеры.

— Капучино, пожалуйста, — говорит Роуз. — И… нет, нельзя. Я и так толстая.

— Вы не толстая. Я беру пирожные с клубникой и сливками.

— Ладно, хорошо. Они так соблазнительны, что невозможно удержаться.

Усевшись за столик, он достает из рюкзака словарь.

— Как вы сказали: «соблаз…нительны»?

— Нет уж! — протестует Роуз. — Если вы намерены погружаться в словарь всякий раз, как я открою рот, мы больше никогда не сможем поговорить.

— Хорошо. — Антон кладет словарь обратно в рюкзак. — Тогда погружаюсь в клубнику и сливки. Это лучший способ поговорить? Разговорный. Видите, я выучил слово «разговорный».

— Пригодится.

— Я учусь у ребят. В квартире, вечером. Они рассказывают, что такое разговорная речь. Что говорят на улице. В основном плохие слова. Неприличные. Но теперь я умею сказать «за тебя, друг» и «увидимся».

— Да, вы далеко ушли от «Диких вещей» и «Паутины Шарлотты», — улыбается Роуз.

— Детская книга, кроссворд, газета, реклама, слова моего племянника… Я учусь во всех местах.

— Повсюду, — поправляет она. — Это разговорное слово, причем вполне приличное.

— Спасибо. Я должен составлять список, вернее два: приличное и неприличное.

— Я составляла списки слов, когда мне было четырнадцать. Я помню: новые слова, взрослые слова, слова, чтобы повоображать.

— Какие это слова?

— Я вам не скажу, — отвечает Роуз. — А то опять появится словарь. Просто мне хотелось произвести впечатление на родителей. А это нелегко, если ты дочь учителей.

— Ваша мама — такая умная учитель. Она учит, а ты не замечаешь, что учишься.

— Учительница, — поправляет она. — Ой, послушайте, но ведь и я учу вас.

Он смеется:

— Вы должны. Я бы делал то же, если вы пробовали говорить на моем языке.

Она вздыхает:

— Вам не кажется… Вам не кажется иногда, что между нами как будто стена, потому что вы не говорите на моем языке, не думаете на нем?

Он смотрит на нее внимательным и долгим взглядом.

— Нет. Нет стены. Где стена?

В сарае все стихло. Вдруг появился Джерри, и вид у него был безутешный.

— Я сделал глупость. Испортил хороший кусок дерева. Ошибся в расчетах.

— Какая досада! Выпей еще чаю, чтобы успокоиться. Да и я бы не отказалась.

Он ушел, потом вернулся с чаем, сел рядом с ней, взял в руки Генри Джеймса.

— Боюсь, совсем не читал его.

— А я пристрастилась, — сказала Шарлотта. — Иногда отхожу, потом снова возвращаюсь. Сегодня почему-то он у меня не идет. Вот что интересно. Отношения с книгой, с ее автором иногда похожи на те, что возникают с людьми в реальной жизни, с друзьями, например.

Она подумала о приятелях Джерри, с которыми была знакома. Алан — с ним зять иногда играл в сквош. Билл, которого он подвозил на спевки хора. Временами заходил еще один однокурсник.

— С друзьями… — Джерри задумался. — У меня они все те же.

— Это делает тебе честь. А мои дружеские чувства нарастали и убывали. Вот сейчас я ощущаю себя виноватой, держу на почтительном расстоянии свою старую подругу.

— У меня их немного, — сказал Джерри. — Вот Роуз — другое дело… Она все время то по телефону с кем-то разговаривает, то встречается с кем-нибудь.

— Таковы женщины, — отозвалась Шарлотта. — Мы больше нуждаемся в откровенности, все рассказываем, делимся одна с другой. Мы любим дружить. Мужчины тоже, но как-то по-другому.

У Джерри сделался встревоженный вид, как будто он вступил на опасную территорию.

— Возможно, вы правы.

— Вот о чем вы разговариваете… с Аланом, например, или с Биллом?

— А-а, да не знаю… — Последовало явное замешательство. — Текущие дела, всякое такое. О работе иногда. О крикете, если в это время играют.

— Вот именно. Конкретные темы. Практические. Мужчины серьезнее женщин. Дамские разговоры довольно беспорядочны и куда более доверительны.

— Это касается некоторых мужчин, — уточнил Джерри. — И далеко не всех женщин.

— Конечно! Слишком грубое деление. Карикатура. Но все же что-то в этом есть.

— Беспорядочны…

— Да, разговор ради разговора. Непродуманный.

— Очень многие мужчины, которых я знаю…

Шарлотта засмеялась:

— По-моему, я завела тебя, Джерри. Ну что ж, ты хотя бы отвлекся от плотницкого дела. И все это получилось из-за Генри Джеймса.

Он снова взял книгу в руки.

— Кто такая Мейзи?

— Девочка. А что она там знала… или не знала — это приманка. Мне никогда не удавалось это вычислить. Может быть, потому и возвращаешься вновь и вновь к этой книге.

Он искоса посмотрел на нее:

— Так что вы тоже иногда не прочь вернуться к старым друзьям?

— Туше́, — смеется Шарлотта. — Молодец! А если я попрошу еще чая, это будет разгул, как ты считаешь?

Джерри протянул руку, чтобы взять ее чашку.

— Ни в чем себе не отказывайте. — Он снова искоса взглянул на нее и усмехнулся. — Тогда мы сможем продолжить этот беспорядочный разговор.

Роуз и Антон идут к метро. Она замедляет шаг, когда они проходят сквериком, где стоят скамейки.

— Остановимся на пару минут?

— Вы устали.

— Нет, просто… Ведь нет никакой спешки.

Они сели.

— Сегодня погружаюсь в словарь, — говорит он. — Мой племянник и ребята, они погружаются в пиво и разговорную речь. А я учу важные слова.

— Будут над вами смеяться?

— Конечно. Но смеяться… добро — я же дядя. Я делаю, что дядя делает, например читаю книги, теперь покупаю словарь. Они ко мне… как это?..

— Снисходительны, — подсказывает Роуз. — Нет! — решительно пресекает она его поползновение. — Только не смотреть в словарь!

— Тогда потом смотреть. Потом смотрю это слово и думаю о… сейчас. О вас.

— Да, — говорит она. — Да, я тоже буду думать. — Роуз отворачивается.

Он кладет руку на ее колено и тут же убирает ее. Несколько мгновений они сидят молча.

— День кончается. Как это? Дело… к вечеру? — говорит он. — Теперь не люблю это время, когда день кончается. Плохое время.

— Но мы хорошо провели этот день.

— Мы очень хорошо провели этот день.

— Когда-нибудь еще мы могли бы… — продолжает она.

— У нас может быть еще один день?

— Да, — отвечает она. — Да.

Позже, в пустыне бессонной ночи, Роуз думает: «А может быть у человека еще одна жизнь? Могла бы? Не думай об этом. Не надо».

14.

Джереми подгадал так, чтобы прийти в ресторан первым. Он хотел уже сидеть за столиком и смотреть на дверь, когда Стелла войдет. Вскочить, ждать ее стоя и выглядеть при этом взволнованным и радостным. Джереми тщательно выбрал ресторан: итальянское заведение с ненавязчивой музыкой и уютными полутемными уголками. Ресторан для ухаживаний. Как-то раз он водил сюда Мэрион, в самом начале знакомства. Ей тут не понравилось — что-то не то с декором.

Он видел, как Стелла входит, отдает пальто, осматривается. Какая она хорошенькая! Никогда раньше не видел этого платья — великолепный цвет, и так идет ей.

Она подошла.

— Здравствуй.

Стелла не сделала ни малейшего движения, которое можно было бы истолковать как готовность к поцелую, так что и он не стал предпринимать попыток коснуться губами щеки, просто улыбнулся и отодвинул ее стул.

— Стелла… Это чудесно, что ты пришла.

Они обсудили меню.

— Fritto di mare? Ты всегда любила дары моря. Я подумал, не заказать ли нам бутылочку? Фраскати?.. Или ты предпочитаешь красное вино?

В ожидании заказа они разговаривают о девочках. Стелла держится напряженно, осторожно, скрытно. Однако ему удается вызвать у нее улыбку семейной шуткой о пристрастии Дейзи к шопингу.

Еда. Фраскати. Стелла начала оттаивать. Он рассказал о нескольких экстравагантных клиентах. История о женщине, коллекционирующей винтажные шезлонги, вызвала ее смех. Еще Джереми рассказал ей о распродаже в том шропширском особняке, о портьерах от Уильяма Морриса, из-за которых он вступил в бой с одной непримиримой дамой. Разумеется, о том, что его сопровождала Мэрион, Джереми упоминать не стал.

— Я твердо решил, что не отдам их этой старой карге. Я давно ее знаю — настоящая паучиха, а портьеры были прекрасные, они слишком хороши для нее. Тебе всегда нравился Уильям Моррис, правда, дорогая?

Она что-то отвечала, явно оттаяв, сама рассказала пару забавных историй. У них получилось что-то вроде диалога. Вопрос возможного — а вдруг все-таки реального? — примирения не затрагивался. Но и о разводе они тоже не говорили. Просто с удовольствием обедали в обществе друг друга. Возможно, случайному наблюдателю они показались бы любовниками. Один раз он даже взял ее за руку, и она не отняла ее, то есть убрала, но не сразу.

В конце, уже когда он оплатил счет и они надели пальто, Джереми сказал:

— Дорогая, может, нам попробовать начать сначала?

Она смотрела в сторону, теребя пуговицу на пальто.

— Только чтобы Джилл не знала… И мистер Ньюсом.

Джереми едва удержался, чтобы не сказать: «Это не их собачье дело», но удержался и только кивнул:

— Конечно. Это между нами. Тобой и мной.

И началось. Телефонные звонки украдкой. Переписка. Однажды они прогуливались вдоль реки, взявшись за руки, и он поцеловал ее на набережной. Но о будущем муж и жена по-прежнему не говорили. Отлично, будем действовать по обстоятельствам. А пока и в настоящем неплохо.

Мэрион незачем знать об этом. У Джереми сложилось впечатление, что она в последнее время относится к их отношениям как-то невнимательно. Мэрион, судя по всему, готова воспользоваться любым предлогом, чтобы прекратить их. А он этого не хотел, нуждался в ней. Конечно, она в курсе, что Джереми не желает разводиться, но это одно дело, и совсем другое — узнать, что у него со Стеллой что-то вроде романа. Мэрион просто захлопнула бы дверь перед его носом.

Джереми вынужден был признаться себе, что тайные свидания с собственной женой приятно щекочут нервы. Как будто ты снова шаловливый юнец. Такие отношения придавали Стелле совершенно новое очарование. Она стала весьма привлекательной. Он-то представлял ее себе жалкой, подавленной, сломленной, а вот теперь сгорает от желания затащить Стеллу в постель. Но это значило бы привести ее в квартиру, весьма неромантичное место. Надо будет что-нибудь придумать.

Мэрион не могла погасить свой долг. Пришлось идти в банк с протянутой рукой. Цифры ужаснули ее. Она никогда раньше не была в подобной ситуации. И все из-за гнусного типа, охмурившего ее за обедом, на котором она вообще не должна была присутствовать.

Она проконсультировалась у юриста и услышала именно то, что и предполагала. Да, она может предъявить иск, и весьма значительный, но процесс будет длиться годами. Юрисконсульт обещал навести справки о Джордже Харрингтоне — «Мы хотя бы можем следить за его дальнейшей судьбой», — но вообще-то рекомендовал запастись терпением.

«Точнее было бы сказать — смириться», — подумала Мэрион.

Деньги тем временем утекали, словно кровь из раны, а притока никакого не было. Жены богатеньких субъектов так и не собрались заново отделать свои гостиные и спальни. Мэрион попробовала разослать рекламу своим прежним клиентам, чтобы напомнить о себе, прельстить их новыми тканями и обоями. Все тщетно. Она устала, издергалась, решила, что нужна передышка. Уехать на пару дней, отвлечься, перестать обо всем этом думать. Куда? С кем? Ну, с Джереми, вероятно. Он-то будет доволен. Мэрион не часто предлагала ему куда-нибудь вырваться.

Она позвонила ему.

— В эти выходные? Нет, дорогая, я не могу. Понимаешь, привезут товар с распродажи в Челси. Я должен быть на месте, принять все, разобрать. Такая морока.

Мэрион удивилась и почувствовала себя несколько уязвленной. Непохоже на него — отказываться от увеселительной прогулки. Ну да ладно.

«Не понимаю, что это со мной, — думала Стелла. — Почему я так странно себя чувствую. С чего так… взволнована. Должно быть, я сошла с ума. Что я делаю?».

— Знаешь, ты не приезжай, — сказала она Джилл. — Меня не будет на этой неделе. Пригласила в гости школьная подруга Мэри. Девочки? Нет, они не едут. Побудут у подруг. Всего пару ночей.

«Ваш муж по-прежнему непреклонен…» — писал ей Пол Ньюсом.

Генри пришлось признаться себе, что ему приятно присутствие Марка в Лэнсдейл-Гарденс. Его утра теперь оживляли внезапные вопросы Марка. Молодой человек вдруг выходил из гардеробной, своего импровизированного кабинета, с какой-нибудь папкой в руке.

— Я только хотел спросить… Может быть, нам начать с расположения вашей переписки в хронологическом порядке? Так будет в дальнейшем легче вести поиск.

Генри решительно воспротивился даже намекам Марка на компьютерный вариант:

— Нет-нет, мой мальчик, никаких экранов. Только на бумаге. Я привык работать с листом бумаги.

Марк был сама уступчивость.

— Конечно-конечно, я вас понимаю. Мы составим старую добрую картотеку с перекрестными ссылками на папки. Если бы вы знали, как это будет удобно. Но только все надо делать не спеша и тщательно. Когда работаешь с таким обширным и разнообразным архивом, нужно быть очень внимательным, чтобы ничего не упустить.

Генри мурлыкал от удовольствия. Роуз, принося отпечатанные письма на подпись, в сердцах швыряла их на стол.

Марк был очень доволен своей новой работой. Утра в Лэнсдейл-Гарденс питали его дневные занятия диссертацией, помогали шлифовать тезисы для вполне вероятной публикации. Возможно, это будет монография, предваренная парой статей, чтобы возбудить интерес, заявить о себе как о перспективном ученом в области шотландского Просвещения. Составлять же каталог переписки и других бумаг Генри можно было очень неспешно. Старик, судя по всему, был счастлив уже тем, что ему оказывают внимание. Требовалось лишь более-менее регулярно умасливать его да еще выработать в себе способность к избирательной глухоте, когда Генри переходил в мемуарный режим. «Спасибо, я уже знаю о Исайе Берлине и Морисе Боура». Хотя на всякий пожарный случай стоило все же слушать вполуха — никогда не знаешь, что там еще выскочит.

