Камни Юсуфа.

«Заповедь сия не недоступна для тебя и не далека.

Она не на небе, и не за морем — слово сие в устах твоих и в сердце твоем.

Жизнь и смерть предложил тебе, добро и зло, благословение и проклятие.

Избери жизнь.».

(Второзаконие, Глава 30, Строка 19).

ГЛАВА 1. Слезы Пифона.

Яркое солнце, застывшее в голубом небе Италии, припекало голову даже через широкополую шляпу и волосы, по европейской манере небритые. Над узкими римскими улицами висел стойкий запах затоптанного в тонкую желтоватую пыль навоза и конского пота, перемешанный с тонким, чуть кисловатым ароматом цветущего шиповника. Князь Алексей Петрович Белозерский, царский посланник к венскому, французскому и папскому дворам остановился, оглядывая развалины Форума: изъеденные временем каменные столбы, высокие осыпи гранитной крошки, отдельно стоящие изящные высокие арки.

Вот здесь далекие предки некогда великого народа в те самые годы, когда пророк Андрей крестил русичей на Волхове и Ладоге, принимали решение травить христиан львами и распинать на крестах. Разумеется, Бог покарал язычников, наслав на них беды войны и обратив города и селения в развалины, предав их мечу и огню…

Внезапно взгляд посланника приковала изящная фигурка черноволосой девушки, окутанная полупрозрачной туникой.

Римлянка не шла — она скользила по ступеням амфитеатра, подобно призраку одного из некогда великих предков этого народа, и белая голубка, распушив перья, ласково ворковала у нее на плече.

Именно голубка и заставила князя остаться на своем месте, а не последовать за незнакомкой: уж очень странной и колдовской показалась ему девушка. Словно морок, наведенный чародеем, чтобы подманить неосторожного прохожего. Да еще белый голубь — символ нежданной близкой смерти… Князь покачал головой, перекрестился и тихонько тронул пятками бока коня, двинувшись дальше по улице.

Но с незнакомкой они все равно встретились, причем в тот же день. Это случилось уже поздно вечером, когда Андрей Петрович, отправив холопов с подарками государю на постоялый двор, неспешно прогуливался по древним улицам, с интересом поглядывая по сторонам и прислушиваясь к громкому смеху и крикам подвыпивших гуляк, доносящемуся из дверей встречных кабаков.

Из любопытства он свернул в узенький, тихий переулок и вдруг увидел, как из дверей одного из богатых домов быстро выскользнул человек, закутанный в черное платье, и остановился, прижавшись к стене дома, а потом крадучись заскользил вдоль стены, постоянно оглядываясь и прислушиваясь к чему-то.

Рука князя тут же опустилась вниз, к эфесу висящей на поясе сабли. Здесь, в дикой немытой Европе, не существовало воевод или сотников, следящих за порядком на дорогах и городских улицах, не имелось Разбойных и Посольских приказов, а потому выходить из дома без оружия было равносильно самоубийству. Перед прекрасными творениями Микеланджело и Берругете, о которых так любили рассказывать латиняне, богато одетому человеку, не прихватившему охраны, местные душегубы могли безнаказанно вспороть живот после первого же шага.

Из окна ближнего дома послышались громкие мужские голоса, говорившие по-французски:

— Де Бельер, послушайте меня, ее необходимо уничтожить, — горячо настаивал один из говоривших. — Не миновать нам беды, если…

— Вы жестоки, герцог! — со смехом ответил другой — Убить такую красотку!

— Коварная флорентийка не простит нам второго промаха…

— Тсс… Она может быть рядом и услышит нас…

Человек в черном замер под окном, прислушиваясь, потом отчаянно вскинул руку, словно ища опоры, метнулся в тень, затем назад — на освещенную лунным светом сторону улицы, попробовал открыть соседнюю дверь — та оказалась заперта….. Голоса стихли, а через минуту дверь распахнулась, четверо мужчин с обнаженными мечами выбежали из дома и ринулись на одинокую фигуру, тщетно пытавшуюся спастись бегством. Один из нападавших первым догнал ее, схватил за руку, капюшон плаща, скрывавший лицо незнакомца упал с его головы…

В прозрачном ночном сумраке Алексей узнал полные смертельного ужаса синие глаза неизвестной римлянки из амфитеатра. Отчаянно пытаясь освободиться, она изо всей мочи рванулась из рук своего преследователя, но силы, увы, были неравны.

Прекрасно зная, что в европейских столицах иностранным послам лучше не ввязываться в ночные стычки, и что незнакомка сама могла оказаться виновницей своего приговора: быть отравительницей, изменницей, детоубийцей — князь, тем не менее не выдержал: стать равнодушным наблюдателем того, как четверо мужчин зарежут одну женщину он не хотел.

— Оставьте ее! — потребовал царский посланник, обнажив саблю и давая врагам время повернуться. Не мог же он, честный русский воин, бить кого бы то ни было в беззащитную спину. — Оставьте ее, или объяснитесь!

Французы, если это были они, поначалу растерялись, сгрудились в кучу, но быстро перестроились. Один остался держать женщину, трое молча бросились на Алексея. Князь сделал шаг влево и навстречу, отвел выброшенный в его сторону клинок своим и резко рубанул врага саблей поперек лица. Тот откинулся назад и рухнул в уличную пыль.

Двое других сразу остановились, и разошлись в стороны, перегородив улицу широкой испанской стойкой: меч в правой руке и длинный стилет в левой. Алексей с облегчением рассмеялся: французы совершенно не умели драться. Они не понимали, что человек, держащий по клинку в каждой руке, проигрывает своему врагу почти целый шаг в дальности удара. Ничего удивительного, что схизматики отдали османам половину Европы и басурманы уже сейчас стоят под стенами Венеции — татары, и те лучше сражаются.

— Бегите, — предложил им Белозерский. — Вас всего трое.

Французы, не вняв совету, начали медленно подкрадываться, и князь тут же продемонстрировал правому из них отличие боковой стойки от прямой: он попытался прямым ударом ударить ночного татя в грудь.

Тот, естественно, принял саблю на меч, остановив острие в паре ладоней от себя, и попытался нанести ответный угол трехгранным кинжалом — в этот миг Алексей и толкнул вперед правую руку, просто вытянув ее в плече и чуть наклонившись вперед всем телом. Сталь зловеще прошелестела по стали, кончик клинка легонько коснулся шеи — но этого вполне хватило, чтобы из-под кожи ударил кровавый фонтан.

— А-а-а-а!!! — забыв о тишине, кинулся в бешеную атаку последний из троих, яростно размахивая мечом. Князь, продолжая спокойно улыбаться, отступил на пару шагов, легко парируя удары, но пока не нанося своих. Пусть разбойник постарается. Сабля, даром что прочнее любого из мечей, а в ударе еще и сильнее получается — она ведь по весу, почитай, вчетверо легче. Пусть устанет француз, потом проще спор закончить будет. Не даром и князья московские, и султан османский сабли в Европу продавать запрещают. Сколько душ христианских запрет этот спас — не счесть.

Взглянув на оскаленное лицо ночного татя, князь внезапно подумал, что никакой кольчуги у него под пурпуаном быть не может: ну откуда дорогой доспех у нищего французского дворянина? Он встретил очередной удар меча на саблю, вскинул ее вверх, а потом стремительным рывком рубанул врага сверху вниз. Изогнутый точно по окружности движения руки клинок упал разбойнику на плечо, заскользил по нему, разрезая сукно, ватную подбивку, кожу, мясо под ней, кость ключицы, верхние ребра, а потом, завершая круг, вернулся в верхнее положение, снова встретив меч еще до того, как тот успел куда-то сместиться.

Француз покосился себе на плечо, на моментально обвисшую руку, а потом медленно сел на камни.

Последний из врагов отпустил женщину, прыгнул вперед, взмахнул рукой — и князь ощутил сильный тупой удар в левый бок. Рубаха моментально начала намокать, что-то теплое поструилось по ноге. Предательски подогнулась нога. Князь припал на колено, нащупал левой ладонью торчащую из тела рукоять кинжала.

«Не успел доделать… Дела государева…» — подумал он, видя набегающего со вскинутым мечом татя.

Но в последний миг, когда он уже приготовился предстать пред Господом, на занесенной над ним руке внезапно повисла женщина. Мгновение растерянности стоило французу жизни — Алексей со всей силы ткнул острием сабли ему в живот и потерял сознание…

* * *

Очнулся он в незнакомой постели, под парчовым балдахином, в маленькой комнате, освещенной тремя полуобгоревшими свечами в бронзовом канделябре. Где-то совсем близко слышался плеск волн, легкий морской бриз доносил солоноватый запах водорослей и далекие крики птиц над водой. Рана была перебинтована, боль совсем не ощущалась.

Приподнявшись на локте, царский посланник осмотрелся, пытаясь вспомнить, как он попал сюда, но все его воспоминания обрывались на неравной схватке в римском переулке… Где он? Как тут оказался? В полумраке, царившем в комнате, трудно было различить обстановку, но что не вызывало сомнений, так это море, плескавшееся за раскрытым окном. Князь вспомнил о своих людях. Сбились, поди, с ног, разыскивая хозяина…

Совсем рядом послышался шорох шагов. Алексей повернул голову: римлянка молча приближалась к его постели.

«Слава Богу, жива!» — мелькнуло у него в голове.

Тусклый огонь свечей бледно-багряным отсветом отражался в глубокой синеве ее глаз. Она безмолвно протянула бокал… Что-то звякнуло у нее на руке… А-а, браслет… Толстая золотая цепь с вензелем сжимала ее запястье, как кандалы узника.

«Такой браслет не снимешь, — подумал тогда Алексей, — закована навечно. Но кем?».

Спросить он не успел. Широкий кожаный пояс из серебристой змеиной кожи, опоясывавший тонкую талию незнакомки вдруг зашевелился и… пополз. А через мгновение на постели появилась треугольная голова змеи, увенчанная, как диадемой, серебристым сиянием вокруг себя.

Алексей почувствовал, как все похолодело у него внутри: вечный, библейский страх человека перед ползучим гадом.

— Не бойтесь, — почувствовав его напряжение, по-французски проговорила женщина. — Я знаю, вы понимаете меня. Это не враг, — она указала взглядом на змею почти полуторасаженной длины, — это ваш доктор.

Не обращая никакого внимания на человека, змея заползла на подушку и начала совершать какие-то странные круговые движения, свернувшись вдвое, шипя и кусая свой хвост.

— Черный карфагенский пифон, порождение ила и земных недр, — продолжала римлянка, — он кусает свой хвост, описывая круг жизни и мудрости. Он не ядовит. Слезы его — лучшее лекарство для воина. Выпейте, — она снова протянула ему бокал.

— Что здесь?

— Слезы пифона. Пейте. Завтра же от вашей раны не останется и следа.

Алексей взял бокал, недоверчиво пригубил: ничего особенного, вино как вино. Но только он выпил содержимое, как змея вдруг перестала кусать свои хвост и успокоилась, свернувшись клубком, как кошка. Незнакомка наклонилась, взяла змею на руки и уложила в корзинку.

— Он спит, — пояснила она и впервые улыбнулась князю. — Теперь вы поправитесь. Вы спасли мне жизнь.

— Откуда вы знаете, что я понимаю по-французски? — поинтересовался Алексей, слегка успокоившись.

— Я слышала, как вы говорили по-французски с кардиналом перед папским дворцом. Еще я знаю, что вы приехали из далекой страны, где все не так, как у нас в Италии. И еще я знаю, что вы очень смелый и благородный человек, принц.

Комнату качнуло.

— Что это? — Алексей попытался встать.

— Нет, нет, — женщина удержала его. — Вам нельзя вставать.

— Где мы?

— Мы в море. Вы гость в моем доме. Мой дом — галера, доставшаяся от отца. Другого жилища у меня нет…

— Но мне надо быть в Риме…

— Конечно, мы сегодня же причалим, и вы сойдете на берег. Но в море безопасней. Вокруг столько врагов, принц…

— Кто были те люди, которые хотели убить вас? — вспомнил Алексей о ночных событиях.

— Враги моего отца… — уклончиво ответила молодая женщина.

* * *

Поднявшись на третий этаж, майор Виктор Растопченко, оперативный сотрудник службы экономической контрразведки Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и так далее на Северо-Запад остановился перед обшитой жженой рейкой дверью и задумчиво посмотрел на звонок.

— Ладно, выгонит, пойду в скверик на скамейке пить, — решительно махнул он рукой и нажал кнопку звонка.

Спустя несколько секунд щелкнул английский замок и в приоткрытую дверь выглянул полноватый высокий мужчина лет сорока, одетый в тренировочный костюм. Удивленно приподнял брови.

— Привет. Какими судьбами?

— Вот, — показал Витя зажатую в руке бутылку «Флагмана». — Меня со службы выгнали.

— Что же, хороший повод выпить, — согласился мужчина.

— И жена из дома выгнала.

— Это с каждым рано или поздно случается, — кивнул хозяин и посторонился: — Заходи.

Капитан местной районной ментовки Иван Иванович Логунов был разведен уже несколько лет и жил один, нисколько этим не тяготясь. Стиральная машина, микроволновка для разогревания магазинных полуфабрикатов и работающие последнее время чуть ли не круглосуточно кафешки полностью заменяли ему и даму сердца, и жену, и вообще всех, кто хотел бы внести в холостяцкую квартиру хоть какой-нибудь уют. Семейной жизни капитан нахлебался с головой.

— Ну, давай, — кивнул Иван Иванович, выставляя на стол стопки и выкладывая упаковку уже порезанной ветчины. — Рассказывай.

— Чего тут рассказывать? — пожал плечами Растопченко, сворачивая «Флагману» пробку. — Видел я тут восьмого марта, как из кабинета начальника отдела голые поблядушки шастали… Ну и сболтнул по пьяни в компании. Кто-то, видать, и настучал Безрукову. Знаешь этого урода? Он у нас начальник службы. Сынок генеральский. Лезет наверх, как танк, прямиком в Герои России. Министром, небось, лет через десять станет.

— Ну, за Россию, — взявшись за стопку, предложил капитан.

— За нее, — кивнул Витя. Против России он ничего не имел.

— А теперь скажи, — стукнув опустевшей стопкой о стол, Иван Иванович кинул в рот ломоть ветчины. — Так в приказе и написали: «уволен за обнаружение в кабинете начальника голых баб»?

Растопченко сразу погрустнел и налил еще по одной.

— Давай выпьем?

— Давай, — усмехнулся капитан, опрокинул водку в рот, после чего поинтересовался: — Молча квасить будем, или расскажешь все-таки?

— В конторке я тут одной экспортно-импортной куратором числился, — вздохнув, Витя налил еще по стопке. — Российско-шведское предприятие одно. И начался в ней процесс, скажем так, «разгосударствления». То есть те, кто доил ее официально, в качестве хозяев, решили кинуть тех, что доил контору от имени государства. Ну, «доверенные представители владельца контрольного пакета акций» это называется.

— А ты прохлопал?

— Да ничего я не прохлопал, — недовольно поморщился Растопченко. — Провентилировал я этот вопрос, пару служебок написал. Ну, всем все по барабану, так и я против ветра плевать не стал.

— Много дали? — ехидно поинтересовался капитан.

Витя прикусил губу, помолчал, потом кивнул:

— Хорошо обещали дать. Мне за такие бабки десять лет пахать пришлось бы. Но дать обещали, когда дело закончат. Теперь — ку-ку, на хрена я им нужен?

Он опять выпил водки, на этот раз даже не закусив.

— Хочешь, угадаю, что дальше было? — предложил Иван Иванович. — Ребята, которых из бизнеса выкинули, написали к вам в контору, что бандиты государство ограбили, а ты ничего не заметил. Так? Тебя начали трепать, как половую тряпку. Вот тут ты и выложил на стол свои служебки, которые у начальства в толстых папках пылятся. И получилось, что ты хоть и не в белом весь, но все-таки и не в дерьме. Поскольку нужен был крайний, твой генеральский сынок назначил служебное расследование. Тебя отстранили от дела, помурыжили по допросам, проверили связи, контакты, знакомых. Кое-что накопали — а кто из нас без греха? Ткнули тебя пару раз носом и предложили схлопотать выговор или «неполное служебное соответствие». Потому, как если ты себя крайним не признаешь, пистон придется вставлять твоему шефу, который служебкам ходу не дал.

Капитан откинулся на спинку стула и, склонив набок голову, стал дожидаться ответа.

— Да я тоже думал, что выговор влепят и отстанут, — кивнул Растопченко, разливая водку. Он поболтал бутылку, удивляясь тому, что осталось в ней слишком мало, поставил на стол. — Думал. Но этот генеральский выкидыш, оказывается, уже хрен знает сколько времени заявы копил, что теща на меня писала. Вот он их все пачкой комиссии на стол и выложил. И принялся вслух зачитывать. С выражением, с повтором самых интересных моментов. Как я «регулярно являлся домой в нетрезвом виде», как «угрожал жене проткнуть ее вилкой», а на тещу, несчастное забитое существо, замахнулся подушкой и обещал вообще удушить ее одеялом, если она еще будет встревать в мои отношения с женой. Короче, полный букет аргументов «характеризующих Виктора Растопченко, как абсолютно аморального типа, пребывание которого в органах компрометирует нашу службу в глазах общественности». И мне в тот же миг — бац пинка под зад коленом!

— Где же ты нашел такую змеюгу? — удивился капитан. — Женился зачем?

— Штирлица в детстве насмотрелся, — выпил Витя и разлил остатки водки. — Разведчиком захотелось стать. Вот и пошел учиться. Как учебку закончил, кадровик прозрачно намекнул, что благонадежными считаются только семейные сотрудники. И что холостякам с карьерой никогда не везет. А у меня как раз знакомая симпатичная была, лимитчица. Ну, я ей предложил… Она согласилась… Такая стерва оказалась! Как я это сразу не понял, ума не приложу!

— Еще бы! — расхохотался Иван Иванович. — Ты ей, мой милый, был нужен, только чтобы прописку получить. А потом на все наплевать стало. Хоть разводись — она все равно уже питерская, прописана по всем правилам.

— Хрен разведешься, — хмуро ответил Растопченко. — Ты что, не знаешь, что у нас есть «моральный кодекс»? Чекист должен быть чист, как слеза и с такой же чистой биографией. А развод — это признак морального и полового разложения.

— Хорошо излагаешь, — хохотнул капитан. — Так с чего это теща тебя десять лет терпела, а тут вдруг ты ей врагом номер раз оказался? Давай, давай. Начал колоться, так уж колись до конца. Как ее зовут?

— Лика, — не стал отпираться бывший чекист. — Месяца три назад в метро познакомился. У меня от нее прямо крыша съехала. Деньги все на нее тратил, дома не ночевал, даже службу забросил. Для всех, как в запой, в местную командировку пропал, и все. Жене-то наплевать, а теща, похоже, учуяла и стала телеги катать по старой советской привычке… В общем, все. Я-то думал, как деньги после перехода фирмы к новым хозяевам получу, кину все, и жену, и службу, да вместе с Ликой сорвусь куда-нибудь, куда глаза глядят. А теперь что? Ни дома, ни службы, ни денег. Вот кто я теперь, Иваныч? Пустое место…

— А чего не к Лике своей побежал, а ко мне? — поинтересовался капитан.

— Стыдно… Кому я теперь такой нужен?

— Ладно, — милиционер поднялся и достал из подвесного шкафчика початую бутылку «Смирнова». — Теперь слушай меня. Слушай и вникай. Сейчас тебе выпал фарт. Повезло тебе дико. Контора тебя все равно не прокормит, а деньги, что ты срубить хотел, в конце концов кончатся. Так что слушай и вникай. Сейчас, как служба медным тазом накрылась, со стервой своей разводись. Тварям твоим грудастым кроме квартиры ничего с тебя не нужно. Плюнь, избавься от этого дерьма, освободись. Хрен с ней, квартирой. Это первое. Второе: выкинули тебя не по статье, не по дурости, а за «аморалку», это хорошо. Слава Богу, не при Брежневе живем, по постелям никто сейчас за работниками не смотрит. Был бы спец хороший, а там — хоть голубой, хоть розовый, на это всем плевать. Третье… С Ликой твоей все ясно теперь станет. Ты у меня дня три отсидись, успокойся. Потом к ней поезжай. Если примет такого, значит не зря ты из-за нее с ума сошел. Бросит, тоже хорошо. Нет на нее надежды, значит. Лучше сразу рвать, чем по второму кругу стерву вместо жены заполучить.

— Да что ты говоришь, Иваныч! — возмутился Растопченко. — Да она для меня… Да я для нее…

— Вот это ты как раз и узнаешь, — рассудительно кивнул капитан. — Давай-ка выпьем, и слушай дальше. Значит, недельку покантуешься так, попривыкнешь к вольной жизни, с делами разберешься ну, а потом…

— К себе участковым, что ли, возьмешь? — поморщился от выпивки Витя. — Бомжей по подвалам гонять, да бабулек с укропом от метро?

— Тебе сколько лет, Витя? — усмехнулся капитан. — Тридцатник? Ну и чего ты панику наводишь? Жизнь только начинается. Причем стартовая позиция у тебя чертовски хорошая: все ведь знают, что дураков в чекисты не брали. Десять лет отслужил, значит, спец толковый. А аморалка… Плюнуть и растереть.

— Ну да! Каждый первым делом в послужной…

— Проснись, Витя! Конец двадцатого века на дворе! — помахал рукой капитан. — Кто кроме замшелых кадровиков старой закалки в таких же старых замшелых конторах сейчас личное дело смотрит? Смотрят на человека!

Они опрокинули еще по стопке, и Иван Иванович наклонился вперед:

— Сейчас куча крупных фирм народилось, которые настоящим делом занимаются. И почти все с темным прошлым. Всем службы безопасности нужны, всем требуются спецы новую информацию копать, а старую замазывать. Достаточно сказать, что ты бывший кагэбешник, оторвут с руками. Получать будешь в десять раз больше, работа привычная. Хотя вкалывать, конечно, придется по-настоящему.

— Да я охраной никогда не занимался!

— Ну да, — рассмеялся капитан. — В охранке работал, а охраной не занимался! Все везде почти одинаково. Ну, может профиль чуть поменять придется. Ну, да ведь ты один черт спецподготовку в полном объеме проходил, начальные навыки есть, а там уже по месту присмотришься.

— Не знаю… — задумался Растопченко, но его думы о будущем стали уже не столь печальны.

В общем-то, кое-что он и вправду умел. Чай, в учебке отличником «боевой и политической» был. Работать тоже по молодости приходилось сутками… Закон тайной службы прост. Нужно в любых обстоятельствах делать свое дело на совесть, копить информацию и искать на нее покупателя. Проявишь себя так или иначе, окажешься заметным — вернешься в струю. А как живут сотрудники охраны в солидных фирмах, он видел… Иваныч прав: жену нужно скидывать сейчас, пока хреново. Балласт она на шее, а не супруга. Потом не отделаться будет.

— Ага, понимаешь, — ободряюще хлопнул его по плечу капитан. — Это юнцам в нашем деле тоскливо. А мы люди с опытом, не пропадем. Наливай.

— Вот только как найти хорошую фирму? — почесал в затылке Растопченко. — Объявление в газету ведь не дашь: «бывший чекист ищет работу по профилю».

— Не дрейфь, работа сама найдет, — сладко потянулся милиционер. — Ты, главное, перья начисти и морду кирпичом держи, они это любят. Покрутишься среди новых буржуев месяцок, примелькаешься, потом сами интересоваться начнут.

— Где покрутишься? Кто меня знает? В старых фирмах теперь и на порог не пустят, наверняка предупреждены.

— А зачем, по-твоему, нужны друзья, Витя? — укоризненно покачал головой капитан. — Мы этим хомякам постоянно то презентацию помогаем охранять, то сабантуи всякие прикрываем. Поездишь немного со мной, будешь называться «консультантом по безопасности». Если вовремя несколько советов дельных дашь, сами спрашивать начнут. А потом и в консультанты звать, а потом… А потом будешь на Канары со своей Ликой в отпуск ездить. Если сейчас не бросит, конечно.

Иван Иванович сладко зевнул, и продолжил:

— Вот возьми завтра. Нам завтра дворянское собрание охранять нужно, фестиваль какой-то буржуйский. Ну, ты знаешь этих новоявленных воевод?

Витя кивнул. По работе в экспортно-импортной конторе он знал, что в последнее время среди «новых русских» появилось поветрие: нажитые «честным трудом» «скромные сбережения» подтверждать громкими титулами, иногда как бы наследственными, но в основном — «дарованными за подвиги». Естественно, список подвигов всегда прилагался, отпечатанный готическим шрифтом на лазерном принтере.

Новых Потемкиных и Орловых уродились, как грязи. Куда ни глянь, этот — граф, а тот — князь. Создали специальный клуб. Председатель, с липовой грамотой от Романовых, был уполномочен, как утверждали, самолично царской фамилией титулы присуждать. Ставки соответствующие: три тысячи долларов — граф, пять тысяч — князь.

Новоявленные князья, по пять тысяч долларов за штуку, в описаниях подвигов своих не скромничали. Чего стоило, например, такое: «Накормил всю страну хлебом в 1991–1992 м годах». Тогда как Витя точно знал и все бесспорные доказательства видел, что деньги-то, выделенные государством на закупку упомянутого хлеба, «князь» доблестно положил себе на счет в зарубежном банке, а дело преподнес так, что зерно, мол, червячок съел, а что поделаешь-то? Против природы не пойдешь. Червячок съел — и все тут.

Вступление в славную когорту российских князей обставлялось торжественно, с должной пышностью: квартиры покупались в бывших дворянских особняках в центре города, меблировались роскошно, с претензией на великосветский стиль и вкус начала века. Освящались титулы в Соборе святого Александра Невского, за отдельную плату, конечно, обязательно в присутствии подчиненных из офиса.

Вите тоже довелось побывать на одной такой церемонии, где новые русские дворяне, «достойнейшие граждане страны», по словам священника, чье отнюдь не бескорыстное красноречие придавало особый колорит происходящему, перевязанные синими лентами через плечо, на которых сияли купленные по прейскуранту звезды и со шпагами, длиннее их самих в полный рост на боку, роняли скупую слезу признательности Отечеству перед алтарем. А потом из окна столовой в экспортно-импортной конторе Витя не раз наблюдал, как из дома напротив, некогда принадлежавшего бабушке Лермонтова, титулованные княгини в дутых стеганых пуховиках китайского производства семенят по осенней слякоти с авоськами в магазин…

* * *

Витя проснулся поздно, около полудня. Проснулся с тяжелой головой, не сразу вспомнил, где находится. Первая мысль, пробившаяся сквозь туман вчерашних возлияний была отнюдь не нова: жена. Сейчас как выскочит из-за двери и понесет, словно ее ужалили: «Опять шлялся! Надрался, пьянь болотная!» Но неожиданно долгая тишина, изредка нарушаемая шуршанием проезжающих за окном машин, обнадежила: слава богу, он все-таки не дома.

— А хорошо все-таки без жены, — пробормотал он, начиная припоминать обрывки вчерашнего разговора.

Иваныча дома не было. На столе лежала записка: «Уехал по службе. Звони в дежурку» и номер телефон криво приписан сбоку.

«Куда его понесло?» — удивился Витя.

Похмелиться было нечем. На столе в тарелке сиротливо куксился ломтик докторской колбасы, оставшийся от вчерашнего «банкета», над ним деловито кружились мухи. Откуда взялась колбаса, Витя не помнил — помнил ветчину. Еще он помнил «Флагмана», пустая бутылка из-под которого в окружении других, рангом поменьше, валялись на полу под столом.

— Не хило мы вчера посидели, — прикинул количество выпитого бывший чекист, потирая виски и прикидывая, что можно пожрать.

В холодильнике было пусто, не считая палочки пересохших дрожжей еще советского производства, оставшихся Иванычу на память о семейной жизни. В буфете Витя нашел два черствых пирожка с морковкой, которые и разогрел на сковородке. В сахарнице едва наскреблось две ложки сахара на стакан чая. Но все-таки немного полегчало.

Подкрепившись пирожками, Витя позвонил по телефону, указанному в записке. Дежурный милиционер, проинструктированный Иванычем, сообщил ему, что капитан Логунов уехал на фестиваль, наблюдать за порядком.

— Что за фестиваль-то? — поинтересовался Витя. — Песни и пляски МВД?

— Да не… — вдруг как-то кисло протянул дежурный — Чокнутые там какие-то военно-историческую игру затеяли: высадка шведов на Неве. Князья там всякие, иностранцы, сам понимаешь. Короче, развлекаются от нечего делать. А мы следи, чтоб они там друг друга не покалечили, или не побили чего спьяну.

— Ага, — кивнул Растопченко, вспоминая вчерашний разговор.

Точно ведь, было дело. Иваныч хотел ввести его в круг новых буржуев, дать возможность примелькаться, сойти за своего. Интересно, почему он тогда уехал в одиночку? Впрочем, номер телефона все-таки оставил. Может, разбудить не смог? Или хотел еще какие-то делишки до начала фестиваля закончить?

— Алло, дежурный? А где этот фестиваль, куда ехать?

— На Неве, около железнодорожного моста. Станция Келыма. Военно-исторический фестиваль. Там поляна должна быть оцеплена на берегу реки. В заявке на проведение мероприятия полтысячи человек предполагается.

— Понял, спасибо, — Витя повесил трубку и присвистнул. Он и представить себе не мог, что тащиться придется в такую даль, к черту на рога, в какую-то глушь.

Растопченко полагал, что новые русские князья проводят свой военно-исторический фуршет где-нибудь в царских апартаментах, типа Петергоф, Павловск, Ораниенбаум. Устроить какой-нибудь светский раут у себя в конторе за государственный счет, не за свои кровные, конечно, посидеть в ложах ВИП на концерте какой-нибудь заезжей звезды, опять-таки за счет предприятия — на это новые русские князья были способны. Но чтобы военно-исторический фестиваль на полтысячи человек?! Где денег-то наковыряли? Вряд ли свои тратят. Не те люди. Ишь выдумали: высадка шведов! Какой это век-то? Семнадцатый? Восемнадцатый?

С историческими датами у Вити было плоховато. В школе еще что-то помнил, а теперь… Интересно, а почем титул князя в семнадцатом веке? Тоже пять тысяч баксов за штуку? Или подороже? Может, поехать посмотреть, как богатенькие развлекаются? На широкую ногу жируют, сто процентов. Шведский стол из «Европейской», живой оркестр, танцовщицы… Если Иваныча найти — с голоду не умрешь.

Даже чутье контрразведчика, о котором без устали твердили преподаватели в учебке и начальство всех калибров, ничего ему не подсказало. Витя наскоро принял душ, побрился и быстрым шагом отправился на метро.

* * *

Растопченко пожалел, что поехал, едва только сошел с электрички. Садиться на нее пришлось на Финляндском вокзале, скакать с пересадками с поезда на поезд, выйти где-то за Невой на станции Келыма и топать пешком по Кировскому шоссе.

Еще в самом начале путешествия у него зародились сомнения, что он вообще попадет туда, куда собрался. Он никак не мог припомнить какие дворцы находились в районе этой станции Келыма, и у него крепли подозрения, что никаких дворцов там в помине не было. Подустав, он уже не мог точно определить, что ближе от Питера — Петергоф или Келыма, но по всему выходило, что Петергоф явно лучше.

Добравшись до места проведения фестиваля, Витя уже не рассчитывал ни на какой фуршет: наверняка, пока он ехал, все уже съели и выпили без него. Он молился только о том, чтобы Иваныч еще не уехал и прихватил его обратно в город. Вообразить себе возвращение назад тем же путем он мог бы только в страшном сне. Но то, что он увидел на фестивале, разочаровало его окончательно.

Оказалось, он с самого начала представлял себе неверно, что это такое, и кто тут собрался. Никаких новоявленных русских князей с фуршетами тут не было и в помине. На первый взгляд, это было сборище каких-то безработных, может быть даже бомжей — нормальный человек вряд ли будет принимать участие в подобном балагане — одетых в самодельные костюмы, которые Витя видел в популярном фильме «Иван Васильевич меняет профессию», где царь Иван Васильевич Грозный то в управдомы, то снова в цари переходил, и с таким же самодельным оружием. Все эти разнаряженные люди разместились со своими палатками по берегу Невы, и фуршет тут явно был у каждого свой. Витя растерянно оглядывался по сторонам, ища взглядом знакомое лицо, и очень обрадовался, заметив невдалеке милицейский «УАЗ» и нескольких милиционеров рядом с ним. Он поспешил к патрульной машине расспросить об Иваныче. Оказалось, что Логунов еще не приезжал, но вот-вот должен появиться.

«Где его носит?» — раздраженно подумал про себя Витя. Но все-таки решил дождаться капитана. С милиционерами-то веселей будет. Как-никак свои люди.

Вечерело. Дабы скоротать время Витя пристроился с понравившимся ему патрульным Лехой Рыбкиным недалеко от «УАЗика» распить на чурбаках пару бутылочек «Синопской», предложенных кем-то из устроителей фестиваля стражам порядка, да с нехитрой закуской.

Слово зацепилось за слово: о службе, о Чечне, о зарплате… Стаканчик за стаканчиком… На свежем воздухе, под огурчик. Тут еще запел кто-то…

Иваныча он не дождался. Заснул. Как провалился. Без снов. Когда пришел в себя, хотелось в одно место. Строго определенное. И уже начала раскалываться голова. Поэтому он прихватил недопитую бутылку с капота машины и побрел в заросли кустарника, что бы посидеть в спокойной обстановке, никуда не торопясь и не думая о посторонних вещах.

ГЛАВА 2. Вассиана.

Очнувшись ото сна, Витя обнаружил, что он остался один. Кругом стелился туман, было сыро, зябко и как-то странно тихо. Приподнявшись, Витя прислушался — точно, ни звука вокруг.

Что-то непривычное и потому пугающее почудилось ему в этой тишине. Казалось, он попал в самые недра тысячелетней давности, куда веками не долетал ни единый человеческий вздох. Витя поднялся, справил нужду, застегнул куртку поплотнее и стал осматриваться.