Марк был прирожденный оппортунист. Все, чего он добился до сих пор, было результатом сочетания врожденных способностей, прилежания и умения не пропустить подходящий момент. В мир телевидения он проник после того, как Делия Каннинг пришла на встречу, организованную в его колледже. Он тогда как раз дописывал диплом. Марк воспользовался случаем, подошел после встречи и выразил свое восхищение. Мол, ее яркий рассказ о документальном кино произвел на него огромное впечатление, и так далее, и тому подобное. Он увивался вокруг нее, пока не убедился, что тоже произвел впечатление.

Потом благодаря Делии Марк вышел на Генри Питерса. Делия больше не представляла для него интереса, но некоторое время была полезна.

Марк обнаружил, что бумаги Генри — настоящая свалка сплетен и закулисной возни в академических кругах вперемежку с подобным же материалом из политической среды. Все это пересыпано вполне серьезными документами: заметками, статьями и набросками статей, списками литературы и конспектами. В этой куче барахтались люди — имена, имена, имена. Студенты, коллеги, друзья, враги, люди, занимавшие высокие посты и стремившиеся к таковым, все те, с кем Генри в тот или иной период жизни обменялся комплиментами или оскорблениями, а то и просто распил несколько бутылок кларета. С ними со всеми, живыми или мертвыми, надо было наконец разобраться.

Марк начал классифицировать имена, которые выуживал из болота: автор или получатель письма, коллеги, студенты, люди, обсуждаемые, похваленные, обруганные. Он наткнулся и на переписку с лидером лейбористов, недавно побудившую Генри атаковать редакторов газет. Марк прочитал ее с интересом, но, в отличие от своего работодателя, сразу понял, что этот политический скандал безнадежно устарел.

Марк не знал о мечте Генри восстановить свое доброе имя, но сам подыскивал какой-нибудь пикантный анекдот. Он подозревал, что здесь можно что-нибудь выловить, но история с лейбористом, пожалуй, не то, что ему нужно.

— Париж?! — воскликнула Стелла.

— Тебе кажется, что это слишком шаблонно, дорогая? Просто я подумал: оказаться в Париже весной, с тобой — о чем еще можно мечтать. Все так просто, если есть «Евростар». Раз, два — и мы там. Я заказал билеты. Рискнул.

Один из их телефонных разговоров украдкой. Стелла старалась сохранить их в тайне, следила, чтобы девочек не оказалось рядом, чтобы Джилл ни в коем случае не узнала каким-нибудь таинственным образом, перехватив телефонный разговор, например.

И вот они в чудесном маленьком бистро на левом берегу Сены, совсем рядом с отелем, где оставили вещи. Они только бросили сумки, взглянули на номер, и Стелла почувствовала, что краснеет при виде двуспальной кровати. Как будто она приехала сюда, чтобы изменить мужу с любовником.

— Ага. Canard à l’orange. Утка в апельсиновом соусе — одно из твоих любимых блюд, ведь правда? Или ты предпочтешь рыбу? — Джереми был нежен и внимателен.

Это напоминало ей давние счастливые времена, когда они только начинали куда-то ходить вместе. Джереми был такой особенный, не похожий на всех остальных, такой забавный и чудесный. Сейчас он ей снова таким казался. Где-то на заднем плане ее сознания бранилась Джилл, мистер Ньюсом предостерегал, сидя за своим письменным столом.

Джереми был на подъеме. Как все-таки забавно. Весенний вечер в Париже с хорошенькой женщиной, а то, что она много лет была его женой, только еще больше возбуждает. Конечно, в самом Париже всегда есть что-то волшебное. Интересно, оказывает ли город такое же влияние на парижан? Пребывают ли они постоянно на седьмом небе? Наверное, нет. Такая атмосфера сознательно культивируется для туристов. А французские женщины! Вон та девушка — боже мой! А вот эта дама за соседним столом, ей же не меньше пятидесяти, а вы только посмотрите на нее! Да, кстати, и Стелла выглядит очень даже неплохо, черное платье так удачно подчеркивает фигуру. Забудем о французских женщинах — слава богу, у нас есть свои.

Платье было экстравагантным. Стелла вдруг поняла, что ей совершенно нечего надеть, а Париж есть Париж, тут нужно что-то особенное. Она поспешила в свой любимый бутик. Платье было действительно дорогое, зато такое как надо. Джереми оно очень понравилось. И как им хорошо вместе — она так не смеялась уже целую вечность. Какой чудесный вечер. Но что же будет? Господи, что мы делаем?

Она сказала это вслух, за кофе, вдруг почувствовав недоверие к происходящему, даже панику.

— Что мы делаем, дорогая? — переспросил Джереми. — Мы просто чудесно проводим время и через пару минут вернемся в отель, где нам будет еще лучше. Но сначала немного пройдемся вдоль Сены. Не будем спешить, давай смаковать этот вечер. А чем займемся завтра? Поедем в Версаль? В центр Помпиду? Мне всегда нравился музей Клюни.

Он и сам не до конца понимал, что они делают. Что это? Примирение? Новый роман? Что бы ни было, это ужасно увлекательно. Зачем все портить анализом?

Мэрион поняла, что скучает по своим полякам, по их дружественности, приветливости. Теперь не надо было думать о квартире в Хэмпстеде, пропадать там днями, и в ее жизни образовалась пустота. Ни одного крупного проекта, вообще практически никакой работы. Средства массовой информации твердили, что она всего лишь жертва кризиса, такая же, как многие рабочие и служащие, все те, кто теперь не в состоянии оплатить ипотеку. Джордж Харрингтон шествует рука об руку с кризисом, и оба ухмыляются.

«Это не моя вина, — говорила она себе. — Я по-прежнему хорошо делаю свою работу. Я просто единичка, циферка в статистических колонках. Мой случай — одно из печальных последствий финансовых махинаций».

Мэрион от души надеялась, что Харрингтона поместили в сырую и неуютную камеру. Будут ему теперь эскалопы «Бриттани», филе «Джон Дори» и копченые цыплята в горшочке.

Но долг все рос, банк угрожающе ворчал и скалился, а притока средств по-прежнему не было. Что делать? Реализовать активы? Расширить ассортимент? Единственный ее актив — это дом, он же офис. Диверсификация? Что ж, это вариант. Но как, спрашивается, она могла расширить свое дело? Мэрион позвонила Джереми, ей нужно было с кем-то поговорить. Пригласила его вечером. Купила лосося, первую в этом сезоне клубнику, хороший сыр — подразним кризис.

Джереми был в приподнятом настроении, принес вино и раздражающую атмосферу ликования.

— Жизнь прекрасна, не правда ли!

Мэрион, которая в данный момент этого совсем не ощущала, пристально посмотрела ему в глаза.

— Как скажешь. Ну что, разобрался со своей чеширской распродажей?

— Чеширской распродажей? A-а, да. Открываю? — спросил он, взяв бутылку.

За лососем она сказала:

— Я подумываю о расширении сферы услуг. Заказов мало. Вернее, их совсем нет. Может быть, буду продавать кое-что в розницу. Можно попробовать поискать за границей — на французских барахолках, например. Мы могли бы заняться этим вместе. Для тебя там тоже нашлось бы что-нибудь интересное.

Джереми наморщил лоб:

— Что ж, это мысль. Конечно, евро сейчас довольно стабилен. Там платили бы лучше.

Она рассчитывала на больший энтузиазм.

— Еще у меня возникла идея превратить демонстрационный салон в магазин. Продавать вещи в розницу. Специализация — французский провинциальный стиль.

Он явно сомневался:

— Это целое дело, дорогая. А места тебе хватит?

— Надо будет подумать о расширении. О более просторном помещении.

Джереми поджал губы:

— Гм… Большие затраты.

— На тебя непохоже, — заметила Мэрион. — Мне казалось, ты любишь риск. Или ты думал, я сдамся? — спросила она довольно зло.

Он был оскорблен ее тоном и обиженно ответил:

— Вовсе нет. Просто я не хотел бы, чтобы ты потерпела крах.

— Это уже случилось. Я не могу придумать, как выпутаться из этой истории с банком.

— Не расстраивайся так! Ты всегда сумеешь обвести их вокруг пальца. Не волнуйся! Я уверен, со дня на день ты получишь хороший денежный заказ. Вот увидишь.

Было ясно, что на эту тему он больше говорить не хочет. Его опять охватила эйфория. Джереми почему-то стал рассказывать о музее Клюни в Париже, об удивительных гобеленах, о том, как ему пришла мысль сделать огромные фотографии этих гобеленов и завесить ими стены магазина, создать, так сказать, атмосферу. Это будет потрясающе…

Мэрион слушала молча. Она уже сожалела, что позвала его сегодня вечером. Давно пора понять, что способность к сопереживанию — не самая сильная сторона Джереми.

Марк продолжал неспешно работать над архивом. Иногда из этой кучи мусора вдруг раздавался голос. Чистый, ясный голос из 1965 года, например, потом из 1979-го или из 1985-го. Голоса жаловались, угрожали, спорили. Один особенно привлек его внимание: «…бессовестно… целые абзацы заимствованы… посягательство на интеллектуальную собственность… откровенный плагиат». Вот как? Плагиат? Марк прочитал дальше, потом еще раз просмотрел текст уже внимательнее. Автор письма был известный ученый, он переписывался с Генри в конце 1970-х. Речь шла о недавно опубликованной работе коллеги-историка. Корреспондент Генри уверял, что эта книга поразительно похожа на его собственную более раннюю публикацию по той же теме. Тот и другой давно мертвы, но их работы можно найти в соответствующих источниках. Марк всерьез заинтересовался.

Конечно, было бы куда интереснее, будь они живы. Разворошить этот муравейник. Но и так хватит на пикантную статейку в одном из научных журналов — подвергнуть сомнению классическую работу, усомниться в, казалось бы, незыблемой репутации, сделать так, чтобы его собственное имя стало знакомо читателю и, что важнее, научному миру. Разумеется, если Генри окажется сговорчивым.

Марк показал письма Генри.

Тот был слегка удивлен.

— Я и забыл обо всей этой возне, о препирательствах старика Джорджа Беллами с Картером насчет того, кто же из них написал монографию о парламентской реформе девятнадцатого века. Это, конечно, совсем не моя область, но моего мнения очень даже спрашивали. Беллами, помнится, хотел, чтобы я начал крестовый поход против Картера.

— И вы начали?

— Боже упаси! Нет, конечно. Мне было чем заняться.

— А он?

— Нет-нет, у него на это пороху не хватило бы. Беллами всегда был какой-то бесхребетный.

— Там действительно имел место плагиат, как вы думаете?

— Вполне возможно, — жизнерадостно кивнул Генри. — Этого всегда хватало. А почему вы спрашиваете?

Марк изложил ему свою идею статьи для одного из научных журналов, с использованием обнаруженных писем. Бросить тень на классический труд Картера о реформах. Затеять полемику.

Генри был заинтригован.

— Репутация Картера не устоит. Мне никогда не было до него никакого дела, должен сказать. Надеюсь, моя фамилия будет фигурировать в статье?

— Разумеется! Это нам на руку. Будет упомянут ваш архив, что явится своеобразной рекламой мемуаров. Это разожжет аппетит читателей, заставит издателей охотиться за рукописью.

— Отличная идея, мой мальчик. Какой вы молодец, что так внимательно разбирали документы и нашли это.

Марк скромно потупился. Он объяснил, что в статье хотел бы сначала порассуждать о плагиате вообще, а потом выйти на этот сравнительно недавний вопиющий пример и призвать читателей не всегда доверять устоявшимся авторитетам.

— Как по-вашему, стоит браться за это?

— Конечно! В интересах науки, — просиял Генри. — По-моему, следует распить бутылочку кларета и отпраздновать вашу находку. Попросите Роуз принести.

Пол Ньюсом стал вести себя не то чтобы нервно — это был не его стиль, — но сделался куда более настойчивым. «Принимая во внимание нежелание Вашего мужа идти на контакт, я вынужден предложить Вам попробовать поговорить с ним самой. Возможно, это окажется более действенным. Я знаю, что до сих пор сам был против этого, но в сложившейся патовой ситуации нам следует пересмотреть позицию».

Стелла встревожилась, прочитав это письмо. Итак, она должна убедить Джереми нанять адвоката, чтобы они могли оформить развод?

В Париже было изумительно. Так… романтично. Конечно, Париж сам по себе располагает к романтике, там по-другому и быть не может, но что-то подсказывало ей, что даже уик-энд в Суиндоне с Джереми был бы романтичным. Она написала Полу Ньюсому сдержанное письмо, где сообщала, что, возможно, ее муж за границей по делам. Иногда ему приходится выезжать, чтобы проконтролировать закупки. Увидевшись в следующий раз с Джереми, она рассказала ему о предложении адвоката, и они вместе посмеялись.

С Джилл все было гораздо сложнее. Та обнаружила несколько евро у Стеллы в буфете.

— Откуда это? Ты уже сто лет не была за границей.

Стелле пришлось изворачиваться:

— Так, завалялись. Наверное, можно обменять их. — Она почувствовала, что краснеет, и поняла, что Джилл это заметила.

Ее лицо просто пылало, а сестра пристально смотрела ей в глаза.

— Где, говоришь, ты провела этот уик-энд, когда не захотела, чтобы я приезжала?

— Моя школьная подруга, я же говорила…

Нет, бесполезно, она прокололась. Эти предательские евро на буфете!

— Стелла!.. — внушительно произнесла Джилл. — У тебя роман с кем-нибудь?

— Да нет же, нет, Боже мой! Что за подозрения?

Она краснела все гуще, а сестра продолжала есть ее глазами.

— Ты ведь не можешь не понимать, что любой твой прокол сведет на нет наши шансы на благополучный развод, выгодный для тебя и девочек.

Стелла протестует. Никакого прокола не было. Ни в чем она не оступилась. Ни в чем.

— Что ж, надеюсь, ты ясно представляешь себе последствия.

Джилл только укрепилась в своих подозрениях. Вот и в детстве Стелла никогда не могла найти в себе силы признаться в каком-нибудь мелком грешке. Теперь придется следить за ней. С этого дня Джилл будет контролировать каждый ее шаг.

Стелла все рассказала Джереми.

— Боже мой, твоя сестра! Но подумай, как забавно. Она подозревает, что у тебя роман. А ведь так оно и есть, верно?

«А если просто сказать ей? — думала Стелла. — И Полу Ньюсому тоже. Но если я им признаюсь, это будет означать, что я больше не хочу развода, прощаю Джереми и готова принять его обратно.

А я готова?».

— Нет, все-таки ужасно забавно! — продолжал Джереми. — Ладно, пускай подозревает, нам-то что. Послушай, дорогая, у меня идея. Ты не могла бы вырваться в город на ночь на этой неделе? Сходили бы на концерт. Мне что-то жутко захотелось музыки. Ты не могла бы пристроить девочек у подруг?