Насколько можно было видеть сквозь туман из густого кустарника, он не ошибся — никого вокруг не было. Не гудели голоса в близком поселке, не играло радио в домах.

Летом ведь в дачных поселках, как в одних домах укладываются, в других уже новую музыку заводят. На реке не проглядывали желтые огоньки бакенов, не гудели двигатели машин на шоссе…

— Стоп, — одернул себя Витя. Как это? Дома исчезли? Ну, палатки — понятно. Игроки разбежались, инвентарь свой, палочки-досочки, унесли, его самого тут бросили, даже не разбудили, добирайся, мол, сам, как знаешь. А Иваныч? Хотя, тоже видать, так и не приехал. Хорош гусь. На фестиваль он отправился — очки втирать начальству, а сам, поди, у бабы какой-нибудь отсиделся.

Тьфу… Слов нет. Да, выбираться-то как-то самому придется. Витя еще раз огляделся. Где дорога, по которой он вчера сюда пришел? В понедельник утром, кровь из носа, надо быть в управе, деньги получить. Если денег он не получит, то останется только одно — повеситься. В кармане ни шиша, а как жить?

А все-таки, куда подевались дома? Не унесли же их с собой ребята с фестиваля. Хотя Витя вчера и не очень внимательно присматривался к округе, не до того было, но заметил, что на противоположном берегу Невы стояли каменные дачи. А теперь сплошной лес стеной стоит, и такой солидный лес, не кустарник крыжовничек-смородинка. Прямо чудеса какие-то.

«А может быть, — вдруг пришла ему в голову мысль, — он после вчерашней „нагрузки“, да еще остатки от предыдущего, в общем, так хорошо заснул, что не заметил, как весь лагерь из Келымы еще куда перебрался, в другое место? И вообще, какой день сегодня? Воскресенье? Или давно уже понедельник, вторник?».

Витя посмотрел на часы. Часы стояли. Он встряхнул их, попробовал завести — не идут.

«Ну, все, кокнул, — подумал он. — Где, кто, в каком месте, сколько времени, какой день — ничего не знаю».

Тут ему вспомнился Рыбкин. Тоже ведь смылся, хорек.

Туман постепенно рассеивался. Становилось теплее.

«Ладно, — решил Витя про себя. — Встречу Леху — морду набью, и Иванычу тоже, а пока надо делать ноги. Перекусить бы чего…».

Желудок старательно напоминал о себе…

— А вот тебе, — взглянув на бутылку в руке, решил Витя. — Попробуй согревающего, а как согреемся, разберемся с остальным.

Он допил из горлышка остатки водки, зажевал ее сорванным с куста листом и снова свернулся на траве под листьями ивняка. Пока не очень холодно, нужно отоспаться. Проблемы будем решать днем, когда поднимется солнце и разойдется туман. А сейчас все одно никаких концов не найти.

— Потерпим, — пробормотал он себе под нос. — Вроде шоссе тут было рядом. Выйду потом, остановлю тачку, а там доберемся как-нибудь до Иваныча. Или к Лике завалюсь, соскучился ведь… Она-то точно покормит.

В задурманенном рассудке явь смешалась со сном, и далеко не сразу Растопченко сообразил, что он уже не спит, а над головой палит яркое солнце. Бывший чекист поднялся, передернул плечами, отбросил в сторону пустую бутылку и решительно двинулся в сторону шоссе…

Однако там, где по его представлениям вчера была дорога, Витя наткнулся на… заболоченную низину, да и вообще земля вокруг была влажная, иногда даже хлюпала под ногами, того и гляди угодишь в какую-нибудь мерзость. Растопченко остановился, раздумывая.

Вдруг из густых кустов, покрывавших низину, его негромко окликнули:

— Виктор Александрович, — голос был сипловатый, слегка простуженный, но как показалось Вите, знакомый. — Товарищ майор!

Растопченко оглянулся, но никого не увидел. Наваждение какое-то.

— Товарищ майор, я здесь, — снова донеслось до него. Кусты раздвинулись, из них показалось бледное, испуганное лицо Рыбкина.

Озираясь, милиционер вылез из укрытия.

— Вы куда все подевались? — накинулся на него Витя. — Бросили меня. В город возвращаться надо…

Но Леха не отвечал. Он молча смотрел на майора широко открытыми глазами, в которых застыл ужас, сравнимый лишь с ужасом в глазах узников Освенцима перед казнью в газовых камерах, как показывают в военных кинохрониках.

— Ты чего, сержант? — снова обратился тот к Рыбкину — Чего молчишь-то? Случилось что ль чего?

Рыбкин приблизился и тихо, словно боялся спугнуть окружавшую их тишину, произнес:

— Все кончено, товарищ майор, мы погибли.

Покорное отчаяние недавнего знакомого произвело на Витю удручающее впечатление.

— Да не крути ты! — прикрикнул он на сержанта — Давай выкладывай, что случилось, пока я спал!

— Мы в другой мир провалились, — со значением, как величайшую тайну, поведал ему Рыбкин, — Пока вы спали, вот обнаружилось…

Растопченко рассмеялся:

— Леха, меньше пить надо! Что за бред! Вот бедолага, видно, крепко ты перегрузился, — он ободряюще похлопал Рыбкин по плечу. — Давай, пошли к шоссе. Куда делись-то все? Где машина? Ребята где?

Но Рыбкин не шелохнулся.

— Старшего нашего зарубили, — продолжал он все таким же убитым голосом. — Еще нескольких человек зарезали в деревне. Тут, рядом. Остальные… Остальные вдоль реки пошли, мост искать. А я вот остался. Вас жду. Обещал же вчера, что вместе будем. Товарищ майор, — Рыбкин с тревожной надеждой заглянул Вите в глаза. — Что будет-то? А? Мы домой-то попадем? Ко мне мама приехала. Мне в общагу надо. Ведь представляете, что получается, — Леха схватил Витю за рукав, — нет больше ничего: нет Питера, то есть, еще нет, нет шоссе, нет телефонов, нас с вами тоже еще нет…

— Нет, Леша, ты точно рехнулся, — успокоился Витя, — с перепоя это у тебя. Ну как это, нас с тобой нет, когда вот ты стоишь, и вот я стою? Дышим, говорим, потрогать друг друга можем. Живы-здоровы. Значит, мы есть. Ты согласен?

Рыбкин утвердительно кивнул.

— Следовательно, — уже совсем весело продолжал Витя, — раз мы есть, значит, все есть: и шоссе, и машины, и телефоны… Просто забрели мы с тобой вчера по пьяни в какую-то тьмутаракань, а твои дружки-менты даже не побеспокоились нас поискать. Давай, пошли, нет времени болтать, — он подтолкнул Леху под локоть. — Вместе держаться будем. — А потом спросил с легкой издевкой: — А тебе всегда по этому делу чужой мир мерещится, или иногда там декабристы захаживают? Или тебе эти артисты с фестиваля голову заморочили?

Но Леха молчал. Красноречие Растопченко также иссякло. И некоторое время они шли, не разговаривая. Вокруг все было так же тихо и пустынно. И никаких намеков на шоссе или прочие достижения цивилизации. И вдруг Витю осенило, чем поразила его с первых же минут пробуждения необыкновенная тишина кругом. Чем она была необыкновенна? А вот как раз тем самым: отсутствием привычных уху городского жителя отзвуков цивилизации, от которых под Питером не скроешься в самом глухом лесу. Не было даже воспоминаний о них. Тишина вокруг была девственной и абсолютной, как при сотворении мира, а воздух… Воздух тоже явно был другим… Сразу он как-то не почувствовал этого. Все вокруг было другим: деревья, топь, трава. Нехоженое, дикое, величественное, исконное… Витя снова почувствовал тревогу.

И вдруг где-то совсем рядом послышалось тихое ржанье лошадей и… приглушенный смех!

— Люди! — Витя вскочил на ноги. — Люди!

Он радостно пихнул в плечо Рыбкина, едва не сбив его с ног.

— Бежим! Лесничий, наверное, спросим у него!

— Не ходи! — вцепился в руку сержант — Нас убьют. Уже многих убили! Ты не видел, какая резня в деревне на холме случилась!

Но Витя не слушал. Отбросил руку и что было сил рванул вперед.

— Не хочешь, сиди тут! — зло кинул сержанту на ходу. Но тот, наверное, уже его не слышал.

Деревья поредели, впереди просвечивала поляна. Витя бежал к ней. Рыбкин трусил следом. Перед поляной Леха почти догнал его, но едва заметил на поляне всадников, как тут же кинулся на землю, как под артобстрелом. А вот Витя остановиться не успел и выскочил едва ли не на середину.

То, что он увидел, сначала ничуть его не испугало. Два всадника, мужчина и женщина, в дорогих бархатных одеждах, на великолепно убранных лошадях, обнимались посреди поляны, и даже лошади их, неторопливо перебирая ногами, ласкались друг к другу. У Вити не было сомнений, что это кто-то из разбежавшихся членов клуба крутит тут вдали от общего шума свои амурные дела. Единственное, что вызвало удивление, так это лошади — вчера он что-то не заметил, чтобы в лагере присутствовали всадники. Тем более в столь богатом убранстве. Да и одежды у всадников явно не дешевые. Наверное, к вечеру приехали, после того как они с Лехой поднабрались. Таких павлинов было бы трудно не заметить. Одних камней да мехов понашили на одежонку, «Мерседес» купить хватит. Каждому.

«А может, — вдруг мелькнула мысль, — Иваныч не обманул, и действительно кое-кто из новоявленных русских князей-буржуев посетил фестиваль, себя показать? Они ведь пешком не ходят. У них, наверняка, тут куча „джипов“ под боком стоит. Покажу удостоверение, пока не отобрали. Подвезут».

Мужчина и женщина целовались, не обращая на Растопченко никакого внимания, и Витя кашлянул:

— Товарищи, — громко произнес он. — Товарищи, прошу прощения, не подскажете, где здесь остановка автобуса? Как доехать до метро?

Услышав его голос, женщина испуганно обернулась и отпрянула. Мужчина дернул поводья и выехал вперед, закрывая ее собой, рука грозно легла на рукоять сабли. С другой стороны поляны из-за деревьев появились еще дюжина всадников и встали полукругом за спиной хозяина, готовые к атаке. Все с саблями, кое у кого у седла болтались щиты и луки.

«Братва, наверно», — мелькнуло в голове у Вити.

Он вдруг почувствовал, как руки его задрожали и, дабы не выдать себя, быстро спрятал кулаки в карманы.

«С братвой лучше не связываться, — подумал он, — это у них снаружи игрушечные мечи, а за пазухой-то, поди, стволы припрятаны. Сейчас как резанут из „Узи“… Никакие „корочки“ не помогут».

— Беги! Беги! — донесся откуда-то из-за спины голос Рыбкина.

«Да, что-то тут не то, — понял Растопченко. — Явно не то. Надо бы отваливать».

Но под внимательными взглядами полутора десятков мужчин ноги слушаться отказывались. Растопченко словно врос в землю и стоял, вылупившись на всадников, а они, вдруг заметил он, рассматривали его с не меньшим страхом и изумлением. Его одежда: джинсы, клетчатая рубашка, курточка, не говоря уже о милицейском мундире Рыбкина, который маячил в отдалении, — все это явно озадачило братву… Да и братву ли?..

Возникла тревожная пауза: Витя стоял не шелохнувшись, всадники не двигались. Все молчали. И только Рыбкин тихо стонал сзади: «Убегать надо, товарищ майор, убегать!».

Вдруг Витя увидел, как женщина что-то сказала своему другу. Причем, Витя мог поклясться, сказала по-французски. Особенно-то он в языках не отличался, но в школе учил французский, в «учебке» — английский, и во всяком случае отличить один от другого на слух мог.

«Так они еще и иностранцы! — догадался Растопченко. — Придется вспоминать, как там по-французски будет… А что в наши старорусские кафтаны вырядились? Видать, „Интурист“ тоже в фестивале участие принимал. Иначе как тут французы оказались?..» Додумать свои мысли Витя не успел. Мужчина подал знак одному из охранников, и всадник, пришпорив коня, направился прямо к Растопченко. Тот похолодел. Теперь предупреждения Рыбкина уже не казались ему излишним паникерством. Он вдруг заметил, что лица у людей, встретившихся ему на этой поляне посреди девственного леса, ну, сразу не поймешь, но какие-то не такие… Ладно бы только одеты по-самаркандски. Крутых, да и всех прочих во что ни одень — все равно видно. А тут лица, как с портретов в Русском музее или в Эрмитаже. Правда, Витя давно уже там не был, многое подзабыл, но кое-какие воспоминания об искусстве у него все-таки сохранились. Сам в молодые годы увлекался, да и в учебке хоть кое-как, по верхам, но все-таки поднатаскали.

Благородные, что ли? Или еще какое-то слово напрашивается…

Всадник приблизился, натянул поводья. Нападать на Витю он явно не собирался — ни к сабле своей не тянулся, ни пистолета из-за пазухи не доставал. Остановился шагах в пяти и произнес… по-русски:

— Князь Алексей Петрович Белозерский и княгиня Вассиана желают знать, кто будете? Из каких краев?

«Слава богу, русские, — с облегчением подумал Витя, — поймут, не придется язык ломать. Но сами-то они кто? — Он замялся. — Как сказать-то…».

— Слышь, служивый, нам бы в город, на метро, а? — не очень уверенно ответил он.

Всадник не понял и что-то переспросил. Но Витя не услышал его слов. Внимание Растопченко приковала к себе княгиня, которая выехала вперед и неторопливо приближалась.

В ее глазах глубокого кобальтового цвета Витя не видел ни страха, ни удивления; как ни странно, в них явно читалось сочувствие и… понимание. Как будто она знала что-то неведомое всем прочим. Как будто она была знакомой, родной…

«Красивая девочка, модель, что ли, из Парижа?» — подумал Витя, глядя на нее.

Вот она подъехала совсем близко. Охранник посторонился и положил руку на рукоять сабли. Весь его посуровевший вид говорил о том, что он в любую минуту готов встать на защиту госпожи.

На всаднице был черный бархатный костюм, отделанный лиловыми кружевами, иссиня-черные волосы свободно вились по плечам. Она совсем не походила на тех толстых неумех в сарафанах, которые всю жизнь проводили в светелках, пряли, шили да на качелях качались и даже читать не умели. Только вчера Витя посмеивался над ними на фестивале, когда подобный тип женщины некоторые «знатоки средневековья» пытались выдать за идеал. Для модели она явно ростом маловата, а так…

— Вассиана, — произнесла княгиня — Мое имя Вассиана. — Она говорила по-русски, но в ее речи явно чувствовался легкий романский акцент.

«Вассиана», — казалось подхватили высокие кроны деревьев.

«Вассиана…» — испуганная птица метнулась среди веток.

— Ты голоден, я вижу, — негромко продолжила она, глядя на бывшего чекиста с малопонятной многозначительной улыбкой. — И вижу я, что судьба решила очень зло с тобой пошутить. Ты пока еще даже не понимаешь, насколько зло. Сочувствую. Князь разрешил накормить тебя. Этот человек с тобой?

Только теперь Витя обернулся, вспомнив о Лехе.

Видя, что никого не убивают, и даже, похоже, нашли общий язык, Рыбкин подошел поближе.

— Да, со мной, — подтвердил Витя. — Э… девушка, ваше сиятельство, — вспомнил он, как обращались к господам в кино, — до Питера не подбросите?

Всадница звонко расхохоталась.

— Так то до Свей надо путь держать, — ответил вместо нее воин. — А мы в другую сторону…

— Мы на Белое озеро, а потом в Москву едем, — со смехом пояснила Вассиана.

— Девушка, а день-то сегодня какой? Воскресенье или понедельник уже? — ничего не понимая, взмолился Витя. — Игра — игрой, а время-то сколько, хоть скажи? Заигрались совсем. И когда домой поедем? Хоть в Питер, хоть в Москву, все равно. Не надоело вам выкаблучиваться? На работу же всем. Или не так?

— Никита, отъедь, — обратилась Вассиана к воину. — Хочу пару слов гостю нежданному сказать.

Всадник неуверенно оглянулся в сторону князя, и женщина ободряюще добавила:

— Не беспокойся, Никита. Гость наш человек мирный, да и оружия при нем нет. Отъедь.

— Так чего, возьмете или нет?! — потребовал ответа уставший от навалившихся на него странностей Растопченко, но то, что он услышал в ответ, повергло его в настоящий шок.

— Не о том мысли твои, незнакомец, — негромко, но четко и ясно произнесла Вассиана. — Не о работе своей утерянной заботиться тебе надлежит, а о животе своем и судьбе горькой. Ибо ныне ты находишься в году одна тысяча пятьсот пятьдесят втором от рождения господа нашего Иисуса Христа, в царствование государя Иоанна Васильевича на земле Водьской пятины, недалече от ямского тракта от Пскова на Новгород. Уж не знаю, за какие грехи послал вам Бог это испытание, но дома вашего и города в мире сем пока еще нет.

— Ох, бляха-муха, — только и вымолвил Рыбкин и невесть откуда взявшимся инстинктивным жестом широко перекрестился.

— Что за бред?! — мотнул головой Витя. — Какой царь, какой год? Вы тут все с ума посходили, на своем маскараде!

— Замолчи, несчастный, — так же тихо и спокойно продолжила Вассиана, — ибо уговаривать я тебя не стану. Не хочешь верить, спасайся сам. А хочешь жить: нравы свои грубые позабудь немедля. С людьми разговаривай уважительно, князю кланяйся с почтением. И помни, тут хоть и не Европа, но за гнусный нрав тоже веревку на шею получить можно, али нож под ребро. И решай не медля, мгновения у тебя считанные остались. Между жизнью и смертью висишь.

— Живой? — неожиданно громко прозвучал вопрос подъехавшего князя. Теперь Витя, хотя еще и с трудом, но вроде как понимал, что князь настоящий, то есть был настоящим.

— Живой, живой, ваше сиятельство, — бодро ответил за него Рыбкин. Он на удивление быстро успел сделать свой выбор, и теперь не очень умело, но достаточно почтительно склонил голову перед местным начальством.

Князь восседал на черном скакуне, покрытом богато расшитой попоной. Витя прямо уперся взглядом в вышитый на попоне герб: щит, помещенный на горностаевом поле развернутой княжеской мантии и покрытый княжеской шапкой. В голубом поле серебряная полоса реки, в которой положены на крест две рыбы. Над рекою серебряный полумесяц рогами вверх, а над полумесяцем — серебряный крест.

Сам князь был статен и красив лицом. Возраста явно молодого, что-то около тридцати лет. Густые русые волосы под шапкой, светлее загорелого лица, составляли явную противоположность с темными бровями и ресницами. Короткая борода, немного темнее волос, слегка оттеняла губы и подбородок. Глаза — темно-серые, взгляд — цепкий и умный, в нем сквозила решительность, недюжинная сила духа и привычка к власти.

— Возьмем их с собой, принц, — не то спросила, не то попросила Вассиана. — Иначе они тут пропадут. Сгинут без следа и памяти. Свены это из дальних земель. Как сюда попали, не ведают. Чудо Господне. А пути Господни неисповедимы. Может, пригодятся в хозяйстве. А то и для дела ратного годны окажутся.

— Что ж, свен, поедешь со мной на Белое Озеро, — решил князь Белозерский, внимательно глядя на Витю. — А там видно будет, кто таков и на что способен. И человека своего бери с собой. Никита Романович присмотрит за вами, — кивнул он на уже знакомого Вите всадника. — Попробуешь бежать — убью.

Сказал спокойно, словно обещал конфету дать.

— Вели накормить их, Никита, — приказал он всаднику, уже поворачивая коня, — да в путь. Застоялись мы тут.

ГЛАВА 3. Князь Белого Озера.

В сопровождении двоих холопов князь Алексей неторопливо ехал верхом вдоль берега Белого Озера. Стояло раннее утро. Легкая зыбь рябила прозрачные воды, по-соседски перешептывались разбуженные летним ветром камыши. Издалека донесся захлебывающийся собачий лай, перебиваемый азартными криками охотников.

Натянув поводья и остановив коня, князь улыбнулся: то неугомонный Никита Ухтомский, сверстник, товарищ детства, помощник во всех его ратных и посольских делах едва рассвело ускакал на псовую охоту. Прежде на Руси псы считались животными нечистыми, но после того как великий князь Василий, отец государя, завел новую забаву, собаки оказались в большом почете, и охота с ними заразила многих и многих бояр.

— Веселится Никита, — усмехнулся один из холопов. Князь покосился на него, потом дал шпоры скакуну, и тот, в несколько скачков набрав скорость, помчал его вперед, к горе Маура.

Поднявшись на склон, Алексей Петрович спешился неподалеку от большого гранитного валуна, снял шапку, перекрестился и подошел к камню. Прохладный утренний ветерок ворошил длинные русые волосы — в память о недавно погибшем брате и главе дома все князья Белозерской династии уже больше года, на время траура, не стригли волосы. Нагнавшие хозяина холопы остановились неподалеку и также спешились, почтительно перекрестясь, но близко подходить не стали, дабы не потревожить хозяина и не прерывать его молитв.

Величие этого невысокого холма заключалась отнюдь не в крутизне склонов. Гора Маура несла свое величие в святости истории русской, ибо на гранитном валуне, перед которым склонился князь, навеки впечатался след ступни преподобного старца Кирилла. Именно отсюда странствующий инок, оглядывая окрестности, выбрал место для новой обители, ныне носящей гордое имя Кириллово-Белозерского монастыря. С тех самых пор всякий, кто проезжал мимо горы Маура считал своим долгом преклонить колени у священного древнего камня.

На этом месте князь Алексей Петрович всегда вспоминал свою мать, умершую молодой от сильной простуды. Как впервые привела она его, младшего сына своего, в Успенский Собор Кириллово-Белозерского монастыря поклониться главной святыне Белозерской земли — Смоленской иконе Богоматери, принесенной иноком Кириллом на Белоозеро из Симонова монастыря под Москвой. От матери же услышал он историю и о монахах-скитальцах Кирилле и Ферапонте, воспитанниках преподобного Сергия Радонежского.

Не раз в детские годы воображение рисовало ему сырую келью Симонова монастыря, где старец Кирилл — до пострижения сын родовитого боярина, — молился Божией Матери и вдруг услышал голос: «Кирилле, изыди отсюду и иди на Белоозеро, тамо бо уготовати место, в нем же можеши спастися.» Чудесный яркий свет осветил келью, и сияние это исходило с севера, где находилось Белоозеро.

Вскоре в Симонов монастырь с севера вернулся монах Ферапонт. Взяв икону Смоленской Одигитрии, с Божьей помощью и с благословения отца Сергия, прошли двое монахов огромный путь, преодолевая лесные чащобы, болота и реки, пока не достигли горы Маура. Здесь, на этом самом месте икона начала мироточить, и Кирилл понял: Господу угодно, чтобы монастырь был возведен на берегу озера.

На склоне соседнего холма умудренные духовным и жизненным опытом старцы выкопали землянку, в которой и прожили год. Потом Ферапонт ушел дальше на север, где основал еще один монастырь, а Кирилл остался на месте, указанном ему Богоматерью для свершения иноческого служения. Более тридцати лет жизни посвятил он богоугодному делу, возведя на холмах у озера среди поражавших первозданной красотой северных пейзажей один из богатейших и знатнейших на Руси монастырей, распространявший духовное влияние далеко за пределы своих земель.

Сегодня, как и всегда, он открылся взору князя Алексея залитый сиянием золотых куполов Успенского собора в лучах восходящего солнца, окутанный голубоватым светом, как нимбом от неустанных молитв, в сладко льющихся переливах колоколов, разносящих по округе «малиновый звон» в честь именин основателя.

Растворяясь в освежающем утреннем воздухе, благовест неторопливо поднимался к облакам и тянулся к глади озера, припадая к прохладным водам, отражавшим узорочье кирилловских маковок, и будто окунаясь в них.

А Белое озеро расстилалось широко, привольно, от самых ног в туманную невероятную даль. Только сильно напрягая зрение, можно было рассмотреть вдалеке теряющиеся в голубоватой утренней дымке очертания противоположного берега.

Здесь, именно здесь билось сердце земли русской, именно здесь покоилась ее душа. «Северными Шивами» называл эти места преподобный Сергей Радонежский, по его благословению уходили сюда, в нетронутые пустыни иноки, создавая в глухих, дремучих лесах по Шексне новые лесные обители, а вслед за ними тянулся крестьянский люд, рубил лес, сеял хлеб, обживал новые земли. Почти половина святых русской православной церкви стяжала бессмертие в пустынных монастырях на берегах Шексны и Андоги, а все новые и новые подвижники уходили дальше на север и на восток. Именно подвигами отшельников и странников, питавшихся травой, кореньями да сосновой корой, пивших болотную воду и считавших основание монастырей своим высшим духовным предназначением, осваивала Русь необозримые просторы своих владений и приумножала свои богатства.

Невзгоды военного лихолетья пощадили белозерский край, на землю его никогда не ступала нога завоевателей. Ее миновали татары, поляки, литовцы. Она почиталась особо хранимой Господом и Богоматерью. И величие Московского княжества, его роль стержня, вокруг которого собирались земли русские, в немалой степени основывались на том, что полтора века назад князь Иван Калита выкупил у белозерского князя три города с округами: Белозерск, Галич, Углич, оставив однако до поры земли эти в управлении прежнего хозяина. Только после этого сердце Руси стало стучать с Москвой одним ритмом.

Вскоре уже все обширные и глухие пространства по Шексне с ее притоками, по притокам озер Белого и Кубенского и верхней Сухоне вошли в состав молодого Московского государства. Основательные, устойчивые и очень мирные потомки Александра Невского — московские князья, не блиставшие ни героическими деяниями, ни нравственным величием, свойственными выходцам белозерского рода, тем не менее принесли на здешнюю землю долгожданный покой, избавление от усобиц и присущие Даниловичам ровность движения и последовательность действий.

Сам Алексей Петрович Белозерский происходил из рода древнего, князей природных, исконно русских, ведших начало свое от Рюрика. Предки его принадлежали к младшей ветви потомства Владимира Мономаха, происходившей от Великого князя Всеволода Юрьевича «Большое Гнездо».

Первый князь Белозерский, Глеб Васильевич, княжил на Белом Озере с шесть тысяч семьсот пятьдесят девятого года от сотворения мира. В шесть тысяч семьсот шестьдесят четвертом он уехал на службу в Орду и там женился на ханше, дочери Сартака, которую после крещения стали именовать Феодорой. Правнук Глеба, князь Федор Белозерский, бился вместе с сыном на Куликовом поле, где оба сложили свои головы. В самом начале восьмого тысячелетия существования этого мира отец Алексея Петровича вступил во владение волостью «Белое село» в Пошехонском уезде, и с тех пор к фамилии князей добавилось «Белосельские».

Князь Алексей Петрович воспитание получил достойное, знал очертания мира, грамоту, математику, несколько языков, с юных лет отличался силой немалой: в кулачном бою, бывало, один на стену ходил. Не раз приходилось князю служить послом от Грозного в Цесарию, в Вену. Он посетил Париж, Рим, был принят папою и долго беседовал с ним о нравах и обычаях славянских народов. Именно там, в Риме, почти шесть лет назад он впервые встретил свою Вассиану, что стала для него супругой перед Богом и людьми на вечные времена.

В ратном деле предводительствовал воевода полками царя Иоанна Васильевича в Казанском походе, в Шведском походе занимал место головы у снаряда при государе, а в прошлогоднем Полоцком походе года был тяжело ранен. Рана до сих пор еще беспокоила его, но службы царской нести не мешала.

В Полоцком походе геройски погиб старший брат Алексея, Иван Петрович, по которому князь до сих пор носил траур. Имя князя Ивана Петровича по царскому указу было вписано в синодики для вечного поминовения. Сам Алексей Петрович остался жив только благодаря неустанным заботам Вассианы и ее чудесному искусству врачевания.

После гибели старшего брата Алексей Петрович, князь в двадцатом колене от Рюрика, возглавил Белозерский княжеский дом, представляя самую старшую ветвь его. В Белозерское «гнездо» входили также восемь младших родов, именовавшихся по названиям волостей прилегавшей к Белому Озеру местности.

Земли восточнее реки Шексны, впадающей в Белое Озеро, принадлежали князьям Шелешпанским. Родной брат иеромонаха Геласия, князь Афанасий Юрьевич Шелешпанский служил царевым воеводою и объезжим головою по Москве. Обладатели всей всхолмленной части и всей зашекснинской половины княжества — князья Сугорские. Им же отошла и Кемская волость. Князь Захарий Иванович Сугорский, двоюродный брат Алексея, был послан царем на воеводство в Смоленск, а до того в Казанском походе бился в отряде за Окой, служил вторым воеводой Третьего Большого полка в шведском походе.

Князь Никита Романович владел волостью Ухтома. Ему же принадлежало село Каргол и волость его, шедшая по берегу Белого озера выше впадения реки. Село досталось князю от угасшего рода его ближайших родственников князей Карголомских, также входивших в Белозерский дом. На западе лежали волости Вадболь и Андома. Вадбольские и Андомские князья считались самыми «молодыми» из Белозерских — не более двух колен.

Князь тряхнул головой, отгоняя нахлынувшие воспоминания — не о прошлом ныне, а о будущем думать надлежит; еще раз перекрестился и выпрямился во весь рост, громко потребовав:

— Коня мне!

Один из холопов подбежал ближе, ухватил княжеского скакуна под уздцы и подвел хозяину. Тот легким движением поднялся в седло, чуть выждал, давая возможность слуге вернуться к своей кобыле, после чего пустил коня в галоп.

Преодолев небольшое расстояние по еще влажной от утренней росы траве вдоль заросшей камышами, усыпанной валунами кромки озера, князь и его спутники обогнули крепостную стену монастыря, испещренную наклонными и прямыми бойницами, из которых зловеще выглядывали пушечные стволы, и подступавшую мощным монолитом почти пятиметровой высоты к самой воде.

Обнесенный высокими деревянными стенами с башнями, монастырь святого Кирилла жил, как и все монастыри на Руси, своей отдельной, самостоятельной жизнью и воплощал собою мужество в его исключительно русском понимании нераздельного единства силы материальной с силой нравственной при явном преимуществе последней. Но любое посягательство на правоту нравственную иноки всегда были готовы покарать острой сталью, огненным зельем и смертоносной каменной картечью.

Всадники миновали Мереженную и Грановитую башни с их высокими смотровыми вышками, увенчанными тесовыми крышами в форме шатра и блестящими на солнце золочеными флюгерами — ангелами-вестниками, трубящими победу, и въехали на широкую, мощеную камнем аллею, по обеим сторонам которой высились старинные белоствольные березы с густыми кронами, посаженные еще при основателе. Эта аллея вела прямо к «святым» воротам монастыря, находящимся в нижнем этаже Церкви Иоанна Лествичника, встроенной в крепостную стену и открывавшей доступ в Успенский монастырь, главный из четырех монастырей, располагающихся на территории Кирилловой обители.

Подковы лошадей громко зацокали по камням. Ворота монастыря были распахнуты. Прежде чем въег хать на церковный двор, князь и его ратники спешились и, сняв шапки, поклонились иконе Богоматери в киоте над воротами и изображениям святой Троицы, украшавшим стены. Затем, ведя коней под уздцы, они вступили на территорию обители.

Их взору предстал только что отстроенный на пожертвования государя Иоанна Васильевича и освященный митрополитом к именинам святого Кирилла великолепный храм Успения Пресвятой Богородицы на Соборной площади монастыря.

Государь любил этот монастырь, благодаря которому он появился на Божий свет. Сюда, на Белое озеро, приехали сразу после венчания его отец великий князь Василий с молодой женой Еленой Глинской молить Господа о ниспослании наследника. Господь услышал их молитвы и молитвы всей кирилловской братии, одарив супругов дитем, а Русь — нынешним мудрым и набожным правителем.

Ныне заступничество святого Кирилла обернулось величественным строением в духе московских монастырей с украшенными орнаментом барабанами под золочеными луковками куполов, весь залитый розовато-лазоревым светом зари. Здесь же на Соборной площади рядом с Успенским Собором были возведены колокольня и Церковь Введения Божьей Матери, а чуть дальше к озеру — царственными палатами вознеслась Церковь Архангела Гавриила с черными куполами в столь знакомом князю итальянском стиле.

Сама площадь перед храмом была вымощена надгробными плитами, пожертвованными прихожанами со старых, разрушенных кладбищ. От прежних деревянных монастырских построек, столь памятных и дорогих сердцу князя Алексея, остались разве что Казенные палаты, где жила монастырская братия, тянувшиеся вдоль Соборной площади под прямым углом к вновь отстроенным церквям, да деревянные сени над часовней и крестом на месте первой землянки Кирилла Белозерского.

Там же, в отдалении, почти у самой крепостной стены, царь Иоанн Васильевич повелел отстроить Церковь Иоанна Предтечи, деревянную, рукотворную, без единого гвоздя, как умели строить только северные русичи. Церковь эта находилась уже в пределах малого Ивановского монастыря, недалеко от личных деревянных покоев московского государя, часто наезжавшего в монастырь, и предназначалась для нужд престарелых монахов, а также сирых и убогих со всей белозерской округи.

Вот и сейчас, несмотря на ранний час, Алексей заметил несколько мальчишек — сирот из соседних деревень, копающихся на огороде рядом с церковью под присмотром инока. А дальше — знакомые с детства домик келаря, поварня, глухая Котельная башня… Давненько он не был дома — истосковалась душа по родимой сторонке…

— Приветствую тебя, князь!

Иеромонах Геласий, высокий, худощавый, в длинной черной рясе с широкими рукавами, монашеской мантии и черном куколе на голове, концы которого, расшитые золотыми крестами и словами из Священного Писания, спускались на грудь и спину, вышел на крыльцо собора. Хотя он был не намного старше Алексея, но в его темно-русой окладистой бороде появилось в последнее время немало серебра — следы глубоких невеселых дум и бессонных ночей, проведенных в молитвах о друзьях и о судьбе Руси.