«Сколько это еще будет продолжаться? — думал Джереми. — Может, нам с ней пора просто поговорить и решить, что все забыто, что я переезжаю домой? Ведь именно этого я добиваюсь, верно?».

Верно?

15.

— Антон попросил перенести занятие, — сказала Шарлотта. — Он должен был прийти завтра, но, кажется, у него собеседование насчет возможной работы. Это хорошо, правда?

— Ммм, — промычала Роуз, явно погруженная в составление списка покупок.

— Что касается чтения, он делает просто поразительные успехи.

— Ммм.

— Думаю, теперь у него есть шансы получить хорошую работу.

— Ммм, наверное. — Роуз морщит лоб, добавляет в список еще один пункт.

Шарлотта озадачена. Какая-то неловкость витает в воздухе. Что это значит? Роуз надоело, что ее ученик приходит сюда?

— Если мы мешаем, — говорит Шарлотта, — то я могла бы заниматься с ним где-нибудь в другом месте. Я теперь вполне могу дойти до библиотеки. Нам будет там очень удобно.

— Ради бога, мама, вы совсем не мешаете! Пожалуйста, не ходи в библиотеку одна — это слишком далеко. Я же сказала, что схожу с тобой. — Роуз открывает холодильник. — Ну почему у нас никогда нет сыра?

— Кажется, у тебя телефон пищал. — Шарлотта старается быть полезной.

«Я думаю, Музей Виктории и Альберта будет хорошо, — пишет Антон. — Неотразимо. Видите, какое слово я знаю. Каждый вечер ныряю в словарь. Нет. Погружаюсь. Итак, мы погрузимся в Музей Виктории и Альберта. В субботу».

Шарлотта чувствует, что возвращение домой теперь дело совсем недалекого будущего. Нечего притворяться, что к ней вернулась прежняя самодостаточность. Например, она не может сама забраться в ванну и выбраться из нее, любая лестница — по-прежнему испытание, с хождением по магазинам и приготовлением пищи ей тоже придется нелегко. Но Шарлотта потихоньку, дюйм за дюймом, возвращается к тому состоянию, в котором пребывала перед тем, как жизнь столкнула ее с человеком, который решил, что и минуты больше не сможет прожить, не завладев ее сумкой.

То состояние представлялось ей теперь благостным. Она жила в своей квартире, могла делать все, что было в ее физических силах; когда видела людей на костылях, жалела их. Казалось, это было только вчера и в то же время целую вечность назад. Старость любит выкидывать такие фокусы с временем. Оно больше не надежно, по-прежнему неумолимо движется, но то бежит бегом, то почти засыпает. Чаще, конечно, первое. Шарлотта недавно читала книгу «Почему чем старше вы становитесь, тем быстрее идет жизнь». Психолог, написавший ее, пытается объяснить этот всеми признанный феномен. Убедительным кажется толкование, связанное с меняющейся природой нашего опыта. Когда мы молоды, преобладает новое. Мы делаем, видим, чувствуем, пробуем его день за днем. Это тормозит время. Оно как бы зависает, пока мы переживаем каждый новый опыт. В старости мы, грубо говоря, все это уже проходили. И там бывали, и это делали. Вот время и просвистывает мимо. Ах, длинные-длинные дни детства!

А теперь Шарлотта вступила на ленту эскалатора, который без остановок едет вниз. Мы прекрасно знаем, куда именно, но лучше на этом не зацикливаться. Хватит и того, что время ужасающе предсказуемо, кроме, разумеется, тех случаев, когда оно не хочет таким быть. В бессонную ночь, например, или в день, когда боль взбрыкнет, закусит удила, а каждый час становится испытанием на прочность. Шарлотта прожила в доме Роуз очень недолго, но и это время разбито на невыносимо тягучие, длинные часы.

Сегодня боль торжествует, исполняет бравурные марши. Болит спина, бедро ей вторит.

«Важно помнить, что это не навсегда, — напоминает себе Шарлотта. — Завтра все может быть по-другому. Мы еще спляшем, фигурально выражаясь, разумеется. Думай о хорошем».

Время ланча. Роуз придет позже, она встречается со своей подругой Сарой. Шарлотта готовит себе салат и пробует думать о хорошем. Ее уносит в область воспоминаний, как это теперь часто бывает. Что может быть позитивнее их? При этом хорошие вытесняют плохие. Том. Они едут в машине, Том за рулем. Он кладет руку ей на колено, и это означает: «Мы едем вместе. Как здорово!.. Кстати, я люблю тебя». А куда они тогда ехали? Одна мысль перетекает в другую по таинственным законам свободных ассоциаций. Вот Шарлотта идет из библиотеки домой, везет маленькую Роуз в колясочке, на минуту на что-то отвлекается, а потом видит, что дочка с наслаждением комкает в руках коричневый пакет с овощами. Элизабет Боуэн и Айрис Мердок уже заляпаны раздавленными помидорами.

Почему в ее памяти сохранились именно эти моменты? Ладно, уцелели, и слава богу. Эти нити и связывают ее с жизнью. В конце концов остается лишь горстка образов — на первый взгляд бессвязных, случайных. Хаос, вы скажете, но именно этот хаос и делает каждого из нас личностью. Индивидуальностью, выражаясь профессиональным языком.

Этой своей индивидуальностью Шарлотта, как щитом, закрывается от боли. Та в ответ зловеще скалится. На десерт Шарлотта выбирает фруктовый йогурт.

— Ты помнишь, как была влюблена? — спрашивает Роуз.

Сара задумывается.

— Смутно. Кажется, тогда я временно потеряла рассудок. Давно это было! — Роуз кивает и слышит: — Почему ты спрашиваешь? A-а, знаю! Собираешься написать дамский роман.

— Если бы, — вздыхает Роуз. — Нет, просто думаю… о том, о чем давно не размышляла.

— Сколько же раз с тобой это случалось?

Роуз прикидывает:

— Два с половиной. А с тобой?

— Надеюсь, Джерри не является как раз половиной. Со мной? Дай подумать… Три целых и шесть десятых раза. Шесть десятых — это учитель физкультуры в школе, правда, я тогда заболевала ангиной с высокой температурой, чем, возможно, все и объяснялось.

— Моя половина — это бойфренд моей лучшей подруги в колледже. Мне удалось подавить свое чувство ради нашей с ней дружбы.

— Что еще мы не обсудили? — задумчиво проговорила Сара. — Дети? Тут я вообще ничего не понимаю. Не могу сформулировать, на что это похоже.

— Ты имеешь в виду, быть ребенком?

— Это-то уж точно. Они же иностранцы — дети. Мы просто не могли быть ими. Боже мой! Большая часть жизни ухнула в какую-то черную дыру.

— Тем лучше, — поспешно заметила Роуз. — Представь, каково было бы нести на себе весь этот груз.

— Остались какие-то кусочки и клочки. А с чего мы начали? Ах да! С любви.

— С любви, — говорит Роуз. — Дурацкие мысли. Чья очередь платить за кофе?

— Думаю, я не получаю эту работу, — сказал Антон. — Это маленькая фирма. Есть другие люди, которые пришли. Но интервью прошло довольно хорошо. Мне не стыдно.

— Хорошо. Просто прекрасно, — просияла Шарлотта. — Вряд ли могло повезти с первого раза. Надо приобрести некоторый опыт. Итак, что вы читали?

— Неинтересное чтение, — скорчил гримасу Антон. — Налоговые правила. Я должен знать больше о налогах в Великобритании, чтобы быть хорошим бухгалтером. Так что прощайте, рассказы. На пока.

— На время, — поправила она.

Они ведь уже успели перейти от детских книжек к серьезным рассказам.

— С романами проблема в том, что они длятся и длятся, — сказала ему тогда Шарлотта. — Вы читаете с каждым днем все лучше и лучше, но все-таки роман вам пока не осилить. Вы еще не готовы к этому. Придет черед «Войны и мира», но пока не время. Теперь вам нужно, как, впрочем, и нам всем, научиться понимать суть. Дочитать рассказ и понять, в чем его смысл.

В прошлый раз она дала ему антологию рассказов.

— Но сначала, перед налоговыми правилами, я закончил рассказ, — сообщил Антон. — «Влюбленная в демона». Дошел до конца, но все равно не уверен, что понял, что там в конце.

— Конечно, — кивнула Шарлотта. — Это тот рассказ о призраках, да? Эта двойственность в конце очень эффектна.

— Простите? Как? Двой…

— Я имею в виду, что возможна не одна, а две интерпретации… два понимания концовки.

— Да, конечно. — Антон задумался. — Так и мы живем. Всегда есть больше одного способа посмотреть на то, что происходит.

— Вот именно. Да и до конца мы частенько не добираемся. Сейчас модна такая устрашающая формулировка: «закрыть тему». Некоторые, видимо, считают, что это возможно и даже полезно.

— Думаю, я хотел бы закрыть тему стройки, — улыбнулся он.

— Нет, это совсем другое! Вы хотите уйти со стройки, двигаться дальше, и, конечно, будете это делать. Но в каком-то смысле вам от этой стройки уже никуда не деться. Она останется частью вашего жизненного опыта. Навсегда.

— Пускай, — согласился Антон. — Если только мне не надо больше поднимать и копать, быть грязным. Если закрыть тему нашего мастера.

— Уверена, вы это сделаете, — улыбнулась она. — Уже почти сделали. А сегодня мы, пожалуй, займемся кое-чем даже более практическим, чем налоговые правила. Вот брошюра, манифест партии консерваторов. Я вовремя успела вытащить его из ящика с макулатурой. Если вы собираетесь прожить в этой стране долго, вам надо познакомиться и с языком политиков.

— С Музеем Виктории и Альберта проблема в том, что никогда не знаешь, с чего начать, — сказала Роуз. — Здесь так много всего.

Они стояли у входа. Их сумки уже просветили, добровольные пожертвования они сделали.

— Вместе мы сможем все, — произнес Антон.

Роуз удивленно воззрилась на него:

— Что?

— Простите. Это у меня в голове. Это я читал с вашей мамой. Политика. В этих залах японцы и китайцы. Может быть, тут и начнем? Мы честолюбивы и оптимистичны.

— Надеюсь, мне не придется провести целый день в обществе Дэвида Кэмерона. Какие странные идеи бывают иногда у моей мамы, — рассмеялась Роуз.

— Нет-нет, это хорошо. Я учу новый стиль речи, но думаю, политики везде говорят одно. Они всегда обещают.

В музее было полно посетителей.

— Вообще-то, нам стоило бы сначала пойти куда-нибудь, где поспокойнее, — сказала Роуз. — Может, подождем с японцами? Как насчет… костюмов, например?

Антон явно сомневался.

— Керамика? Фарфор? — предложила Роуз.

— Это мне нравится. У меня друг дома делает керамику.

В галерее, где экспонировались керамические изделия, народа и в самом деле было поменьше. Роуз и Антон бродили от стенда к стенду. Блюда, чаши, кувшины, супницы, вазы, фигурки разных стран и времен. Глаза разбегались от обилия цветов и форм.

Время от времени они останавливались, чтобы восхититься и обменяться несколькими фразами, пока не оказались в отдаленном зале с весьма удобными диванчиками. Антон и Роуз сели на тот, с которого можно было любоваться английской посудой XVII века. Свет струился сквозь застекленный купол крыши. Вокруг никого не было.

— Хорошее место. Как раз для нас, — заметил Антон, глядя на сервиз с множеством тарелок разных размеров. — Как вы думаете, хозяева этим пользовались? Или просто смотрели?

— Представьте себе, как аккуратно надо было мыть посуду, — сказала Роуз.

— Они очень красивые. Цветы, нарисованные люди. Вот эта птичка. Мой друг делает только коричневые горшки. Красивой формы, но только коричневые.

— В семнадцатом веке тоже делали коричневую посуду. Посмотрите. Вон там.

— Я так чувствую, как будто здесь очень много людей, — сказал Антон. — Все те, кто делает эти вещи и пользуется ими. Очень тихие люди. Как призраки.

— Они умерли, сохранились только вещи, которые гораздо прочнее нас. Даже фарфор. Странно подумать, что мои чашки переживут меня, пусть даже и не будут стоять в музее за стеклом.

— Те чашки с голубым и серым рисунком? Я как-то пил из них чай с вашей мамой.

Роуз кивнула, помолчала несколько секунд, а затем, стараясь не смотреть на него, добавила:

— Вообще-то, я не сказала маме, что мы с вами встречаемся сегодня.

— Мне кажется, я понял это, а потому тоже не сказал. — И он не без некоторой неловкости, но спокойно спросил: — Она… не поймет?

Роуз помолчала, потом ответила:

— Наоборот. Поймет.

Их взгляды встретились.

— Может быть, довольно с нас посуды. Пойдем? — предложила Роуз.

— Вы не хотите говорить… об этом?

Она покачала головой.

— Да. — Он порывисто вздохнул и на секунду положил руку на ее запястье. — Да, может, лучше об этом не говорить. Только вот… Я хочу сказать вам: когда я с вами, то начинаю думать, что вдруг смогу жить в этой стране, сделать себе здесь новую жизнь. Я благодарю за это. Я благодарю за… — Антон улыбнулся, подбирая слова. — Вы добры к иностранцу и… я благодарю вас.

— Перестаньте! — не выдержала Роуз. — Вы прекрасно знаете, что это все не то.

Он помолчал.

— Да, знаю, но должен так себе говорить.

Послышались чьи-то шаги. Они были уже не одни. Две женщины рассматривали блюда, покрытые соляной глазурью.

Роуз встала:

— Пойдемте. Мы еще ничего не видели.

В зале ювелирных украшений они любовались брошками в стиле ар-нуво.

Роуз думала: «Ну вот, теперь все вышло наружу. Нет, это не было высказано, но все равно обнаружилось, и теперь ничего не может быть как прежде».

Ей хотелось взять его за руку. Ведь другие люди делают это. Но им нельзя, нет. Можно ли чувствовать себя одновременно такой счастливой и такой грустной? Значит, можно.

Рассматривая венецианский хрустальный кубок с гравировкой, Антон вдруг вспомнил о бывшей жене. Он не думал о ней уже давно. Она возникла на мгновение, просто как напоминание об утраченном чувстве.

«Я забыл, что это такое — чувствовать. А сейчас вспомнил. Я отвык. И вот чувствую то, что не должен чувствовать».

Потом они сидели во внутреннем дворике и пили кофе. Было солнечно и тепло. Викторианская кирпичная кладка, фонтан. Дети играют, перекрикиваясь звонкими голосами.

— Так много людей. Так много языков. Слышу французский, немецкий, японский, итальянский, — сказал Антон.

— Еще какой-то из скандинавских. Сзади. Этот музей — настоящий полиглот. Вот хорошее слово в вашу копилку. Полиглот — тот, кто говорит на многих языках. Я и забыла, что знаю это слово.

— Скажу мастеру, что эта стройка — полиглот. Думаю, он ответит мне: «Иди к черту». Это я узнал от племянника. Это грубо, я думаю?

— Довольно грубо, — согласилась Роуз. — Но все зависит от того, кто это говорит и кому. Между друзьями приемлемо, если, конечно, считать это шуткой.

— Мастер на стройке не есть мой друг, и он не шутит. Так что это будет грубо. Но на стройке так много грубости, что никто не замечает.

— Извините меня, конечно, но вы немного зациклились на этом мастере, на том, как не любите его.

— Потому что он попал в мою жизнь случайно. Этот человек не должен быть в ней.

— Обо мне тоже можно так сказать, — возразила Роуз, глядя вдаль, на стрельчатые окна, перекрученные колонны, фигуры на фризе.

— Он плохой случай. А вы… вы — то хорошее, что со мной здесь случилось, — улыбнулся Антон.

Эта улыбка! Ей опять пришлось отвести глаза.

— Я думаю, все встречи случайны, — возразила она и подумала: «Да и все браки». — Их могло бы не быть.

— Да, если вы не верите в — как это?.. — то, что точно произойдет, что придет, что должно прийти.

— Судьба.

— Вы так это называете? Нет, думаю, что я не верю в это.

— Пожалуй, хуже было бы, если бы верили. Нет спасения. Однако вы всегда можете рассчитывать, что вам улыбнется удача.

— Сегодня так и вышло. Я с вами в этом милом музее и думаю, мы много еще не посмотрели. Так что, может, походим тут. — Он встал. — Тогда я забуду про мастера, и, может, на следующей неделе мне улыбнется удача на интервью. У меня будет другое интервью, я говорил вам, да?

Она тоже встала.

— Да, говорили.

Они пошли к мусульманам. Потом в китайские залы. Взяв с собой все, что теперь поняли, хоть и не высказали.

Роуз смотрит на свою мать и не видит ее. Мысли Роуз далеко.

— Звонила Люси, — говорит Шарлотта. — Просила, чтобы ты с ней связалась.

— Люси?

— Люси.

Роуз продолжает смотреть на Шарлотту. Секунду. Две. Потом с размаху плюхается обратно в свою жизнь, вновь оказывается на собственной кухне.

— А! Правда? Звонила? — Она залпом допивает чай и встает. — Спасибо. Я ей позвоню.

В последнее время она как будто отгородилась от дома, от семьи, от всего.

— И еще… — говорит Шарлотта, но Роуз уже вышла из комнаты.

Через пару минут она возвращается, уже в пальто, с сумкой.

— И еще одно, — пытается все же договорить Шарлотта. — Извини меня, я разбила чашку. Ту, с голубым и серым рисунком. — (Роуз смеется). — Я рада, что ты смеешься. Мне казалось, ты очень дорожишь ими, — произносит Шарлотта.

— Не очень. Я не собиралась завещать их Люси, — продолжает смеяться Роуз. — Мама, мне надо бежать. Меня ждет Генри, он не любит, когда я опаздываю. Постоянно носится с этими своими мемуарами! А этот Марк — настоящая заноза. Ну, пока, я побежала.

Шарлотта выбрасывает в мусорное ведро черепки. Почему дочь смеялась? Она весьма странная в последнее время — такой Роуз Шарлотта раньше не знала. Но кто может похвастаться тем, что знает своего ребенка? Конечно, кое-что нам известно: самые типичные реакции, черты характера, унаследованные от нас же. Остальное непроницаемо. И это правильно. Мы их родили, да. Но проект не наш.

Роуз чем-то взволнована? Возможно. Ведь почти все люди постоянно волнуются. Вполне человеческое состояние. Люси? Джеймс? У самой Роуз какие-то проблемы? Нет, она сказала бы. Видимо, ничего серьезного. Но все равно Шарлотта беспокоится за нее. Да, конечно, и это тоже вполне естественно. По десятибалльной шкале беспокойств тревога за детей — это десять баллов. Денежные дела — пять-шесть. Здоровье — колеблется в зависимости от степени серьезности проблемы. Расстраиваться из-за мелких бытовых неудобств — это уже распущенность. Наплевать, что на кухне течет кран.

Шарлотта размышляет о том, что в старости волнения имеют свою, особую окраску. Как если бы электроны побежали по проводнику в обратном направлении. Все мы с годами впадаем в солипсизм, но, как ни странно, наши беспокойства в основном сосредоточены вне нас самих. Неприятности со здоровьем в старости неизбежны, даже предсказуемы. Мы «беспокоимся о близких» — формулировка, надоевшая не меньше, чем «закрыть тему», — о всеобщей деградации, о том, что шестнадцатилетние втыкают друг в друга ножи, а двадцатилетние не могут найти работу. О том, что воробьи куда-то пропали, а бабочек стало мало, об окружающей среде, о том, что творится с языком, о книгах, которые никто не читает, о людях, которые не читают книг.

Все это совершенно непродуктивно, не более чем потакание своим прихотям. Оставьте ножи полиции, а окружающую среду — Королевскому обществу охраны птиц. Если люди не читают, значит таков их выбор, а неистребимая, пожизненная привычка к чтению тоже, может быть, своеобразный недуг.

Шарлотта убирает посуду после завтрака, кормит кошку. Джерри ушел на работу, Роуз едет к его светлости. Перед Шарлоттой, зевая от скуки, лежит утро. Что делать? Слава богу, боль сегодня приглушенная. Может, предпринять вылазку в библиотеку, невзирая на запрет Роуз?

Антон играет в покер с племянником и ребятами. Ему катастрофически не везет, он уже должен выставить полдюжины банок пива. Ребята говорят, что сам виноват, не может сосредоточиться, играет «грязно». Антон смеется. У него болят ноги и спина, как всегда после работы. Ничего, он привык не обращать на это внимания.

«Не думай о ней», — говорит он себе, но все бесполезно.

Конечно он о ней думает. О том, что она сказала, о том, что осталось невысказанным.

«Так не пойдет, — говорит он себе. — Ты прекрасно это знаешь».

Конечно знает, но это ничего не меняет.

«Это как снова почувствовать себя хорошо после долгой болезни, — думает он. — Нет, даже больше: снова ощутить себя живым. Я уже забыл, как это…».

Антон посылает племянника за пивом, предлагает сыграть еще партию, старается предельно сосредоточиться. На этот раз он разбивает их наголову. Все ужасно веселятся. Мол, что это вдруг нашло на нашего дядюшку? Да он просто в ударе и что-то от нас скрывает! Ну-ка, давай, дядя, выкладывай. Ты выиграл в лотерею? Или задумал убить своего мастера?

Роуз набирает очередную порцию мемуаров. Наберет абзац, сделает паузу, посмотрит в окно.

«Да, я думаю о нем, потому что не могу иначе».

Это, собственно говоря, даже не мысли. Он просто все время здесь — его лицо, голос, то как он смотрит на блюдо XVII века, как его рука лежит на ее запястье. Он заполняет ее сознание, занимает все ее время.

Нет. Хватит. Не будь ребенком, Роуз. Этого нет, потому что этого не может быть.

Не может? Но такое случается с другими. Иная жизнь. Совсем не такая. Та, в которой есть он.

Она печатает: «Мой опыт общения с Гарольдом Макмилланом, пусть и прерывистый, позволяет мне…».

Антон поворачивается к ней. Она улыбается. Снова и снова.

Он спрашивает:

— Вы не хотите говорить об этом?

Дверь открывается. Это Марк.

— Роуз, извините, что отвлекаю, но вы все равно сделали перерыв, как я вижу. Где у нас папки-файлы?

Роуз отвечает ему, что в данный момент таких нет в наличии, и предлагает взамен папку-конверт.

16.

Работа над базой данных застопорилась, потому что Марк трудился над статьей о плагиате.

— Я думаю, это сейчас важнее — как затравка для мемуаров. Пора начать нагнетать интерес к ним.

Генри согласился и тоже засел за работу. Однако возникли некоторые разногласия относительно того, где опубликовать статью. Похоже, старик не понимал, что репутация давно умершего ученого вряд ли заинтересует массового читателя.

— Но почему нет? Я думал, ради этого мы все и затеваем.

Вообще-то, все устроено ради небольшого скандальчика в узких кругах, в результате которого Марка заметят и начнут связывать его персону с именами людей, влиятельных в научном мире. Но Генри вовсе не обязательно знать об этом.

— Выставить репутации настоящих ученых напоказ черни? — Марк нахмурился. — Не будет ли это несколько… безвкусно? Мне представляется, что лучше устроить мощный выброс из какой-нибудь академической трубы, отдать статью в научный журнал. Нам ведь понадобятся эти люди, когда выйдут мемуары, так?

— Мое имя в статье прозвучит… достаточно громко?

— Разумеется. Это же и есть наша цель.

Генри сиял от удовольствия. Какая удача, что юный Марк появился в его жизни. Теперь Генри уже затруднился бы припомнить, как и почему это получилось. Ах да, вся эта чепуха с телевидением! Хорошо все-таки, что он не стал в это ввязываться — совершенно провальный путь для человека масштаба Генри. Нет, мемуары — вот что сейчас главное. Ступай, милый мальчик, берись за дело.

Генри взял ручку и чистый лист бумаги. Сегодня — Тревор-Роупер. Как человек и как ученый. Хорошо, что его уже нет на свете. Пиши что хочешь.

Марк, напротив, не собирался писать ни слова, пока не почувствует ответного интереса редактора. Поэтому он ограничился тем, что составил завлекательное предложение и разослал его по нескольким адресам. Марк собирался сделать еще пару звонков. Он знал, что хорошо умеет болтать по телефону, и надеялся, что добьется приглашения в какую-нибудь редакцию для переговоров. Только получив надежные гарантии, Марк приступит к статье. А пока он будет работать над своей диссертацией, притворяясь, что пашет на Генри. Старик никогда не узнает о том, что именно набирает Марк на своем ноутбуке в его гардеробной в Лэнсдейл-Гарденс.

Мэрион села за столик на тротуаре рядом с кофейней неподалеку от Хаттон-гарден. Сумочку она не поставила на стол и не положила на стул рядом, а держала на коленях. Там, в сумочке, лежала небольшая коробочка, а в ней — драгоценности, доставшиеся Мэрион от матери: жемчужное ожерелье, серьги с бриллиантами, брошь с бриллиантами и сапфирами.

Носила ли она их? Практически нет.

Будет ли ей их недоставать? Пожалуй, нет.

Ей уже попалось несколько ювелирных скупок, но она не зашла ни в одну из них. Противно даже думать о том, что придется достать коробочку и выложить ее содержимое на прилавок, чтобы какой-то мерзкий тип цепким и неприятным взглядом разглядывал его. Продав драгоценности, ей не удастся погасить задолженность банку, но, по крайней мере, Мэрион будет знать, что хоть что-то сделала. Поступок, продиктованный паникой, а не здравым смыслом. Это она прекрасно понимала.

Мэрион сидела за столиком, оттягивая неприятный момент. Она вдруг почувствовала себя ужасно одинокой, всеми покинутой. Итак, вот вам женщина среднего возраста с финансовыми проблемами, личная жизнь которой ограничивается общением с явно неудачным любовником. Еще она собирается продать драгоценности своей матери. У Мэрион слезы навернулись на глаза, она полезла за платком.

— Мэрион!

Она подняла глаза.

— Мэрион! Вот это сюрприз!

— Лора!

— Как я рада тебя видеть! Какая удача! Мне надо встретиться со своим адвокатом, но я слишком рано пришла. Только не говори мне, что тебе пора бежать.

— Нет-нет, я вовсе не тороплюсь.

Лора Дэвидсон и Мэрион вместе учились в Школе искусств. Да что там, они были близкими подругами, долго поддерживали связь, но десять лет назад Лора вышла замуж за американского художника, и они потеряли друг друга. Специальностью Лоры были работы по эмали. Еще она умела гравировать по стеклу и делать ювелирные украшения. Лора была высокая, светловолосая, веселая, говорила хрипловатым голосом — в общем, полная противоположность Мэрион. Они всегда понимали, что удачно дополняют друг друга.

Лора села за столик, заказала кофе с молоком, тут же начала болтать, и все это уже было совершенно несовместимо с отчаянием и паническими настроениями.

— Как ты? Что с дизайном интерьеров? Да, кстати, сразу обозначим: я развелась. Раз, два — и готово. Знаешь, я начинаю понимать, что быть в разводе — совсем неплохо! Вдыхаю здешний воздух и чувствую, как все-таки здорово снова оказаться на этом берегу лужи!

Оказалось, она живет в маленьком зеленом городке с большим собором.

— Мне там нравится! У меня уютный домик с террасой, я сняла помещение по соседству — бывший склад — и собираюсь устроить там роскошную студию. У меня куча планов…

Зеленый городок. Собор. Как-то это все нереально. Мэрион поинтересовалась, почему Лора поселилась именно там.

Потому что брат Лоры там учительствует.

— Его жена умерла в прошлом году, бедняжка. Дети выросли и разъехались, он совсем одинок, а у нас всегда были очень теплые отношения. — Лора засмеялась. — Должны же родственники поддерживать друг друга в старости. А ты-то как?

Мэрион сначала старалась быть сдержанной, взвешивать каждое слово, потом перестала сдерживаться и все рассказала. Про Джорджа Харрингтона. Про долг. Даже про Джереми.

Да и про мамины драгоценности.

Она открыла сумку, а потом и коробочку, заслонив ее ладонью от случайных свидетелей.

Лора взглянула, закрыла коробочку.

— Спрячь в сумку. Мэрион, ты не будешь этого делать. Ты ни за что не станешь продавать драгоценности своей матери.

— Но… — вздохнула Мэрион.

— Найдется другой выход. Он просто должен подвернуться. Послушай, нам надо это обдумать. Приезжай ко мне на уик-энд. Просто все бросай и поживи у меня с пятницы до понедельника. Что-нибудь придумаем. С деньгами у меня не густо, но с идеями хорошо! — Лора опять засмеялась. — Некоторые тут же рассыпаются в пыль, но приходят другие. Знаешь, у меня в Вермонте была целая коммуна ремесленников, и все прекрасно работало. Приезжай. Обязательно приезжай.

Мэрион поняла, что так и сделает.

— Тебя не будет в выходные? — огорчился Джереми. — Это ужасно. Ты мне так нужна. Я думал, мы могли бы пойти в кино. А ты не можешь там отложить? Нет. Ну что ж, ладно. Я позвоню на следующей неделе.

Ему показалось, что она держится как-то отстраненно. Надо ее повидать, не дать ей остыть к нему.

С другой стороны, Стелла так нежна и ласкова. Мысль о ней подняла ему настроение. Они теперь регулярно общаются. Зреет план совместной поездки в Котсуолд.

— Вот он, мой игрушечный домик, — сказала Лора. — Тебе задание на выходные: придумать, что мне делать с полами и вообще как все устроить внизу. А днем погуляем по городу. Найджел придет к ужину.