В миру иеромонах Геласий, звался князем Василием Юрьевичем Шелешпанским, был близким родственником Белозерских и другом самого Алексея. И возвращаясь из дальних путешествий, Алексей Петрович всегда заезжал к нему, дабы держать совет о переменах в государе и в державе и о том, что случилось важного за время его отсутствия.

Отдав поводья служке, Алексей Белозерский осенил себя крестом и склонился, целуя руку Геласия, на которой были заметны иссиня-багровые следы от вериг.

— Здравствуй.

— Давненько не виделись. Все в трудах ты, князюшка, все в трудах. Слава Господу, сподобил тебя повидать нас. Как здоровьечко-то? Полегчало, гляжу?

— Да, Бог миловал, батюшка.

— Что ж, поди в храм, поклонись Богоматери, услыхала Пречистая молитвы наши. Да и на помин души брата нашего Ивана свечку надобно поставить.

Перекрестившись на входе и держа шапку в руках, князь Алексей вошел в собор. Холопы остались на дворе. Только что отслужили заутреню. В храме царила тишина, но дух песнопений, казалось, еще витал под его сводами. Пахло ладаном и цветами. Алексей приблизился к иконостасу, расписанному иноком Дионисием Московским. Легкие, воздушные изображения святых в радостном и светлом византийском стиле мерцали в бликах утреннего солнца, пробивающихся сквозь высокие окна храма. Яркая, праздничная центральная икона Спаса-Судии невольно притягивала к себе взор: Иисус, строгий и справедливый судия, благословляющий одной рукой, а другой держащий Евангелие: «Коей мерой мне мерите — той и вам мерить буду».

Зеленый овал за спиной Спасителя — вся Вселенная, а красные углы по краям — символы евангельских Ангела, Орла, Льва и Тельца. По левую сторону от Христа — святыня Кирилловой обители: Икона Божьей матери Смоленской в индигово-синем одеянии с младенцем Иисусом на левой руке. Далее — святой Иоанн-Креститель, преподобный Кирилл в коричневой мантии…

Алексей приложился щекой к иконе Богородицы: «Матушка, обереги!» Затем поставил поминальную свечу брату.

— Ну, пойдем, пойдем, потолкуем, — видя, что князь отошел от иконостаса, Геласий взял Алексея под локоть, — знаю, без нужды особой беспокоить не станешь.

Еще раз поклонившись иконам перед уходом, князь вышел из собора и проследовал за монахом в Казенные палаты, где располагались жилища братии. Пройдя по крытой галерее, они вошли в келью Геласия, узкую, с низкими сводами, так что приходилось нагибаться, чтобы не ушибить голову.

Войдя, Алексей сразу натолкнулся взглядом на портрет святого Кирилла, писанный Дионисием, и невольно вздрогнул под пронзительным взглядом старца. Перекрестившись на иконы, украшенные вышитыми рушниками, Алексей сел на деревянную лавку у стены.

Помимо лавки скромную обстановку кельи составлял еще стол, на котором лежали книги в тяжелых кожаных переплетах, украшенных золотом, гусиные перья для переписки и баночка чернил. У икон горела лампада. В углу стояли широкая деревянная бадья и глиняный кувшин-рукомойник с двумя носиками, чтобы в один вливать воду, а через другой выливать. Спали монахи Кириллово-Белозерского монастыря, независимо от положения и заслуг, на полу, на рогоже.

Не дожидаясь слов Алексея, Геласий начал разговор сам:

— Удивишься, думаю я, но был у меня вчера князь Михайла Воротынский. Да-да, тот самый, победитель казанцев. Сослан из Москвы с женой, сыном и дочерью на Белое Озеро. Лишен поместья, отписали ему сто рублей ежегодно, да запас вина полсотни ведер мальвазии и рейнского на год, осетрины десять пудов. Убоины, прочей рыбы и снеди, сколько спросит, одежду и белье за казенный счет. Ну, и прочие потребные вещи. В немилости он ныне.

— За что же Михаилу? — изумился Алексей. — Родовит, государю предан.

— Молод и горяч больно, — покачал головой инок, — и на язык несдержан. Государь Иоанн Васильевич после казанских походов, на местничество воевод насмотревшись, и на споры боярские перед лицом ворога про родовитость свою, задумал порядки старые изжить. Бояр притесняет… Ноне он рать новую набирает из вольных людей, сыновей крестьянских да слободских. Землю им отписывает, пищаль, саблю и бердыш за казенный счет выдает. За надел земельный они службу наравне с боярами нести станут, огненным зельем стрелять. Так их ноне и называют: стрельцами. А командуют ими не родовитые воеводы, а только те, что удаль воинскую и смекалку показать успели.

— Может, дело сие и правильное, — пожал плечами князь. — Янычары османские уже не первый год рыцарей немецких огненным боем бьют, и немалого успеха добиться успели.

— То еще не все, — вздохнул Геласий. — Призвал он себе на службу тысячу бояр избранных. Клятву с них взял служить опричь прочего войска, про родовитость забыть и слушать только его приказов или воевод, самолично им назначенных.

— Это что же, — изумился Алексей, — я, князь Белозерский-Белосельский под рукой обычного боярина оказаться могу?! Что за нравы бесовские затеваются? Не бывать такому на Руси!

— Ты не горячись, — поморщился иеромонах. — Михайло Воротынский ужо погорячился. Ты про другое послушай. Андрея Андомского помнишь?

— Как же его не помнить!

Младший из Андомской ветви, князь Андрей, прозванный за долговязость Голенищем, был изгнан несколько лет назад из Белозерского дома за распутство и воровство.

— Так вот он, княже, в сию избранную тысячу с готовностью вступил и ныне государю стал близок, коли и вовсе не дружен… — Геласий сделал многозначительную паузу. — Так что, Андрей, сгущаются и над нами тучи. И сдается мне, грядут печали наши от злого умысла Трубецких да Голицыных. Зависть их терзает. Ты с юных лет при государе, товарищем ему был, отец его, великий князь Василий, к тебе благоволил, учиться посылал. Ты из комнатных да спальников сразу в первостепенные бояре пожалован был, тогда как они в окольничих прислуживали сколько. Так то и верно: негоже им, инородцам, Гедеминовичам литовским, поперед исконно русских родов лезть. А еще поболее ты сам вражду их к себе усугубил тем, что не пожелал жениться на Зинке Голицыной, хоть она тебя давно присмотрела и отца своего подбила за тебя ее сватать. А ты предпочел ей иноземку, гречанку, пусть и православную…

— Зинке с Вассианой не сравниться, — возразил Алексей, — ни умом, ни лицом, ни сердцем…

— А знатностью? — хитро прищурился Геласий. — А приданым, что за ней князь Голицын дает, а? И-и, Алексий, — монах усмехнулся, — да разве в жене главное красота да ум? У Зинки-то поместья, она любого жениха купить может. А ты — в отказ. Вассиана твоя хоть и родственница царице Софье Палеолог, а через нее — византийскому императору, да всего лишь седьмая вода на киселе… Ладно уж, что сделано, то сделано, не поправишь. Одно скажу: не добавил ты чести нашему роду своим выбором, а только врагов нажил. Ты ведь в Москву вызван, я слыхал?

Геласий внимательно посмотрел на Алексея. Тот молча кивнул.

— Берегись. Сильные перемены в столице и в государе. Не все деяниями Иоанна, переменами на Руси довольны. Воевод он задумал кормлений, власти в волостях лишить, выборным на местах боярам и смердам ее передать. Судить своей властью воеводы ныне тоже уже не могут, только с согласия людей доверенных от земства, что для участия в судах слободами и общинами выбираются. Заговор раскрыт недавно, кровь боярская льется. Новые советчики теперь при государе, и все как один — недоброхоты твои: боярин Басманов, князь Афанасий Вяземский, Малюта Скуратов-Бельский. Да еще и Андрюшка наш, Голенище, с ними. Сказывали мне доверенные люди, задумал он, Алексей Петрович, беду для нас большую: норовит все земли на Белом озере себе прибрать, в том числе и монастырские. Вот о чем душа болит.

— Не бывать такому! — горячо возмутился князь и, поднявшись, в волнении прошел по келье. — Отцы наши в могилах перевернутся.

— Оттого и просим тебя, князюшка, — продолжал Геласий — всем миром просим, и от настоятеля, и от братьев моих иноков и, тем паче, от всего рода Белозерского: оборони. Не дай осквернить отцовы земли. Мы уж со своей стороны подсобим, через архипастыря нашего посодействуем, а грехи отмолим, коли до драки дойдет.

— Белозерье Андрюшке и его содружинникам на разграбление не отдам, какова бы цена ни вышла, — решительно ответил князь и, положив руку на Библию, лежащую под иконами, добавил: — Клянусь.

— Верю, Алексей Петрович, верю тебе, — иеромонах немного помолчал, постукивая пальцами по столу, раздумывал. Потом спросил: — А помнишь ли ты, Алексюшка, дружка своего детского Ибрагимку Юсупова, как его на царевой службе ныне кличут, а по рождению Ибрагим-мурзу, сынка ногайского хана Юсуфа, который в большой дружбе с нашими покойными отцами, да упокоит Господь души их, прежде бывал?

— Как не помнить! Живой-здоровый, поди?

— Живой. И здоровый, слава Богу. Побывал у меня с месяца два назад. Прислал его государь к игумену нашему Варлааму, чтобы окрестили наконец нехристя по православному обычаю. Сдался батька его Юсуф, позволил. Так что православный Ибрагимка теперь. Только вот в большой тревоге мается…

— Что так? — удивился Алексей, — Юсуповым что бояться? Государь их жалует. Многие роды боярские с ними в родстве. И мы по пра-пра-прабабке, кипчаковой дочке…

— Да не о том он. Не ведаю, известен ли тебе один стародавний случай, еще в молодости отца твоего было это, да при жизни матушки, Наталья Кирилловны благословенной. — Иеромонах перекрестился. — На московском шляхе без всякого умысла, Юсуф-мурза, чамбулом своим проезжего иностранца сбил. А тот как рухнул с коня, так и о камень ударившись головой, концы-то и отдал. То ли англичанин, то ли немец — грамот при нем никаких не нашли. Зато обнаружил Юсуф-мурза у иноземца этого ларец цены небывалой, полный сокровищ невиданных. Рубины величины с кулак, и красоты сказочной. Все ровненькие, один к одному. Целый клад, одним словом. И клад этот иноземец неведомый в своем мешке, что к седлу привязан был, прятал.

Как рубины те Юсуф открыл, так хоть и мусульманин он, но креститься был готов, что покойник перевернулся да остановившимися слепыми глазами своими в ларец уперся, а кровь с головы его на камни драгоценные потекла, и они из красных кроваво-багровыми прямо под изумленным взглядом Юсуфа стали. Так Юсуф сказывал потом.

Сам мурза, известно тебе, не робкого десятка всегда был. Кровь в нем от Чингис-хана да Тамерлана, предков его монгольских, горячая, дерзкая, неустрашимая, а и то опешил. Иноземца того он прямо у дороги схоронил. А ларец забрал. Но покоя не знал с той поры, как ларец тот в доме его появился. Все жилы клад из Юсуфа вытянул. Спать не мог мурза спокойно, все лицо погибшего незнакомца ему мерещилось. А тут в Москве свадьба великого князя Василия с красавицей Еленой Глинской состоялась. Торжества были пышные. Все подарки несли молодоженам, и всяк норовил других перещеголять. Вот и преподнес Юсуф-мурза покровителю своему великому князю Василию тот ларец в подарок после венчания. А когда долгожданный наследник у четы родился, так в благодарность отец нашего нынешнего государя повелел рубины те драгоценные подарить нашему монастырю.

Юсуф-мурза сам, по великокняжеской воле, ларец в обитель нашу доставил. Совсем не радехонек был Гурий, игумен наш тогдашний, такому подарку, да еще руками нехристя переданному. Хоть цена ларца и велика, сокровища его несметны, да кровь из-за него человеческая пролилась, и надо думать, не однажды. Неизвестно ведь, как он тому иноземцу достался и сколько людей до того за рубины эти головы сложили.

Юсуфа в обитель игумен Гурий не впустил, сам в Белозерск встречать его с даром поехал, а когда ларец в ризницу проносили, сказывают, икона Богоматери Смоленской, покровительницы нашей, единственный раз с той поры, как святой Кирилле ее из Симонова монастыря принес, мироточивую слезу испустила, и сутки напролет текли и текли святые слезы ее. А утром глянули — и крест на Соборе Успения покосился.

Но дареному коню, сам знаешь, в зубы не смотрят. Не пошлешь же великому князю обратно дар его… А как голод или война случится, на хлеб да на оружие менять — все сгодится. Так и остался ларец в ризнице. Почитай двадцать лет там стоит с лишком. Никакой беды от него не было. Но сказывали монахи, будто светится он иногда по ночам, да переговариваются будто камни между собой, гул голосов слышится, но очень тихо, как шорох, однако сам я никогда этого не видел и не слышал ничего. За годы, что прошли с тех пор, позабыли и про иноземца, убитого на шляхе, да и про рубины; не трогал их никто. Монастырь наш заботами государей да князей белозерских, слава Господу, не беден, в ризнице его чего не сыщешь только, каких красот.

Да и Юсуф успокоился, жил без бед, служил государю. Только недавно, сказывает Ибрагимка, снова беспокойство, которое и позабыл-то за двадцать лет, охватило его с новой силой. Опять тот чужеземец стал, на ум приходить. Юсуф в скольких походах участвовал, скольких и убить пришлось, да только тот один все не дает покоя, свербит и свербит душу. И ладно бы только мысли да чувствования мучили старика. Говорит Ибрагимка, людишки какие-то шальные шастают по Москве да о тех делах-то прошлых спрошают по кабакам, да злачным избенкам, мурзу татарского ищут; А зачем — молчок.

Страх обуял Юсуфа. Уехал он из Москвы тайно, в глухое местечко схоронился. Защиты решил у христианского Бога просить: челом бил государю окрестить обоих сынов своих, Илью и Ибрагима. Государь милостив — разрешил. Только тревога-то не унялась. Да и до нас добралась: сказывают, инородцев каких-то видали в белозерских лесах, числом немало. Коли до нас дойдут…

Игумен распорядился переглядеть весь арсенал, подновить да прикупить что надобно, город вокруг монастыря починивать и стены вверх прибавлять. Вроде и нет пока беды, да и спокойствия тоже нет. Игумен наш прозорлив, осторожность-то не повредит. Ты уж, князь, из Москвы побыстрей воротайся, а коли пошлет тебя государь по новым делам, оставь нам кого из людей своих, в ратном деле мастеровых, Никитку Ухтомского, али еще кого, на всякий случай, чтобы оборону могли помочь держать. Людей-то мы соберем, за монастырь в нашей земле каждый заступится, да ведь организовать все надо…

— Не волнуйся, батюшка, — пообещал князь, — людей оставлю обязательно. Только, может, и нет причин для беспокойства, может мурза на старости лет здоровьем не силен стал, или мусульманский Бог его покинул, или нагрешил где сильно, вот и кается теперь…

— Все может быть, — сокрушенно покачал головой Геласий, — да вот только днями до тебя сказывал мне игумен: камни те к хозяину просятся…

— Как это?

— Не знаю. Что от игумена слыхал, то и говорю. Хозяин, видать, недалеко, прости Господи, — Геласий перекрестился.

На некоторое время воцарилось молчание. Князь поднялся и прошел по келье, раздумывая:

— Ладно, — решил он, — встречусь я в Москве с Ибрагимкой и Юсуфа навещу. Постараюсь разузнать, что к чему. Только вот хочу еще рассказать тебе, батюшка, свою тревогу сокровенную, — он снова присел на скамью рядом с Геласием. — Изменщик среди людей моих завелся. Мне государь к литвинам ехать повелел; и поначалу изворотами думных дьяков, да тонкостями посольской науки добились мы выгод немалых для земли нашей. Но стало известно княжеским советникам то, что как зеницу ока храним в секрете: нужду в ратях на черте Засечной, да раздор между воеводами нашими. Они прямиком воспользовались знаньем своим — от уступок отказались, да свои требования представили. Думаю я, батюшка, неоткуда им узнать о делах наших, если кто-то из русичей не донес им.

— А не было ли в переговорах тех интереса Сигизмундова или тевтонских выгод? — серьезно спросил Геласий.

— Как не быть, — ответил князь, — они за каждым шагом нашим как псы по следу вынюхивают.

— С этой стороны беды не жди, — успокоил его Геласий, — опалы не будет. От митрополита известно мне, что царь к переговорам тем охладел. Новая война грядет. А после там уж увидим. Докладывай смело, старайся больше страсти к битве в нем разжечь, успехи и труды своих людей особо выдели, а о подозрениях да сомнениях и слова не молви: наблюдай. Если кто помимо тебя обмолвится — отрицай. Неуспех переговоров сейчас царю на руку, а вину всю на литвинов и спиши. Пускай думные дальше думают, а тебе скоро придется сменить бархатные одежды на бахтерцы, да саблю точить. Ты царю хорошую весть везешь, нужную, и в Москву въехать должен победителем, назло Голицыным да Трубецким, чтобы языки-то поприжали. Государю повод необходим к войне, вот ты его ему и предоставишь. А за своими людьми присматривай, сторонись общих разговоров. Всякое может быть, да подтверждения нужны. А ну, как невинного под приговор подведешь? Разумеешь меня?

— Благодарствую, батюшка, за совет, — князь поднялся. — Пора мне. Завтра отстою обедню святому Кириллу — и в дорогу.

— Ну, с Богом. Храни тебя Господь, — Геласий снял со стены икону Богоматери, Алексей опустился на колени, склонив голову.

— Благословляю тебя, — иеромонах перекрестил князя иконой. — Помни, что денно и нощно молюсь я о здравии твоем и об успехах твоих, ратных и думных.

Алексей поцеловал икону, прижался на мгновение лицом к святому изображению:

— Помню, батюшка. Живота не пожалею, коли придется.

— Пойдем, провожу тебя до крыльца. Княгинюшке, красавице, кланяйся в пояс от меня. Зинка-то Голицына хоть и богата, а красавицы равной княгине Вассиане во всем свете не сыщешь. Береги ее от завистников. И сам берегись. Князю Никите Романовичу от меня поклон и благословение, Григорию тоже. На брата моего Афанасия всегда положиться можешь. У него в Москве остановишься — тоже кланяйся. Сугорским, если свидитесь — поклон. Скажи всем, как духовный пастырь, одно намерение имею и один завет для всех: чтоб род наш был един и славен. А ты — сердечная надежа наша, Алексей Петрович. С Богом, с Богом, князюшка, поезжай.

* * *

Возвращаясь в усадьбу, Алексей думал обо всем, что узнал от Геласия. Особенно встревожили его слухи об иноземцах в белозерских лесах. Леса вокруг были глухие, густые, заплутать в них легко, коли без проводника идти. Вряд ли смогли бы иноземцы, кто бы они ни были, без помощи местных изменников обойтись. Надо послать людей порасспросить народ.

Новости о притязаниях князя Андомского тоже не радовали. Алчный, самолюбивый Голенище привык добиваться своих целей, не считаясь ни с кем и ни с чем. Из Белозерского дома изгнан он был шесть лет назад за воровство, точнее за попытку воровства.

Украсть Андрюшка вознамерился все те же рубины Юсуфа из ризницы Кириллово-Белозерского монастыря. А причиной послужил отказ боярина Старицкого выдать за Андрюшку свою старшую дочь Марию, которую Андрюшка приглядел как-то в Москве на пасхальных гуляниях. Мол, бедноват жених, всего лишь пятый или десятый по знатности среди своих сородичей, да и наследством не вышел, чай не Белозерский князь и даже не Ухтомский…

Через своих дружков, чтобы не вызывать подозрений, Андрюшка подговорил Марию бежать вместе с ним на смоленщину, где рассчитывал укрыться у князя Захария Сугорского, тамошнего воеводы, некогда весьма к Андрюшке расположенного. Вести из Москвы до Смоленска когда еще дойдут — а там видно будет, можно и в Литву податься. А чтобы было чем торговаться со строптивым папашей да утереть ему нос, решил Голенище выкрасть из ризницы Кириллово-Белозерского монастыря знаменитые рубины, подаренные великим князем Василием и княгиней Еленой. Когда хватятся — уже поздно будет: дочка честь не сберегла, людская молва страшна — куда папаше деваться, придется девку за ожерелье отдавать.

Только прослышал о его намерениях кто-то из дворовых и донес князю Ивану Петровичу. Князь предупредил монахов монастыря. Рубины из ризницы вынесли, а Андрюшку прямо на месте преступления и поймали. С позором князь Андомский из Белозерья бежал, а разгневанный боярин Старицкий, которому сам князь Иван Петрович рассказал о намерениях его несостоявшегося зятя, вынудил дочь за черные помыслы ее постричься в монахини и отмаливать грехи. Несколько лет об Андрюшке не было ни слуху ни духу, но видать, обиды старые он не позабыл.

Богатая добыча Юсуф-мурзы на московском шляхе, как оказывается, не давала покоя не только одному Андрюшке. Кто-то еще явно вознамерился легко разбогатеть за счет грязного дела, как следовало из рассказа Геласия. Но кто?

Россказням о неведомой злой силе, якобы охраняющей камни, князь Алексей не верил, хотя у него было не меньше поводов, чем у самого Юсуфа, в существовании той силы убедиться. Со злосчастными рубинами, как уверяла столетняя знахарка и ведунья Лукинична, почти всю жизнь прожившая в усадьбе князей Белозерских и лечившая его мать, была связана смерть княгини Натальи Кирилловны. Синеокая красавица Наталья Кирилловна, урожденная Шереметева, славилась на всю северную Русь не только редкостной природной красотой своей, но и добрым, отзывчивым сердцем. Немало средств из богатого приданого, пожалованного ей отцом, потратила она на устроение богомольных домов и приютов для нищих, убогих стариков и детей-сирот по всему белозерскому краю, жертвовала на монастыри, с особым же рвением и сочувствием души помогала она игумену Кириллово-Белозерского монастыря в устроении госпиталей для изувеченных воинов.

За благочестивое рвение ее игумен монастыря преподнес княгине на именины рубиновое ожерелье из ризницы обители. Надела его Наталья Кирилловна только раз — когда принимала у себя в усадьбе подругу свою, вдовствующую великую княгиню Елену с малолетним сыном Иваном. Вскоре после отъезда великой княгини Наталья Кирилловна заболела. Чем только ни лечили ее, кого только ни звали к больной: и сновидцев, и волхвов, и народных знахарей-травников, и чухонских колдунов-язычников, и порчу отводили, и сглазы снимали, за Орловым камнем посылали, змеиные рожки толкли в порошок, наузы завязывали да наговаривали на них, монастырская братия молилась денно и нощно — ничто не помогло. Княгиня угасала на глазах, а на теле ее уже на второй день болезни как раз в том месте, где висело ожерелье, появилась красноватая сыпь, и чем ни терли ее, чем ни выводили, пятна все увеличивались, постепенно превращаясь в кровоточащие язвы.

Не спас и ученый лекарь-итальянец, присланный из Москвы великой княгиней Еленой. Через десять дней с начала болезни Наталья Кирилловна умерла. Лекарь сказал — от простудной лихорадки.

Среди дворовых долго ходили слухи — мол, наслали по ветру на государыню кручину или след из-под ноги выбрали злоумышленники, чтобы иссушить. Только Лукинична была уверена, что вся беда — в злосчастных рубинах. Заклинание лежит на них, проклятые камни всю жизнь из Натальи Кирилловны и высосали. Десять камней в ожерелье — вот десять дней и промучилась, бедняжка, пока каждый не насытился. Ведь никто и не подумал прежде, что княгиня Белозерская стала первой, кто надел ожерелье из ларца после гибели иностранца на шляхе.

Князь Петр Иванович, глубоко верующий и благочестивый человек, Лукиничну слушать не стал, приказал ей помалкивать, а ожерелье вернул монастырю вместе с другими драгоценностями умершей супруги на помин души усопшей.

Сам он пережил любимую жену на два года. От перенесенного горя открылись раны, полученные в государевых походах, и князь Петр Иванович Белозерский скончался, оставив сиротами двоих сыновей своих, Ивана и Алексея, на попечение дядьев князя Юрия Шелешпанского и Романа Ухтомского, да на неустанные заботы великой княгини Елены, оплакивавшей смерть Натальи Кирилловны.

Но чем ближе подъезжал Алексей Петрович к дому, тем чаще мысли его обращались к Вассиане. Привязанность его к гречанке не допускала разлук, терзая сердце тоской даже и при кратком расставании. Оттого везде и всюду, на поле брани и в посольских трудах Вассиана следовала за ним, подруга, советчица, утешительница… Теперь, после гибели старшего брата Ивана, она стала самым близким ему человеком.

Оставшись без матери в раннем детстве, Вассиана за месяц до встречи с русским князем похоронила своего отца.

Обитая позолоченными листами галера с бордовыми парусами и командой немых чернокожих матросов, объяснявшихся между собой жестами, да полуразрушенный замок где-то на одном из средиземноморских островов — вот и все, что досталось обедневшей греческой царевне от отца-мореплавателя.

Чуть не каждый день князь вспоминал, как в первое утро их знакомства он вышел с Вассианой на палубу. Солнце только всходило, дул восточный пассат, друг всех мореходов. Золотая галера под бордовыми парусами неслась навстречу солнцу, гордо рассекая бирюзово-алые волны. Гречанка прошла на самый нос корабля и, прижавшись щекой к золотому венку богини, украшавшей галеру, с нетерпением всматривалась в даль: когда же появится берег? Ветер трепал ее длинные черные волосы, глаза блестели бронзовой лазурью навстречу приветственным лучам восхода. Ее дивное стройное тело сливалось в едином стремлении с наполненными ветром парусами: скорее, скорей…

Ревниво поглядывал с мостика галеры на незваного русского принца, капитан, молчаливый, гордый, наполовину испанец, наполовину араб, как выяснилось позднее, выходец из знатного кастильского рода, дон Гарсиа де Армес де Лос-Анхелес. Он начал служить еще при отце Вассианы и был единственным человеком на корабле кроме нее самой, кто не только слышал, видел, но и говорил. Это его команды беспрекословно выполняли чернокожие матросы, это он каждый день обедал и ужинал за одним столом с хозяйкой, скрашивая беседой морские путешествия. Дерзко и уверенно он вел галеру по зеленоватым зыбям Тирренского моря, мимо базальтовых скал островов, небрежно стряхивая с ботфорт клочья соленой морской пены, залетающие на мостик.

По словам Вассианы, ее отец однажды повстречал де Армеса в порту Барселоны. Испанец понравился ему, и грек пригласил дворянина к себе на службу. Когда-то капитан служил на испанском флоте и даже принял участие во втором походе Кортеса в страну ацтеков.

Аристократические манеры испанца, его изысканный вкус в одежде и в еде, расшитые золотом неизменные брабантские манжеты и фамильный кастильский клинок на поясе с усыпанным алмазами и сапфирами эфесом свидетельствовали о благородстве происхождения, а шрамы на теле и лице — о недюжинной отваге и яростных схватках в далеких странствиях.

Теперь «золотая» галера качается на волнах Белого озера прямо напротив княжеского дома. Вассиана скорее бы умерла, чем рассталась с единственной памятью о своем отце, и преданный ей капитан привел сюда судно северным торговым путем, по которому издавна ходили русские торговые суда в Англию и Европу — через Белое море и Онежское озеро, по холодным ледовитым морям, на которые не отваживались высовываться датские пираты и балтийские витальеры.

Католик по вере, капитан де Армес с завидным хладнокровием принял решение хозяйки переехать жить в православную страну. На Белозерье он на удивление быстро выучился понимать и даже немного говорить по-русски, сдружился с Никитой Ухтомским. Вместе они ездили на охоту и даже ходили в русскую баню. Ныне почти все обитатели усадьбы воспринимали его как своего, и давно забыли, что всего пару лет назад шарахались, как от чумного…

* * *

Впереди показалась княжеская усадьба, основанная еще князем Глебом Васильевичем Белозерским, но неоднократно перестраивавшаяся с тех пор. По величине она была огромна, почти равнялась царской — около четырех десятин земли — и стояла на одном из холмов, дабы избежать паводков, нередких в этих местах весной. Оборонял усадьбу высокий прочный частокол с пряслами и смотровыми вышками от набегов незваных гостей из соседних лесов: волков, лисиц, да и разного бродячего люда тоже. Внутрь вело семь ворот. Главными считались те, что выходили к озеру — их украшали киот с иконами и столбы, покрытые резной росписью. Почти всегда, и днем и ночью, ворота держали на запоре — лучше лишний раз створку распахнуть, чем единожды ворога внутрь пустить.

Княжеские хоромы располагались на самой вершине холма. Это был четырехугольной формы дом с каменным подклетом и двухэтажной надстройкой из дубовых бревен. Он состоял из восьми отдельных строений, соединенных вместе переходами и общей крышей. Каждая ветвь рода белозерских князей, в том числе и три уже угасших, имели под этой крышей свои отдельные покои.

Княжеский дом отнюдь не отличался стройностью: его достраивали, перестраивали, надстраивали на протяжении веков, и гармонией пропорций он вряд ли мог порадовать глаз. Крыша терема, сделанная из теса, была покрыта от сырости березовой корой и потому казалась пестрой. На фронтонах и на стенах дома резьбой были выполнены украшения: сцены из истории белозерского края, из сказаний о князе Васильковиче, просто листья, цветы, травы. Тончайшая резьба, напоминающая работу белозерских кружевниц, окаймляла окна и выписаны ставни.

Окон в здании имелось немало: как большие, так называемые «красные», так и обычные, поменьше, причем маленьких несравненно больше. Окна поменьше закрывались по традиции прозрачной слюдой, расписанной узорами, в «красных» же окнах красовалось недоступное простым дворянам и боярам драгоценное цветное венецианское стекло, привезенное князем из Италии.

За домом и по обеим сторонам усадьбы вдоль забора располагались различные хозяйственные постройки. Тут были хлебни и поварня, для приготовления еды, причем небольшая поварня для разогревания уже готовой еды находилась прямо в доме. Рядом — домик для пивоварения и винокурня, так как белозерские князья с давних пор имели государево разрешение варить пиво и курить вино. Далее виднелась мыльня, отдельный домик с печью и притвором, в дополнение к тем маленьким мыльням, которые устраивались для хозяев в первом этаже их покоев.

Отдельный сосновый сруб у самого озера — просторная русская баня с мостками, выдающимися в озеро: чтоб и охладиться после парилки, и чтоб белье прополоскать. За господским домом, дабы не мозолили глаз, стояли двухэтажные клети для хранения имущества и погреба с ледниками. В отдельных дворах, отгороженных заметами от главного — житница, конюшня с сенницей наверху, рядом — сараи для экипажей, сараи для дров, хлев для свиней и коров, птичники для кур, уток и гусей, омшанники для зимовки пчел. Между дворами располагались гумно и овин с печами и ригами. По краям усадьбы обосновались кузнецы, а за двором на одном из притоков Белого озера высилась мельница. Перед господским домом был разбит пышный сад из вишневых, грушевых деревьев, яблоневые аллеи окаймляли его с обеих сторон. Где-то вдалеке виднелись теплицы и огороды, на которых княжеские люди выращивали не только привычные русские огурцы, морковь, свеклу, репу, но и апельсины, и сладкий виноград.

Со стороны княжеский дом напоминал настоящий город. Да что там напоминал — в близкой Европе имелось не так уж много городов, которые могли бы своими размерами и богатством соперничать с просторной усадьбой белозерских князей.

Всем хозяйством в доме Алексея Петровича заведовали ключник Матвей и его жена Ефросинья. Коренные белозерцы, жили они в княжеской усадьбе давно, служить начали еще при отце Алексея Петровича. Княгиня Наталья Кирилловна, вникавшая в хозяйственные дела, Матвея и Ефросинью жаловала, дарила подарками, доверяла всецело.

Главным же распорядителем по служилому люду считался дворецкий Василий, помнивший не только отца Алексея Петровича, но еще и его деда. Был он вдовец, жил с внучкой Настасьей, главной поварихой и творительницей знаменитых застолий белозерских князей, не раз встречавших на пиры в своей усадьбе посещавшего Кириллов монастырь государя московского.

Все вместе они преданно берегли княжеское имущество, чтобы ничего не разворовывалось и не ломалось, и будучи в дальних отлучках по делам государевым, князь Алексей Петрович мог быть вполне уверен, что по возвращении найдет свой дом в целости и сохранности.

Проехав по аллее уже отцветающих пышным розовым цветом яблонь, князь Алексей подскакал к дому. Еще издалека, он услышал раскаты громкого хохота на площади перед крыльцом.

Князья Ухтомский и Вадбольский в вышитых шелковых рубахах, лихо подпоясанных золототкаными поясами, испанец де Армес, чопорный и застегнутый до последней пуговки на рукаве, холопы, дворовые девки в узорчатых белозерских кокошниках и с цветными лентами в волосах, даже ключник и дворецкий, хотя время было предобеденное, самое горячее по хозяйству — одним словом, весь честной народ, кроме княгини, сгрудились вокруг двоих захваченных по дороге в Белозерье свенов, один из которых, тот что поплотнее и повыше, активно жестикулируя, что-то рассказывал окружавшему его собранию. Второй же, тезка князя, сидел рядом с вытянутым лицом и явно не разделял общего настроения.

Явление на лесной поляне двух иноземцев, хотя и говорящих по-русски, но в неведомых одеждах, со странными манерами, в первую минуту побудило князя отдать приказ повязать их и сдать в ближнем городе в Разбойный приказ. Мало ли кто бродит по лесам? То ли ведуны какие, то ли и того хуже — сатанинская сила во плоти.

И не жить бы иноземцам, если бы Вассиана не вступилась за них. Как она сказала, когда-то много лет назад ей довелось побывать в их краях, и чудные нравы свенов не должны никого пугать. Оба они христиане. Более того — православные. Могут оказаться полезны во многих делах. А что до речей их, да до манер — так все же люди на земле говорят по-разному и по-разному одеваются.