Мэрион почувствовала, что в освежающем обществе Лоры ей легче дышится. Зловещий долг, отсутствие заказов — все отступило. Она расслабилась. Зеленый городок с собором ей понравился. Тихие улочки, пешеходная зона в центре, маленький особнячок Лоры в тупичке с домами, выкрашенными в пастельные тона: розоватый, как фруктовый сахар, миндально-зеленый…

И склад, который потом станет мастерской. Лора водила ее, показывала, оживленно жестикулировала. Вот здесь она будет работать по эмали, тут установит печь для обжига. Вон там — стол для ювелирки, а у окна — для работ по стеклу. Много-много полок. Здесь полно места. Она могла бы найти кого-нибудь, кто составил бы ей компанию. Слышала, тут есть одна девушка, которая занимается ткачеством, здесь есть где поставить станок — они ведь такие огромные.

Дома Лора занялась ужином.

— Нет-нет, помогать мне не надо, кухня слишком мала для двоих. Просто посиди со мной. Поговорим.

Сама она непрерывно трещала, задавала множество вопросов:

— Ты много зарабатывала? Я имею в виду — до кризиса. Хватало на жизнь? Да, в конечном счете только это и нужно. Тебе нравится эта работа? Здорово жить в Лондоне? И вот еще что, Мэрион. Может, это не мое дело, но мне кажется, ты должна послать этого Джереми подальше. По-моему, от него больше головной боли, чем радости.

— Наверно, ты права.

Мэрион то слушала, что говорит Лора, то не слушала.

Нравится ли работа?

Хорошо ли жить в Лондоне?

— Знаешь, мой лондонский дом стоит чуть больше миллиона фунтов.

Лора уронила крышку кастрюли.

— Ого! Этот стоил около двухсот тысяч. Хочешь дать мне понять, кто ты и кто я? — улыбнулась она.

— Я говорю это только потому, что вдруг поняла, что не должна думать, будто я в финансовой дыре. На самом деле я счастливица. Я полностью упакована.

— Это называется «всесторонне рассмотреть вопрос», — заметила Лора. В дверь позвонили. — А вот и Найджел. Давай всесторонне рассмотрим вопрос завтра.

Позже Мэрион лежала в крошечной комнатке для гостей. Здесь нужно другое освещение, шторы не должны быть глухими, да и обои, пожалуй, надо сменить. Мысленно исправив дизайн окружающего пространства, она вернулась к финансовой дыре, которая теперь оказалась не такой уж и бездонной.

Лондонский дом, он же мастерская, был куплен на деньги, оставленные Мэрион матерью. Двенадцать лет назад это казалось расточительством, но тем ценнее дом был сейчас. Викторианский период, середина, притом в хорошей, хоть и не роскошной части Лондона. Да что там, на любом лондонском здании сейчас можно повесить ценник со многими нулями.

Лежа в постели в маленьком уютном домике после тихого приятного вечера, Мэрион произвела в уме некоторые подсчеты.

Если продать дом в Лондоне, погасить долги, в которые она влезла из-за этого негодяя Харрингтона, можно будет купить что-нибудь вроде вот такого же домика, как этот, может быть, даже где-нибудь неподалеку, и останется еще приличная сумма. Конечно, сама по себе недостаточная для того, чтобы жить так, как она привыкла, но на первое время ей хватило бы.

Тогда не пришлось бы продавать мамины драгоценности.

Но у нее больше не будет бизнеса. Она перестанет быть Мэрион Кларк, дизайнером интерьеров, станет Мэрион Кларк, владелицей маленького домика, уже не в Лондоне, вынужденной искать занятие или службу, словом, заработок. Но ведь фирмы «Мэрион Кларк. Дизайн интерьеров» все равно уже нет, то есть формально она существует, но от нее теперь только лишние долги, а пользы никакой.

Итак?

Какой хороший был вечер. Лора все-таки очень забавная, а ее брат весьма симпатичный.

Первые же попытки Марка дали хорошие, если не сказать прекрасные результаты. Он позаботился о тщательной формулировке своего предложения, пообещав редакциям не только общие рассуждения на тему плагиата — ученый всегда готов ободрать собрата как липку, — но и конкретную интригу. Картер против Беллами. Кто же все-таки истинный автор хрестоматийного труда о парламентской реформе XIX века? Конечно, почти для всех это лишь заумные и неинтересные рассуждения, но не для тех, кто всерьез занят историей как наукой.

Двое редакторов по электронной почте сообщили Марку, что хотели бы ознакомиться с текстом статьи.

Нет. Этого недостаточно. Марка устроило бы только безоговорочное согласие. Он снял телефонную трубку.

Мягкий, но настойчивый напор — и первая крепость пала через несколько минут.

— Да, хорошо. Позвоните, если хотите… Но обещать ничего не могу.

«Пока не можешь, — подумал Марк. — Но пообещаешь».

— Я думаю оставить свой бизнес, — сказала Мэрион за пудингом, приготовленным Корри.

Присутствие Марка ее раздражало. Что, он тут навсегда поселился? Это что-то новенькое. Она намеревалась поговорить с дядей Генри с глазу на глаз о своих ближайших планах, а тут этот Марк.

— Оставить бизнес и уехать из Лондона, — продолжала она, имея в виду маленький зеленый городок с большим собором.

Генри тут же вспомнил, что в свое время знавал тамошнего настоятеля.

— Или это был предшественник нынешнего. Я в любом случае уверен, что смогу составить протекцию. Тебе не помешают связи в мире духовенства.

— Еще ничего не решено. Просто я подумала, что как-то закисла. Вокруг так много всего. Может быть, пора подыскать себе новое занятие. Так сказать, изменить жизнь.

— Очень мудро, — вставил Марк. — Великое дело — уметь быть гибким, правда?

Мэрион бросила на него мрачный взгляд. Что ты можешь знать об этом, в твоем-то возрасте.

— Наш Марк недавно попробовал себя на телевидении, — сказал Генри. — Но вовремя бросил это, и правильно сделал. Теперь вот работает над моим архивом.

Последовала фамильярная улыбка собственника, за ней грациозный кивок Марка.

— Это большая работа. Ее нельзя делать в спешке. Такой архив!

«Еще бы, — подумала Мэрион. — В таком архиве есть чем поживиться, не так ли, Марк?».

— Хотя именно сейчас, вдохновившись моим архивом, Марк работает над статьей, которая потрясет весь научный мир. — Тут Генри пустился в пространные объяснения.

Мэрион удалось подавить зевок. Сражаясь с хлебным пудингом, она размышляла о Марке. Он тут, похоже, прочно обосновался. Должно быть, дядя Генри ему платит. Юноша явно не из тех, кто работает, так сказать, из любви к искусству. Ну что ж, если это доставляет старику удовольствие…

— Вот так, — закончил Генри. — Дерзкая идея, не правда ли?

— Да, очень интересно, — согласилась Мэрион.

Она видела, что Марк наблюдает за ней с легкой улыбкой и прекрасно понимает, что она не услышала ни слова из дядиной речи. Ловок, нечего сказать.

— Марк, вы должны оценить стряпню Корри, — сказала Мэрион. — Это так мило и необычно.

— Да, такое можно назвать винтажом, — ответил Марк без тени улыбки. Сама серьезность.

«Браво, Марк, хороший ответ, но не надо думать, что мы в сговоре. Я еще не уверена, что вы мне нравитесь».

Генри был озадачен.

— Винтаж? Ну да, Корри, конечно, готовить умеет. Я счастлив, что могу наслаждаться плодами ее таланта. Уверен, она припрятала немножко пудинга. Нет желающих? Есть еще сыр стилтон. Никто не хочет? Ну тогда и я воздержусь.

— Я заглянул на ваш сайт, миссис Кларк. Это впечатляет. Очень красивые интерьеры. Я и не знал, что такие комнаты бывают. — Марк слегка усмехнулся.

Она внимательно посмотрела на него. Издевается?

— Я хотел сказать, что никогда не жил в сколько-нибудь продуманных интерьерах, — поспешно добавил Марк.

— Мэрион спит и видит, как бы и здесь похозяйничать, но я всегда говорю ей, что нахожусь выше хорошего вкуса, — хихикнул Генри.

— Лэнсдейл-Гарденс — это нечто своеобразное, как говорится, sui generis, — вежливо заметил Марк.

— Или, может, назовем это винтажом? — саркастически поинтересовалась Мэрион.

Ее сайт, конечно, выглядит очаровательно. Но ведь конкурентов-то не счесть. В мире интерьерного дизайна очень тесно. Виртуальное пространство кишит изысканными прожектами, сочиненными соперниками Мэрион. Все из кожи вон лезут, чтобы угодить женам-трофеям, богатым русским, арабам. Мэрион — мелкая рыбешка по сравнению с акулами дизайнерского бизнеса, крупными фирмами с обширным штатом и консультантами. Она всегда работала со скромными клиентами. Этот хочет новую кухню, тот — переделать гостиную. В хорошие времена даже они могли позволить себе потратить довольно крупные суммы, достаточные, чтобы обеспечить Мэрион безбедную жизнь. Но теперь все поневоле стали аскетами. Приходится обходиться тем, что уже имеешь.

Может, она просто остыла к своей работе? Новый заказ для нее теперь рутина, а не творчество? Мэрион уже не охотится за подходящей обивочной тканью с прежним азартом. Необходимость выбрать плитку, сантехнику, краны, раковины, столешницы вызывает у нее скорее тяжелый вздох, а не радостное предвкушение.

Смена рода занятий? Перезагрузка? Найти способ делать то же самое иначе?

Надо еще раз поговорить с Лорой. Кстати, спросить, не продается ли поблизости от нее хорошенький маленький домик.

— Ты хочешь уехать из Лондона? — спросил Джереми. — Дорогая, ты, должно быть, не в своем уме. Никто добровольно не покидает Лондон. Все, наоборот, стремятся сюда. Оставить бизнес? Что за бредовая идея? Ты успешна, у тебя прекрасная репутация. Вся эта мура с кризисом закончится. Все это не более чем досадная заминка, глюк, не стоящий того, чтобы его запоминать. Надо это просто пережить. Потеряла интерес? Дорогая, да ты сойдешь с ума без своего бизнеса. Ты просто немного устала, тебе поднадоело. Время от времени это случается со всеми. Если бы меня самого так сильно сейчас не трясло, я бы свозил тебя на недельку… нет, не в Париж, ну, в Нью-Йорк, что ли. Но у меня работы выше крыши. Слушай, довольно этих разговоров об отъезде из Лондона, ладно? Мэрион… Мэрион! Ты меня слышишь? Ты здесь?

— Пока здесь.

«Но только пока», — подумала она, просматривая свои счета.

— Как насчет поужинать сегодня вместе? Держу пари, я отговорю тебя от этой бредовой идеи. Я заеду за тобой около семи?

— Нет, Джереми, нам не надо встречаться. Извини, мне звонят на мобильный.

Что происходит? Кажется, его поставили на место. Вернее, отставили. Перезвонить ей позже? Нет, пожалуй, не стоит. Мэрион явно разговаривала с ним холодно. Ничего, она придет в себя. Лучше оставить ее в покое на несколько дней. А пока… а пока, слава богу, есть Стелла.

У Стеллы возникли проблемы с Полом Ньюсомом. Его письма становились все настойчивее: «Должен повторить мое предложение обсудить дела с Вашим мужем. Это ускорит бракоразводный процесс… Он застыл на мертвой точке, что недопустимо».

А тут еще Джилл.

— Ты остаешься на ночь в городе? С кем? Нет, я никогда раньше не слышала, чтобы ты о ней упоминала. Я думаю, Стелла, лучше мне приехать, чувствую, что ты очень взвинчена. Хорошо-хорошо…

Стелле не нравилось врать. Притворство не давалось ей даром. Да и не умела она притворяться. Стелла чувствовала в голосе Джилл нотки сомнения. Та уже давно ей не верила.

«Так не может больше продолжаться, — подумала Стелла. — Что же все-таки происходит? Получается, я снова с Джереми. Выходит, я… приняла его обратно. В таком случае разве не должен он вернуться домой? Или это все испортит? Нет, хватит незаконных встреч».

— Ну и что ты об этом думаешь, дорогая?

О собственной позиции он и понятия не имел. Конечно, здорово, что они не разводятся. Он не окажется с половиной дома, с половиной денег, с половиной автомобиля, и так далее, и тому подобное. О разводе Стелла больше не заикалась. Теперь она, кажется, намекает, что ему нужно вернуться домой.

Он смотрел на нее через стол в маленьком бистро, которое стало теперь их местом. Она выглядела очаровательно в темно-зеленом топе с глубоким вырезом — этот цвет очень идет ей — и с висячими серьгами в ушах. После обеда они отправятся в его запущенную квартиру и займутся любовью.

Не разумнее ли вернуться на ферму в Сюррее, увидеть девочек, посмотреть телевизор фирмы «Бэнг и Олафсен». Дельфтская плитка, уэльский кухонный шкаф, стаффордширские столовые приборы, другие редкости, которые он насобирал повсюду и не смог заставить себя продать чужим людям.

А как же Мэрион? Ведь он, скорее всего, возвращается домой при том условии, что больше не будет никакой Мэрион.

Да и останется ли она теперь при нем в любом случае?

— Приезжай и посмотри, — сказала Лора. — Я знаю, что ты еще не решилась и не продаешь пока свой дом, но почему бы не посмотреть? Знаешь, у меня есть идея. Мне нравится подолгу вынашивать их! Почему бы тебе не консультировать людей у нас тут? Не в таком масштабе, как прежде, без демонстрационного зала — просто консультировать и подыскивать для них что-нибудь. Здесь-то не так много людей, занимающихся дизайном.

Мэрион знала об этом. Она уже навела справки. В зеленом городке с кафедральным собором имелось несколько дизайнеров, но не столько и не таких, чтобы невозможно было с ними конкурировать. Новый человек мог вызвать интерес.

«Работать надо будет по-другому, — подумала она. — Все начать с чистого листа».

— Есть место для офиса за моим складом, — продолжала Лора. — Со временем ты могла бы устроить там демонстрационный зал. По соседству со мной, мы вместе перекусывали бы в перерыв. Хотя это был бы кошмар. Мы бы просто перестали что-либо делать! — Тут последовал взрыв смеха. — Я уже подружилась с местными жителями. Мы планируем проводить ежегодную неделю ремесел. Ты тоже могла бы принять участие.

Мэрион слушала, глядя в окно. Лондон постепенно растворялся, бледнел, она теперь смотрела на него как бы издалека, из ее новой, непонятной пока жизни. Свободной от долга и от Джорджа Харрингтона, чтоб ему пусто было, где бы он ни находился, хотя ведь это именно он поторопил ее с выбором, который так или иначе пришлось бы сделать. Здесь ведь давно уже все застопорилось, разве не так? Вяло, шло по инерции.

Она снова подставила ухо под словесный поток, извергаемый Лорой.

— Так что приезжай на уик-энд и посмотри. Кстати, Найджел передает привет и говорит, что всегда готов помочь, если ты решишься…

17.

Марк был доволен.

— Три тысячи слов. Этот будет бомба номера! Мне только нужно уточнить кое-что, и можно начинать. Разумеется, он страшно заинтересовался мемуарами.

Все было не совсем так.

Издатель научного журнала при упоминании имени Генри закатил глаза.

— Боже правый, он еще жив? Я-то считал, что этого типа давно похоронили вместе с его «учением».

Марку пришлось маневрировать: вроде бы и соглашаться, но все же не отмежевываться окончательно от Генри, чьим покровительством не приходилось пренебрегать, хотя бы пока.

— Может быть, мне написать небольшой комментарий? — предложил Генри. — Это прибавило бы публикации значительности, вы не находите?

Марк не находил. Ни в коем случае.

— Вас мы прибережем до выхода мемуаров. Разумеется, ваше имя будет упомянуто. Тем самым мы подогреем интерес к мемуарам. Пока надо протоптать тропинку.

Генри нахмурился, но настаивать не стал.

— Возможно, вы правы. Итак, вы принимаетесь за работу?

— Да. Слава богу, сроки не слишком жесткие. Не хочется спешить — это очень важно. Ведь от этого в какой-то степени зависит и успех мемуаров. Разумеется, работа над архивом пока остановится. Лишь на некоторое время, — подчеркнул Марк с извиняющейся гримаской. — Мне ужасно жаль. Но есть приоритеты.

«Первый-то вариант я напишу в один присест, — думал он. — А потом надо вернуться к шотландскому Просвещению и потихоньку доводить статью. Придется еще немного повозиться с архивом для отвода глаз, когда статья будет готова».

— Разумеется, — согласился Генри. — Работа над мемуарами между тем идет более чем удовлетворительно. — Он улыбнулся Марку.

Этот молодой человек — настоящая находка. Когда он рядом, работается много бодрее.

— Да, кстати, у нас сегодня гости. Моя племянница зайдет на чай. Присоединяйтесь. Корри обещала бисквит «Виктория».

Ну да, она так и думала.

— Спасибо, дядя Генри, я недавно обедала, — сказала Мэрион, глядя, как Марк отрезает себе щедрый кусок.

Ну что ж, на здоровье.

— Так вот, надеюсь, ты приедешь навестить меня, — продолжала она, обращаясь к Генри. — Все развивается очень стремительно, через несколько недель я уже перееду. Я покажу тебе собор. Моя подруга Лора говорит, что в ресторане «Лебедь» можно съесть совсем неплохой ланч.

Радушие и сердечность.

— С удовольствием приеду, дорогая. Надеюсь, вы не откажетесь сопровождать меня, юноша?

— Конечно. — Марк изобразил улыбку победителя. — С удовольствием. Не был в тех местах целую вечность. Там так чудесно! Ваш дом неподалеку от собора, миссис Кларк?

Вообще-то, Мэрион пришла, чтобы посвятить в свои планы Генри, за которого, как за своего единственного родственника, чувствовала некоторую ответственность.

— Это совсем недалеко от Лондона, и я буду часто приезжать, — сказала она.

Этот Марк, похоже, прочно обосновался у дяди Генри. Так что пусть он и разбирается, если случится что-то экстренное.

Мэрион с увлечением описывала свой новый дом:

— По сравнению с тем, что у меня было в Лондоне, он просто крошечный, но мне безумно нравится. Так повезло!.. Сразу появился покупатель на лондонский дом! Лора очень помогла: нашла строителей. А ее брат был так любезен, что уладил все дела с местными властями.

— Мы с Марком устроим себе выходной и приедем навестить тебя, — сказал Генри. — Марк, правда, очень занят написанием важнейшей статьи. Я должен объяснить…

Марк мягко прервал Генри:

— Мне кажется, миссис Кларк уже слышала об этом, когда приходила в прошлый раз. Да, работа идет полным ходом. — Еще одна улыбка победителя, обращенная к Мэрион: вот, дескать, я избавил вас от как минимум пятиминутной занудной лекции. — Вы уверены, что не хотите попробовать бисквит? Хоть маленький кусочек? Не одному же мне отдуваться.

— Что ж, пожалуй, — согласилась Мэрион. — Но только очень маленький кусочек.

Что ж, ладно, счет один — один.

— А мемуары идут полным ходом, — продолжал Генри. — Так что в общем и целом наблюдается подъем творческой активности. Роуз есть чем заняться.

Мэрион протянула свою чашку Марку:

— Будьте добры, еще чаю, если можно. Да, Роуз. Когда я сегодня звонила, мне показалось, что она несколько… рассеянна. Кстати, как поживает ее мать?

— Мать? — недоуменно переспросил Генри. — Ах да, мать. Там ведь был какой-то несчастный случай, верно?

Шарлотта поживала неплохо. Она уже передвигалась по дому без костылей, не так опасалась лестниц, могла самостоятельно забираться в ванну и вылезать из нее.

— На следующей неделе — домой, — заявила она.

Это прозвучало как утверждение, а не как вопрос. Надо же хотя бы закинуть удочку.

— Через неделю — возможно, — сказала Роуз. — Посмотрим.

Посмотрим. Как часто Шарлотта произносила эту фразу. А вот теперь она сама в роли семилетней девочки.

Они завтракали. Джерри уже ушел. Роуз тоже собиралась уходить и читала сообщение в телефоне.

— Нет. Давай исходить из этого, а не «смотреть». — Надо, в конце концов, уметь поставить себя, и неважно, семь тебе лет или семьдесят семь. — Сегодня придет Антон, а это всегда большая моральная подпитка. Хотя, откровенно говоря, я думаю, что больше не нужна ему. Он сам уже может держаться на плаву. Ты будешь дома? Ему всегда приятно видеть тебя.

Роуз положила мобильный телефон в сумочку, встала.

— Не знаю точно. Может быть, встречусь с Сарой после работы. Пока. — И ушла.

Этот отстраненный взгляд, который появился у нее в последнее время!.. Она разговаривает с тобой, но где-то витает. Что с ней?

Шарлотта убрала со стола, походила по кухне, радуясь новым возможностям: «Я могу загрузить посуду в посудомоечную машину, могу сменить полиэтиленовый пакет в мусорном ведре, могу вытереть стол. Я свободная женщина. Или почти свободная.

Но что же все-таки происходит? Да и происходит ли что-нибудь? Шарлотта, перестань подглядывать за ней. Занимайся своими делами».

— «Общепризнано, что человек… владеющий достаточным состоянием…» Вот! Трудное место. Много работы со словарем, а всего три страницы. Но я стараюсь.

— Я не думала, что вы поймете меня буквально, — рассмеялась Шарлотта. — Когда я вам это задала?

— Несколько недель тому назад. Я работаю — выписываю имена собственные. Это знаменитая книга, так?

— Очень. Утомительно знаменитая. Роман, о котором слышал всякий. Матрица, модель романа. Не бейтесь над ним. Разве только вам самому нравится.

— Это хорошо по сравнению с правилами налогообложения, — ответил Антон. — Да и с газетами. Я теперь часто читаю «Гардиан».

Шарлотта улыбнулась и вздохнула:

— Пора взглянуть правде в глаза. Я больше не нужна вам.

Он замахал руками:

— Всегда нужны! Спрашивать вас, что значит это или то. Как говорят и как не говорят. Но я думаю, что не должен отнимать ваше время. Есть другие, которые нуждаются в вас. Они еще читают: «Я иду в магазин», «Я сижу на стуле» или «В тот вечер Макс в костюме волка…».

— Это был нетрадиционный подход. Эксперимент с необычным студентом. Я не уверена, что буду повторять его. Но, вероятно, вы правы. Теперь ко мне могли бы приходить дамы из Бангладеш.

— Когда вы переедете в ваш дом?

— Ах, не спрашивайте! Хотя нет, можете спросить. Если позволят Роуз и моя нога, то, возможно, через пару недель. Думаю, меня будет навещать социальный работник, помогать мне, ходить в магазин и тому подобное.

— Роуз, — сказал Антон будто самому себе, просто потому, что хотел произнести это слово. — Роуз. Я уверен, она все организует очень хорошо.

— Да, она очень старается. Мне повезло.

— Очень. Очень повезло, что есть Роуз.

— Сейчас ее нет дома. Сегодня вы, скорее всего, ее не увидите. Правда, она сказала, что, может быть, и придет.

Он кивнул, замолчал на секунду, потом быстро заговорил:

— Так что придут дамы из Бангладеш. Или строитель. Я помню, там есть строитель, он не умеет читать. И та дама, которой все равно, умеет она читать или нет. — Антон засмеялся. — А я вас благодарю. Да, от всего сердца. Из-за вас я теперь, может быть, получу хорошую работу, которая мне нравится. Попрощаюсь со стройкой и со своим мастером.

— Не из-за меня, а потому, что вы по-настоящему хотели этого и очень старались. В первую очередь благодаря этому.

— Все дело… в историях, — улыбнулся он. — Мне хотелось знать, что будет дальше.

— Да, конечно. Истории — сильнодействующее средство. А теперь вам предстоит писать собственную историю. Следующую главу — работа бухгалтером, отдельная, без ребят, квартира. Я очень рада, что наши жизненные истории пересеклись. Даже если теперь мы навсегда разойдемся в разные стороны. — «Ну что ж, по-моему, сказано с достаточной теплотой, — подумала она. — Скорее всего, мы больше не увидимся. Жаль». — Не исчезайте. Я бы хотела знать, как у вас дела.

Он сидел и внимательно смотрел на нее, как будто обдумывая это предложение.

Потом Антон как-то неуверенно покачал головой и произнес:

— Да, возможно. Да. Я… я должен подумать.

На секунду ей показалось, что Антон собирается сказать что-то важное, но он только опять покачал головой и замолчал.

Шарлотта даже забеспокоилась. Что она сделала не так? Перешла какую-то границу? Смутила его чем-то?

Она поднялась:

— Нам не помешает чашка чаю. Подайте мне руку.

В кухне Шарлотта перевела разговор на книги, которые он теперь мог бы прочитать:

— У меня есть некоторые сомнения относительно «Гордости и предубеждения». Почему бы вам не попробовать Йена Макьюэна? Вы, кажется, говорили, что читали его в переводе. Или Джона Апдайка — немного свежего ветра из-за Атлантики. Не могли бы вы достать две чашки из шкафа?

— Вот эти, серо-голубые?

— Да, отлично. Я на днях разбила одну из них. Роуз не придала этому значения, только посмеялась.

— Она посмеялась? — Он вдруг застыл с чашкой в руке. — Тогда я должен быть осторожен.

Когда они вернулись в гостиную, Шарлотта снова заговорила о книгах. Они составили список для Антона.

Наконец он поднялся, взял свой рюкзак.

— Ну, я пойду, — произнес он, оглядев комнату. — До свидания и спасибо. Спасибо и еще раз спасибо.

— Роуз будет сожалеть, что не застала вас. Вероятно, она не совсем поняла, что вы сегодня приходили в последний раз. Я и сама еще не привыкла к этой мысли.

У входной двери они стали прощаться в очередной, теперь уже в последний раз. Антону было неловко, неудобно, вся его непринужденность куда-то подевалась.

«Прощаться всегда трудно», — подумала она, глядя, как он уходит по садовой дорожке к воротам.

— Прощай? — недоверчиво переспросил Джереми. — Что за глупости, дорогая. Ты будешь жить в двух часах езды от Лондона, а не в Монголии. Можно курсировать туда-сюда. Для нас с тобой ровно ничего не изменится.

Он и сам понимал, что говорит ерунду. Вот уже и ее вещи выносят. Вся эта суета совсем не в стиле Мэрион. Она так странно ведет себя. Все эти разговоры о разрыве. О переезде. О том, что «мы оба понимаем»…

Нет-нет, так не пойдет. Кроме всего прочего, это как-то нехорошо. Человека нельзя вот так… выбросить на свалку.

— Ты мне нужна, — сказал Джереми и сразу почувствовал, сколько в этой фразе глупой патетики. Он прочел насмешку в ее глазах и попытался перефразировать: — Нам так весело было вместе.

В последнее время что-то не очень весело.

— Да что, черт возьми, ты будешь там делать?! — воскликнул он. — Я не могу позволить, чтобы ты вот так уехала. Прозябала в глуши. Послушай, я помогу тебе с переездом, посмотрю, как ты устроилась, а потом разберемся со всем остальным.

Да, это способ не дать себя оттереть. Участвовать.

Мэрион вздохнула:

— Нет, Джереми, спасибо. У меня там есть друзья. Они мне помогут.

— Просто не могу поверить, — сказал он. — После всего, что было…

Фраза прозвучала обидчиво, и он сразу заметил, как выражение мягкого сожаления у нее на лице сменилось раздражением. «Это после того, как ты чуть не довела меня до развода!» — захотелось ему крикнуть.

Мэрион пожала плечами. Нет, даже не так. Просто у нее сделалось такое лицо, какое бывает у людей, равнодушно пожимающих плечами. Почему вдруг? О чем она подумала?

Вообще-то, развод снят с повестки дня, хотя Мэрион не обязательно знать об этом. Стелла… Он поймал себя на том, что с нежностью думает о ней.

— Тебе надо наладить отношения с женой, — коротко бросила Мэрион. — Я чувствую, что ты уже на пути к этому. Мне кажется, именно в этом ты нуждаешься, а вовсе не во мне.

Он просто вскипел. Она еще будет рассказывать ему, в чем он нуждается! Не смей трогать Стеллу, ясно? Это из-за тебя мы поссорились.

С достоинством удалиться, вот что нужно сделать.

— Ну что ж, дорогая, если ты так хочешь. Если тебе кажется, что ты этого желаешь.

Оставшись один, он пришел в себя. Уязвленность и гнев отошли на второй план. Он подумал о Стелле. Вчера вечером она выглядела просто ослепительно. Они замечательно провели время. Может быть… Может быть, съездить домой в этот уик-энд, если Стелла не будет против? А она ведь не будет против.

Ну вот, с Джереми разобрались. Теперь фарфор. Нельзя допустить, чтобы при переезде побился мамин сервиз из костяного фарфора фабрики Споуда.

Хотя внешне Мэрион держалась вполне спокойно, она находилась в некотором смятении. Сцена объяснения с Джереми расстроила ее больше, чем она ожидала. Мэрион старалась держаться твердо и решительно, зная способность Джереми отговаривать ее от принятых решений. Да, им бывало хорошо вместе. Иногда. Он, конечно, очарователен, но совершенно никчемный человек. Не надо было связываться… Но она связалась. Как бы там ни было, с этим покончено. Он очень скоро забудет обо всем, кроме самой размолвки. Жена примет его обратно. Мэрион ни в чем не виновата. Джереми знал, что делал.