Она распорядилась, чтобы иноземцам выдали одежду, и теперь в кафтанах да в отороченных мехом шапках они, по крайней мере на первый взгляд, ничем не отличались от окружавших их служивых людей. Только вот верхом плоховато ездили.

— Ну, расскажи, расскажи еще о своем царе! — подбивал Никита Романович одного из свенов, Виктора. Именно так, на французский манер, с ударением на последний слог называла Вассиана старшего из иноземцев, — Как ты говорил, его величают? Чудно как-то…

— Феликс Эдмундович, — солидно повторил Витя — Ты, боярин, не смейся зря. Я там, — он на миг замялся, — ну, в княжестве своем, в большом уважении был. Феликс Эдмундович меня примечал. Он без меня ни одного решения не принимал. Чуть выйдет какое дело, ну, война там, значит, или еще что, так он сразу, позво… ой, нет, пригласите, да, сразу, пригласите Растопченко, говорит, я без Растопченко не могу принять решения. И все бегут, ищут меня. А я всегда готов. Днем и ночью. Сразу оперативка, ой, то есть это… вече собираем, думу, ну, нашу, в княжестве. Я быстро всем распоряжения даю. А Феликс Эдмундович во всем со мной соглашается. Только и говорит: спросите Растопченко, Растопченко лучше знает…

— А этот твой Феликс Эдмундович к Сигизмунду, королю польскому, никакого отношения не имеет? — поинтересовался молодой Гришка Вадбольский. — Что-то звучит похоже.

— Да, не-е, — Витя махнул рукой, — какой там Сигизмунд, не смешите меня. Он похож… Да кстати, у меня же портрет его есть, — Растопченко вспомнил, что обнаружил в старой своей одежде в кармане наградной значок «80 лет ВЧК» с изображением Дзержинского и теперь все время носил при себе. — Во, смотри.

— Ну-ка, ну-ка, — князь Ухтомский выхватил значок из рук Вити и присвистнул: — Гриш, гляди, на царя-то Иоанна Васильевича как похож, прям, одно лицо. Не родственник ли Рюриковичам будет?

— Как не быть, — уверенно ответил Витя. — Самый что ни на есть прямой. Царь же.

Сидевший рядом с ним Рыбкин закашлялся. Витя стукнул его по спине и как ни в чем не бывало продолжал:

— У меня один раз такой случай вышел. Война шла большая там у нас. С немцами. С тевтонами, значит.

— И у вас с тевтонами? — удивился Вадбольский.

— И у нас с тевтонами. А меня послали на важное дело. В самое логово их, поразузнать, что там да как. Иду я, значит, по коридору рейхсканцелярии…

— Где идешь? — в один голос спросили слушавшие.

— Ну, по замку иду, по замку их, — опомнился Витя.

— А-а…

— Вот, говорю же, а тевтон их главный, Мюллер, фамилия у него такая, он меня уже подозревать начал, стакан мне сует. Выпей мол, водички. А я ему: «Чего водички-то, водки давай!».

— Вот правильно, — согласился Никита — Ну и что, дал?

— Налил. И я ему тост сразу: «За победу, говорю, за нашу победу!». И выпил залпом, не закусывая. Он так и обомлел. А пока он там раздумывал, я сразу за Катюшей…

— Верно, с молодухой-то оно веселее, — поддержал Никита.

— Да нет, темнота, это пушка такая у нас есть, «Катюша» называется. Я из нее как шарахну. Вся эта рейхсканцелярия, то есть замок их — вдребезги. Я документы прихватил, ну, свитки всякие там, грамоты, летописи, и к своим. Разгромили мы их за милу душу. Меня Феликс Эдмундович потом награждал. Я отказывался, ведь не за награды же старался — за Родину. А он мне: «Виктор, помни, с чего начинается Родина». Аж прослезился. И товарищ Сталин меня хвалил. Всем в пример ставил.

— А это еще кто таков? — удивился Ухтомский, — что-то мы о нем пока не слыхивали. Тоже царь?

— Да нет, боярин там один… — Витя, понимая, что слегка запутался, постарался уйти от ответа. — А работать как тяжело было, — перевел он тему, — все самому, самому, поручить некому. Тугодумы все такие. Вот подчиненный у меня был, ну, порученец, Безруков фамилия. Так выгнать пришлось, ни черта не соображает, только портил все. Уж я ему и так, и так объяснял…

— Да ты бы приказал его выпороть хорошенько, — весело посоветовал Никита. — Коли работать не хочет, пороть надо, вот и весь сказ. Верно я говорю? — он обернулся и тут заметил подъехавшего князя Алексея.

— Вот рассказывают нам свены о жизни ихней заморской, — весело сообщил Никита, беря под уздцы княжеского коня. — Ты бы послушал, Алексей Петрович. Не скучают свены за морем, воюют, да все с молодухами на войну ходят. Тевтоны, знаешь, и до них добрались, оказывается.

— Некогда мне слушать, — ответил князь, спрыгивая с лошади, — пойдем, Никита, надо потолковать. А остальные пусть слушают, коли охота. Тебе потом расскажут.

Видя, что князь настроен серьезно, даже озабочен, Ухтомский перестал шутить, пожал плечами и послушно последовал за Алексеем в дом. Настроение князя повлияло и на остальных, народ постепенно разошелся. Витя спрыгнул с опрокинутой бочки, сидя на которой он выступал перед публикой. Рыбкин, помалкивавший перед тем, наконец, высказал свое отношение к его рассказам, покрутив пальцем у виска:

— Спятили, что ли, товарищ майор, — тихо, чтоб не услышали, сказал он, наклонившись к витиному уху, — про Дзержинского такое говорить? Стыдно ведь, а вдруг раскусят?

— Да ладно, — отмахнулся Витя. — Откуда им знать-то? Ты вот что лучше мне скажи, тебе испанец этот, который на золотой лодке капитан, как? Подозрительным не кажется?

— Нет, а что? — удивился Рыбкин.

— Да так, ничего пока, — ответил Витя, — но иностранец все-таки. Ты присматривай, присматривай за ним. Католик он, а католики православных не любят. Читал, наверное, в учебниках? Так что гляди в оба.

— А зачем? — не понял Рыбкин.

— Гляди, я тебе сказал, — повысил голос Растопченко. — Мы с тобой что, даром тут хлеб едим? Работать должны. Мало ли что… Коли не хочешь, чтобы тебя в огородники на задний двор сослали, показать себя нужно. Хоть как-то. Полезность свою доказать.

— А-а…

— Вот тебе и а-а… Все вы в милиции лопухи. Вот, гляди, все разошлись, а испанец все ходит и ходит по двору. А чего ходит? И князя вон каким взглядом проводил. Недобрым. А с чего бы это?

— Да как с чего, ревнует просто, — уверенно заключил Рыбкин — Он же давно с княгиней был, как Никита рассказывал, а тут, здрасьте, приехали в Московию.

— Простофиля ты, — еще раз одернул его Витя. — Если ревнует — не наше дело. Но разобраться надо. Может, он еще чего надумал. А вдруг покушение организует? У князя охрана-то вроде тебя, такие же оболтусы. Ни пароля у них, ни информации никакой, что за люди там на лодке — знать не знает никто, и даже в ус не дуют. А они не откуда-нибудь, из Италии приплыли. Иностранцы у нас с сотворения мира всегда напакостить норовят, нутро у них такое. Желание подгадить в крови, по наследству передается.

— Не надо нам лезть, — засомневался Рыбкин, — разгневаем княгиню. А она единственная наша заступница. Худо нам будет. Князь княгиню очень любит. Убьет за нее, если обидим.

— А мы княгиню не тронем, — пообещал Витя, — мы ее людишек пощупаем. Она сама-то, наверняка, не все про них знает. А мы узнаем. И если что — князю доложим. Тогда за место свое можно уже не бояться будет, говно выгребать не сошлют.

— Ну, если так… — кисло согласился Рыбкин.

— Ладно, не ной, пошли в дом, — Витя хлопнул приунывшего сержанта по плечу. — Делай, что я говорю, и полный порядок будет.

Сообразив, что ухнулся он в дебри веков окончательно и бесповоротно, и к своей обычной жизни ему уже никогда не вернуться, Растопченко, отоспавшись, да отъевшись немного на княжеских харчах, слегка успокоился, осмотрелся и решил, что раз так вышло, надо бы поудобнее устроиться в новой обстановке. Используя старый опыт работы в органах, путь для этого Витя видел только один и весьма привычный — выслужиться. А для этого проще всего кого-нибудь заложить. Выслужиться необходимо перед начальством — это был, конечно, князь Белозерский, он тут самый главный. А вот кого заложить?

Людишек вокруг много, весьма разномастных, ближайшее окружение трогать опасно — можно нарваться на неприятности. Какие там у них отношения — сразу не разберешь. Настучишь на доверенного человека — тебе же хвоста и накрутят. А вот кто подальше, меньше на княжеских глазах, тех и подставить можно. Князь, он ведь и в Африке князь. Он, как и все начальники, мыслит крупно, глобально, в мелочах копаться не станет, если правильно материальчик поднести — рубанет и готово. Старания Растопченко запомнит — тогда и положение укрепится, и доверия больше.

Только вот кого? Надо бы кого послабее, бабу какую найти, не княгиню, конечно — тут уж Вите не тягаться, тут, наоборот, прогнуться не грех. Надо выбрать какую-нибудь попроще, которую князь меньше знает. С бабой-то безопаснее выдвинуться. Она пока на эмоциях, а дело-то быстро сделается, коли правильно преподнести. Только вот незадача — все женщины тут по домам сидят, да с детьми заняты, больше ничем. На улицу не выходят вовсе. А дворня — так ее, опять же, князь куда лучше, чем его знает. Им скорее поверит.

Еще можно за иностранцев взяться, с ними привычнее. Огрех какой заметить, поступки подозрительные, да и донести. Даже если оправдаются — это уже неважно будет. Главное — старание показать.

Лучше всего, конечно, сделать князю настоящую услугу. Да такую, чтоб помнил. Жизнь спасти или деньги. Тогда все — будущее обеспечено. Но такая удача в руки идет редко, тут действительно постараться нужно. А потому нужно не лениться на мелочи внимания обращать. Мелкие «прогибы» тоже хороши. Например, по охране Витя подготовил свои соображения, ждал только удобного случая. Но князь Растопченко мало примечал, вообще в упор не видел. А с шестерками, вроде Ухтомского, как решил Витя, распространяться особенно не стоит.

«Подождем, — думал про себя бывший майор советской госбезопасности, поднимаясь по лестнице в княжеский дом, — подождем. Терпение и труд, как говорится, все перетрут. Главное помалкивать пока и впросак не вляпаться. И наблюдать, смотреть по сторонам, все примечать.

Глядишь, и найдется что-то интересное, на что другие внимания не обращают. С начальством главное — на глаза по хорошему поводу попасться. А там проще будет. Там совет дать, тут к незнакомцу первым подойти, как бы собой князя закрывая. Просто беседу интересную завести. Глядишь, и дослужусь до генералов здешних. Какие мои годы?».

— Весело рассказывал, Виктор. Забаву большую затеял. — Рыбкин поотстал, а Растопченко прямиком на пороге дома столкнулся с княгиней.

Вообще, княгиню Витя побаивался. Даже больше, чем князя. Было в ней что-то непонятное. Он толком сообразить не мог что именно, но подсознательно ощущал, не находя пока разумного объяснения. Пугала она его какой-то таившейся в ней неизвестностью, да и чувствовал он себя в ее присутствии плохо — квелым становился, вялым, будто вся энергия из тела утекала. Аж ноги порой подкашивались.

И еще эта тварь мерзкая, которая постоянно по ней ползала. Тоже еще украшение — людей пугать! Вот и сейчас из-за плеча княгини показалась жуткая треугольная голова змеи, и раздвоенный язычок замелькал в воздухе.

Витя в ужасе отступил на шаг назад. «Черт подери! Говорят, она даже спит с этой гадиной в изголовье. И как князь такое терпит…».

— Интересно рассказывал, — повторила княгиня. — Только почему не поведал, — она коварно улыбнулась, — что царь ваш Феликс Эдмундович давно умер, еще до того как ты родился?

Витя остолбенел — ей-то откуда знать?!

— Не бойся, — видя, как побледнел Растопченко, успокоила княгиня, — я никому не скажу. Но впредь будь осторожнее. Не все люди глупцы, помни об этом.

И не произнеся более ни слова, прошла в сад.

Хвост змеи оплетал ее распушенные волосы как серебряная лента, блестящая на солнце.

— Ты чего стоишь-то тут? — подбежал наконец Рыбкин.

— Да, ничего! Тебе-то что? — прикрикнул на него Витя, срывая зло. — Где ты шляешься?

— Я по нужде… — оправдывался Рыбкин. — А что она тебе сказала?

— Сказала, что ты давно в кустах сидишь, как бы кто не укусил за голый зад, сечешь?

— Да я… Простите, товарищ майор…

— Помалкивай, — строго оборвал его Витя. — Не все глупцы — помни об этом. Пошли.

Растопченко снова оглянулся вслед княгине.

«Не бойся, никому не скажу»… Майор хорошо знал, что означают подобные фразы в его работе. Чаще всего именно с них начинается вербовка…

В столовой под руководством дворецкого Василия уже накрывали столы алыми подскатертниками с золотошвейной бахромой, а сверху стелили алтабасовые скатерти.

В прежние времена, по русской традиции, столы покрывали скромными полотняными кусками, а дорогие скатерти доставали только по праздникам. Но княгиня Вассиана не любила, чтобы добро пропадало в сундуках, и приказала даже в будни стелить нарядные скатерти и подавать дорогую посуду.

— Как поохотились? — спросил Алексей Никиту, когда они поднялись в княжеские покои.

— Да, зря проносились, — ответил тот, усаживаясь за широкий деревянный стол и наливая себе в круглую кружку с крышкой медвяного кваса из кувшина, — устали мы с Гарсиа, да и только. Лошадей зря умучали. Пара зайцев да лисица — невелика добыча. А ты как съездил? Как батюшка Геласий? Здоров?

— Здоров. Благословение тебе передавал. И Григорьюшке тоже. Князь Воротынский, говорит, сослан к нам на Белое озеро. В Москве Голицыны и Трубецкие, используя момент, гнут против нас, хотят настроить государя. Андрюшка наш царю прошение подал об отчуждении в его пользу Белозерских земель, включая монастырские…

— Монастырские?! — Никита чуть не поперхнулся. — А брюхо-то у него не лопнет?! Государь Кириллову обитель почитает, не может он монастырь обидеть.

— Ехать надо, Никита Романович, не время отдыхать, наследство родительское защитить надобно.

— Поедем, конечно, — с готовностью согласился Ухтомский. — С охоты возвращаясь, заезхал я к Сугорским. Там тоже новости неутешительные. Князя Ивана Куракина в монахи постригли, имения отобрали. Поначалу за участие в сговоре казнить хотели, но государь помиловал.

— Ехать надо, Никита, — еще раз решительно повторил Алексей, пристукнув ладонью по столу. — Негоже нам по окраинам отсиживаться и царской милости али немилости дожидаться. Чему бывать — того не миновать. А сдаваться самим Андрюшке — умереть нам всем на месте со стыда.

— Правда твоя, Алексей Петрович, — согласился Никита. — Мы с тобой вместе выросли, вместе в сече бились, вместе в страны дальние по царскому указу ездили, и на плаху вместе пойдем, коли выпадет.

— Так-то так, да есть у нас еще одна забота, — промолвил задумчиво Алексей, подходя к узорчатому слюдяному оконцу, — здесь, на Белозерье.

— Какая еще? — удивился Никита. — Вроде, все тихо кругом.

— А вот не тихо. Ты людей разошли по соседним деревням, пусть расспросят, не появлялись ли какие чужаки в лесах, не просили ли проводников. Если да — то кто такие, откуда. Словом, все. Если кто видел таковых, пусть сюда привезут, сам потолкую. Сделай это немедленно, как от меня выйдешь.

— А откуда чужаки-то? Не слыхали тут в усадьбе ничего. Уж Матвей доложил бы.

— До Геласия слухи дошли со стороны Белозерска, Вологды да Устюга Великого. Шастает там кто-то. Тайно шастает. И не озорничает, делом разбойным не занимается, от людей таится. Но замечали чужаков люди, замечали. В Москве Юсуф затревожился, к нему тоже кто-то подходы тайные копает.

— Жив мурза? — улыбнулся Никита.

— Жив пока. Но ищут его по Москве тоже какие-то людишки. Сынок его, Ибрагимка, говорит: убить хотят.

— Ну, а мы при чем? От Москвы до Белозерска почитай сколько верст! — Никита присвистнул.

— Рубины выкрасть хотят, а мурзе за то убийство стародавнее отомстить. Вот и весь сказ. А кто такие — неведомо никому. Тот иностранец, которого Юсуф убил ненароком, тоже неизвестно, кто таков был и откуда прибыл.

— Рубины, что уж лет двадцать в ризнице Кириллова монастыря лежат?

— Да. Так что рассылай людей поскорей, Никита. Надо выяснить все. Коли тревога ложная, завтра после праздничной обедни сразу и отправимся в Москву.

— Понял, государь, — Никита поднялся. — Только надо бы до того, как пред царские очи явимся, помыться по русскому обычаю, баньку справить, да рубаху чистую надеть. Негоже пред царем немытыми стоять.

— Верно, — кивнул Алексей, — распорядись.

— Свенов тоже искупаем? — спросил Никита уже на пороге.

— Каких свенов? — князь Белозерский не сразу понял, о ком идет речь.

— Да двух иноземцев, что по дороге привязались…

— Ну, искупай их, коли противиться не станут. С Европы, чай, у них наши обычаи не в чести.

— И с собой в Москву возьмем?

— Поглядим еще, как с ними быть. Может, тут оставим. Что зря таскать с собой? Пусть Матвей себе возьмет. Княгиня дома или на галере?

— Была дома. Прогуляться хотела в саду, с «подружкой», — Никита засмеялся.

— Ладно, сам разыщу, иди пока.

Князь Ухтомский поклонился и вышел.

В домовой церкви зазвонили к обедне, созывая домочадцев и слуг. Храмом служила огромная крестовая комната, занимавшая первые этажи двух из восьми строений дома. На обедню сюда собрались все, кто жил в усадьбе. Только матросы с галеры слушали католические псалмы в отведенной под церковь каюте, где вместо священника службу вел капитан де Армес. «Просто не протолкнуться», — посетовал Растопченко, которого затерли в самый дальний угол. Некоторым дворовым вовсе не хватило места, и они слушали службу, стоя у раскрытых окон. Зато Виктору со своего угла было хорошо видно все помещение, и он внимательно приглядывался к людям, выискивая, кого «взять в разработку».

Женщины стояли отдельно, у дальней стены. Княгиня вообще особняком, у образа святого Спиридона Тримифунтского — особо почитаемого греческого старца. Растопченко уже узнал, что икона досталась ей в наследство от матери, и Вассиана привезла ее с собой из Италии.

«Зачем было этот кусок доски с собой тащить? — пожал плечами бывший майор. — Вон, здешние иконы куда красивее будут».

Домашний иконостас князей Белозерских представлял собой целую стену, увешанную образами, среди которых только изображений Богородицы насчитывалось около двадцати. В основном образа копировали иконостас в Кириллово-Белозерском монастыре — святые во весь рост в ярких, праздничных тонах, но встречались и оплечные изображения, в более сдержанном стиле.

На иконах поблескивало множество медалек, золотых и серебряных, на которых также чеканились лики святых и слова из святого писания. Вся крестовая комната была залита ярким светом множества свечей, горевших в высоких золоченых канделябрах, и украшена букетами роз, выращенных в усадьбе, и полевых цветов. Витя попробовал сосчитать, сколько же образов было в комнате, но сбился со счета: что-то около сорока, а то и более. У каждого образа был прикреплен отдельный убрусец, а внизу спускалась дорогая материя, называемая пеленой. Все ткани блестели серебристой вышивкой и жемчугом. Под образами располагался аналой с книгами и просфоры Богородицы, полы покрыты богатым ковром.

Когда служба кончилась, позвали к обеду. Князь обедал в просторной светлой столовой на втором этаже, прямо над домовой церковью. К обеду он приглашал всех членов своей семьи мужского пола, а также испанского дворянина де Армеса. Княгине полагалось есть отдельно. Но Алексей Петрович неоднократно нарушал эту традицию — в отсутствие Вассианы кушанья не доставляли ему удовольствия. Велел он позвать госпожу и в этот раз. Князь Алексей сидел во главе стола, по правую руку от него — князь Ухтомский, по левую — Вассиана, еще к обедне накрывшая волосы белым платком с богато вышитым жемчугами убрусом. За князем Ухтомским на заранее отведенном месте согласно родовитости — молодой Григорий Вадбольский. Испанец де Армес, как гость, находился рядом со своей хозяйкой.

Посуду подавали на стол великоустюгскую, из черненного серебра, подставки под торели и кубки были сделаны из резной березовой коры, тонкостью работы соперничавшей с вологодскими кружевами, которые украшали обитые персидской парчой стены столовой.

После традиционной чарки водки, открывавшей любой русский обед, последовали холодные кушанья — вареное мясо под пряным взваром, горячее — щи, забеленные сметаной, жареная яловичина с чесноком и хреном с запеченными яблоками и, наконец, на сладкое — груши в патоке и малиновый морс. Ко всем блюдам обильно подносили пироги, то с капустой, то с зайчатиной, весь стол был уставлен серебряными сосудами с квасами, медвяным да ягодным, хмельными ягодными медами и пшеничной водкой.

Для княгини особо стряпчий вынес фрукты, в том числе персики и янтарный виноград и налил ей в кубок красного итальянского вина — водки княгиня не пила, разве что пригубила в самом начале обеда.

Витя с Лехой обедали в поварне с прислугой. Тут все было намного проще. Ели вместе, все скопом, не разбирая мест, по двое-трое из одной большой миски, что особенно коробило Витю. Ложку каждому надо было иметь свою и всегда держать при себе. Еда больше всего напоминала грузинскую кухню — совсем не соленая, но очень пряная. Ключница Ефросинья дала «свенам» по большому ломтю ржаного хлеба к гречневой каше с молоком, кусок жареного мяса один на двоих да несколько сырников с киселем.

— И не наедайтесь, — предупредила. — Баню князь велел стопить для дворни. Тяжело будет с набитым брюхом париться.

Известие о бане поначалу обрадовало Витю. Пропотеть с веничком на полке, а потом — в озеро. Да еще пивка холодненького или что они тут пьют — душевно. Однако когда их позвали мыться, неожиданно обнаружилось, что в отличие от привычной ему прежде раздельной бани, здесь предполагается мыться совместно. Рыбкин тут же незаметно исчез, оставив «товарища майора» один на один с реальностью, а Растопченко деваться было некуда — его крепко держал под локоток Никита Ухтомский, явно предвкушая удовольствия от редкостного зрелища: иноземца впервые в жизни от грязи отмывать станут.

Не дав Вите толком поразмышлять, что и к чему, потащил его за собой, и вскоре свена окружили совершенно нагие пышнотелые красавицы, от одного вида которых он едва не повалился с ног. Бабы споро содрали с Растопченко одежду, увлекли в баню, а одна, особенно ядреная, с большими грудями и толстым задом, жарко прижалась к нему в полутьме и попросила попарить веничком спину.

Веники были душистые, можжевеловые. Аромат их дурманил голову, но Витя старался держать себя в руках и не обращать внимания на то, что мужская плоть настойчиво требовала своего. Дабы отогнать наваждение, он намеренно воскресил в памяти неприятные сцены своего увольнения из органов и отвратительную физиономию генеральского сынка, но помогало слабо. Особенно после долгого воздержания. Так и подмывало кинуть какую-нибудь девку на лавку и прямо при всех…

Дабы не сорваться и не опозориться, Витя бросил веник и, выбежав из бани, прямиком с мостка прыгнул в озеро. Прохладная вода затушила жар, ему полегчало. Сидя в озере, он пытался вспомнить, куда делся Рыбкин, и видал ли он в бане княгиню.

Нет, похоже, Вассиана в банной оргии — другие слова тут трудно было подобрать — не участвовала, а вот Рыбкин…

Додумать про Рыбкина он не успел. Молодая девица, которую он оставил в бане, выбежала на улицу и остановилась, оглядываясь по сторонам. Набрав в легкие воздуха, Витя нырнул под воду — но было поздно. Ядреная девица его заметила и, зайдя в воду, вытащила наверх, как котенка.

— Что же ты, милок, меня покинул, — спросила она, ласково заглядывая ему в глаза и недвусмысленно прижимаясь в воде всем телом, — так парил, парил хорошо, так…

Она зашептала что-то еще, Витя не понимал даже что, а рука ее коснулась вздыбленного члена.

— Нет! — Витя отскочил как ошпаренный и бросился вплавь, не оглядываясь.

— Милок, вернись, ненаглядный мой, — неслось ему вслед, и даже послышались всхлипывания, но Витя не останавливался. Как учили еще в спортивной секции — брасом, брасом и от нее подальше, только бы не догнала. Он сам не заметил, как уплыл довольно далеко и оказался рядом со стоящей на якоре «золотой галерой». Покачиваясь на воде, чтобы немного отдохнуть, Витя рассматривал корабль и тут увидел, как по якорной цепи кто-то быстро соскользнул в воду и неумело поплыл к берегу. Он присмотрелся — Рыбкин! А этот что там делает? Вот где прохлаждается, негодяй! Витя со всех сил бросился догонять Леху и в два гребка настиг, прихватив за руку:

— Ты куда, стервец?!

— Ой, ой, пусти, утону, — затрепыхался Леха, — пусти, я плаваю плохо!

— Ладно, держись, так и быть подсоблю.

Вместе они добрались до берега.

— Ты куда смылся-то? — недовольно спросил Витя растянувшегося на траве Рыбкина. — Не умеешь плавать толком, а лезешь. Чего тебя понесло?

— Так ты же сам сказал за капитаном следить — оправдывался Леха, — вот я и… Все в баню, испанец тоже пошел, матросы — все на берегу, ну я и решил, раз никого нет, глянуть, что там у них…

— Ну и что?

Рассказать Рыбкин не успел. Из-за деревьев с факелами появились Никита Ухтомский и его ратники.

— Свены! — Злорадно захихикал князь. — Вот где они сидят! А Груша — в слезы: утоп, утоп, в озере утоп. Вот вам, покройтесь, — Никита кинул им рубахи и кафтаны, — а то еще занедужите, неровен час.

Витя закутался в кафтан, вечерний холодок не на шутку начал пробирать его до костей.

— Ты чего Грушу обидел? — спешился Никита и подошел ближе. — Не приглянулась тебе? Так там и другие были.

— Я, наоборот, старался, — удивленно ответил Витя, — ну, чтоб это… Чтоб ничего не вышло…

— Эх, ты! — Никита рассмеялся, похлопывая Витю по спине. — И где это у вас такое бестолковое царство находится, что когда баба сама в руки просится, вы тикаете от неё подальше? Али струсил малость, что счастье с тебя с грязью смоется? Так у вас в Европах считать принято? Ну, ничего: лиха беда начало. В следующий раз, свен, не дрейфь, бабы у нас не любят, когда ими брезгуют. И согласись, есть на что глаз положить. Так что ж себе отказывать?

Ухтомский снова довольно захохотал, вспоминая учиненную над иноземцем шутку, вернулся к скакуну, и вся кавалькада тут же умчалась прочь.

Смеркалось. Старый чухонец Сома, давно прижившийся при усадьбе, чинил на берегу рыболовные сети. Витя, одевшись, присел рядом с ним.

— А что, — спросил он, чтобы начать разговор, — рыбка-то в озере водится?

— А как же, боярин, — ответил Сома, даже не взглянув на него, — белозерский судак, тельма да стерлядка… В аккурат хватает.

— А глубоко озеро-то?

— Как сказать, где глубоко, где и не очень. Ну, локтей десятка с два да три пятка еще будет.

«Сколько же метров? — задумался Витя. — Десять, наверное, не меньше.».

— А леса? — продолжал спрашивать он. — На охоту ходите? Зверье-то есть?

— Как не быть, — неторопливо отвечал чухонец, не отрываясь от своего дела. — Леса у нас хорошие, лисы да зайцы водятся, бобры на реках. А теперь еще сокола отлавливаем.

— Сокола? — удивился Витя. — Сокола-то зачем?

— Как зачем? Государь наш Никита Романович обучает их охоте да на соколиный двор в Москву отправляет. Большой знаток он в этом искусстве.

— А ты ему помогаешь?

— Бывает. Я Никитку с детских лет нянчил, так мы все время вместе. Только вот на войну он меня не берет — стар стал Сома. А есть у нас тут, боярин, соколиная гора. Сокол-то, он, знаешь, крылья у него сильные, а когти и клюв что каменные. Добыча от него никак не уйдет. Разве что обхитрить может. Так на то не каждый зверь горазд. На горе той и других чудес хватает. Растения там — на всей Руси не сыщешь. Никита Романович сказывал, он такие только в дальних странах видал, где всегда жарко, архиде называется.

— Орхидея, может быть?

— Во-во, и источник бьет. Всякий, кто попьет воды из него со светлой душой — излечится. А с темными мыслями — не подходи, смерть настигнет неминуемо.

Сома поднялся, ополоснул руки в озере:

— Ужо и холодом потянуло, — взглянул на Витю выцветшими глазами из-под седых кустистых бровей, — июль-страдник на исходе, а в августе, знамо дело, серпы на работе греют, а вода-то холодит. Там, глядишь, на Преображенье — второй Спас, бери рукавицы про запас. Недалеко и до Варвары. Как затрещит Варюха… А что, боярин, нравятся тебе наши места?

— Да, красиво, — Витя вздохнул полной грудью.

— То-то, — оставив сети, Сома присел рядом с ним. — Мой народ верил, что земля, камни, деревья — все свою душу имеет. А случился как-то голод в Ростовской земле. То давно было, еще при князе Глебе Васильковиче. И пришли с Волги два кудесника. Говорят, знаем мы, кто урожай задерживает. Придут в погост, назовут лучших женщин и скажут: «та держит жито, а та — рыбу». И приводят к ним кто сестру, кто мать, кто жену свою. Кудесники делали у них прорез за плечами и вынимали жито либо рыбу, а самих женщин убивали, а имущество их забирали себе. Вот пришли они на Белоозеро. Собрали много женщин. Но прослышал князь Глеб Василькович, что в его земле творится, и прискакал с дружиной. Потребовал, чтобы выдали ему кудесников. Белозерцы выдали. Тогда князь спросил их:

«Зачем вы погубили столько моего народа?».

«А они держат обилие, — отвечали те, — если истребим их — не будет голода. Хочешь, при тебе вынем у них жито ли, рыбу, или что иное?».

Князь Василькович возразил:

«Все вы лжете. Бог сотворил человека из земли, состоит он из костей, жил и крови, и ничего в нем нет другого, и никто, кроме Бога, не знает, как сотворен человек.».

«Мы знаем, как сотворен человек», — сказали кудесники.

«И как?».

«А так: мылся Бог в бане, вытерся ветошкой и бросил ее на землю. Тогда заспорили Сатана с Богом: кому из нее сотворить человека, и сотворил дьявол тело человека, а Бог душу в него вложил. Поэтому когда человек умрет, тело его идет в землю, а душа — к Богу.».

Кудесники те одного народа со мной были, боярин. А мой дед говорил, что нет Христа, а есть два главных бога: добрый Чампас и злой Шайтан. Человека вздумал сотворить не Чампас, а Шайтан. Он набрал глины, песку, земли и стал лепить тело человека, но никак не мог привести его в благообразный вид: то слепок выйдет у него свиньей, то собакой. А Шайтан хотел, чтобы человек получился по образу и подобию Божию. Бился он, бился, наконец позвал птичку-мышь. Тогда мыши еще летали — такие были времена.

Вот велел он ей лететь на небо, свить гнездо в полотенце Чампаса и вывести детей. Птичка-мышь так и сделала: вывела мышат в одном конце полотенца, которым Чампас обтирался в бане, и полотенце от тяжести мышат упало на землю. Шайтан обтер им свой слепок и получил наконец подобие Божие. Тогда Шайтан принялся вкладывать в человека живую душу, но никак не умел этого сделать и уже хотел разбить свой слепок. Но тут подошел Чампас и сказал:

«Убирайся ты, проклятый Шайтан, в пропасть огненную, я и без тебя сотворю человека.».

«Нет, — говорит Шайтан, — дай я рядом постою, погляжу, как ты будешь класть живую душу в человека. Ведь я работал, и на мою долю надо из него что-нибудь дать, а то, братец Чампас, мне будет обидно, а тебе — нечестно.».

Спорили они, спорили, а потом решили разделить человека. Чампас взял себе душу, а Шайтану досталось тело.

А птичку-мышь Чампас наказал за дерзость, отнял у нее крылья и приставил ей голенький хвостик и такие же лапки как у Шайтана.

С тех пор мыши и не летают.

Чухонец замолчал. Растопченко немного выждал, потом спросил:

— А с кудесниками как же?

— А, конечно, — кивнул Сома и продолжил: — Князь Глеб Василькович спросил кудесников, какому же Богу они веруют, и где он находится.

«В бездне!» — отвечали те.

«Что же это за Бог, который сидит в бездне, — удивился князь Глеб, — это бес, а Бог на небеси, на престоле восседает. А силен ли ваш Бог?».

По просьбе князя кудесники улеглись на землю и стали вызывать своего Бога. Но ничего у них не получалось. И тогда один из них встал и сказал Глебу:

«Мой Бог не смеет прийти. На тебе есть что-то, чего он боится».

Князь Василькович сошел с коня и достал из-под одежды крест золотой, в алмазах невиданной красы, который и до сих пор государь наш княже Алексей Петрович на груди носит. Кудесники пали ниц.

«Отчего же, — спросил их князь, — ваши боги так креста боятся?».

«А оттого, — отвечали кудесники, — что крест — знамение высшего Бога, которого наши боги боятся.».

«Тогда расскажите мне, — обратился к ним князь Глеб, — как ваши боги выглядят?».

«Они черные, с крыльями и хвостами, живут в безднах, летают и под небо подслушивать ваших Богов. А ваши Боги на небесах. Кто из ваших людей помрет — тех вознесут в небо, а кто из наших — опустят в бездну.».

«Так оно и есть, — заключил князь, — пусть грешники в аду живут, ожидая вечных мук, а праведники в небесном жилище водворяются с ангелами.».

Так князь Глеб Василькович рассудил, которая вера сильнее на его земле. Он же и первые церкви на Шексне да на Белом озере возвел. Отстроил князь первую церковь на Шексне и ехал в раздумье, именем какого святого ее наречь, а тут глянь — челнок по Шексне плывет, а в челноке — стулец, а на стульце икона Василия Великого стоит, покровителя Князева, а перед иконою — просфора. Князь икону взял, да и назвал церковь в честь Василия Великого. А некто невежа просвиру ту взял да укусить хотел.

Но его от того с ног сшибло, а просфора окаменела. Когда же начали у новой церкви обедню петь да Евангелие читать — гром грянул великий. Оказалось, церковь ту князь заложил на месте мольбища людей веси, и идолы их, береза да камень, там стояли, прямо за алтарем. Гнев Божий березу ту вырвал с корнем, камень выворотил из земли, кинул все в Шексну да потопил.

— А сам Глеб Василькович-то кто таков? — видя, что Сома опять примолк, решился спросить Витя. — Из местных что ли? Сосед?

— Князь Белозерский Глеб Васильевич — прапрапращур нашим государям Алексею Петровичу да Никите Романовичу, — со значением ответил Сома, — при нем Белоозеро великой страной было, а Москвы тогда и не ведали, духу ее не было. Глеб Васильевич в наших местах сам почти святой, разве что преподобному Кириллу уступит.

— А я думал, это фамилия у него такая Василькович, — смутился Витя, и чтобы загладить промах, спросил: — А чем еще пращур знаменит?

— Как же, — с охотой оживился Сома. — Вот расскажу тебе, как однажды плыл князь Глеб Василькович из Белозерска в Великий Устюг. Было это почитай лет триста тому назад. А между Белозерском и Устюгом озеро лежит, Кубенское его кличут. Меньше нашего намного, уже. Но коварное. Чуть ветер дунет — откуда ни возьмись буря поднимается. Старики говорят, водяной царь сердится, старик с травяной бородой и в одежде из пены. Он повелитель вод и ветров, живет на дне Кубенского озера, любит подымать бури и топить корабли. Вот прослышал этот водяник, что князь Василькович в Великий Устюг собирается плыть, и решил погубить его. Отправился Глеб Васильевич с дружиной на ладьях, плыли, плыли — все тишь да гладь на озере. А как до середины добрались — как ветер понесет, как рванет паруса! Буря налетела, уж болтало, болтало князя и его дружину, ладьи все в щепки разнесло. А водяник веселится, музычку поет, гусляров науськивает, то похохочет, то покричит по-детски, и все только ветру поддувает.

Вздыбилась волна силы невиданной, пошли ко дну княжеские корабли, стали тонуть дружинники князя. Взмолился князь о спасении, к святому покровителю своему Василию Великому воззвал да к матушке — Богородице. И свершилось чудо: от самого дна поднялась посреди озера скала, высокая волна вознесла князя и дружинников его, да на самый верх ее и опустила. А буря утихать, утихать стала, ветер угомонился, вода опустилась. И обнаружил себя князь со своею дружиной на прекрасном острове. Солнце просияло сквозь тучи, и узрели они лик Богородицы, пали на колени с благодарной молитвой. После того спасения повелел князь Василькович основать на острове том церковь и монастырь. Один из славнейших в наших краях, Спасо-Каменный монастырь ныне разве что Кирилловой обители уступит. И всякий, кто мимо проезжает, князя Васильковича добрым словом вспомянет, а то и свечку поставит на помин души.

* * *

Когда светлые ночные сумерки прозрачной дымкой легли на Белое озеро, Растопченко, набродившись по двору, вернулся в дом. В нижних сенях у холодной печки князь Никита Романович и Сома играли в шашки, усевшись на овчине прямо на полу.

— Ну, опять ты, Сома, пересилишь, — беззлобно пенял Никита, — вот опять прямо в дамки лезешь.

— Тут нужен ум, Никита Романович, — солидно отвечал Сома. — Ведь это ж вам не воевать, копьем да саблей махать. Думать надо. А вы все так и норовите, с наскока, на абордаж…

Никита рассмеялся. На втором этаже скрипнула дверь, на деревянной галерее, окаймляющей сени, появилась княгиня Вассиана и остановилась, глядя вниз. Ее тонкая рука со стягивающим запястье браслетом крепко сжала гривку резного конька, украшающего перила. Забыв о Соме, Никита вскинул голову, отбросил мешающие смотреть волнистые темные волосы со лба, и зеленющие глаза его под разлетом почти черных густых бровей вспыхнули золотистыми искорками, отражая мерцание восковых свечей в канделябрах и слюдяных фонарей, освещающих сени. Мгновение они смотрели друг на друга. Потом, отвернувшись, княгиня быстро прошла в соседние покои. Никита проводил ее взглядом.

— Ваш ход, Никита Романович, — невозмутимо напомнил Сома, словно и не заметив ничего. — Думать же надо.

— Да, — встрепенулся Никита и машинально передвинул шашку с одной клетки на другую.

— Вот уж пошел, так пошел! — завозмущался Сома. — Так не годится.

«Ого, — моментально учуял добычу Витя, — вот так дела. А братик-то князю рожки наставляет, или вот-вот собирается. Если на такое князю глаза открыть, это куда почище бабьих свар окажется…».

— Ты не шуми, Сома, — примиряюще успокаивал Никита своего партнера, — это не считается. Сейчас перехожу. Хотя по нынешним годам как раз в почете те, кто умеет в поддавки играть.

— Так они всегда в почете, — буркнул Сома. — Только нам такого не нужно.

— Ладно, ладно, не злись.

Витя прошел в господскую поварню, где им с Лехой отвели по лавке рядом с другими холостыми парнями, жившими на дворе князя.

Но в поварне еще вовсю шла работа: дворовые девки Груша и Стеша чистили поваренные котлы и перетирали посуду черненного устюжского серебра, чтобы убрать в поставцы.

Руководила ими ключница Ефросинья, дородная женщина лет сорока с полным румяным лицом. Тут же в углу старуха Лукинична перебирала свои травки. Ложиться спать еще и не думали.

— Ну, как, свен, очухался? — весело встретила его Груша. — Ух, и напужал ты меня. А дружок твой что по углам все мается? Поговорил бы с кем.

— Тебе бы только болтать, — одернула ее Ефросинья, — работай лучше, поспешай, время, чай, уже позднее. А то и Стешка вон едва поворачивается.

— Да она все по князю Никите сохнет, — фыркнула Груша, — не признается только. А он как из путешествий-то своих приехал, так на нее и не взглянул ни разочка. Вот она и закисла.

— А чего ему глядеть? — подала голос Лукинична. — Что она, царица египетская что ли, чтоб на нее князь глядел? Если что и было, то ясно дело — с кабака да в угаре, чего только не случится. Говорила я, неча девку распалять. А вы все — невеста князева, да невеста. Какая она ему невеста? Лизка Шереметева, боярская дочь, ему в невесты набивается, а он и то к ней глаз не кажет, хоть та и собой хороша, и приданое за ней немалое отец дает, и родственница она нам по матушке Наталье Кирилловне. И то все Никите не угодила. А отчего? Знамо дело отчего — он все в другую сторону глаза пялит, на княгиню нашу глядя, замирает, одно держит его, что братова жена. Всем им иностранку подавай, наши-то чем плохи? Совсем порядка не стало…

— Ты, Лукинична, язык-то поприжми, про княгиню Вассиану сплетни распускать, — прикрикнула на старуху ключница, — не по твоему уму дело.

— Не по моему, конечно, — не унималась ведунья, — только как приехала она к нам из стран своих заморских, так все вверх дном в доме перевернулось. Позор-то какой — мужняя жена волос не кроет! По дому словно девка, волоса распустив, шастает. Наряды все свои заморские носит. Прозрачные, все красоты наружу. Волосник да кику только на выход, на люди одевает, одежды наши русские, какие исстари носили — тоже. Стыда никакого. Вот Никитка и смотрит, а чего ж ему не глядеть: она волоса распустила, да все груди у нее наружи. Тарантину свого на галере с матросами пляшет — юбка аж до небес летит — срам-то какой. Вот и Никитка, хлебом не корми, выучился с ней скакать. Или виноград давят, так она опять босиком, ноги голые по колено, тьфу. Лица не красит, не румянит, бледная. Рукоделием не занимается, иголки в руке не удержит, а книжки читает — грамотная. Верхом скачет, стреляет да тетиву натягивает не хуже самого князя, кречета да утку одной стрелой собьет — ну, скажи, женские ли это дела?! Вот Никита рот и разинул. Конечно, нужна ему Лизка Шереметева, разве она ему такое покажет?! Она воспитания твердого, нашенского, вся в матушку нашу Наталью Кирилловну, тетку двоюродную свою. А эта? Не собачку, не кошечку — гада ползучего завела и нянчится с ним. Уж поди шесть лет живут с князем, а детей-то нет, роду белозерскому нет наследника. Князь Иван Петрович погиб, так и не оженился. У Алексея Петровича детей нет, Никита Романович невесть куда глаза пялит, вместо того, чтоб путем, как положено, Шереметеву сватать да венчаться с ней. Что же дальше будет? Я не знаю, конечно, может, там, в италиях, где князь наш ее разыскал, так и принято, чтоб скромности никакой, да чтоб без детей. Но только не по-нашему это все, все по-басурмански. А тебе, Стешка, так скажу: ты по Никите не кручинься, зря все, он вон на княгиню наглядится — локоток близок, а не укусишь. Вот и зовет тебя, вымещать все, что для другой накопил. А затяжелеешь — гляди, княгиня тебя из дома выгонит. Это у нее быстро. Думаешь, не знает она? Или ей все равно? Ох, сдается мне, не все равно. Где тогда жить будешь? У тебя никого нет, ни кола, ни двора, ни родичей. А князь — ищи ветра в поле, он и забудет о тебе. Мало ли у него таких по свету. Не шибко он о них вспоминает. Думаешь, он там монахом жил? Бык-то такой, как Никита? Так что неча бегать да подносить ему, да слово каждое ловить, а пуще всего от Фрола, сокольничего нашего, что к тебе сватается, нос воротить. Гляди, случится что — помогать не буду.

— Ты ей зелье дай, чтоб семя княжье травить, — предложила Груша, — вот и не случится ничего.

— От такого бычины, как Никита ни одно зелье не поможет, тьфу ты, прости Господи, — Лукинична снова уткнулась в свои мешочки.

— Ну-ка помолчите все! — снова прикрикнула на них Ефросинья. — Совсем деваху до слез довели.

Стеша молча терла торели полотенцем, чтоб блестели, тайком смахивала слезы рукавом, да все поглядывала на дверь.

— Что глядишь? — опять встрепенулась Лукинична. — Сейчас придет. Сомыча обыграет, да тебя и свистнет. А ты лети, лети, голубка…

— Не понимаешь ты, бабушка, — тихо всхлипнула Стеша. — Люб мне Никита. Красивый он. Сильный. Как с соколом охотится — дух захватывает, а на коне мчится…

— Примчится, жди, как бы мимо тебя не промчался. Что красивый — спору нет. И лицом, и телом Господь не обидел. Только не по тебе пряник-то, зубы поломаешь и жизнь свою порушишь. Ты как была в прислуге, так и останешься…

— Но может же быть, что женится на одной, по расчету, а любит другую, по сердцу, — с надеждой спросила Стеша, прижав руки к груди, — а, бабушка?

— Э-э! — безнадежно махнула рукой Лукинична. — Все одно. Дурачина-девка.

Дверь в поварню распахнулась. На пороге появился князь Ухтомский. В белой шелковой рубахе с небрежно расстегнутым воротом, открывавшим его крепкую загорелую шею, подпоясанный вышитым кушаком. Окинув поварню быстрым взглядом ярких глаз, попросил:

— Стеша, принеси мне в спальные покои теплой воды умыться.

Стеша зарделась, встрепенулась, кинулась к бадье с водой, уронив по пути глиняный кувшин, который бы разбился об пол, не поддержи его вовремя Ефросинья. Никита спрятал улыбку в усы и подмигнул Вите: мол, видишь, чего теряться-то.

— Ну, жду тебя, Стеша, ты уж не задерживайся тут, — и, уходя, легонько подтолкнул Лукиничну, сидевшую в углу прямо у входа:

— А тебя, мать, что-то и не видать сегодня. Небось, все по свиданиям, в Ферапонтово к тамошним старичкам тайком бегаешь. Знаю я тебя, сто лет уж минуло, а все туда же.

— Окстись ты, Никита, — всполошилась Лукинична, — грех-то какой молотишь. Чур, чур его, — начала она отмахиваться какой-то травой.

— Ладно, верю — Никита рассмеялся и вышел, захлопнув дверь.

Вслед за ним, подхватив лохань с водой и перекинув пару полотенец через плечо, заспешила Стеша.

Лукинична проводила ее осуждающим взглядом. Груша тихо хихикнула в кулак.

— Стешку теперь до утра не жди, — заключила Ефросинья. — Князь Никита быстро ее не отпустит. Пока помоются, пока то-се…

— А я даже завидую ей, — вздохнула вдруг Груша, — крепкий мужик такой, красавец…

— А ты, дура, тоже намекни ему, — снова заворчала Лукинична, — его и на двоих хватит.

— Три, Груша, тебе одной отдуваться теперь, — оборвала ее Ефросинья. — Вот языки пораспустили. Все Матвею своему расскажу. Выдерет он вас, чтоб не болтали попусту.

Устав слушать бабьи разговоры, Витя снова вышел в сени. Стеша только что взбежала по лестнице и мелькнула на галерее, скрывшись в коридоре. Вдруг там что-то звякнуло.

— Простите, государыня, — раздался испуганный голос Стеши, — я нечаянно.

— Куда ты так бежишь? — удивленно спрашивала княгиня. — Ты чуть не ошпарила меня.

— Князь Никита Романович просил воды горячей принести.

— А разве в бане он сегодня не мылся?

— Мылся, матушка, но просил…

— Ладно, иди, — разрешила княгиня, — только гляди, осторожно, а то еще все разольешь.

— Стеша! Я жду, — раздался из спальных покоев зычный голос Никиты.

— Бегу, бегу.

— Верка! Поди ко мне, — позвала княгиня свою служанку.

* * *

…Князь Алексей Петрович разбирал почту, поступившую в его отсутствие, в своем кабинете. Кабинет этот был обставлен еще при Петре Ивановиче, со вкусом и стилем, присущим покойной матушке князя, Наталье Кирилловне. Стены были обиты шелком гранатового цвета, расшитым золотом, под цвет стен подобраны полавочники и наоконники. В красном углу висели образа, вырезанные на халцедоне, в киоте со створками из красного дуба. Изображал триптих сцены из жития святого Кирилла Белозерского. На складывающихся частях поблескивали вычеканенные золотом молитвенные слова. Образа задергивались занавесями, также подобранными под общий цвет обивки кабинета.

Сам Алексей Петрович сидел за массивным дубовым столом, украшенным резьбой и самоцветами. Вся мебель в кабинете: пристенные лавки, приставные стольцы, кресла и стулья, полицы для книг — все было изготовлено из редкой породы дуба, красновато-багрового цвета, произрастающего в далеких южных странах. Княжеское же кресло, богато украшенное каменьями и росписями, венчал герб белозерских князей на высокой резной спинке. В дверь постучали.

— Войдите, — разрешил князь, не отрываясь от чтения.

— Прощеньица просим, — протараторила служанка Вассианы, просунув голову в кабинет, — государыня знать желают, посетите ли ее вечером нонче.

— Скажи государыне, чтоб ожидала, — ответил князь, даже не взглянув на нее. — Скоро приду.

— Ага. — Дверь тут же закрылась.

«Точно князю рога вырастить собрались, — мысленно отметил про себя Растопченко, прижимаясь спиной к стене в темном углу и пропуская служанку. — Уже откровенно спрашивают, когда он постель пустой оставит. Пара дней, товарищ майор, и повышение по службе вам обеспечено.».

На первом этаже священник Афанасий собирал дворню на благочестивое моление перед сном. Послышались песнопения. Князь встал из-за стола и спустился вниз. Привыкший с детства строго исполнять церковные заветы, он никогда не пропускал домашние службы.

Княгиня же, вопреки традиции, спускалась не каждый раз, вознося молитвы у образов в своих покоях. Когда после вечерней службы все в доме стихло, князь Алексей поднялся в спальню жены. Вассиана возлежала на тонких белоснежных простынях в прозрачном лазоревом пеньюаре. Постель была высокая — несмотря на лето, сюда стелили две тщательно взбитые пуховые перины, два изголовья, нижнее и верхнее, и три подушки, тоже пуховых. Отбросив атласное одеяло красного цвета, подбитое соболями и отороченное золотой гривой-каймой, княгиня опиралась локотком на одетые в камчатные красные наволочки подушки, на одной из которых, пригревшись, драгоценным ожерельем, поблескивал свернувшийся пифон. Князь, войдя, присел на край кровати.

— Что тебя тревожит? — Вассиана ласково взяла его руку в свои. — Отчего чело твое затуманилось? Отец Геласий дурные вести передал?

— Тревожно мне. В Москву надобно ехать, пред государем отчет держать, да Андрюшку утихомирить, а как Белозерье бросишь? Сказывают, люди неизвестные по округе шатаются. Кто такие, что ищут — не знаю пока.

— Совсем ничего не известно о них? Может, беглые какие прячутся? — Вассиана приподнялась в постели, участливо глядя на него. Ее груди натянули тонкую ткань пеньюара, и розовые соски отчетливо проступали на фоне вышитых серебром причудливых цветов, украшавших ночное одеяние. Поблескивавший алмазами и изумрудами крест на золотой цепочке не висел, а возлежал на груди.

— Ничего не известно, — князь с усилием снова перевел взгляд на ее лицо. — Ясно только, что не беглые, а иноземцы какие-то. Так сказывают. Но я приказал разузнать все в подробностях. Завтра к утру гонцы из окрестных сел вернутся, там и прояснится.

— А не рубины ли ищут? Лукинична рассказывала, много беды натворили они в этих краях. У иноземца же какого-то их взяли, верно?

— Может быть. Пугать тебя не хочу.

— Неужто в самом деле так они красивы и дороги? — поинтересовалась Вассиана, снова откинувшись на подушки.

— Коли интересно, завтра после литургии попрошу Геласия показать их тебе, — предложил князь, лаская ее длинные пышные волосы, раскинутые по постели. Глаза княгини на мгновение вспыхнули интересом, но она тут же спрятала их блеск, опустив длинные темные ресницы.

— Не нужно, — равнодушно ответила она. — Если дурная слава за ними идет, так что мне на них глядеть? Как бы беды не вышло. Ты не покинешь меня — сегодня, свет мой? — она снова подалась вперед. — Останься со мной, сокол мой ясный, стосковалась я по тебе… — перейдя на шепот, она скинула пеньюар, оголяя плечи и грудь. Змея почти неслышно сползла с подушки и, мелькнув серебристой лентой по ковру, улеглась в свою корзинку на окне. Вассиана потянула мужа к себе и задернула рукой полог кровати.

* * *

Когда князь уснул, княгиня осторожно, чтобы не разбудить его, поднялась с кровати и, не одеваясь, подошла к окну. Полная луна заливала серебристым светом розовато-вишневую в сумерках негаснущей северной зари гладь озера. Из леса как никогда близко доносился вой волков. Собаки надрывно лаяли и рвали цепи. Весь дом спал.

Вассиана накинула пеньюар и, взяв свечу, вышла из своих покоев. Она прошла по переходу в соседнее строение, принадлежащее Ухтомским князьям. Дверь спальных покоев была неплотно заперта, и она явственно услышала прерывистое мужское дыхание и едва различимые женские вскрики. Сама не отдавая себе отчета, княгиня приоткрыла дверь. Никита только что отвалился от Стеши и лежал весь нагой поверх простыней. Лунный свет освещал его мускулистое тело, усыпанное капельками пота. Свеча задрожала в руках княгини, и неосторожно она задела подсвечником дверь. Дверь скрипнула и открылась полностью. Никита перевел глаза. Увидев Вассиану со свечой в руке и распущенными темными волосами, он резко сел на постели, накинув на себя простыню:

— Что случилось? — чуть хриплым голосом спросил он с тревогой. Из-за его спины испуганно выглянула взъерошенная Стеша. Вассиана промолчала и отошла от двери. Однако возвращаться она не спешила.

— Давай, одевайся и иди к себе, Стеша, — услышала она недовольный голос князя из покоев. — Быстро, быстро давай. Я сам оденусь, не трогай ничего.

Вскоре мимо Вассианы проскользнула Стеша, закрывая лицо платком. Вслед за ней вышел Никита, на ходу застегивая ворот рубахи:

— Что случилось? — еще раз спросил он.

— Волки страшно воют, — тихо ответила Вассиана, неотрывно глядя ему в глаза. — Князь Алексей спит, не хотела будить его, намаялся он. А вот вышла, слышу, ты еще не спишь. Может, сходишь, посмотришь, что там? Как бы во двор не забрались.

— Волки воют, верно, — прислушался Никита, — близко черти подобрались. Опять в хлев метят на теленка новорожденного, как чуют. И собаки лают, как остервенелые. Сейчас, кистень возьму. Иди, спи, я посмотрю все.

— Нет, — отрицательно покачала головой Вассиана, — не спится мне, я с тобой пойду.

— Озябнешь… — он окинул взглядом ее легкий прозрачный наряд, не сумев скрыть восхищения тем, на что и смотреть не имел права.

— А я платок накину… — и добавила почти шепотом: — Глаза у тебя итальянские, Никита, солнечные…

Князь смутился.

— Русич я, Вассиана, и на какого-то черномазого Джованни походить не хотел бы.

Гречанка отвела взгляд и грустно улыбнулась.

Витя тоже проснулся от воя волков. Вообще, спать на поставленной к стене деревянной лавке, покрытой медвежьей шкурой, с сапогами под головой, да еще накрывшись вонючим войлочным одеялом, было непривычно и крайне неудобно. К тому же, народу в поварне собралось: кто на полу, кто на лавках да на скамейках, воняет от всех, хуже чем в армии, даром что в бане сегодня парились. А тут волки вой подняли — громко, словно под лавку забрались.

— Отлить пойти, что ли? — Витя поднялся, дошел до двери, отворил ее и тут же шарахнулся назад в сумрак комнаты: по двору к озеру брели князь Ухтомский и княгиня Вассиана, закутанная в цветную персидскую шаль. Волки выли все злее, но оба они, как казалось, были намного меньше Вити озабочены их близким присутствием.

— Вот и фарт мой пришел… — тихо пробормотал Растопченко и побежал назад к лавке, обуваться.

Подойдя к краю берега, княгиня откинула шаль и взобралась на большой гранитный валун. Лунный свет освещал ее красивую стройную фигуру, безупречную даже по стандартам придирчивого витиного века, избалованного женской красотой. Стоя на камне, она держала в руке зажженную свечу, которую прятала до того под шалью. Она подняла руку со свечой, все тело ее, облитое лунным светом, казалось совершенно обнаженным.

Отбросив ружье, Никита осторожно обхватил ее за талию и снял с камня. Потом, держа на руках, опустил голову на ее высокую грудь.

Некоторое время он крепко прижимал ее к себе, затем поставил на землю. Свеча погасла. Подхватив шаль, княгиня заспешила к дому, но Никита задержал ее, подняв волочившийся по земле край шали, и прижал его к лицу. Вассиана выдернула у него шаль и быстро скрылась на крыльце. Проводив ее взглядом, князь Ухтомский тоже подошел к дому и уселся на ступенях.

«Ай, да Витя, ай да сукин сын, — похвалил себя Растопченко, переврав великого поэта, который, впрочем, все равно еще не родился. — Вовремя проснулся!».

Он лежал у стены, совершенно невидимый в ночном сумраке, и пытался ответить себе на вопрос, почему ему не понравилась свеча в руках княгини. С одной стороны — влюбленные голубки просто хотели остаться вдвоем. С другой — уж очень ненатурально махала она свечой, словно знак кому подавала. А огонь-то, небось, далеко видать…

И тут он неожиданно понял, что не один наблюдал за прогулкой княгини несколько минут назад. От хозяйственных построек отделилась темная фигура, закутанная в плащ, и быстро пробежав, скрылась за домом.

Сидя на крыльце, князь Ухтомский видеть ее не мог. Кто это был, Витя заметить не успел. Но интуиция разведчика подсказывала ему, что, судя по всему, это был испанец де Армес. Как-то не по-русски побежал, не по-нашему.

Что такое бегать по-русски, Витя и сам объяснить не мог, но был уверен, что не ошибся.

Только что этот испанец тут по ночам ошивается? Он же на галере ночует. Леха говорил, ночью Гарсиа доступа в усадьбу не имеет, комнат ему тут не отведено. Похоже, вынюхивает что-то. Тоже мне, Отелло…

Витя прижался к земле, ожидая продолжения, и неожиданно для себя задремал. Но почти тут же его разбудил глухой топот копыт по земле. Вскочив, бывший чекист увидел всадника, всего в черном, который вылетел галопом из-за угла дома и понесся к воротам усадьбы. Длинные черные темные волосы развивались за его спиной.

«Вассиана! — мелькнуло у Вити в голове. — Что-то неладно.».

— Вассиана! Стой! Куда! — князь Никита сбежал с крыльца и попытался остановить ее. Но, едва не сбив его с ног, всадница пронеслась мимо, ворота усадьбы распахнулись, и княгиня исчезла в темноте. Никита бросился к конюшне.

Появились заспанные, растерянные конюхи и подворники, не понимающие спросонья, что происходит. Наконец кто-то принес свет. Князь Ухтомский уже вскочил в седло, чтобы мчаться за княгиней, но тут на крыльце появился князь Белозерский.

— Что происходит? Почему Вассиана ускакала? Отвечай! — властно потребовал он от Никиты.

Никита спрыгнул с седла и передал ему своего коня:

— Скачи за ней! Волков много — задерут.

Алексей молча смотрел на него. Взгляд его был жестким.

— С моей стороны беды не жди, — глухо произнес Никита, не отводя глаз. — Ты же брат мой. Деды наши и отцы дрались вместе. Мой отец тебя как сына родного любил. Мы кровь свою в походах проливали, Ивана схоронили. Я желаниям своим — хозяин. Княгиня перед Богом твоя.

— Смотри, Никита, коли что…

— Знаю, государь. Торопись. Как бы не заплутала княгиня. Не знает она здешних мест.

Князь Алексей вскочил на коня и поскакал за Вассианой, вслед за ним помчалось еще трое холопов. Никита подошел к озеру и, скинув сапоги да шелковые порты из объяри, в рубахе бросился в прохладную ночную воду. Все стихло. Переполошившийся было народ, успокоился, большинство снова пошли спать, а остальные дожидались князя, позевывая у ворот. Вдруг вдалеке раздался выстрел. Князь Ухтомский, уже переодевшись, насторожился и, толкнув посапывавшего на ступенях Сому, приказал: «Коня седлай! Саблю неси! Хватит спать, Сомыч!».

Но не успел даже Сома досмотреть последний сон, как в ворота усадьбы ворвался один из смердов, уехавших с князем. Лицо его было окровавлено.

— Князь, — крикнул он Никите, подлетев к крыльцу. — Беда, поляки в лесу. Князь Алексей Петрович в засаду попал. Скачи скорей! — и упал, потеряв сознание, на руки дворовых. Никита ринулся к конюшне, вскочил на уже оседланного коня и, на ходу вырвав саблю у подоспевшего Сомыча, крикнул подвернувшемуся Вите:

— Одет? Давай со мной! Пока соберутся, время упустим. На коня, на коня давай!

Раздумывать было некогда: Сомыч уже стоял рядом, держа под уздцы серую в яблоках лошадь под седлом. Несколько уроков верховой езды, полученные от того же Никиты, да князя Гришки Вадбольского не сильно сказались на умении бывшего водителя «Жигулей» обращаться с четвероногим транспортом, но делать было нечего. С трудом попав ногой в стремя, Витя повис на спине лошади, и наверное перевернулся бы вниз головой, если бы Сомыч не поддержал его и буквально не усадил в седло, сунув в руки поводья.

— Скорей! Скорей! — Никита нетерпеливо гарцевал перед крыльцом на лоснящемся вороном скакуне. Сомыч сунул Вите копье, оказавшееся совсем не легким, и Витя снова едва не кувыркнулся с седла на землю. Но князь уже несся по аллее к воротам, за ним устремились еще пять всадников с факелами в руках, и, видимо, повинуясь инстинкту, Витина лошадь сама поскакала вслед за ними, не дожидаясь приказа наездника. Растопченко болтало в седле как в хорошую качку на корабле, и он едва держал равновесие, чтобы не грохнуться на землю на скаку.

Седло было жесткое, деревянное, обитое, правда, сафьяном, но от того было только хуже — скользило сильно, стремена короткие, ноги из них постоянно выскакивали. Витя даже не сразу заметил, что Рыбкин бежит рядом с ним, хватаясь рукой за стремя, благо Витя тащился самым последним, заметно отставая от остальных и ориентируясь скорее по свету факелов.

Северная летняя ночь, прозрачная и безоблачная, позволяла довольно ясно различать очертания всадников впереди, пока ехали вдоль озера, но когда начался лес… Огромные черные стволы деревьев неслись навстречу с угрожающей быстротой, того гляди лоб расшибешь, ветви цепляли за одежду, кустарники больно хлестали ветками по ногам. Полная луна оранжевым шаром мелькала за черными кронами.

«Надо бы поосторожней ехать, — пролетело у Вити в голове, — так ведь отстанешь, неровен час, заблудишься — потом ищи-свищи.».

Дробный топот копыт по земле, на который майор ориентировался, стих, послышалось ржание лошадей, лязганье стали и крики людей. Через несколько мгновений Витя и запыхавшийся Леха выскочили на небольшую полянку. Схватка, если она здесь была, уже закончилась. Огни факелов неярким танцующим светом озаряли высокие сосны, окружающие поляну, кустарник малины, небольшие канавки, пересекающие ее вдоль и поперек, гранитные холмики и большой муравейник, кишащий растревоженными рыжими лесными работягами.

«Вот так да! — изумился Витя. — А ляхи-то где? Зря спешили что ли?».

— Как заслышали, что на подмогу скачем, разбежались все, — ответил на немой Витин вопрос сокольничий Фрол, сопровождавший князя Никиту. — Немного их было, человек семь, наверное, да в темноте сразу не разглядишь. Только мы подскакали, они сразу все в кусты. И даже мертвых утащили.

— А вы кусты осмотрели? — Витя с облегчением слез с лошади, но никак не мог вытащить ногу из стремени. — Леха, черт, помоги! — крикнул он Рыбкина.

— А чего осматривать-то? — махнул рукой Фрол — Потикали, и ладно. Может, и не ляхи вовсе, а так, разбойники какие.

— Так это-то как раз и надо определить — кто такие! Ну, вы даете, работать совсем не умеете, — возмутился Витя. — Обследовать все надо вокруг. Вдруг следы какие обнаружатся? Может, и сами они притаились недалеко. Где князь? Надо доложить сейчас же.

Витя огляделся вокруг.

— Да там они, у той сосны, — Фрол указал рукой в противоположную сторону, — вон, столпились все. Княгиня сильно расшиблась. О дерево ударилась с испуга, как налетела-то на них.

Витя направился к князю. Княгиня Вассиана сидела на расстеленной у дерева попоне, бледная как полотно, на лице ее запеклась кровь. Князь Алексей Петрович заботливо склонился над ней, они тихо разговаривали. Тут же стоял князь Ухтомский, за его спиной сгрудились несколько спешившихся ратников, остальные гарцевали с факелами по поляне, подъезжали к кустам, даже пытались углубиться в лес, но тут же возвращались обратно.

«Не дело это все, не дело!» — свербело у Растопченко в голове. Неправильно тут все происходило, элементарных вещей никто не выполнял.

— Э-э… ваше сиятельство… то есть, государь, — обратился он к Никите, — я, собственно…

— А, свен, — Никита хлопнул его приветственно по плечу, — добрался-таки, а я думал, ты по дороге отстал, да назад вернулся. Вишь — удрали все. Струхнули, нехристи.

— Я вот думаю, обыскать надо бы все кругом, — предложил Витя. — Мне бы пару человечков, так мы бы тут за милую душу разобрались.

— Обыскать? — слово явно было незнакомо Никите. — Что это значит?

— Ну, осмотреть все, — пояснил Витя.

— Товарищ майор, — подскочил Рыбкин. — Разрешите доложить: там, ну, метров пятьдесят отсюда будет, в можжевельнике сидит кто-то. Ветки хрустнули и закачались, словно кто-то там зашевелился.

— Точно видел? — насторожился Растопченко.

— Так точно, товарищ майор.

— Ладно. — Витя, учуяв след реального противника, сразу почувствовал себя в родной тарелке, начисто забыв о Никите и вообще о том, где он находится.

— Давай за мной. Только осторожно. Не шуми, а то спугнем. Если кто есть, брать будем живьем.

— Есть.

— Ты давай сзади обойди, а я с фланга зайду. Нападай по команде. Крякну два раза, вот так, — Растопченко показал. — Понял? Да факел-то тебе зачем? В темноте, в темноте действовать будем.

— Чего это ты, свен, надумал? — Никита внимательно прислушивался ко всем витиным распоряжениям.

— Ваше сиятельство, — попросил его Витя, уже не стесняясь, — мешать не надо, ладно? А вот помочь — другое дело. Вы бы тут на поляне пошебуршали малость, будто уезжать собираетесь, отвлекающий маневр, а?