Она присела среди коробок перевести дух. Сколько перемен в ее жизни из-за человека, с которым случайно познакомилась за ланчем, из-за непонятно откуда взявшегося экономического кризиса, из-за случайной встречи с Лорой в Хаттон-гардене.

Прощай, дом. Прощай, «Мэрион Кларк. Дизайн интерьеров». Прощайте, заходы на ланч в Лэнсдейл-Гарденс. Хотя дядя Генри прав. Она, конечно, будет приезжать в Лондон время от времени, не бросит старика. Правда, за ним и так есть кому приглядеть: Корри, Роуз, а теперь еще и этот Марк.

Не совершает ли она ужасную ошибку? Не пожалеет ли об этом горько? Но надо же быть гибкой, надо иногда сворачивать с прямого пути. Она недостаточно часто это делала. Шла вперед напролом. Теперь жизнь все-таки заставила ее свернуть. Это случилось.

После ухода Антона Шарлотта продолжала думать о нем. Как не похожи их жизни. Какой контраст. Он очень сильно зависит от обстоятельств. Что ж, она тоже, особенно в последнее время. Но все же ей не пришлось менять страну, культуру, начинать новую жизнь. Да сопутствует ему удача — он этого заслуживает.

Хлопнула входная дверь. Роуз. Сумку с овощами на стол, коротко здоровается. Видно, что чем-то озабочена.

— Приходил Антон. Уже ушел, — сказала Шарлотта. — Это был последний раз. Он очень хотел повидать тебя, я уверена. Антон… Нет, кажется, ничего не просил передать. Забыл, должно быть. Наверное, очень волновался.

— Значит, вы с ним закончили? Правильно. Я купила лосося на ужин — любимая рыба Джерри.

— Интересно, как у него сложится жизнь. У Антона, я имею в виду.

— Ага. — Роуз заглянула в холодильник. — Ага, лимон у нас есть. А то я забыла купить.

— Хотелось бы узнать продолжение его истории…

Дверца холодильника захлопывается.

— Я думала о соусе тартар. Там еще маринованный огурец завалялся.

— А тебе не хотелось бы?..

Роуз стояла с лимоном в руке и думала, казалось, исключительно о том, что приготовить на ужин.

— Знаешь, мама… Извини, но с этими историями… У тебя просто какая-то навязчивая идея.

История? Живешь двадцать лет в пригороде Лондона. Муж, дети, дом, кошка. Походы в супермаркет. А потом кое-что случается. Появляется человек, вот и все. Приходит он.

Ты же не пошлешь к черту все, чем дорожила большую часть твоей жизни, только потому, что влюбилась в иммигранта из Восточной Европы, с которым знакома десять недель. Ты же не сделаешь такой подлости Джерри. И Люси. И Джеймсу.

Не правда ли?

Речь у него в голове текла плавным потоком, сами собой складывались стройные фразы. Он хотел бы сказать ей о том, что думает и чувствует. Не на ломаном и неуклюжем языке, на котором вынужден с ней говорить, а на настоящем, на знакомом ему, на его родном языке.

Он помнит, как во время последней их встречи горестно покачал головой, а она обеспокоенно посмотрела на него и спросила:

— Что-то не так?

— Все не так.

Все.

Стелла сообщает девочкам, что в выходные приедет папа. Они не потрясены, не напуганы, не охвачены безудержным ликованием. Им тринадцать и пятнадцать, их заботит сиюминутное, дочери привыкли, что Джереми время от времени не бывает дома, и не очень задумываются о том, почему его нет и где он. Их больше занимают отношения с друзьями и подругами, новая стрижка, ближайшая поездка в «Примарк». Джереми, конечно, тоже им небезразличен, но не является главным предметом их забот. Они не знают и никогда не узнают, что их родители чуть не развелись. Папа приедет в выходные? Ну что ж, хорошо.

Стелла лихорадочно готовит любимые блюда Джереми: марокканский таджин с мясом молодого барашка, жаркое, приправленное фенхелем, груши в марсале с изюмом и орешками. День урожая, возвращение воина — что-то из этой серии. Вот только Стелла несколько озабочена. Правильно ли она поступает? Стоило ли звать его обратно? Она ведь была готова развестись с ним, а вот теперь оказывается, что нет.

Стелла до смерти боится даже мысли о том, что скажет Пол Ньюсом.

С Джилл они уже поговорили.

— Он… что? Возвращается домой? Ты с ума сошла, Стелла? — взорвалась Джилл.

Стелла сказала, что она не сошла с ума, вовсе нет. Просто она все обдумала, — это почти правда. Они с Джереми очень серьезно поговорили, — совсем не правда. Стелла чувствует, что он никогда больше не позволит себе поступить с ней так плохо, — возможно, даже и правда.

Генри очень доволен тем, как идет работа над мемуарами. Он пишет каждый день, страницу за страницей, каждое утро выдает Роуз очередную порцию. Он вспоминает о былом не то чтобы спокойно, но с приятным трепетом. Как хорошо бывает свести старые счеты, воткнуть шпильку или, наоборот, вдруг вынуть из-за пазухи букет. Конечно, надо быть осторожным, помнить, кто умер, а кто еще жив. А то как бы не привлекли к ответственности за диффамацию. Вдруг кто-то еще доживает свой век в каком-нибудь приюте или готов выскочить из гроба. Но в большинстве своем его герои уже перебрались в мир иной, так что можно ни в чем себе не отказывать.

Генри прекрасно знает, что такое ненадежные свидетельства. Он ведь историк, причем неплохой, хотя его взгляд на эту науку сейчас не в моде. Он прекрасно понимает, что его воззрения весьма необъективны и спорны. Что ж, тем лучше. Нужно поскорее записать и обнародовать их, раз уж Генри имеет такую счастливую возможность, а те, о ком он пишет, — уже нет. Потом пусть потомки разбираются, правильно ли изображены Гарольд Вильсон, Гарольд Макмиллан, Морис Боура, Исайя Берлин и остальные. Генри видит себя этаким Джоном Обри XXI века — не таким, конечно, безответственным болтуном, с более взвешенными суждениями. Эта книга, конечно, украсит и, возможно, завершит список его публикаций: разоблачительных, вызывающих, увлекательных.

— Итак, Роуз, вот сегодняшняя порция. Довольно колкие замечания о Хью Гейтскелле. Вы будете заинтригованы. Так, а почему я не вижу юного Марка, Роуз? Где он?

Пока Генри все это говорил, Роуз неподвижно стояла и смотрела прямо перед собой.

Тут она очнулась, взяла со стола пачку исписанных листов и ответила:

— Понятия не имею. A-а, да вот он.

Они услышали, как входная дверь открылась и закрылась. У Марка теперь был свой ключ.

Молодой человек заглянул в кабинет Генри:

— Доброе утро всем. Ой, как здорово! Я вижу изрядную порцию мемуаров. Ужасно интересно.

— Да уж, — ответил Генри. — Гейтскелл. Я всегда был уверен, что его перехваливают. На самом деле очень обыкновенный тип. Роуз, должно быть, удивится.

Марк улыбнулся ей:

— Как вам невероятно повезло, Роуз. Вы ведь первый читатель.

Роуз не ответила. Она вышла из комнаты, унося с собой репутацию Хью Гейтскелла и пачку писем.

Марка очень мало интересуют мемуары Генри. Возможно, ему вообще лучше от них дистанцироваться, когда выйдут в свет. Если такое вообще случится. Невыгодно считаться учеником старика, чья теория полностью дискредитировала себя. Но пока Генри ему нужен. Во-первых, как источник финансирования, во-вторых, в связи со статьей о плагиате, после которой имя Марка заметят и он приобретет полезные связи в научной среде. Если повезет, будут отклики, и уж тогда Марк приведет новые, весьма изящные доводы. Вообще-то, статья почти готова. Навести окончательный глянец — и можно отсылать в журнал, предлагающий самые выгодные условия. На это потребовалась всего неделя.

— А у вас как продвигается? — благостно поинтересовался Генри.

Марк озабоченно наморщил лоб:

— Довольно трудно. Надо правильно расставить акценты. Поговорить о плагиате в исторической науке вообще. Это будет фон для спора Беллами и Картера. Я бы попросил вас ознакомиться с рукописью, когда она обретет хоть какие-то очертания.

— Конечно-конечно, — просиял Генри, и Марк отправился к себе, продуктивно работать над шотландским Просвещением, которое продвинет его по карьерной лестнице.

Карьера Марка зависит от этого ненадежного болота — от прошлого. Он очень хорошо знал, что ни одному свидетельству нельзя верить до конца. Ну и прекрасно. Для того и существует история — байки разной степени достоверности, роскошная пища для внимательного аналитика-обличителя из следующих веков. На этом делались ослепительные карьеры, и Марк очень рассчитывал выстроить на этом свою. После Шотландии можно будет перескочить через канал, пощипать немного Великую Французскую революцию. К тому времени он уже надеялся пристроиться где-нибудь в Уорвике или Йорке, а может, стать членом Оксбриджского сообщества.

Марк уселся за компьютер, начал просматривать то, что написал вчера, и вдруг почувствовал чье-то присутствие. Это была Роуз. Она что-то искала в книжном шкафу у двери. В Лэнсдейл-Гарденс было полно полок в самых неожиданных местах. С самыми разными книгами, расставленными без всякой системы. Кстати, какая мысль! Закончив с архивом, можно взяться за библиотеку Генри. Еще несколько месяцев финансирования.

— Могу я вам помочь, Роуз?

— Только если вы знаете, где находится генеалогический справочник «Дебретт» за тысяча девятьсот семьдесят пятый год. Генри нужно кое-что проверить. Срочно.

— Давайте посмотрим. Кажется, мне он не попадался. — Марк тоже подошел к шкафу. — Довольно разношерстная библиотека, должен сказать.

— Разношерстная? — Роуз, казалось, раздумывала над таким словом. — Что ж, судя по всему, этой книги здесь нет.

Она сказала это как-то чуть более отстраненно, холодно, чем обычно.

«Ничего, я найду к ней подход», — подумал Марк.

— Вы так внимательны к нему, Роуз. А ведь он не самый приятный из работодателей.

Она метнула в него быстрый взгляд. Марк решил, что слишком далеко зашел. Но нет — Роуз лишь слегка улыбнулась, пожала плечами и ушла.

— Сегодня чудесный день.

— Конечно, прекрасный. — Он на секунду взял ее за руку, как бы помогая преодолеть бугристую часть тропинки.

Вокруг них простирался Хэмпстед-Хит в разгаре лета, утопающий в зелени, полный птичьего щебета и жизни. Лондон лежал где-то внизу — нечто голубоватое, отдаленное, запутанное.

— Это, наверное, очень по-английски. Мы говорим о погоде.

— Знаете, о погоде говоришь, когда не знаешь, что сказать, — выдавила Роуз.

Или когда сказать надо так много!

Антон улыбнулся. Роуз видела, что он прекрасно понял, что она имела в виду.

— Сегодня прекрасный день, потому что суббота. Я всю неделю знал, что суббота будет прекрасной. В среду шел дождь. Когда дождь, на стройке грязь, грязь, грязь. Я говорю мастеру: «В субботу — солнце». Но он не интересуется.

— Наверное, в субботу ему предстоит что-то неприятное.

— Нет, я думаю, он существует только в будни. Невозможно, что у него есть жена, семья, своя жизнь. В выходные он — пфф! — исчезает. Но скоро, может быть, я смогу сказать ему «прощай».

— Еще одно собеседование?

— Следующая неделя. Те — нет, они меня не взяли. Отдали эту работу кому-то другому, но были любезны. Сказали, что я хорошо справился, что они сообщат другой фирме, чтобы на меня посмотрели. Так что… я надеюсь.

— И я. Да, я тоже очень надеюсь… Если мы пойдем этой дорогой, то выберемся к месту, где можно посидеть, — сказала она. — Помню, я водила сюда Люси и Джеймса. Да, это там, выше. Они всегда лазали вон по тому мертвому дереву, которое лежит на земле. Очень хорошо для детишек. Как странно — столько лет прошло, а оно все еще здесь, это дерево, на том же месте.

— Мертвое дерево не может уйти. Разве что кто-нибудь возьмет его и сожжет.

— Мне кажется, что оно здесь лежит на пользу окружающей среде. Место, где могут прятаться птицы и насекомые. Ну и дети, конечно.

— Это лучший… парк, который я видел. — Он показал рукой на просторы Хэмпстед-Хита, на серо-голубой город на горизонте. — Вы всегда приводите меня в хорошее место. В Лондоне их так много.

— Да, мы избалованы, у нас богатый выбор.

Роуз вдруг мысленно увидела своих детей снова маленькими, играющими на этом дереве. Теперь она здесь с Антоном. Идет по собственным следам.

— Ваш выбор всегда хороший. — Он улыбнулся. — Вот, я все сохранил в голове: Музей Виктории и Альберта, Ричмонд-парк, другой парк, где… где собаки и столько людей бегают.

— Гайд-парк.

— Да. Вот сколько у меня есть, чтобы помнить. Собаки. Спаниель? Правильно? Терьер и немецкая овчарка. Олени, перепеловые яйца, блюдо с птичками в музее. Я это прямо вижу.

— А здесь у нас длиннохвостые попугаи, — сказала Роуз. — Посмотрите, вон там, на дереве. Маленькие зеленые птички.

— Я думал, это не британская птица.

— Нет. Видимо, они вырвались на свободу, размножились, и теперь здесь целая популяция.

— Так, значит, они иммигранты. Попросили политическое убежище? Или по экономическим причинам, как я?

— Трудно сказать, — засмеялась она.

— Ну вот, теперь запомню еще «длиннохвостые попугаи». — Он помедлил немного, потом сказал: — Но лучше всего здесь… вы.

Они оба молчали.

А затем она повернулась к нему:

— Антон…

Он обнял ее. Его рука лежала у нее на талии, нежная и твердая. Это было так странно. Потом Антон стал целовать ее. Она почувствовала его язык у себя во рту: чужой, теплый, возбуждающий. Господи!

Потом он сказал:

— Простите меня. Я так долго хотел сделать это.

Всего несколько мгновений. Нет, целая вечность. Прошло столько времени, что теперь уже ничто и никогда не будет как прежде.

Она покачала головой. Ей хотелось сказать: «Я тоже». Не смогла. Не должна она это говорить. Роуз только взяла его за руку.

Он встал:

— Роуз, нам надо пройтись. Может, найдем еще британских птиц. Больших. Которые едят мертвых животных.

— Грифов? Не думаю. Только не в Хэмпстед-Хит.

Теперь они шли, держась за руки. Как другие пары. Как молодой человек и девушка впереди них, как вон та пара, уже не молодая, может быть, супруги. Все изменилось за несколько секунд из-за того, что было сказано, из-за того, что было сделано.