— Хорошо, — Никита согласился. — Эй! — громко крикнул он своих людей. — По коням, отъезжаем к дому!

— Кстати, — Витя поглядел на кинжал, пристегнутый у Никиты на поясе, — нельзя ли ножичек на время попросить? А то с голыми руками неловко как-то, а с копьищем этим не повернешься. Я верну потом.

— На, держи, — Никита с готовностью отдал ему нож, — только в лесу-то не потеряйся, свен, а то с волками одним кинжалом не справишься. А мы тебя до утра точно не разыщем.

— Не потеряюсь, не волнуйтесь. Не волнуйтесь, не волнуйтесь, дорогие товарищи, — бубнил Витя себе под нос, раздумывая о предстоящем захвате. — Все, Леха, пошли.

Рыбкин не ошибся. Подобравшись поближе к пышному кусту можжевельника, Растопченко сразу заметил, как среди ветвей блеснул какой-то металл. Похоже, наконечник стрелы. Тут же подав сигнал Рыбкину, Витя бросился вперед, и через мгновение они уже вдвоем выволокли на поляну перепуганного ляха, все еще сжимающего в руках лук и невыпущенную стрелу.

— На князя метил, гад! Леха, пусти его, — командовал Витя зычным голосом на всю округу. — К стене, сволочь, то есть к дереву, к дереву вставай, лицом к дереву, я сказал, брось это барахло свое, руки за голову, за голову! Не понимаешь? Вот так! Леха, обыщи его! Карманы, карманы смотри! Стволов нет?

— Никак нет, товарищ майор!

— А в штанах? Что ж, он с одной этой рогаткой шастал? Ну, ладно, браслеты давай!

— Так нет браслетов, товарищ майор! — растерялся Рыбкин.

— А, да, — спохватился Витя, — тогда кушаком его вяжи! Быстро!

— Сейчас! — по-профессиональному легко заломив ляху руки за спину, Рыбкин ловко скрутил его кушаком и заткнул рот носовым платком.

— К князю веди, — приказал Витя и только сейчас обратил внимание, что на поляне кроме них с Лехой никто не двигается и даже не разговаривает между собой. Оба князя, княгиня, ратники и слуги как завороженные в изумлении наблюдали за спорыми действиями иноземцев. Наконец Никита Романович выдавил с легкой усмешкой, обращаясь к князю Белозерскому:

— Ловко орудуют, свены, ничего не скажешь. Сразу видать, вояки отменные. Где ж научились? — спросил он Витю.

— Да так, — Витя явно поскромничал, — была практика.

— Теперь верю я, — покачал головой Никита, — что твой царь Феликс Эдмундович на тебя не жаловался. А что жаловаться? Отличная служба! Он там, наверняка, в своем царстве без тебя скучает.

— Алексей Петрович, — снова обратился он к князю Белозерскому, — свен-то тебе жизнь спас.

Но не дав князю ответить, Витя тут же выпалил то, что считал в данный момент гораздо более важным, чем личная благодарность:

— Ваше сиятельство, государь. Надо бы срочно ехать до дому да допрос снять. Первый допрос, знаете ли…

— Что-что снять? — одновременно переспросили оба князя.

— Он хочет сказать, — впервые за все время подала голос княгиня Вассиана, — что иноземца надобно подробно расспросить.

Она была бледна, стояла, опираясь на руку князя Алексея. Но, как ни странно, именно в ее лице Витя не заметил ни изумления, ни особенной радости по поводу произошедшего. Княгиня была непроницаемо спокойна.

— Что же, свен дело говорит, — согласился князь Белозерский, — надо ехать. За храбрость и сноровку благодарю тебя, свен, — князь протянул Вите руку, затянутую в перчатку.

Витя сразу не понял, что надо делать, но Фролка подсказал ему:

— На колени и целуй княжью руку. Это ж честь какая, самому князю руку целовать.

Витя возмутился было про себя — князь, ведь, не барышня, но ничего не попишешь: в чужой монастырь со своим уставом не лезь — преклонил колени и к руке княжьей приложился. После этого князь снял с указательного пальца украшавший его поверх перчатки перстень с крупным изумрудом и вырезанной княжеской печатью на нем и протянул его Вите:

— Дарю тебе, за верную службу. А дружку твоему дома Ефросинья серебряную ложку, да миску с росписью выдаст, княгиня распорядится.

— Благодарствуем, — еще раз поклонившись, Витя взглянул на княгиню. В подтверждение слов князя Вассиана кивнула головой, но мысли ее явно были далеко. Во взгляде, который она кинула на пойманного ляха, Витя заметил скрытую тревогу.

— Ты сама поедешь верхом, или я довезу тебя? — спросил Алексей Петрович супругу.

— Сама, государь. Я чувствую себя лучше.

— Тогда не будем терять времени.

На востоке уже занималась заря, когда впереди показались шпили и башенки княжеского дома. Никто в доме не спал, все ждали возвращения хозяев.

— Вот не зря говорят, что волки воют, да куроклик стоит — все не к добру, — встретила их причитаниями Лукинична на крыльце, — вот и несчастие приключилось: матушка, красавица наша, княгинюшка, убилася…

— Ну, начала, начала, — одернул ее Сома, принимая поводья княжеского коня, — на все воля Божья, сама знаешь.

Лукинична и Груша помогли княгине подняться наверх, в свои покои, а князь Алексей Петрович приказал Вите ляха пленного развязать, дать ему воды да еды, если голоден, и привести к нему в кабинет для разговора.

«Кто ж сначала поит, да кормит, — подумал про себя Витя с осуждением. — Сначала допросик надо срисовать, пока задержанный тепленький, да растерянный. Запротоколировать все, оформить. Уж потом — ешь себе, сколько хочешь, дело-то сделано. Гуманисты какие!».

Но спорить с князем он не рискнул и повел он ляха в кухню. Правда, девкам дворовым да парням, которые там ночевали, приказал всем убраться со своими пожитками, помещение осмотрел, колюще-режущие предметы убрал, как полагается, и только после этого крикнул Лехе:

— Заводи!

Пленный лях вид имел отнюдь не сытый, рыскал глазками по столам, с жадностью схватил миску с гречневой кашей, которую Витя с разрешения Ефросиньи достал ему из печки, и радостно застучал ложкой, откусывая от большого ломтя ржаного хлеба. Мундирчик на нем был староватый, драненький, без всяких знаков отличия. То ли серый с красным, то ли с рыжим.

«Ничего, сейчас наестся, мы его расколем живо!» — сказал про себя Растопченко. Вдруг ему показалось, что из-за слюдяного окна кто-то пытается рассмотреть, что происходит в кухне. Чекисту это не понравилось:

— Леха, — приказал он Рыбкину. — Пойди, глянь там, кому неймется. Гони всех в шею, нечего из любопытства глаза таращить.

Рыбкин вышел во двор, но вскоре вернулся.

— Никого нет, товарищ майор, — пожал плечами бывший милиционер.

— Как это? — неприятно удивился Витя. — Как нет? Что мне, мерещится что ли?

— Да убежали, наверное, — предположил Рыбкин.

— Убежали… — Витя нахмурился. — Пойди, встань там. Да гляди в оба. Ложку-то свою с миской здесь оставь, чай, не звезда героя, не украдут. Давай, топай. Нам сейчас рисковать нельзя. Только-только масть в руки пошла…

* * *

Едва поднявшись в свои покои, княгиня Вассиана умылась розовой водой и, раздевшись с помощью Груши, легла в постель, накрывшись бархатным червчатым одеялом, подбитым соболем. Ее бил крупный озноб. Груша принесла горячей воды, и теперь Лукинична готовила хозяйке теплое питье, приговаривая:

— Вот микхстурку государыне сейчас сделаем. Маслице от Якутска, ростом кругло как яблоко, ходит живо, а живет, сказывают, в глухих и глубоких озерах, поглубже нашего будут. Вот частица масла ентого, потом большую часть нефти, часть скипидару, часть деревянного масла, да полевых кузнечиков добавим, что по травкам скачут, да лапки коростеликов красных, что в полях летают, и все это в вино разведем. А там тело-то натереть надо и закутаться, покуда состав войдет. Слышьте, государыня? А не поможет, так другое средство есть — зверобой-трава, на водке настоянный, лося бьет, любую болезнь выгонит… Дверь в спальные покои приоткрылась.

— Государыня, позвольте войти? — князь Никита Ухтомский появился на пороге и склонился в поклоне.

— Да, князь, входи, — разрешила Вассиана, приподнимаясь в постели. — Лукинична, иди — приказала она травнице. — Потом доделаешь.

— Там тебе, Лукинична, Сомыч земляную грушу раскопал, — шутливо сообщил ей Никита. — Говорит, против испуга хорошо помогает. Только не знает, в чем мочить, в вине али в уксусе.

Старуха гневно взглянула на молодого князя, но, смолчав, послушно удалилась из комнаты. Когда дверь за ней закрылась, Никита приблизился к постели княгини.

Не говоря ни слова, достал спрятанную под кафтаном алую розу и положил на постель. Щеки его смущенно зарделись:

— Негоже это, я знаю, не принято у нас такое, женщинам цветы дарить, — не поднимая глаз он почти оправдывался, — но там, где ты родилась, я видел… Я думал, тебе будет приятно…

— Спасибо. Правда, неожиданно, — княгиня взяла цветок, на мгновение поднесла его к лицу, потом быстро спрятала под одеяло. — Спасибо, князь. — Она нежно прикоснулась пальцами к руке Никиты, он быстро поднял глаза, они блестели, как два отполированных куска яшмы.

— Плохо тебе у нас? — спросил он взволнованно, беря ее руку в свои. — Знаю, что плохо. Не привыкла ты к такой жизни. Зачем ты приехала сюда? Почему не жила у себя в Италии, где все родное, все по сердцу?

— Потому, что здесь я живу, а там… — Вассиана помолчала с мгновение, потом добавила, почти неслышно: — Там бы я давно уже умерла.

Никита сжал ее руку.

— Убили! Убили! — донесся до них чей-то пронзительный крик с улицы.

— Что там? Что случилось? — заволновалась княгиня.

— Лежи, сейчас я узнаю, — Никита быстро вышел из комнаты и спустился во двор.

Пленный лях лежал рядом с крыльцом дома, лицом вниз, в спине его торчал кинжал. Вокруг столпились дворовые девки и парни, ратники, кухарки, домашняя прислуга. Тут же стояли не на шутку озадаченные герои недавних событий в лесу: пожалованные князем Белозерским за храбрость и сноровку свены. Старший был бледен, но спокоен, младший же пребывал в полной растерянности.

— Кто? Кто сделал это? — Никита подошел к старшему свену и строго потребовал с него ответ: — Тебе князь Алексей Петрович поручил следить за ним.

— Если б знать, Никита Романович, — ответил вместо Вити Сомыч. — Вот шли они, я видел, от поварни к дому. Князь Алексей Петрович позвал их, вот шли, а тут — как с неба упало. Уж и обегали все вокруг — никого, дьявольщина какая-то, прости Господи, — Сомыч перекрестился.

Никита наклонился над убитым и вытащил кинжал из спины. Черная агатовая рукоятка была украшена вензелем: переплетенные латинские буквы «С» и «В», рассеченные посередине, как клином, знаменующей победу буквой «V». Весь вензель был усыпан мелкими рубинами, сияющими в лучах встающего над Белым озером рассвета. С остроконечного, чуть искривленного по итальянской традиции лезвия, стекала кровь. Никита пристально просмотрел на Витю. Тот только пожал плечами, ответить он ничего не мог.

— Уберите его, — приказал Никита, указывая на труп.

Тело убитого ляха утащили. Народ стал расходиться. Князь Ухтомский, взяв с собой кинжал, поднялся в кабинет к Алексею Петровичу.

* * *

— Чуешь, чем дело пахнет? — спросил Витя Леху, когда они остались одни.

— А чем? — не понял тот.

— Диверсанты. Чистой воды диверсионная разработка. Надо бы нам, сержант, агентурную сеть создавать, чтоб информашку получать, сечешь?

— А как? — опять не понял Рыбкин.

— Ну, что ты заладил, — разозлился на него Витя. — Что, да как. А вот так. Тебя в милиции хоть чему-нибудь учили? Агентура нужна. Стукачи, если по-русски. Чтоб, если где чего, мы уже наперед все знали и упреждали, не ясно что ли?

— Ясно, — угрюмо ответил Рыбкин, покручивая в руках подаренную серебряную ложку, в которую при желании можно было бы разом налить кастрюлю щей, настолько она была объемная, да еще украшена резьбой, всякими кантиками. Как ее в рот-то засовывать, разольешь все.

— Только где ее взять? — неожиданно спросил Рыбкин.

— Кого? — удивился Витя.

— Да агентуру вашу.

— А-а, — усмехнулся Витя, — тут дело тонкое, вербовать надо. Вот этим мы с тобой сейчас и займемся. Я вон туда в сторонку, за дом отойду, чтоб глаза не мозолить, а ты мне давай-ка туда Стешку, Грушу да Лукиничну позови. И сам приходи, хватит в игрушки играть.

Рыбкин тут же отправился выполнять приказание Вити. Стешка и Груша пришли быстро, Лукинична же упорствовала — ей, мол, к Вассиане надо, отвар готовить. Так что Рыбкину пришлось тащить ее силком.

— Ты, мать, не кричи, не кричи, — начальственным тоном выговаривал старухе Растопченко. Всех трех женщин он усадил на скамейку под раскидистой вишней и прохаживался перед ними, заложив руки за спину, — мы тоже по серьезному делу собрались. И мы о государыне заботимся, а о государе тем паче. Так что, согласитесь, нет у нас более неотложных дел, как об их здравии, а главное, безопасности печься. Так что терпеньице попрошу, и без саботажа, без увиливаний, то есть. Рыбкин, сядь тоже, не маячь, — прикрикнул он на Леху.

— Да ладно, — отмахнулся сержант, но сел.

— Вот, значит, слушайте меня, бабоньки. Вы сами видали только что, что порядка у нас нет.

— Так я и говорю… — подала голос Лукинична.

— Сейчас, мать, слушай меня, — строго оборвал ее Витя. — У нас тут не дискуссионный клуб, а оперативка. Каждому будет дана ориентировка, а потом вопросы…

Видя, что женщины от изумления открыли рты, Витя вздохнул и постарался объяснить доступнее:

— Необходимо, бабоньки, присматривать вокруг, что да как. За людьми, что в усадьбе проживают, за пришлыми всякими, за иностранцами особенно. Вот случилось сегодня, а мы и не знаем, кто сделал, как это у него получилось. А лях этот, которого в лесу пленили, он на жизнь нашего князя умышлял. Шутка ли? Так вот, с сегодняшнего дня все, что увидите, услышите странного, подозрительного, необычного по любой причине — сразу мне пересказывайте. Весь день слушайте, наблюдайте, а вечером — на доклад, но не прямо бежать, глаза вытаращив, а по порядку. Порядок сейчас установим. Во-первых, у каждой из вас будет кличка. Так и докладывать: не Стешка видала или слыхала, а… — Витя задумался на секунду, как бы ее обозвать, — ну, ладно, Лаймой будешь. Поняла?

— Не-е-е… — на глазах Стеши появились слезы, — а почему нас как коров-то, по кличкам?

— Это для секретности, — с досадой объяснил Витя, — чтобы не догадался никто, что ты — это ты. Ясно?

Стеша в недоумении пожала плечами.

— Ну, хорошо.

— Ой, я не буду! — всхлипнула вдруг Груша и закрыла руками лицо. — Я боюсь!

— А ты князя любишь? А княгиню? — спрашивал ее Витя обвинительно-скорбным тоном. — Они тебя кормят-поят. Никто не обещает, что будет легко. Конечно, трудно, а надо, надо, девочка. — Витя хотел погладить Грушу по волосам, но наткнулся на кокошник. — Извините. Вот, — деловито продолжал он, снова возвращаясь к Стеше, — значит вечером, время установим позже, подходишь не ко мне прямо, поняла, не ко мне бежишь, а вот к товарищу Рыбкину, и говоришь, мол, Лайма просит связь.

— Что-что? — снова изумились в один голос женщины.

— Связь, — повторил Витя, — так это называется. Рыбкин сообщает тебе, когда и где я буду тебя ждать. И ты мне тихонечко, во время прогулки или еще как, все сообщаешь. Но долго не болтать, быстренько все. Поняли? Вопросы есть? Нет. Очень хорошо. Теперь с кличками. Значит, Стешка, мы решили — Лайма, ты Груша, — Витя потер лоб, — ты Груша Аллой будешь, запоминай. Ал-ла. Ну, а Лукинична….. Лукинична… Ну, а Лукинична — Жасмин.

— Ой!

— Что такое? — Витя обернулся: Рыбкин, пытаясь сдержать смех, упал со скамейки.

— Товарищ Рыбкин, прекратите паясничать! — рассердился Витя. — Вы же на совещании.

— Виноват, — Рыбкин поднялся, потирая ушибленное место, но все равно сдавленно хихикая.

— Всем все ясно? — еще раз обратился Витя к аудитории. — Есть вопросы, товарищи?

— Есть, — снова встряла Лукинична.

— Слушаю вас. — Витя подошел к ней. Лукинична встала и, уперев руки в бока, спросила подозрительно:

— А ты кто таков, чтоб мне тут указания выдавать. Не князь, никто, вообще, без роду, без племени, иноземец заезжий. Почем я знаю, что ты сам не замышляешь чего? Девчонки-то, они глупые, они тебе поверят, а меня не проведешь — знаю я вас, окаянных, чего только не придумаете, только чтоб девок за мягкие места хватать. Так что иди ты, милок, подобру-поздорову, а то вот княгине-то матушке как расскажу, узнаешь тогда.

— Я князю жизнь спас, — Витя совсем не собирался отступать. Он уже почувствовал себя на рабочем месте и был уверен в себе как никогда. — Вот, полюбуйся, старая дура, — он показал Лукиничне перстень. — Узнаешь? Княжеский. Князь Алексей Петрович мне сегодня ночью за храбрость подарил, что я того ляха в плен взял. Так что я теперь головой отвечаю за жизнь его и за жизнь княгини. А вы все должны мне помогать. А княгине ничего говорить не надо, ни к чему ее тревожить раньше времени, она, бедолага, и так вон сколько пережила сегодня, так что поберечь ее надо. И вообще, рты держите на замке. Никому ни слова. Знаем только мы, кто здесь присутствует. Ясно? Все. Никаких вопросов. Встать. Нале-во!.. Ой… — Тут Витя опомнился, что зашел слишком далеко, и окинув взглядом вскочивших ошарашенных женщин, промямлил уже без прежнего задора:

— Ну, расходитесь, расходитесь. Но не вместе, а по одному, и в разные стороны. Рыбкин, покажи, — и все-таки не удержался, хлопнул по заду проходящую мимо Стешу.

«Хороший материальчик! Есть с кем работать», подумал он, довольный собой.

* * *

Петухи уже пропели зорьку. Солнце вставало — шел первый час дня. Князь Никита Романович Ухтомский вошел в кабинет Алексея Петровича и, поклонившись, положил перед ним на стол кинжал, завернутый в тряпицу. Князь Белозерский писал к своему двоюродному брату князю Захарию Сугорскому в Смоленск, окна его кабинета выходили на противоположную от парадного крыльца сторону, потому криков и шума у дома он не слышал. Оторвав глаза от письма, он с удивлением взглянул на сверток, положенный перед ним Никитой:

— Что это? Где свен с пленным? Что-то долго он его не ведет.

— Пленный убит, — мрачно сообщил Никита. — Вот этим.

Он развернул тряпицу.

— Как это? — Князь Алексей Петрович был неприятно удивлен новостью. — Я же приказал свену следить за пленным в оба… Кто убил?

— Если б знать. Свен-то и не виноват, он следил. Да, видать, еще кто-то следит, да весьма внимательно.

— Ты сам видел?

— Я не видел. Когда прибежал, лях был уже мертв. Но Сома видал. Говорит, будто с неба нож прилетел. Я Соме верю.

— Что нож с неба прилетел? — невесело усмехнулся Алексей Петрович, постукивая пальцами по столу.

— Что свены не виноваты, — пояснил Никита — А откуда нож прилетел — бес его ведает.

— Садись, — князь Алексей Петрович указал Никите на кресло напротив стола. Потом осторожно взял в руки кинжал, рассматривая рукоятку и лезвие, на которой запеклась кровь пленника.

— Знаком мне этот вензель, — произнес он задумчиво, — встречал я его где-то в Италии, но сейчас припомнить сразу не могу, кому он принадлежит. Знаю только, что знатному роду. Вот что Никита, — он серьезно посмотрел на брата, — нож этот я пока у себя оставлю. Покажу княгине, как проснется. Она должна знать, она всех знатных итальянцев знает. Ты же в Москву со мной не поедешь.

В глазах Никиты мелькнул протест.

— Не поедешь, — твердо повторил Алексей Петрович. — Прав Геласий, неспокойно тут у нас. Останешься в усадьбе с оружными людьми, и князь Григорий останется. Вернулись смерды, которых по селам посылали?

— Нет еще.

— Как только вернутся, расспроси всех с пристрастием, в подробностях.

С первого этажа, из крестовой комнаты, послышался голос священника Афанасия, призывавшего к заутрене. Князь Алексей поднялся из-за стола:

— Идем к молитве, Никита. Сегодня именины святому Кирилле. Опаздывать грех, — оставив кинжал в тряпице на столе, он спустился вниз. Его примеру последовал и князь Ухтомский.

Когда же заутреня кончилась, свечи в домовой церкви погасли, пелены на образах задернулись, а князья вернулись в кабинет. Кинжала на столе уже не было — он исчез.

Узнав об исчезновении вещдока, Растопченко предложил было обыскать дом, но вовремя смекнул, что вдвоем с Лехой им такую работу не осилить, уж очень много разного добра в усадьбе. Вдобавок, ключница наотрез отказалась пускать их в клети да подвалы. Даже по сундукам лазить не позволила.

Размышляя над случившимся, Витя по привычке пытался анализировать, куда ведут ниточки. По всему выходило, что прислуга не при чем. Вся дворня — Витя сам видел — во время молитвы стояла в крестовой комнате, службу никто не пропускал. Пожалуй, кроме Груши, которая находилась с княгиней в ее покоях, но Груша — свой человек, она — вне подозрений. Княгиня проснулась только после заутрени и собиралась к литургии, ее беспокоить не стали.

А вот испанцы? Молились у себя на галере, или что делали? Вот тут был вопрос. Ночные перебежки де Армеса от амбара к амбару Вите не понравились, а потом испанец и вовсе исчез из поля зрения. Впрочем, если Гарсиа оставался на галере, он мог и не знать, что творилось в доме ночью.

Около трех часов дня, в семь утра, по витиным понятиям, князья начали собираться к торжественной обедне в Кириллово-Белозерский монастырь. К парадному крыльцу слуги вывели вычищенных до блеска, празднично убранных коней, двух вороных для князей Белозерского и Ухтомского, и одного огненно-рыжего — для князя Григория Вадбольского. Обитые алым бархатом седла на них были богато расшиты золотом и жемчугами, луки седел позолочены, под седлами, одно под другое, были постланы расшитые белозерскими гербами чепраки, попоны и покровцы. Узды с серебряными ухватами да с серебряными оковами на мордах лошадей сплошь увешаны золочеными цепочками, ожерельями с золотыми и серебряными бляхами и колокольчиками.

В ожидании хозяев свита разгоняла скуку извечными развлечениями: молодцы гарцевали на лошадях, ударяя бичами из татарской жимолости по литаврам, прикрепленным к лукам их седел. От неожиданности лошади делали прыжки, и при этом колокольчики, прицепленные на их ногах, звенели. Забава эта очень веселила собравшихся вокруг дворовых девок.

Чуть позже подали экипаж для княгини. Это была просторная повозка на высоких осях, с лестницей. В дверцы были вставлены маленькие слюдяные оконца. Витя не мог удержаться от любопытства и заглянул внутрь повозки. Убрана она оказалась очень богато: обита пурпурным бархатом и закрыта по бокам шелковыми занавесками. Сверху карета была обита золотом, на дверцах выбиты гербы белозерского рода, колеса окованы серебром, а весь пол внутри выстелен соболями. В упряжи стояли две белоснежные лошади, украшенные бело-голубыми плюмажами с серебром и голубыми попонами из бархата с серебряной бахромой и кистями по углам. Узды были обвешаны лисьими и волчьими хвостами, а также множеством цепочек, колокольчиков и шариков в виде львиных головок. Вскоре подошел кучер и, помахивая арапником из заячьей кожи с костяным набалдашником, стал осматривать свое хозяйство.

Витя обратил внимание, что в основном лошади у свиты были узкобрюхие, с тяжелой головой и короткой шеей. Княжеские же кони отличались особой статью, присущей арабским и персидским скакунам, отлично выезженным гишпанцами, конюхами венского правителя.

Вместе с конюхами князь Белозерский привез из Вены еще более ценный подарок императора — двух уникальных белых скакунов и белую кобылицу, так называемых «липизанцев». Со скрытой нежностью рассказывал Федот, как он выхаживал эти иноземные диковины, часто болевшие поначалу в непривычном для них климате, и с особой гордостью похвастал, что не так давно появился первый жеребенок, и теперь на Руси скоро можно будет устраивать «липизанские балеты», чем неизменно поражал гостей германский император.

Из дома вышел приодевшийся по случаю в холщовую красную рубаху с вышитым воротником Сома, даже на ноги он натянул сплетенные из прутьев башмаки, с подвязанными ремнями кожаными подошвами, хотя обычно ходил босиком. Все развлечения тут же прекратились, свита собралась к крыльцу и склонилась в поклоне — на крыльце появился князь Алексей Петрович Белозерский, за ним следовали князья Ухтомский и Вадбольский.

Одеты они были нарядно. Князь Алексей Петрович — в червчатом кафтане до икр, из-под которого видны были раззолоченные сафьяновые сапоги, князь Никита — в ярко-зеленом с золотом, а молодой князь Григорий — в вишневой ферези. Рукава одежд достигали длиной до земли и собирались в складки, при концах крепились украшенные жемчугами запястья. Застегивались кафтаны завязками на правой стороне. Воротники на кафтанах были по обычаю малые и узкие. Из-под них виднелись разукрашенные жемчугами да каменьями обнизи зипунов. К воротникам крепилось отложное ожерелье, расшитое золотом.

Поверх ферези, рукава и воротник которой были окаймлены золотым позументом, у князя Вадбольского был накинут на плечи легкий летний плащ, опашень. Головы князей украшали высоченные горлатные шапки с золоченными пуговицами и дорогими каменьями в суконных прорехах.

Вскоре за князьями вышла княгиня Вассиана в сопровождении Груши и Стешки в праздничных сарафанах и кокошниках и, поклонившись князю, сидевшему верхом на скакуне, проследовала в экипаж. Вся ее одежда от летника до торжественной мантии была сшита из дивных кружев, сплетенных белозерскими искусницами, кораллового и нежно-оливкового цвета, с серебряной нитью. Волосы строго убраны под платок с вышитыми жемчугом концами, а сверху красовалась кика с разукрашенным драгоценными каменьями челом. По бокам, ниже ушей спадали жемчужные шнуры, а всю кику обрамляла богатая жемчужная поднизь.

Когда княгиня взобралась в повозку и уселась на расшитые золотом подушки червчатого бархата, а напротив нее уселись ее прислужницы, первые ратники с бело-голубыми флажками на пиках по знаку князя двинулись к воротам, за ними следовала вся процессия. Большинство слуг шли пешком, окружая карету княгини, поэтому процессия двигалась медленно — из усадьбы выехали часа за два до начала литургии.

Витя и Рыбкин плелись в самом хвосте, чувствуя себя разбитыми и усталыми — поспать не удалось, поесть с утра не дали, не принято тут завтракать. О чашке кофе и заикаться бесполезно. Теперь еще тащись пешком невесть куда по холмам, все ноги собьешь. Кроме того, у Вити из головы не шли события предыдущей ночи. Он все время думал о де Армесе. Не зря араб этот как в воду канул, ни слуху, ни духу о нем. Лег на дно, как говорится.

Интуитивно Витя чувствовал, что испанец причастен ко всему происходящему. Более того, он явно имел помощников в усадьбе, так как лично нигде замечен не был, и скорее всего опирался он не своих матросов — матросы чернокожие, их сразу заметно. Помогал испанцу кто-то из холопов. Де Армес, де Армес… Узнать бы о нем подробнее.

Вот когда пожалеешь, что нет базы данных под рукой — где взять «информацию к размышлению»? Растопченко отчаянно зачесал в затылке, пытаясь собрать воедино все сведения, которые он успел услышать о капитане галеры. Капитан де Армес, служил на испанском флоте, плавал на завоевание Америки с Кортесом… Вот и все.

В каком году Кортес завоевывал Америку, Витя, хоть убей, припомнить не мог, так как если и читал когда-то об этом в школе, то давно уже позабыл. Он даже толком не мог ответить себе, какую Америку завоевывал Кортес, Северную, Южную или Центральную. Привыкшему опираться на технические устройства подслушивания, подглядывания и службу наружного наблюдения, работать «вслепую» бывшему майору советской госбезопасности оказалось трудновато. Но и стоять в стороне он не мог — долг и самолюбие требовали вмешаться. Он же профессионал из двадцатого века! Неужели ему не по силам справиться со здешними хитрецами?

Де Армес… Имя как будто знакомое… Хотя, может, это был спортсмен такой, или какой политический деятель. В Чили, например. Витя когда-то читал кое-что про Пиночета. Де Армес, де Армес… Дон Гарсия де Армес де Лос-Анхелес…

Задумавшись, Витя не заметил, как процессия уже покинула усадьбу и шествовала вдоль озера к монастырю. Возглавлял ее священник Афанасий в торжественном белом облачении, богато украшенном золотом, с посохом в руках, за ним служки несли хоругви и образа. Священник зычным голосом нараспев читал молитвы, все хором подтягивали за ним, осеняя себя знамением. Поднимаясь на холм, Витя увидел внизу галеру, она покачивалась на волнах, сияя на солнце золочеными бортами, паруса были свернуты, на палубах — ни души. Заглядевшись, Витя споткнулся и упал, больно ударившись головой о небольшой придорожный камень. Леха тут же подскочил к нему:

— Товарищ майор, ну, как же так! Больно? — он наклонился, помогая Вите встать.

— Ладно, ладно, — Витя с трудом поднялся, потирая ушибленное место. В голове у него звенело, а перед глазами плыли розово-зеленые круги. Кроме Лехи, никто не обратил внимания на происшествие, так как процессия приближалась к камню святого Кирилла Белозерского.

— Товарищ майор, может, вернемся, полежите? — заботливо спрашивал Леха, поддерживая Витю под руку. — Идти-то как? Не тяжело?

Витя пожал плечами. Отстранив Леху, он попробовал двигаться сам, но голова сильно кружилась.

— Да, вернемся, — решил он. — Как бы еще мозги не отшибить тут, в самом деле.

Опираясь на Леху, Витя вернулся в пустую усадьбу, прилег на лавку в поварне и с облегчением закрыл глаза. Вокруг царила тишина, только где-то под обитым крашеным тесом потолком навязчиво жужжала муха.

И вдруг Растопченко вспомнил!

Будто наяву перед ним предстала печатная страница из книги о великих путешественниках издательства «Мысль» за 1966 год. Он помнил это издание до последней строчки — зачитанное до дыр, оно валялось в отделе и от нечего делать раз за разом пролистывалось оперативниками во время ночных дежурств по городу. Он сам рассматривал эту книжку раз сто.

Так вот, в ней было написано…

Витя чуть не подпрыгнул под потолок от своего открытия.

Нет, нет, это совершенно точно! Там было написано, что Эрнандо Кортес, испанский конквистадор, дворянин по происхождению, что-то еще про то, где он родился, так вот, в тысячу пятьсот семнадцатом году он открыл и завоевал Мексику, потом в двадцать девятом совершил второй поход, а в сорок седьмом уже умер.

С ним ходили… так, так, так… Какие-то фамилии… Фамилии… Ага, Эрнандес де Кордова, Грихальва и… Ну, конечно же, Гарсиа де Армес де Лос-Анхелес, отличавшийся, помнится, особой жестокостью в обращении с местными индейцами.

От волнения Растопченко вскочил на ноги и забегал от стены к стене.

И что там еще про него написано? Витя напряг память… Там было написано, что индейцы выкрали конквистадора во время отступления Кортеса от Теночтитлана в ночь с первого на второе июля тысячу пятьсот двадцатого года и принесли затем в жертву своим богам, разрубив на части…

Чекиста прошиб пот.

Как это так? Выходит, испанца еще тридцать лет назад на части разрубили, а он здесь, на Белом Озере, по амбарам шастает? Как такое быть может?

У Растопченко даже голова болеть перестала.

«Тут может быть два варианта, — размышлял он. — Либо академики, подписавшиеся под книгой о путешественниках как составители, липу нагородили, что, конечно, в двадцатом веке случиться не могло, либо… Либо де Армес вовсе не де Армес, а какой-то проходимец, который прикрывается его именем!».

Есть еще, правда, призрачная надежда, что от индейцев конквистадор удрал, и зарезали там кого-нибудь другого под его именем. Но тем не менее Витя мог быть вполне доволен собой: профессиональное чутье его не подвело — подозрительного типа он вычислил сразу, с первого взгляда, и как говорится, взял на карандаш.

Так, осмыслим… Витя набрал щепок, разбросанных у печки и, усевшись снова на лавку, стал складывать из них фигурки по примеру известного советского разведчика, надеясь, что испытанный прием поможет и ему выстроить убедительную логическую цепь.

Вспомним теперь связи де Армеса… А какие у него связи? Связь у него, собственно, одна — княгиня Вассиана. С девушкой тоже явно не все просто. О ней вообще мало что известно.

Как она оказалась в России — понятно не совсем. Точнее, понятно, конечно — любовь, замужество, переезд к супругу. Но, во-первых, могла бы выйти и поближе, для такой красавицы это не сложно. Во-вторых — де Армеса-то она зачем с собой притащила? Католик в православной стране, где иноверцев на дух не переносят — это же не шутки!

Значит, их что-то связывает И скорее всего, не воспоминания прошлого. Ради покойного папочки вряд ли она стала бы тащить испанца со всей командой в такую даль. Да и что ему тут делать? Он — мореход, ему простор океанов нужен, пиратская романтика, а он сидит шесть лет в мелкой луже и вроде всем доволен — странно это. Выходит, интересы их соприкасаются в настоящем, он ей сейчас нужен, или она ему. А для чего? Не для любви — это ясно. И не для воздыханий о минувшем…

Получается, у них есть какое-то важное дело. Во всяком случае, у де Армеса. Иначе столь деятельный идальго — предположим, что ему удалось все-таки бежать от индейцев, — столь деятельный идальго, отправившийся за золотом аж в Мексику к черту на рога, не сидел бы шесть лет на берегу какого-то отдаленного озера, когда по всей Европе столько разных способов заработать и повеселиться.

Стоп, а сколько же должно быть испанскому дону лет? Он уже тогда, в походе Кортеса, был капитаном судна, командиром целого отряда, а чтобы командовать отборными головорезами, которых собрал для своей экспедиции Кортес, надо было иметь авторитет и заслуги, причем, немалые. И на подвиги время нужно. Значит, ему тогда уже было лет под тридцать. Да еще тридцать лет прошло. Вьгходит, испанец должен быть глубоким стариком, постарше Сомыча, а он… Ну, возраста прямо скажем неопределенного, но больше сорока ему явно не дашь. Даже по понятиям двадцать первого века — молодо выглядит. Будто и десяти лет со времени похода Кортеса не минуло. Чудеса какие-то…

Похоже, что де Армес — все-таки не де Армес, а кто-то еще, кто под его именем прячется. Тогда понятно и почему здесь сидит — подальше от лишних глаз.

Теперь княгиня… Она Никиту в свои сети затягивает, без сомнения. Зачем это? От скуки?

А если предположить, что поссорить хочет Ухтомского с князем Алексеем, врагами сделать, и тем самым ослабить обоих? Все может быть. Поведение у нее странное. Ночные броски по лесам на лошади, когда волки кругом, а в лесу темным-темно. Ляхи какие-то непонятные, прямо рядом с домом, которые тут же испаряются, стоит людям вблизи показаться.

Не так уж Витя и опоздал, чтоб ничего не услышать. Они же живые люди — не призраки. Даже если десять человек по лесу бегут, так шум должен быть: ветки ломают, упадет кто, темно же. А тут — тишина. И ни одной сломанной ветки. Витя обратил на это внимание по привычке, когда за ляхом полз.

А что самое невероятное, чего Растопченко сам никак не мог осознать, а тем более кому-нибудь сказать, так как его просто засмеяли бы — так это полное отсутствие следов. Элементарных человеческих следов на земле, от ботинок, сапог, лаптей — что они там носят. Земля-то сырая ночью, роса обильная выпадает, а роса не сбита. И ляха когда он из кустов вытащил, от того даже ямки придавленной не осталось, а он там долго сидел, и хоть лях щуплый, но вес в нем какой-никакой все же есть. Непонятно. Может, почва здесь такая, сухая пыль, мочи ее не мочи — все одно, следы рассыпаются, как и не было, но чтоб десять человек по лесу бежало — и никаких следов не осталось… такого Витя в своей практике не встречал.

Потом свеча… Не просто Вассиана ее в руках держала, об этом Витя еще тогда подумал, ночью, накануне событий. Она знак подавала. А Никита у нее для отвода глаз. Знак тот наверняка на галере был хорошо виден. Только вот де Армес почему-то прятался за амбарами. Выходит, там, на галере еще кто-то есть…

И тут Витю осенило: а может, ляхи-то как раз на галере и прячутся, с нее выходят, на нее убегают? Единственный вопрос, как они туда попадают, чтоб сухонькими оставаться? Явно ведь не вплавь, а лодку заметить с берега легко, давно бы кто-нибудь углядел. Витя прошелся по пустой поварне, потирая руки: он почувствовал удачу. Открыл печь, достал оттуда готовый каравай хлеба и, не думая, что скажет Ефросинья, отломил почти половину. С аппетитом пережевывая хлеб, который сейчас, хоть и не соленый, казался ему необыкновенно вкусным, он предвкушал как раскроет заговор «пособников западного империализма» и чем его за это наградят.

Теперь, когда ему пришла мысль, что ляхи прячутся на галере, он вовсе не удивится, если слуги, посланные князем в деревни разузнать об иноземцах, вернутся ни с чем. Кто им что скажет, если ляхи там и не бывали! Так, так, так… Следующее… Что у нас следующее? Гибель пленного…

Гибель пленного также наводила Витю на размышления. Еще утром он замерил шагами расстояние от того места, где стоял убитый лях, до того, где, как он предполагал, находился убийца. Получалась просто фантастическая картина. Метнуть нож с огромного расстояния, да еще чтобы кинжал одним ударом поразил жертву насмерть, мог разве что хорошо тренированный спортсмен-спецназовец, да и то не каждый, а особо одаренный физически. Здесь же, Витя обратил внимание, народ в основном был мелкий, намного меньше и весом, и ростом, чем люди его времени. Хотя, с другой стороны — когда он из любопытства княжеский лук натянуть попытался, то даже наполовину согнуть не смог, силенок не хватило.

Но все равно — вряд ли это смог бы сделать де Армес, учитывая его возраст и физические кондиции. В колдовство, о котором непрестанно твердили Сомыч и Лукинична, да в нечистую силу Витя не верил, не привык он как-то в нее верить. Его, вообще, учили доверять только фактам и факты анализировать. А факт оставался неоспорим: пленного убили, и убили так, как не могли убить никогда, если опять-таки исходить из фактов.

Единственный промах, который он допустил, — подумал вдруг Витя, так это не осмотрел тело убитого. Надо исправить оплошность.

Растопченко засунул в рот остатки хлеба.

Так, следственно-оперативные мероприятия должны идти по плану и скрытно. Главное, не рассекретить себя раньше времени. Обыск галеры отменяется. Проникнуть туда необходимо тайно, но для начала все очень тщательно подготовить. Вести наружное наблюдение за всеми подозреваемыми лицами. Усилить агентурную работу. Основная задача — выявить всех действующих лиц и их цель. Чего они хотят?

Витя не сомневался, что цели у злоумышленников чисто материальные. На подобный вывод его наталкивал психологический портрет основного подозреваемого — испанца де Армеса.

Чекист однозначно пришел к заключению, что раз испанец отправился за золотом на край света и отличился особой жестокостью в борьбе с индейцами, у которых это золото было, значит, единственное, что может привлекать его на Белом озере — жажда наживы. Деньги, золото, что еще?

Но умозаключения — это не более чем умозаключения. Версии. Попробуй явись к князю со словами, что испанец вместе с его любимой женой хотят ограбить усадьбу Белозерских, сославшись в доказательство на книжку, которую он когда-то на службе прочитал, и даже показать не может. Версии должны быть подкреплены фактами.

«Вот фактики мы теперь и начнем собирать, — решил про себя Растопченко. — Цель определена, план работы составлен. Действуйте, Штирлиц. Теперь вы сами себе начальник. А сейчас навестим ляха».

Витя бодро вышел из поварни и увидел Рыбкина, который дремал на солнышке под окном. Услышав, как скрипнула дверь, Леха открыл глаза и вскочил:

— Товарищ майор!

— Ладно, брось, — остановил его Витя. — Вот что, Рыбкин. Ты видел, куда тело убитого пленного отнесли?

— Да за ворота, в лес. Говорят, нехристь он, хоронить не стали, так и бросили там.

— Надо нам его с тобой навестить, посмотреть кое-что, — предложил Витя.

— Так чего на убитого смотреть? — Леха явно не горел желанием выходить за пределы усадьбы.

— Не ной, — одернул его Витя. — Ты на службе теперь, не забывайся. Страж порядка, как водится. Ты думаешь, порядок только на Невском нужен, во время проезда министра МВД? Порядок, он, брат, везде необходим. А тут такие дела открываются… Идем со мной.

Они вышли за ворота усадьбы и прошли к лесу, куда, по словам Рыбкина, оттащили убитого пленного. Но на месте, указанном Лехой, тела не оказалось. Более того, снова отметил к своему несказанному удивлению Растопченко, трава, где, как предполагалось, лежал убитый, даже не была примята, а вокруг — никаких следов и совсем нет крови.

— Ты ничего не спутал? — сглотнув слюну, сдавленным от волнения голосом спросил Рыбкина Витя. — Точно сюда отнесли? Или куда еще?

Рыбкин и сам оторопел:

— Сюда, сюда… Куда же? — пролепетал он, пятясь. — Я же сопровождал, как приказали…

— И где он? — резко спросил Витя, — Встал и домой пошел?

— Не знаю…

Витя наклонился и взял горсть земли в руку, потер пальцами: вовсе и не сухая, вода в ней чувствуется, болотом пахнет. Еще бы — столько озер да рек вокруг, не пустыня. Нет, на такой земле следы должны оставаться. А почему их нет — вот загадка. И посоветоваться не с кем, сам думай.

— Леха, — подозвал он Рыбкина, — ты не психуй, успокойся. Ну, украли труп, чего только не бывает… Ты мне вот что скажи. Ты когда там, на галере прятался, что толком-то видел?

— Ну-у… Ай! — Леха вдруг пронзительно вскрикнул и отскочил от Вити, как ошпаренный. Растопченко быстро оглянулся вокруг, потом опустил глаза и с безотчетным ужасом отступил назад — прямо у его ног в траве показалась треугольная голова черного пифона, увенчанная серебристым сиянием, а хвост его тянулся откуда-то из-под корней дерева.

Не обращая внимания на людей, пифон прополз мимо и серебристой лентой зашуршал в траве. Потом нырнул в норку под оградой. Витя и Леха молча проводили его взглядом. Витя почувствовал, как несколько капель пота скатилось по груди. Черт побери, вот гадюка…

— Товарищ майор, — вдруг донесся до него шепот Рыбкина, — а может, это он его… того… сожрал?

— Кого? — до Вити не сразу дошла версия товарища.

— Ну, змеюка, может, пленного-то и сожрала, — пояснил Рыбкин уже более уверенно. Витя рассмеялся.

— Ты что, Рыбкин, от страха ума лишился? Змея-то, конечно, большая, но ведь не удав, чтоб человека живьем проглотить. Наверняка, мышей тут ловил под корнями. Знаешь, сколько полевок вокруг бегает?

— Вообще, Груша говорит, что он не жалится, — сообщил Рыбкин, — с ним и поиграть можно.

— Ты бы поиграл? — усмехнулся Витя.

— Ну-у… — Рыбкин замялся.

— Я бы ни за что. А ты, Леха, смелый, я погляжу, где не надо, — поддел его Витя, — а где надо, тебя не докличешься. Кстати, — ему вдруг пришла в голову новая мысль, — ты спроси у Груши, чем он питается. Мало ли что… Мышей в разных местах ловить можно, не обязательно там, где убитого человека оставили. Так что ты на галере видал, докладывай, — вернулся Растопченко к делу. — Матросы же на берегу были, и капитан, когда ты там разведкой занимался?

— Да, — подтвердил Рыбкин. — Ну, что там… Палубы, каюты… Все заперто. Стеклянный холл, стекла такие красивые: сине-розовые, зеленые, красные — мозаика, значит. Витиеватые, с завитками, с фигурками стеклянными вокруг, там даже в фигурках этих как будто воздух внутри, пузырьки плавают, если на свет смотреть. Внутри холла — все в бархате, мебель золоченая, столы да кресла, одним словом — антиквариат в натуре, что еще скажешь… — Рыбкин запнулся.

— Ну, а вензелей где-нибудь таких, как мы на кинжале обнаружили, или букв таких отдельно, вырезанных или вылепленных где-нибудь на стенах или перед входом ты не видал?

— Нет, вроде, — пожал плечами Рыбкин, — я ж тогда не знал, не присматривался.

— А людей на галере не было?

— Людей? — изумился Рыбкин. — Вы же сами сказали, Виктор Александрович, что все на берег сошли. Нет, я никого не видел.

— А не слышал ничего подозрительного, — продолжал допытываться Витя, — Ну, например, шагов, каких-нибудь других звуков, разговоров приглушенных… вообще что-нибудь слышал?

— Да ничего, — Леха потер лоб, напрягая память, — только волны плескались у бортов, да корабельный колокол позвякивал при качке. Нет, никого там не было, — решительно заявил он.

— Понятно, — задумчиво произнес Витя. Подтверждений своей версии он пока не находил. — Слушай, Леха, а ты в Мадриде не был?

— Я?! — ужаснулся Рыбкин.

— Ты, — подтвердил Витя, — а что ты так пугаешься? Всякое же случается, не посылали вас по обмену опытом? И в Мексике не бывал? А на Канарах?

— Не-е-е, — кисло промямлил бывший сержант российской милиции, — куда нам с нашей зарплатой… Да и с опытом тоже, сами знаете…

— Это я к тому, — пояснил Витя, — что надо бы тебе с испанцем подружиться, в доверие втереться, так сказать. Вот я и думал, может ты с ним про Мадрид или про Канары побалакаешь…

— Так о чем мне с ним говорить? — безнадежно махнул рукой Рыбкин. — разве только про мадридский «Реал» в Кубке УЕФА, про Сантильяну…

— Вот про мадридский «Реал» не надо, — предостерег его Витя, — это лишнее. И про Сантильяну тоже. Лучше воздержаться. Кстати, а ты не знаешь, как там сыграли?

— Откуда?! — Рыбкин остолбенел от изумления.

— Ах, да, — спохватился Растопченко. — Знаешь, о чем я жалею, Леха? О том, что профессор Попов изобрел радио в девятнадцатом, а не в шестнадцатом веке. Сейчас бы мы с тобой футбольчик послушали. А про телек и говорить нечего. Ни новостей тебе, ни спортика… Вот только молись с утра до вечера. Скучно живут. Как ты считаешь?

— Да уж, невесело, — согласился Рыбкин. — Еда невкусная, не солят, чая не пьют, кофе не знают, табака и того нет, бабы толстые…

— Но ты не отчаивайся, друг, — подбодрил его Витя, — считай, что мы здесь выполняем важное ответственное задание, вот об этом и думай.

— А какое у нас задание? — с сомнением поинтересовался Леха.

— Задание у нас всегда одно, — наставительно сообщил Витя, — мошенников отлавливать, мирных граждан защищать. Тебе Иван Иваныч в отделении не объяснял, что ли? Помнишь же: «Если кто-то кое-где у нас порой честно жить не хочет…» Вот за такими элементами мы сейчас с тобой и пойдем.

— Куда? — не понял Рыбкин.

— На берег озера, на рекогносцировку, — сообщил Витя. — Но вы такого не проходили, — усмехнулся он, видя озадаченное лицо сержанта, — наблюдать пойдем, понял? А насчет испанца ты все-таки подумай, как тебе к нему подвалить, чтоб без подозрений. Задание ясно?

— Так точно, — Рыбкин вытянулся, как учили.

— Тогда идем.

Осторожно перебегая от куста к кусту, они приблизились к густому ивняку на берегу озера — с этого места до галеры было рукой подать.

«Пешком дойдешь», — подумал Витя и вздрогнул от внезапного всплеска прямо у его ног: гладкая блестящая выдра схватила мелкими острыми зубами серебристую стерлядь и, извиваясь змеей, ушла на глубину. Вокруг царила тишина, только издалека доносился праздничный перезвон с монастырской колокольни.

«Скоро вернутся, поди!» — Растопченко удобно расположился среди ветвей, так чтобы он мог видеть как можно больше, а его не видел бы никто. Рыбкин примостился рядом.

— Эх, бинокль бы сейчас полевой или хотя бы подзорную трубу, как у адмирала Ушакова, — пожаловался Витя. — Так тоже еще не изобрели, наверное. Напрягай теперь тут глаза. Наружка, одним словом. Смотри в оба, что увидишь — то твое.

По расчетам Растопченко, испанец должен был быть на корабле, со всей командой, так как с момента отъезда князей в усадьбе они не появлялись, а куда им еще ходить? Хотя никогда нельзя знать заранее, на что способен противник, просчитывать необходимо все возможные и невозможные варианты, — это Витя затвердил давно, хотя в последние годы на службе в органах умственной работой старался себя не перетруждать. Но ничего, придется вспомнить молодость. Галера плавно покачивалась на волнах, позвякивал корабельный колокол, несколько матросов усиленно драили палубу. Больше никто не появлялся. Свежий воздух, бессонная ночь, летняя жара да царящее вокруг безмолвие, — разве что вода плеснет, да ветка дрогнет, — укачали Растопченко… он и сам не заметил, как заснул на посту.

Растолкал его Рыбкин, когда солнце уже клонилось к закату.

— Товарищ майор, князья возвращаются, в усадьбу надо идти.

Витя вскочил как ужаленный:

— Что? Что? Я спал? Почему не разбудил меня? — набросился он на Рыбкина. — Что было? Было что-нибудь?

— Да ничего не было, — пожал плечами сержант, — тихо все.

— Испанец, испанец выходил? — продолжал допрашивать его Растопченко.

— Выходил. Прошелся по палубе, посмотрел там что-то, проверил, да и все. А вот недавно, с полчаса будет, на лодке к берегу причалил и в усадьбу пошел.

Витя сокрушенно покачал головой: он понял, что опять прошляпил своего противника. Ведь испанец-то пошел в усадьбу не тогда, когда князья уже прибыли, что выглядело бы логично, а за полчаса до их прибытия. Зачем? Ответа на этот вопрос у Вити снова не было.

— Что ж, пойдем и мы, — вяло приказал он Рыбкину. Ругать Леху за то, что он не побежал за испанцем, Вите было неудобно, сам-то он вообще спал. Но ведь мог бы Рыбкин сообразить — не маленький… Одно слово — менты. Не прикажешь — ничего не получишь. Да, первый блин комом.

«Ничего, еще посмотрим, чья возьмет», — воинственно подумал Растопченко, поправляя кафтан и шапку на пути в усадьбу.

Когда они подошли к дому, князь Никита Ухтомский на площади у парадного крыльца расспрашивал вернувшихся из окрестных деревень слуг. Витя тоже остановился послушать. Вопреки его ожиданиям, слуги показали, что неизвестные люди в окрестных лесах все-таки появлялись, но вели себя спокойно, отчужденно, с местными старались в контакты не вступать, в стычки не встревали, проводников не просили, еды тоже. Похоже, что это иноземцы, скорее всего беглые пленные. На протяжении всей своей истории Русь воевала непрерывно, и пленников, которые не осели на землю, а ожидали выкупа, хватало.

Из рассказов слуг выходило, что скитальцы эти особой опасности не представляли ни для княжеской усадьбы, хорошо укрепленной и защищенной оружными холопами, ни для монастыря с его высокими стенами и десятками пушечных стволов на башнях. Витина версия полностью провалилась: на галере никто не скрывался, да и не мог скрываться — взбудораженное бессонной ночью воображение явно сыграло с ним злую шутку.

Но стоп. А как же все остальные аргументы? А пропавший кинжал? А следы? А исчезнувший труп? О последнем событии никто, кроме них с Лехой, не знал, а Витя рассказывать не торопился: как бы самого виновником не сочли.

Странно, вообще-то, что никого, кроме него самого, не волнуют столь важные детали. Видать, все вроде Сомыча твердо верят в мифические силы и колдовство.

Князь Никита Романович распустил слуг и поднялся к князю Алексею с докладом. Витя направился было вслед за Лехой в поварню, но тут увидел «объект»: испанец спускался по парадной лестнице из дома, и Витя подумал, что он, наверняка, торчал где-то рядом. Ему, должно быть, вовсе не безразлично, что донесли своим хозяевам княжеские посланцы. Не удостоив свена взглядом, испанец прошел в сторону конюшен.

«Вынюхивает, гад, высматривает!» — подумал Витя с досадой, проводив испанца взглядом. Его злило, что все казавшиеся необыкновенно убедительными соображения на поверку получались не более чем домыслами. А как все гладко складывалось! Он махнул рукой и зашел в поварню.

Усевшись на лавке перед столом, Леха Рыбкин с аппетитом уминал из подаренной серебряной миски с длинной ручкой курник — паштет из курицы с яйцами, бараниной, маслом и говяжьим салом; закусывая все это овсяной кашей и оладьями из крупитчатой муки с медом. Растопченко сел рядом с ним.

Оторвавшись от еды, сержант шепнул на ухо:

— Груша сказала, что пифон молоко пьет. Помните, вы просили узнать.

— Только молоко? А кровь он не пьет? — зло спросил Витя вполголоса. — Мертвечиной закусывая?

Рыбкин чуть не поперхнулся.

— Что вы, товарищ майор, такое к еде-то…

— Ладно, прости, ешь спокойно.

Появилась Ефросинья и молча поставила перед Витей тарелку с пирогами.

— Пироги с кашей да с рыбой, — пояснила она, сердито глядя на «свена». — Курник кончился уже. Да вот еще вам крынка молока на двоих. Я тут твоего друга спрашивала уже: кто из вас в печку лазил? Весь хлеб мне разломал. Не ты?

— Не-е-е, — побоялся признаться Витя.

— Ладно врать-то! — одернула его Ефросинья.

— Если не ты и не он, — она указала на Рыбкина, — то кто же? Остальные небось знают, что без моего ведома нельзя еду брать. Только вы, нехристи окаянные, все к порядку никак не приучитесь. Но я вас живо научу. Чтоб в последний раз, а то скажу Матвею, прикажет выпороть обоих, и весь сказ, — пригрозила она.

— И носовые платки в шапке надо носить, а не по карманам рассовывать. Вот уедет государь, вы-то здесь останетесь, я вас как шелковых порядку выучу.

Выпороть! Подобная перспектива Растопченко совсем не понравилась.

«Домострой тут развели, — с досадой подумал он, пережевывая холодное тесто. — Поесть спокойно не дадут!».

Но мысли его снова постепенно вернулись к испанцу.

Он слышал, как князь Никита Романович послал Фрола в Кириллово-Белозерский монастырь, дабы успокоить отца Геласия, что никакой реальной угрозы монастырю нет. Затем князь Ухтомский распорядился готовиться к отъезду в Москву.

По всей усадьбе уже суетились дворовые, собирали вещи, проверяли оружие, амуницию… В усадьбе оставался князь Григорий Вадбольский и почти все вооруженные холопы князя. Никита Романович все-таки настоял на том, что он тоже должен сопровождать князя Белозерского в Москву, раз серьезной опасности нет, а там, в Москве, еще неизвестно как дела повернутся.

Витя поначалу решил остаться в усадьбе, чтобы дальше следить за испанцем и его людьми, тем более что из слов Ефросинии следовало, что такова воля князя. Но надо бы узнать поподробнее, что к чему. Витя вспомнил о своей агентуре и шепотом приказал Рыбкину:

— Как поешь, разыщи Аллу, и ко мне ее.

— Аллу? Какую Аллу? — не понял Рыбкин.

— Ну, не Пугачеву же, дурья твоя голова, — зашипел на него Витя, — забыл что ли? Агентку по кличке «Алла».

Но видя, что Рыбкин так ничего и не понял, вынужден был расшифровать:

— Грушу ко мне позови, черт тебя побери. Я на прежнем месте, на скамейке под вишнями буду ее ждать. И чтобы быстро.

— Есть, товарищ майор, — наконец смекнул Рыбкин.

Доев свой нехитрый обед, Витя пошел ждать Грушу в условленное место. Девка прибежала быстро, и чекист тут же узнал важную новость: оказывается, де Армес тоже собирался ехать в Москву. Это окончательно поломало все тщательно выстроенные Витины планы: зачем испанцу в Москву? По всему раскладу, будь он де Армес или не де Армес, но в Москве ему делать нечего. Во-первых, там народу больше. Иностранцы наверняка есть, послы — его могут узнать. Потом, удобный ведь момент: князья уезжают, людей остается не так уж много. Самое время усадьбу разграбить, коли именно этим они хотят заниматься…

Ан нет… Опять что-то тут не складывается. В чем-то он просчитался… Зачем испанцу в Москву? А может, Гарсиа и вправду ни причем?

Вопросов по-прежнему оставалось значительно больше чем ответов. Следовательно, ему тоже необходимо ехать в Москву. А как, если князь решил оставить его на Белозерье?

Витя окинул взглядом притихшую с ним рядом на скамейке Грушу. И что это он в бане от нее сбежал, вдруг пришла ему в голову мысль, хорошая баба, в теле…

— Молодец, Алла, — похвалил он агентку, — так теперь и будешь мне все рассказывать, поняла? — и, по примеру Штирлица, ласково провел пальцем по румяной Грушиной щеке. Девка зарделась, как алый мак. И тут Витя, сам не ожидая от себя такой прыти, прихватил Грушу за пышный зад и стал слегка подталкивать ее за скамейку, где под раскидистыми вишнями росла мягкая сочная трава.

Сумерки уже спускались, из дома их вряд ли бы кто увидел — не подумать об этом Витя, как истинный разведчик, не мог. Груша вовсе не сопротивлялась и даже сама подняла сарафан и множество еще каких-то юбок под ним. Правда, Витя едва не оплошал, запутавшись с портами, уж больно непривычно по первому разу, но в конце концов достойно вышел из ситуации.

Когда он кончил, Груша, подхватив юбки, быстро убежала, скрывая широким рукавом лицо, а Витя, подтянув штаны, почувствовал, что настроение у него явно улучшилось — теперь и с испанцем потягаться можно.

В доме звонили к вечерней службе, но еще до молебна Витя поспешил подойти к Никите Романовичу и попросил его походатайствовать за него перед князем Алексеем, чтоб в Москву взяли. Ухтомский удивился — зачем в такую даль тащиться, когда можно спокойно жить в усадьбе, спать да есть сколько захочется, но помочь обещал. Свита князя Белозерского и так значительно сократилась — большинство оружных людей оставалось на Белом озере. А в дороге люди, умеющие держать оружие и владеть им, могут пригодиться.

…Вся ночь прошла в сборах, а на следующий день, едва занялась заря над озером и отслужили заутреню, княжеская кавалькада выехала за ворота усадьбы и устремилась по еще усыпанным росой лугам к проезжему шляху, держа путь на Москву. Среди холопов и дворовых девок, сопровождавших князей и княгиню Вассиану, на этот раз наравне с мужчинами ехавшую верхом, в царскую столицу держали путь бывший майор советской госбезопасности Виктор Растопченко и бывший сержант российской милиции Леха Рыбкин.

ГЛАВА 4. Римская лисица.

Наконец изнуряющая дневная жара спала. Вечерние сумерки лиловато-дымчатым крылом окутали Неаполитанский залив и, крадучись, наползали на город. Только на самом горизонте между морем и небом, где садилось солнце, сияла ярко-рыжая полоса света.

Лиловатые блики скользили по пенящимся у берега волнам. Море волновалось, покачиваясь под вечерним бризом тремя яркими цветами, сменяющими друг друга по мере отдаления от берега: ярко-зеленое у самой кромки, темно-синее на глубине и розово-лиловое у горизонта.

Чайки с криком проносились над водой, распластав узкие белые крылья, предвещая близкую грозу. Серебристо-серый туман сгустился над Везувием, постепенно спускаясь к прибрежным селениям и поглощая очертания величественных руин Помпеи. Ветер стих. В предчувствии непогоды притихли изящные статуэтки пиний и кипарисов на холмах, перегруженные спелыми плодами, полными солнечного света, замерли виноградники, раскинувшиеся у их подножия, и только стайка молодых голубых дельфинов как ни в чем не бывало резвилась в зеленоватых волнах залива, не обращая внимания на предгрозье. Друг за другом они высоко выпрыгивали над волной и снова уходили на глубину.

Кардинал Джулио де Монтероссо некоторое время наблюдал за их весельем с балкона своего неаполитанского дворца, находящегося прямо на берегу залива. Веселье молодых, будь то люди или животные, теперь вызывало у него только грустную улыбку. Бесценные венецианские зеркала, в изобилии украшавшие стены дворца, давно говорили ему, что молодость прошла. Возможно, превратности судьбы состарили его душу еще раньше, чем первая седина посеребрила волосы, прежде черные как смоль.

Вот уже более двадцати лет минуло с тех пор, как навеки в прошлом для него остались головокружительная карьера в Ватикане, хитросплетения европейской политики, гибель единственного брата и страстная любовь, также ушедшая в небытие. Последние годы он жил здесь, в Неаполе, вдали от Рима, его тайных и явных интриг. Кардинал сам поставил точку на казалось бы блестящем и многообещающем пути, но только он знал, какое преступление тяготело все эти годы над фамилией де Монтероссо, единственным представителем которой он теперь остался, и с такой ношей в сердце он не мог поступить иначе.

Тучи сгустились, порыв ветра спутал седые волосы кардинала, раздались первые раскаты грома. Стайка дельфинов быстро уплыла подальше от берега, спасаясь от начинающейся бури. Волны становились все круче и темнее. Над развалинами Форума кометой пронеслась молния и врезалась в землю у самого подножия Везувия. Становилось прохладно. Кардинал покинул балкон и, пройдя по беломраморной галерее над самым ущельем, в узкой расщелине которого бушевало море, вернулся в свои покои.

В комнатах стало совсем темно, ветер рвал шелковые занавеси на окнах. Священник зажег три свечи в большом позолоченном канделябре на мраморной подставке, стоящем на его рабочем столе, и подошел к картине, висевшей на стене напротив. Это был портрет полуобнаженной женщины дивной красоты. Его написал когда-то в Риме великий итальянец Сандро Боттичелли, и сколько бы ни минуло лет, имя Джованны Борджа, герцогини Романьи и Валентине, позировавшей мастеру, останется в памяти людей навеки, как творения античности или бессмертное сказание о Христе.

Еще двадцать с лишним лет назад, незадолго до смерти Боттичелли, Джулио выкупил у художника портрет Джованны, и все эти годы герцогиня Валентине, трагически погибшая во цвете лет от руки наемного убийцы, постоянно присутствовала в его жизни.

Картина называлась «Vixen-Venus» — «Венера-Лисица». Чувственная, дерзкая, грешная Венера — такой он и знал Джованну в жизни. Такой ее знал и боготворил Боттичелли, писавший с нее самые знаменитые свои женские лики. На многих его картинах запечатлены дивные волосы цвета спелых римских каштанов или увядших осенью листьев, дерзкие зеленые глаза и неподражаемые очертания фигуры, которой она гордилась и намеренно выставляла напоказ.

Только ради того, чтобы позировать Боттичелли, Джованне стоило родиться на свет. Однако прекраснейшая из женщин Италии родилась в семье знаменитой не столько красотой своих женщин и покровительством искусствам, сколько кровавой борьбой за власть над Италией, и в лице Ватикана, — над всем миром. Она была единственной дочерью легендарного герцога Чезаре де Борджа, полководца и знаменосца католической церкви, и наваррской принцессы Шарлотты де Альбре, внучкой папы Александра VI, второго и наиболее знаменитого римского первосвященника из рода Борджа.

Именно папе Александру VI, герцогу Родриго де Борджа, выходцу из старинной Арагонской королевской династии, правившей в Валенсии, тогда еще кардиналу Сан-Николло, осиротевшие в детстве и разоренные алчными родственниками братья де Монте-россо были обязаны в жизни всем. Будучи проездом в Милане и проводя службу в Миланском Соборе, молодой кардинал Сан-Николло обратил внимание на бедно одетых мальчиков, певших в хоре во время богослужения. Лица этих подростков, в отличие от прочих, выдавали их благородное происхождение и очевидную смышленость. Он подозвал к себе Джулио и, расспросив его, откуда он родом и кто его родители, предложил поехать с ним, чтобы учиться богословию, пению, языкам…

Величие кардинала и его обаяние, о котором еще при жизни Родриго слагались легенды, ослепили мальчиков. Они готовы были идти хоть на край света за этим властным, сильным и красивым человеком. И не ошиблись. Джулио еще не исполнилось и тридцати лет, когда за верную службу папа Александр VI пожаловал его кардинальской мантией. В более молодом возрасте кардиналом становился только он сам — в двадцать пять лет.

Брат Джулио Паоло стал воином церкви и верным спутником среднего сына Родриго де Борджа, Чезаре, пройдя с ним путь от славы и власти над всей Италией до позора поражения, проклятия и забвения. Родриго де Борджа в течение многих лет состоял в негласном браке с красавицей Ваноцци, Джованной де Катанеи, mulier soluta, как ее называли в Ватикане, и она родила ему троих детей: сыновей Джованни, Чезаре и дочь Лукрецию.

Свою дочурку Чезаре назвал в честь матери Джованной. От тихой Шарлотты де Альбре Джованна унаследовала разве что французское изящество манер, во всем остальном она была Борджа до мозга костей, родилась Борджа и умерла как герцогиня де Борджа — вряд ли еще какая женщина какого-то другого рода могла удостоиться столь яркой судьбы и столь беспощадной смерти.

Ее отец и дед не знали удержу в своих честолюбивых желаниях и не останавливались ни перед чем ради их осуществления: ни яд, ни кинжал, ни подлог, ни предательство — ничто не могло сдержать де Борджа на пути к цели.

А цели их были велики, как заоблачные вершины Аппеннинских скал — объединить Италиию под властью Борджа, выжечь огнем и мечом всех, кто мешал — герцогов флорентийских Медичи, герцогов миланских Сфорца, туда же неаполитанцев. Затем — захват через Наваррское королевство французского престола…

Герцоги Романьи и Валентине страстно желали властвовать над Европой. Власть и золото — вот боги Борджа. Но папа Александр VI умер, так и не увидев осуществления своих планов, Чезаре де Борджа пал жертвой предательства, унеся с собой в могилу своего главного врага, герцога Джулиано Медичи. Когда в роду Борджа и Медичи уже не осталось равных своим предкам по духу и одаренности божьей мужчин, в схватку за власть над Италией и Шранцией вступила юная королева Франции Екатерина Медичи, дочь погибшего Джулиано, и принцесса Наварры Джованна де Борджа, герцогиня Романьи и Валентине.