— До того как я приехал в эту страну, у меня были очень плохие времена, — сказал Антон. — Думаю, вы знаете. Жена ушла. Работы нет. Мне казалось, что я уже ничего не смогу сделать. Или все-таки смогу? Я все-таки смог: решил приехать сюда. Выбор… Я выбрал. Мы говорили об этом один раз… с вашей мамой. Помните?

— Да, помню.

— Я теперь знаю, что выбрал правильно. Здесь нелегко для меня. Но с каждым днем становится легче. Я начинаю снова жить. Учиться жить снова — это как учиться читать по-английски.

— Я рада, — сказала она. — Очень рада!..

Ее рука лежала в его ладони, между ними теперь все было по-другому. Легче, но и труднее. Намного труднее.

— Ваша мама учит — учила — меня читать. Вы… вы показали мне, что я могу жить. Я теперь хочу, чтобы пришел новый день, и следующий. Я могу… надеяться. — Он замолчал на секунду и сильнее сжал ее руку. — Это много, даже очень много. Но еще я знаю, что у нас — у вас и у меня — нет будущего дня. Воскресений вместе, путешествий в красивые места.

— Не надо, Антон… — сказала она.

— Но это правда. Я должен сказать.

Они остановились. Уже не на тропинке, а в стороне от всех, под раскидистым деревом, которому до них не было никакого дела.

Он взял ее лицо в ладони, поцеловал в губы.

— Ты замужем.

— Да.

— Значит, мы делаем нехорошо.

— Да.

Они смотрели друг на друга. Роуз видела в его глазах невероятную, другую жизнь. Антон смотрел на женщину, с которой мог бы быть очень счастлив.

— Есть слова… Значат одно и то же на всех языках. Три слова, — сказал он.

— Да, — ответила она. — Я знаю.

«Не произноси их! Не надо. Я не вынесу, если эти слова навеки останутся в моей памяти».

— Роуз, я не должен их говорить вслух, но мысленно я их произношу.

«И я».

— И я, — сказала она.

Антон на миг прикрыл глаза, потом слегка покачал головой. Он все еще держал ее за плечи, так они и стояли.

— Значит… мы оба думаем и знаем. Но это все.

Вокруг них жил своей жизнью Хэмпстед-Хит: лаяла собака, перекрикивались дети, где-то неподалеку стригли газон. Но для них время на секунду застыло. Они были одни среди всех. Потом он взял ее за руку. Антон и Роуз пошли прочь от этого дерева, снова спустились на тропинку, опять оказались среди людей. Мимо пробежал трусцой какой-то человек, потом ребенок с воздушным змеем. Они вернулись в обычный мир. Они то разговаривали, то молчали. Он рассказал ей о фирме, пригласившей его на собеседование. Она — о том, что Люси скоро приедет домой из колледжа. Они говорили о совершеннейших пустяках и все шли и шли, а летний день бледнел, клонился к вечеру, тени удлинялись. Время несло Антона и Роуз в их собственные жизни, разводило их.

18.

Вот такая история. Вернее, истории: Шарлотты, Роуз и Джерри, Антона, Джереми и Стеллы, Мэрион, Генри, Марка… Их всех. Сценарии, внезапно запущенные нападением на Шарлотту на улице. Но, разумеется, это не конец всех наших историй. Мы просто остановили их на этом месте, потому что сказали то, что хотели. Но время идет, и наши истории продолжаются вместе с его ходом. К тому же теория хаоса не предполагает окончания чего-либо. Истории не заканчиваются, они просто расходятся, каждая отныне следует своим путем.

Шарлотта уже дома. Она очень благодарна Роуз и Джерри, счастлива, что опять самостоятельна, довольно подвижна, но, конечно, вынуждена быть осторожной. Поэтому чешка Елена каждый день приносит ей продукты и помогает управиться с домашними делами.

Дома Шарлотта вернулась к прежнему образу жизни. Боль теперь под контролем. Она загнана в клетку, хотя так и норовит вырваться на волю. Шарлотту навещают друзья и соседи, так что она не одна — вокруг нее кипит жизнь. Она живет настоящим, но часто думает о прошлом. Хрупкий, ускользающий пейзаж ее жизни, неизвестный никому другому. Шарлотта все сильнее зависит от воспоминаний. Исчезни они — и она перестанет быть собой. Этим невозможно ни с кем поделиться, никто другой не смог бы увидеть такого. Прошлое — материал для нашего будущего одиночества. Мы копим его год за годом, десятилетие за десятилетием. Оно порой прячется от нас, иногда показывается, повинуясь странным, алогичным законам. Мы вспоминаем какими-то обрывками, клочками. Вот и все, что осталось от жизни. Семидесяти семи лет как не бывало.

Соседка Дженнифер принесла показать Шарлотте свою дочурку. Она уже пробует сесть, гулит, улыбается. У младенца нет прошлого, он живет от эмоции к эмоции, в вечном скользящем настоящем. Вот сейчас счастлив, а теперь нет, только что был голоден и уже засыпает. Но малышка потихоньку узнает мир: горячее, холодное, сладкое, кислое, приятное, противное. Учатся ее глаза, руки, мозг. Это называется опытом. Надо забраться на высокую гору, а она пока что у подножия и старается изо всех сил. Скоро и у нее появится прошлое, прямо как у птенца. Что-то вырастет в крошечном уме. Со временем придет «вчера», потом «в прошлом месяце», «в прошлом году».

Малышка стучит друг о друга двумя пластмассовыми кубиками, а ее мать разговаривает с Шарлоттой:

— Как ваши дела? Если что-нибудь нужно, пожалуйста, скажите.

— У меня все прекрасно, — отвечает Шарлотта. — Спасибо. Если что, обязательно дам знать.

Она просит разрешения подержать девочку, радуется, ощущая в руках плотное маленькое тельце, недавно созданное природой, готовое расти и развиваться. Шарлотта думает о собственном теле, на котором время оставило зримые следы. Она ходячее доказательство того, что время существует, что оно реально. Вот вам демонстрация его силы и власти.

Скоро ее история кончится.

«Но еще не сейчас, — думает она. — Еще не сейчас».

Свадьба Мэрион Кларк и Найджела Дэвидсона была скромной, что естественно при их обстоятельствах: он совсем недавно овдовел и оба не юны, — но стараниями Лоры не лишена известного изящества. В помещении склада накрыли стол. Итальянский ресторан, что за углом, позаботился о сервировке и угощении.

Для Мэрион это был день блаженства. Она и не думала, что когда-нибудь снова выйдет замуж. Но ее обвели вокруг пальца, заманили в засаду — и вот она совершенно счастлива. Теперь маленький домик будет продан. Им потребуется жилье побольше.

Она послала Джереми сообщение, в котором все объяснила, но ответа не получила. Да, по правде говоря, Мэрион и не думает о Джереми. Он теперь кажется ей интерлюдией, небольшим отклонением от правильного пути. Как ни удивительно, о Джордже Харрингтоне она тоже не вспоминает. А ведь без него не было бы ее сегодняшнего счастья.

Что до самого Харрингтона, то он сидит в камере, обложившись бумагами, ищет доводы, которые убедят суд в его невиновности. Или не убедят.

Было бы глупо утверждать, что Джереми и Стелла с тех пор жили счастливо и никогда не ссорились. Но они вернулись в свой брак и оба очень старались. Стелла всеми силами пыталась сдерживаться и не съезжать с катушек. Несмотря на некоторые срывы, ей это в общем удавалось. Джереми выбросил Мэрион из головы. Это было нетрудно после ее письма. Вышла замуж? Все, отправляйся к черту, дорогая. Он настроился хранить верность жене и зарабатывать кучу денег. Ни то ни другое, конечно, не получилось. Время от времени он знакомился с какой-нибудь девушкой на аукционе или встречал симпатичную клиентку. Банк наконец-то припер его к стенке, и Джереми потребовалась вся его изобретательность, чтобы спастись. Пожалуй, теперь он тратил больше, чем зарабатывал, и стал подумывать, а не перебраться ли в Котсуолдс. Джереми встретил одного парня, у которого там были торговый центр и бистро. Они составили бы прекрасный тандем.

Счет от Пола Ньюсома пришел внушительный.

Статья Марка вызвала значительное волнение в академических кругах. Тема противоборства Беллами и Картера тлела несколько месяцев. Время от времени Марк, чтобы его фамилию не забыли, новым замечанием или свидетельством ворошил готовые погаснуть угли. Тем временем его собственная работа продвигалась довольно быстро, а разборка архива Генри — медленно, даже очень медленно.

— Нельзя делать ничего наспех, когда имеешь дело с такими важными документами.

Если понадобится дальнейшее финансирование, то есть же еще библиотека.

В итоге Марк нашел работу даже скорее, чем предполагал. Курс лекций в Бристоле. Надолго такого не хватит, это лишь ступенька, промежуточное звено. А там уж пойдет. Ректором он не стал — административная работа любого с ума сведет, — но благодаря паре публикаций, хорошо воспринятых научной общественностью, и нескольким тщательно культивируемым знакомствам, будучи еще довольно молодым человеком, получил хорошую кафедру. О Генри Марк всегда вспоминает с благодарностью.

Несколько следующих лет у Генри прошли под знаком «моих мемуаров». Стопка исписанной бумаги росла, Роуз ежедневно перепечатывала новую порцию. Со временем она стала все чаще обнаруживать, что Генри повторяется, путается, отклоняется от темы.

— Не думаю, что это кто-нибудь будет издавать, — говорила она Шарлотте. — Я, конечно, не специалист, но все равно понимаю, что он уже некомпетентен. Когда ему откажут, он будет просто раздавлен, бедный старик. Что мне делать?

— Просто постарайся подольше занимать его этим, — посоветовала Шарлотта.

Роуз стала применять тактику затягивания, перемежая подбадривания осторожными возражениями и предложениями добавить еще чуть-чуть здесь, изменить немного там… Генри завел привычку прочитывать ей вслух каждую новую порцию, а Роуз комментировала текст. Это прекрасно работало.

— Я согласен, — говорил он. — Тут нельзя торопиться. Это основополагающий труд.

Так что тень Марка незримо присутствовала и очень помогала, укрепляя веру Генри в себя. Он все писал и писал, а время шло. Потом Генри стал писать меньше, стал что-то отрывочно и бесцельно читать и перечитывать, а затем перестал делать и это. Роуз поняла, что опасность миновала.

Задолго до этого, вскоре после возвращения Шарлотты домой, у Роуз и Джерри умерла кошка. Джерри нашел ее в саду у забора. Ее не было всю ночь, и он волновался: она долго ничего не ела, что-то с ней было не так. Джерри вошел в дом, чтобы найти, во что завернуть тело, прежде чем закопать. Роуз сидела на кухне, отрешенно глядя в пустоту. Он сказал ей о том, что произошло. Она пристально посмотрела на Джерри и вдруг, к его большому удивлению… разрыдалась.

Роуз сидела у стола и плакала, плакала, плакала.

Джерри обнял ее:

— Роуз, я и не знал, что ты была так к ней привязана.

Она только качала головой, вслепую шаря в сумочке в поисках платка, и продолжала плакать. Джерри, тронутый и смущенный, сел рядом. Роуз положила ладонь на его колено, и они долго так сидели и молчали, пока наконец она не выплакалась. Тогда он предложил ей чашку чаю.

В бухгалтерской компании «Барнсбери» руководитель очень доволен новым служащим. Всего пару месяцев назад он пришел к ним и уже отлично освоился. Удивительно, как быстро адаптируются эти выходцы из Восточной Европы. Есть, конечно, некоторые трудности с языком, но ничего серьезного, а если говорить о профессиональных навыках, то тут все на уровне. При этом вполне симпатичный мужик.

Ребята устроили прощальную вечеринку для дяди перед его переездом на новую квартиру. Настоящее пиршество, пицца с доставкой, выпивки — хоть залейся. Некоторые здорово набрались, в том числе и племянник Антона. Но сам Антон, как всегда добродушный и общительный, спиртным не злоупотреблял и явно был чем-то озабочен.

Парни стали дразнить его:

— Дядя уже думает о своих цифрах. Мысленно он уже в своем классном офисе. Хочет общаться с компьютером, а не с нами. Послушай, дядя, у нас есть водка, специально для тебя раздобыли.

Квартира Антона расположена над газетным киоском, который держит семейная пара из Азии. У него с ними отличные отношения. Время от времени жена, светясь улыбкой, приносит ему что-нибудь вкусненькое в пластиковом контейнере. Ее муж родился в Британии, в семье угандийских азиатов, выброшенных из страны Амином. Можно сказать, что он дважды иммигрант, при этом лондонец до мозга костей. Сама она родом из Брэдфорда, так что, по ее словам, ей пришлось долго привыкать к здешней жизни. Антону все это очень близко и понятно.

Его квартира — просто рай. Да, конечно, в этом районе сильное движение, так что часто бывает шумно, да и дизайн оставляет желать лучшего, но со временем он, возможно, это исправит. Теперь Антон может готовить для себя что хочет, смотреть по телевизору то, что ему нравится. Он начинает следить за программой, привыкает к сериалу, с удовольствием смотрит документальные фильмы. Антон разложил и расставил свои пожитки: компьютерный стол, книжная полка. Словарь стоит на ней отдельно — это святое. Теперь в тихие, спокойные вечера он может читать. Антон почти постоянно чем-то занят, но иногда что-то отодвигает занятия на задний план, что-то, что важнее любых занятий. И тогда Антон сидит, глядя в пустоту. В эти моменты он в другом месте и в другом времени.

Антон купил новую одежду. Пару костюмов для офиса. Хорошие рубашки. Свитер. Приличные туфли. Те, в которых работал на стройке, выбросил.

Но до сих пор чаще всего он надевает черную кожаную куртку. В ее кармане лежит желудь. Каждый день он нащупывает его. Этот желудь будет там еще долго.

Ну а что же правонарушитель? Катализатор, запустивший всю эту цепочку событий?

Преступник — четырнадцать лет, пол мужской — почти сразу же после своего преступления сам подвергся нападению конкурентов и лишился 67 фунтов и 27 пенсов. Победители потратили их в течение часа. Юный грабитель был очень раздражен такой невезухой, но через пару дней вполне оправился от шока. Такие дела. Он, разумеется, никогда не узнал, что на несколько месяцев приговорил Шарлотту к костылям, Далтонов чуть не довел до развода, Генри заставил испытать величайшее унижение… А еще Мэрион, Роуз, Антон… Вся эта история доказывает только то, что ни один человек не является отдельным островом, даже если это четырнадцатилетний подросток с проблемами.

Примечания.

1.

Августовский век — литературный термин, применяемый в Англии для периода начала и середины XVIII века, когда писатели стали усиленно подражать римским литераторам, творившим в годы правления императора Августа. — Прим. ред.

2.

Хорошо информированный, находящийся в курсе дел (фр.). — Прим. перев.

3.

Гражданин (фр.). — Прим. перев.