От своего отца и деда Джованна унаследовала горячую кровь и холодный, острый ум, недюжинную смелость и дерзость, от которой захватывало дух; как и они, она легко привлекала внимание и завоевывала. Ей передалась по наследству неистовая сила духа Борджа и их невероятная способность разбивать сердца особ противоположного пола, кем бы они ни были. В «сражениях» любви Борджа не знали поражений: каждый, на ком они останавливали взгляд, по справедливому наблюдению Макиавелли, тут же ощущал любовное волнение в крови, и никому не удалось устоять перед их царственным обаянием.

«Они притягивали к себе людей, как магнит — кусочки железа». Ведь порок часто намного привлекательнее добродетели.

Джованна умело пользовалась своим даром. Едва увидев ее в Лувре, король Франции Генрих Второй воспылал к ней страстью, и только отравленный кинжал наемного флорентийского убийцы воспрепятствовал Джованне возлечь на королевскую постель, вытолкнув оттуда Екатерину.

Дочь герцога Медичи смотрела сквозь пальцы на многие увлечения своего супруга, зная, что положение ее незыблемо. Но Борджа она испугалась. Она знала, что Борджа ни в грош не ставят любовь. Она знала, чего они хотят, и как они умеют добиваться желаемого. С молоком матери впитала Екатерина ненависть к надменным римским герцогам и не могла даже допустить мысли, что ее место займет внучка продажной Ваноцци и дочь человека, лишившего жизни ее отца.

В конце концов, коварной флорентинке удалось заманить в капкан рыжую «римскую лисицу», как называли Джованну в Италии. Борьба кланов Медичи и Борджа закончилась в пользу флорентийцев — по крайней мере, на земле…

Джулио с опаской думал об этом даже про себя. Сейчас, после смерти брата, только он знал, что тело Джованны де Борджа до сих пор не было предано земле, и в фамильном склепе герцогов Романьи и Валентино под плитой с ее именем помещен пустой гроб.

Тело Джованны исчезло. А последние вести из Парижа свидетельствовали о том, что практически все дети Екатерины Медичи поражены неизвестной болезнью, и род Валуа обречен на вымирание — над ним тяготел рок. И все знали, что проклятие исходило от дочери Чезаре Борджа.

Когда Джованна ждала своего единственного ребенка, ее схватили и заключили в тюрьму. Тогда же Екатерина Медичи впервые подослала к ней отравителя. Испив отравленного вина, герцогиня Валентине, молодая и сильная от природы, корчась в ужасных муках, все же справилась с отравой, но ребенок ее родился столь уродлив, что, взглянув на него, мать потеряла сознание. Через два часа после рождения существо, — иначе его назвать невозможно, — по счастью, скончалось. Тогда Джованна поклялась, что все дети Екатерины Медичи умрут, и род ее сгинет с лица земли. Прошли годы, и похоже, проклятие начало сбываться.

Неуспокоенная душа родовитой Борджа вернулась, чтобы мстить.

Джованна с легкостью покоряла сердца мужчин и заставляла их служить себе. Не избег опасных чар рыжеволосой «лисицы» и будущий кардинал де Монтероссо. Но чрезвычайно дорожа своим саном и положением, достигнутым с таким трудом, он не мог в том, что касалось сердечных дел, следовать примеру своего учителя герцога Родриго де Боджа, с легкостью пленявшего женщин и также легко их бросавшего. Он вынужден был годами хранить глубоко в сердце свою единственную страсть и уступить брату Паоло, не связанному церковными обетами, вожделенное право наслаждаться обществом Джованны.

Пожалуй, Паоло был единственным мужчиной на свете, к которому честолюбивая герцогиня Валентине питала хотя бы подобие нежных чувств. Она ценила в нем храброго воина и преданного друга ее отца, не покинувшего Чезаре даже тогда, когда его покинули все. Уродец, родившийся у Джованны во французской тюрьме, был племянником Джулио, ребенком Джованны и графа Паоло де Монтероссо. Незадолго до того они тайно повенчались в церкви, чтобы ребенок родился в законном браке, но неукротимая Джованна так никогда и не стала графиней де Монтероссо — по крайней мере, никто никогда бы не заподозрил ее в стремлении даже в мыслях расстаться с фамилией де Борджа.

Когда-то здесь, на берегу Неаполитанского залива, кардинал Джулио де Монтероссо любовался с террасы, как герцогиня Романьи и Валентине, усевшись на прибрежных камнях и предоставив волнам точеные ноги, воспетые Боттичелли, играла с такой же вот стайкой дельфинов, и они, совсем не боясь, подплывали к ней так близко, что, поднимаясь на хвост, казалось, целовали ее в лоб. Теплый ветер шевелил ее светло-каштановые волосы, волны ласкали колени. Такой вот, живой и прекрасной, она запомнилась Джулио на всю жизнь…

Увы, настал день, когда граф Паоло де Монтероссо поднял бездыханное тело Джованны с обагренных ее кровью ступеней Лувра. Он знал, что после первого покушения на свою жизнь она часто думала о смерти и не хотела быть похороненной в семейном склепе Борджа. Ее манил одинокий приют в разрушенном замке на острове в Средиземном море, принадлежавшем когда-то последним рыцарям из ордена тамплиеров. Именно там она нередко скрывалась от наемников Медичи. Поэтому в фамильной усыпальнице де Борджа, рядом с ее дедом и отцом в свежую могилу под величественным постаментом с инициалами герцогини, опустили пустой гроб. Тем самым Паоло стремился не только выполнить желание погибшей возлюбленной, но и уберечь ее тело от посмертного надругательства, которому она вполне могла подвергнуться, если принять во внимание, какое количество врагов она имела при жизни.

На золотой галере Борджа, выстроенной еще герцогом Чезаре для его путешествий, Паоло приказал поднять черные паруса и сам повез в Лазурный замок тамплиеров, вопреки названию, выстроенный когда-то среди синего моря на черной базальтовой скале из черного, как крыло ворона, камня, тело любимой женщины, превращавшееся от действия яда в прах и тлен прямо на его глазах…

Все то, что произошло далее, до сих пор было покрыто для Джулио туманом тайны и догадок. С момента прощания в Марселе, когда кардинал проводил галеру с телом Джованны, и до следующей встречи с братом прошло много лет — хотя наблюдая, как исчезают за горизонтом черные паруса, Джулио ожидал возвращения брата всего лишь через несколько дней.

Вновь увидел он Паоло глубоко больным, состарившимся человеком с помутившимся рассудком. Когда разум возвращался к нему, он урывками вспоминал о происшедшем, и из его рассказа Джулио понял, что, прибыв в Лазурный замок, Паоло оставил слуг на корабле. Взяв только проводника-марсельца, хорошо знавшего здешние скалы, на рыбацкой лодке он доплыл до острова. На берегу Паоло сам на руках понес тело Джованны, уже покрывшееся отвратительными язвами, внутрь замка.

Прежде Паоло в Лазурном замке никогда не бывал. Там, вообще, со времени осады и разрушения замка войсками короля Филиппа Красивого, казнившего магистра ордена Жака де Моле, никто, кроме Борджа не появлялся. И никто, даже сами романские герцоги с их несметными богатствами, не удосужился восстановить последний оплот знаменитого ордена.

Предание гласит, что замок — точнее, его руины, достались герцогам в наследство от одного из предков, служившего великому магистру, но, как и многое в истории Борджа, их неожиданное соприкосновение с низвергнутыми храмовниками так и осталось тайной на долгие годы.

В свое время рыцари-тамплиеры были публично обвинены королем в колдовстве, и потому жители окрестного побережья верили, что в замке царит дьявольская сила. Именно от нее Борджа черпали свое могущество, именно, здесь, под присмотром дьявола, они хранили свои сокровища.

Когда-то Джованна де Борджа мечтала, чтобы на ее могиле в Лазурном замке выложили из бесценных камней, хранящихся в «ларце Борджа», ее портрет — копию работы Боттичелли. Она знала, чего хотела, знала, что материала для подобного шедевра на острове имеется в избытке.

То, что Паоло увидел внутри замка, казалось невероятным. Но, выслушав его, Джулио с горечью подумал не о сокровищах, а о том, что на этом свете однажды умирает даже самая сильная любовь. И сколько бы ни воспевали поэты силу человеческого сердца и его лучших чувств, которые выше богатства, мудрости и власти, возможно, где-то и совершается подобное, но только не там и не тогда, когда речь идет о герцогах де Борджа.

Чезаре де Борджа отнюдь не был скуп с теми, кто верно служил ему, и окружавшие его воины церкви, в том числе и Паоло де Монтероссо, ни в чем не знали отказа и купались в роскоши. Но такого богатства, которое открылось взору Паоло в Лазурном замке, он не видел никогда.

Это было богатство, которое не просто дает возможность безбедно жить и наслаждаться радостями мира.

Целые россыпи оливково-зеленых хризопразов и хризобериллов, которые в бликах света, пробивавшегося сквозь расщелины в стенах, мерцали красными отблесками, фисташковые, густо-розовые и золотистые как вино топазы, карбункулы, пламенно-алые и сияющие внутри четырехугольными звездами, огненно-красные аметисты, играющие фиолетовыми и оранжевыми искрами, иссиня-черные сапфиры, рубины с кулак величиной, червонное золото и жемчужно-белый лунный камень, индийские агаты и сердолики, всполохи гранатов и венидов, и многоцветные ручейки алмазов…

Этого могло хватить, чтобы купить весь мир, купить королей, императоров, простых рабов. Этого хватило бы, чтобы заполучить власть над всеми людьми, стать правителем Вселенной, повелителем судеб, подобным Богу и Дьяволу.

Сокровища лежали прямо под ногами, никем не охраняемые: бери — не хочу…

Паоло так и не понял до конца жизни, но Джулио, неоднократно обдумывая происшедшую с его братом трагедию, пришел к выводу, что не менее коварные, чем Медичи, но даже более изощренные Борджа, любившие устраивать своим вассалам проверки на преданность, подстроили Паоло последнюю ловушку: душа Джованны хотела знать, насколько был достоин ее человек, которого она любила.

Паоло не выдержал испытания. Отбросив тело Джованны, он как безумный стал собирать горстями сокровища и рассовывать их по карманам, он набил ими сапоги и шапку, так что едва смог идти. Он в один миг превратился во владельца целого состояния, и вокруг не было никого, кто мог бы воспрепятствовать ему. Никто не видел его, никто не остановил.

Или почти никто. Даже мертвая, Джованна наблюдала за ним. И когда, нагруженный сокровищами, он убегал из замка, бросив ее тело посреди зала в грудах драгоценных камней, он вдруг услышал, что в царящем вокруг безмолвии пронесся шорох — кто-то пошевелился.

У самого выхода Паоло обернулся. Ему показалось, что изуродованное тело Джованны слегка повернулось в его сторону, и глаза ее приоткрылись. В ужасе он бросился прочь. Бросив на острове ничего не понимающего проводника, он прыгнул в рыбацкое суденышко, принялся грести к берегу. Добравшись до суши, долго искал место, где можно временно спрятать свои находки.

Только ночная прохлада вернула ему разум. Ужаснувшись своего поступка, Паоло в кромешном мраке отправился назад на остров. Однако найти Лазурный замок смог только на рассвете.

Золотой галеры на месте, где она вчера бросила якорь, уже не было. Она исчезла вместе со всеми людьми, которые на ней находились. Поначалу Паоло не волновался — они могли просто уплыть вслед за ним. Найти галеру Борджа на побережье не составит труда — ее все знают. Но ужас обуял его вновь, когда он во второй раз поднялся в замок, чтобы исполнить свой долг — похоронить Джованну.

Хоронить оказалось некого. Тело герцогини исчезло, исчезли россыпи драгоценностей вокруг. Внутри развалин было мрачно, холодно и пустынно, под разрушенными сводами надрывно кричали какие-то птицы. Ничего. Ни следа, ни волоска на голых плитах.

Испугавшись, что он сошел с ума и все происшедшее просто привиделось ему, Паоло поспешил назад, думая в страхе, что и его сокровища утром обратились в ничто. Но нет, спрятанный клад оставался цел и невредим.

Решив во что бы то ни стало найти похитителей Джованны, — а граф де Монтероссо был уверен, что ее похитили вместе с кораблем охочие до сокровищ пираты, Паоло вернулся в Рим, желая отдохнуть, перевести дух после пугающего приключения, и только после этого начать свою охоту.

Однако самое страшное в его жизни еще только начиналось. С тех пор как ларец Борджа оказался у него, граф более не знал ни минуты покоя. Уже на следующий день после его отъезда из Марселя в Рим папские агенты разузнали у проводника, с каким грузом отправился на родину граф де Монтероссо, и… началась погоня, длившаяся годами. Алчный папа Климент VII, мастер подковерных интриг и политических разворотов, настиг Паоло в Польше. При помощи иезуитов его подловили ватиканские лазутчики и отобрали драгоценности. Он был тяжело ранен в стычке и едва живой добрался до Рима, однажды поздно ночью, когда за окном, не переставая, лил дождь, постучав в дверь своего родного брата.

В первый миг Джулио не узнал Паоло. Брат постарел и был очень плох. Кардинал, приближенный к папе, рисковал всем, скрывая в своем доме безумного еретика, каким объявили в Ватикане бывшего воина церкви, но Паоло оставался единственным родным человеком для Джулио, их объединяла любовь к Джованне и долгая, верная служба Борджа.

Джулио укрыл брата и долго лечил. Увы, поправляясь, Паоло все больше укреплялся в намерение вернуть себе ларец. Эти проклятые камни, похищенные в Лазурном замке, не давали ему покоя, они сосали из него жизнь, он терял рассудок при мысли, что они более не принадлежат ему.

И вот тогда ради брата, которого он нежно любил с детства, и в какой-то мере ради Борджа, которые никогда бы не позволили никому чужому глумиться над их достоянием, во имя всего, чем он был обязан дону Родриго, открывшему перед никому не нужным бедным мальчиком яркий и светлый путь, Джулио пошел против святой церкви и совершил подлог. Он понимал, что Борджа никому и ничего никогда не делали и не дарили зря. Они всегда умели спросить свой долг. Теперь пришла его очередь платить. Платить за всю свою безбедную жизнь, некогда столь щедро преподнесенную старшим из них.

Воспользовавшись тем, что он имел свободный доступ в папский дворец, Джулио выкрал из покоев папы Климента ларец Борджа, подведя под удар другого невинного человека. Он же посоветовал Паоло бежать подальше из Рима, вообще, из латинских стран, бежать туда, где у папы нет власти — в веротерпимую Османскую империю, неведомую Персию или далекую православную Московию. Иначе…

Иначе, если Паоло поймают вновь, сомнений, кто помог ему, уже не будет — погибнут оба.

Долго и мрачно смотрел Паоло на портрет Джованны, висевший тогда в доме Джулио в Риме. Он не проронил ни слова, молча завернул «ларец Борджа» в плащ и в полночь покинул дом.

Больше Джулио никогда не видел брата. Через некоторое время после отъезда Паоло до кардинала донеслась весть, что Паоло был убит в далекой дикой стране каким-то татарином, а ларец с камнями похищен московитами…

С тех пор почти двадцать лет ничто не нарушало покоя кардинала, удалившегося от дел в Неаполь. Прошлое, казалось, поросло травой. Но вот шесть лет назад, в один из своих редких приездов в Рим, кардинал де Монтероссо вдруг увидел на рейде в Тирренском море… галеру Борджа. Он узнал бы ее из тысячи похожих. Ее золотые борта сияли на солнце так же победно, как и много лет назад, когда на ее палубах молодые Джулио и Паоло де Монтероссо в числе множества других приглашенных отмечали с герцогом Чезаре его успехи.

Джулио захотелось немедля бежать в порт, навстречу своей юности, прижаться лицом к потрепанным морскими ветрами обвисшим парусам, на которых теперь, увы, уже не было герба Борджа, хотя бы на мгновение снова почувствовать себя в тех годах…

Но он был стар и мудр и не мог позволить себе быть столь неосторожным. Кардинал знал — за ним неустанно следят десятки глаз…

Тайком он послал в порт человека разузнать, что за судно и кому оно принадлежит. Оказалось — некой гречанке из рода Палеолог. Движимый любопытством, кардинал приказал проследить за ней, куда ходит, где бывает — его неотвратимо тянуло узнать как можно больше о паруснике и о его хозяйке. Но однажды гречанка сама посетила его.

Когда она подъезжала к его дому, Джулио словно почувствовал приближение неведомого и вышел на балкон. Откинув занавес кареты, гречанка подняла лицо. Усталые, поблекшие от бед, но… без сомнения, живые глаза Джованны Борджа взглянули на кардинала, как много лет назад.

Джулио пошатнулся. В один миг в его голове пронеслись воспоминания о слухах, носившихся в Риме и Париже сразу после ее кончины, будто герцогиню де Борджа похитила дьявольская сила и, продав душу Сатане, Джованна обрела вечную жизнь — но гостья уже входила в двери дворца.

— Вассиана Палеолог, византийская принцесса, — громко доложил слуга, и кардинал смог увидеть Джованну уже на расстоянии нескольких шагов. А в том, что это была именно она, он почти не сомневался.

— Прошу меня простить, ваше преосвященство, — почтительно склонилась женщина. — Мне стало известно, что вы собрали самую полную коллекцию полотен великого Боттичелли. О ней говорят при королевских дворах всей Европы. Могу ли я попросить вас показать мне эти творения?

Джулио подал ей мгновенно похолодевшую руку, провел гостью в комнаты, где висели полотна мастера и начал рассказывать о них. Гречанка слушала его весьма рассеянно. Точнее, не слушала вовсе, словно все, что он говорил, было давно и хорошо известно ей. Но перед каждой из картин стояла долго, с глубоким внутренним волнением всматриваясь в женские лики, списанные некогда с герцогини де Борджа, и бледное, благородное лицо ее вдруг словно вспыхивало изнутри.

Волосы ее были черны, и если бы не цвет волос и не глубокая затаенная печаль во взгляде, Джулио готов был поклясться, что перед ним — сама молодая Джованна. Увы, не такая, какой он прежде знал ее — уверенная, дерзкая и победоносная, а уже сдавшаяся и сломленная судьбой.

Перед самым окончанием его рассказа, гостья вдруг повернулась к нему, лицом к лицу, и прямо посмотрела ему в глаза, не произнося ни слова.

— Как к вам попала эта галера? — спросил он без вступлений.

Кардинал чувствовал, что она верно поймет его вопрос. И не ошибся. Она поняла.

— Галера досталась мне от отца, — ответила она.

Джулио вздрогнул. Его пронзило осознание, что она сказала правду. Немного выждав в ожидании новых вопросов, но не услышав более ни слова, гречанка молча развернулась и ушла. А он кинулся в домовую часовню к распятию и в смятении провел оставшиеся до наступления ночи часы, непрерывно молясь.

Когда ночной сумрак окутал бархатно-зведным одеянием притихший вечный город, слуга вошел в часовню и доложил, что в гостиной кардинала ожидает неизвестный человек, который не желает представиться, но настаивает на том, что хорошо знаком с его преосвященством.

Искушенный горьким опытом многолетней римской службы, кардинал избегал непрошеных гостей и был весьма разборчив в приеме посетителей. Но на сей раз внутренний голос подсказал ему, что не надо посылать слугу устраивать пристрастный допрос незнакомцу, надо спуститься вниз самому.

Он так и сделал. Более того, даже приказал уйти слугам, которые обычно сторожили за потайной дверью, спрятанной в гобеленовой обивке комнаты, на случай неожиданного нападения на их хозяина. Кардинал Джулио де Монтероссо спустился к незнакомцу один.

Еще сходя по витой золоченой лестнице в зал, служившей для приема гостей в его римском доме, он окинул взглядом фигуру незнакомца, который ждал его, облокотясь на спинку кресла у разожженного камина, и даже не обернулся на звук шагов. Что-то до боли в сердце знакомое почудилось кардиналу в слегка согбенной фигуре неизвестного посетителя. А когда священник спустился по лестнице и ночной гость повернулся к нему, Джулио чуть не вскрикнул от неожиданности: перед ним стоял исчезнувший много лет назад на галере де Борджа римский ювелир.

Он постарел, поседел, лицо его было испещрено морщинами, но обознаться было невозможно: это был он, тот, кого давно уже считали мертвым не только его друзья и знакомые, но и самые близкие люди.

Вместо приветствия ювелир низко поклонился кардиналу.

— Вы узнаете меня? — спросил он, и голос его, слегка надтреснутый и глуховатый, снова напомнил Джулио о минувших временах.

— Да, но не ожидал когда-либо увидеть вас снова, — признался кардинал. Ювелир грустно улыбнулся.

— Я пришел с поручением, ваше преосвященство, и не займу долго вашего внимания, — сказал он. — Мне поручено передать приглашение моей госпожи посетить ее на известной вам галере завтра в восьмом часу вечера. За вами пришлют карету.

— Но кто ваша госпожа? — с волнением спросил хозяин дворца.

— Вы знакомы с ней, — загадочно ответил ювелир и протянул кардиналу золотой перстень с крупным рубином: на камне золотом были очерчены инициалы — латинские буквы С и В, перечеркнутые властным и всеподавляющим символом победы V. Вензель, знакомый Джулио с юных лет: Чезаре Борджа, герцог Валентине…

— Но как, откуда?! Как это возможно?! — воскликнул Джулио в смятении. Он боялся признаться себе, что означало это приглашение, кто приглашал его. Как?! Но вопрошать уже было некого: ювелир тихо удалился, оставив кардинала наедине с его вопросами и сомнениями.

На следующий день в назначенное время за кардиналом прибыла карета греческой принцессы Вассианы Палеолог. Из нее вышел молодой испанец, представившийся капитаном галеры, и сообщил, что ему приказано сопроводить гостя к его госпоже.

Джулио с опаской сел в карету. Сейчас, при дневном свете, в отсутствие таинственной гостьи он более не верил, что встречался с неожиданно воскресшей Джованной. Но все равно никак не мог взять в толк, какая связь могла существовать между таинственной греческой принцессой и могущественным родом итальянских герцогов де Борджа, сюзеренов Романьи; откуда могло взяться столь поразительное сходство.

Всю дорогу до пристани испанец, сидевший в карете напротив, молчал, но Джулио и не рассчитывал на его откровенность. В голове кардинала роились мысли и самые противоположные чувства сжимали его сердце: от невообразимой радости при мысли о встрече с родственницей и копией Джованны, до глухого отчаяния и даже страха перед неизвестностью и возможным похищением.

За окнами тем временем постепенно сгущались сумерки, навевая самые дурные предчувствия.

«А может быть они хотят завладеть картинами Сандро? — вдруг осенила Джулио идея. — Сейчас увезут меня, а потом начнут шантажировать: картины или жизнь. Ведь гречанка не очень богата, а греки, вообще, не чисты на руку…».

Но интуиция подсказывала ему, что все обстоит иначе. Зачем тогда приходил ювелир и передавал ему перстень с вензелем Борджа? Нет, организовать похищение можно было бы гораздо проще, не утруждая себя подобными инсценировками.

Карета остановилась.

«Вот сейчас все и выяснится», — понял Джулио.

Испанец открыл дверцу, вышел и подал руку кардиналу:

— Прошу вас, ваше преосвященство, будьте осторожны, пожалуйста. Нам надо подняться по трапу.

Джулио улыбнулся про себя: кому он это говорил?! По трапу галеры Борджа кардинал поднялся бы с закрытыми глазами, сколько бы ни исполнилось ему лет.

Освещенное факелами, зажженными на пристани, море бурно пенилось, разбиваясь в брызги о пирс, ветер рвал кардинальские одеяния, трепал седые волосы Джулио… Испанец предложил ему руку. Но кардинал отказался от помощи. Скулы его дрожали от нахлынувшего волнения, когда он впервые через двадцать с лишним лет после того, как простился с мертвым телом Джованны в Марселе, поднимался по деревянному трапу на галеру. Испанец следовал за ним, внимательно следя, чтобы кардинал не оступился.

На борту галеры их никто не встретил. Испанец проводил кардинала в салон.

— Прошу вас подождать, падре, госпожа сейчас выйдет, — он вежливо поклонился и тут же ушел.

Джулио остался один, окинул взглядом комнату.

Ничто не изменилось здесь за прошедшие годы. Все та же дорогая обстановка в итальянском стиле, цветные стеклянные витражи, все те же кубки из золота и венецианского стекла на полках, все те же зеркала в золоченых рамах. И та же коллекция оружия на стенах, собранная герцогом де Борджа… Даже запах, запах духов Джованны сохранили эти обитые бархатом стены и расшитые золотом занавеси на стеклянной стене салона…

«Только вот отражение в зеркале сильно изменилось», — грустно подумал кардинал, и слезы навернулись на глаза…

Сильный всплеск волн донесся до него, галера закачалась…

«Отплываем? Это еще зачем?» — с тревогой подумал про себя Джулио.

— Мы отплываем, чтобы избегнуть любопытства ненужных глаз, — услышал он за своей спиной голос гречанки. — Здравствуйте, кардинал.

Джулио обернулся. И остолбенел. Перед ним стояла сама Джованна де Борджа, герцогиня Романьи и Валентино. Ее пышные волосы цвета спелого граната были собраны в высокую прическу, увенчанную сияющей алмазами герцогской короной Романьи. Глубокое декольте черного бархатного платья, усыпанного алмазной крошкой, открывало античную безукоризненность шеи и плеч, будто вылепленных из алебастра. Высокую грудь украшало изумрудное колье, зеленоватое сияние которого отражалось в ее чудных глазах, по глубине цвета и блеску соперничавших с камнями.

Ослепленный, Джулио лишился дара речи.

Видя, как он побледнел, Джованна приблизилась и тихо спросила:

— Неужели ты не узнаешь меня, Джулио? — голос ее едва заметно задрожал от волнения.

Сраженный бурей чувств, кардинал упал на колени перед герцогиней, целуя ее руки. Они были теплы, даже горячи и тоже слегка дрожали.

— Встань, Джулио, встань, — попросила его Джованна срывающимся голосом. — Негоже тебе, кардиналу, стоять на коленях передо мной. Должно быть наоборот. Встань. Я прошу тебя.

Все еще не в силах произнести ни слова, Джулио поднялся, лицо его было залито слезами. Джованна достала кружевной платок и вытерла слезы с лица гостя:

— Садитесь, кардинал, — указала она ему на кресло, — сюда, или сюда. Я полагаю, вы не забыли, где приятнее всего вам было сидеть прежде. Как видите, с тех пор здесь все по-прежнему…

— Кроме меня… — вымолвил кардинал.

— Кроме нас, — серьезно поправила его Джованна, — ведь внешний вид порой очень обманчив.

Кардинал опустился в кресло за столом. Джованна села напротив. Их разделяло черное зеркало эбенового дерева, на котором играли блики свечей, горящих в канделябре посреди стола. Джулио не мог оторвать глаз от своей госпожи.

— Сейчас нам принесут вино, сладости и орехи, — прервала молчание Джованна, — я же знаю, ты любишь орехи с детства.

Она впервые улыбнулась. Потом… Потом сказала то, что он так жаждал от нее услышать:

— Нетрудно догадаться, о чем ты сейчас думаешь, Джулио, — сделав паузу, произнесла она. — Ты мог бы спросить меня, но мой отец и дед научили тебя не спрашивать у нас, де Борджа, лишнего, и лишнего не просить. Я сама скажу тебе. Потому что мне нужна твоя помощь, Джулио. Я могла бы приказать тебе без объяснений, но не хочу, чтобы ты действовал вслепую, даже не зная толком, я сейчас перед тобой, или не я. Ведь об этом ты думаешь, верно?

— Да, — признался кардинал.

— Так вот. Ты должен знать, что все эти сказки о том, что Джованна де Борджа продала душу дьяволу — не более чем вымысел. Герцогиня Валентино — не уличная торговка, и душа де Борджа дьяволу не по карману. Душу дьяволу продают слабаки и трусы. Сильные духом заключают с ним сделку…

— Ваша светлость считает, что можно заключить сделку с Господом или с Дьяволом? — усомнился Джулио.

— С Господом — нет, — уверенно ответила Джованна. — Господь велик и бескомпромиссен. С дьяволом — да. Иначе он не был бы дьяволом, он был бы Сыном Божьим. Я говорю это тебе для того, чтобы ты не сомневался. Перед тобой не призрак. Я живой человек, с плотью, кровью и душой. Ведь если сильно желать, то можно победить и самого Дьявола, можно одолеть смерть, как бы страшна она ни была. Есть силы, властвующие над смертью. Эти силы вернули мне жизнь, но они ничем не могли бы мне помочь, если бы сама я не желала столь страстно вернуться в мир и доделать то, что не успела. Не сомневайся, хоть власть их и велика, но силы эти не противостоят церкви. Они служат церкви. Некогда они были ее оплотом и приняли обет защищать пилигримов и вести борьбу с неверными. Да, да, ты не ошибся, я говорю о последователях рыцаря Гугона де Пайена, преданных церковью и трусливым папой Климентом V, во всем зависевшим от короля Филиппа и отдавшим на растерзание ему и его инквизиторам орден рыцарей-храмовников. Но пролив кровь за свои идеалы, тамплиеры остались верны им. Я не хочу смущать твой слух священнослужителя подробностями обрядов и таинств, при помощи которых я снова смогла двигаться, дышать, видеть мир… я только хочу, чтобы ты поверил, что перед тобой я, Джованна де Борджа, герцогиня Валентине. Скажи, ты помнишь, как страшные язвы от яда изъели мои руки, плечи, все тело — помнишь?

— Да, — затаив дыхание, ответил кардинал.

— Смотри, — Джованна протянула вперед руки, подставив их под свет, и откинула длинные рукава платья — Помнишь? — снова спросила она. — Теперь от них остались едва заметные следы, похожие на родимые пятна, и тот, кто не знает — даже присматриваясь, не сразу заметит их. Но я хорошо помню, в какой полной боли и муки борьбе жизнь сражалась во мне со смертью, и победила. Пусть не без помощи потусторонних сил, но главным моим лекарством, которое тамплиеры использовали в своем колдовстве, была жажда жизни, любовь к жизни, свойственная всему нашему роду.

Дверь бесшумно открылась. Появился моряк, который нес на подносе кубки с вином и угощение. Джованна замолчала. Поставив свою ношу на стол, моряк вышел. Встретив вопросительный взгляд кардинала, Джованна сказала:

— Все, кого ты встретишь на галере — это воплощенные души погибших грешников. Они приданы, чтобы служить мне в осуществлении моих планов. Они могут быть невидимыми, не оставляют следов, они могут не есть и не пить годами, им чужды простые человеческие чувства. Каждый из них — воплощение греховной страсти, которая некогда погубила его, и только она одна владеет всем его новым существом. Ты хорошо знаешь эти страсти, так как неоднократно призывал своих прихожан бороться с ними, как с исчадиями ада. Это алчность, предательство, прелюбодеяние, убийство — все семь смертных грехов во плоти. Все мои нынешние слуги сами продали душу дьяволу и получили то, что страстно желали. Для них нет пути назад. Их нельзя убить во второй раз. Они бессмертны, как грехи, которые они воплощают. Меня убить можно. И если снова воткнуть в меня нож — польется кровь. Вот только молодость моя, как ты видишь, очень затянулась… — последние слова Джованна произнесла с нескрываемой горечью.

Она встала и, отвернувшись, отошла к стеклянной стене салона, отдернула штору — за цветными венецианскими стеклами летела черно-звездная итальянская ночь.

— Даже если бы вы ничего не объясняли мне, госпожа, я готов служить вам, — произнес Джулио, поднявшись. — Что бы вы ни приказали мне. Даже если вы захотели бы меня обмануть, я с легкостью позволил бы это, ради счастья, о котором не смел и мечтать — счастья, что вернулось в мою жизнь. Ведь кроме вас теперь у меня нет ближе человека на земле…

— Для нас обоих нет никого ближе друг друга, — ответила Джованна повернувшись. — Благодарю тебя за верность, Джулио. Признаться, я рассчитывала на нее.

Она подошла к столу, протянула кардиналу кубок с вином, и на руке звякнул браслет, которого прежде Джулио никогда у нее не видел — толстая золотая цепь с гербом тамплиеров на запястье:

— Угощайся, Джулио, — предложила она, — это старинное арагонское вино из бочек еще моего деда, дона Родриго. Уверена, что ничего подобного ты не пробовал с тех пор, как мы расстались. Скажу еще, чтоб ты не мучил и не казнил себя за предательство брата. Паоло верно служил моему отцу и не предал его до смерти. Он верно служил мне при моей прежней жизни, ну, а что касается… — Джованна сделала паузу, и взгляд ее стал мрачен, что-то неуловимо изменилось в ней, будто в одно мгновение ее покинуло неистребимое жизнелюбие де Борджа, поборовшее даже смерть, и такого мрака в глазах Джулио не припомнил бы даже у герцога Чезаре в последние дни его жизни, когда он был покинут всеми, в том числе и самим Господом, ни тем более у дона Родриго.

— Что касается последнего проступка Паоло, — продолжила она, — то твой брат сам достаточно наказал себя, и тревожить душу его осуждением я не стану. Знай, что я простила его. Мы оба его любили, и пусть он покоится с миром.

Она сказала это спокойно, но нотки горечи в голосе выдавали, что прощение далось ей нелегко.

— Мне известно, на что пришлось пойти тебе, чтобы вырвать у коварного папы Климента мой ларец. Я знаю, что Паоло был убит на пути в Москву, и намерена отомстить за его смерть. Грязный татарин, посмевший отобрать жизнь у человека, которого я любила, сам будет убит, чего бы мне это ни стоило. Я намерена вернуть себе то, что принадлежит мне по праву: ларец, и все попавшие в него драгоценности. Где бы он ни находился — я найду его. Я не могу допустить, чтобы наследство моего отца и деда украшало шеи каких-то языческих девиц. Я позвала тебя, Джулио, чтобы снова призвать под знамена Борджа. Похищенные драгоценности, убийство Паоло — это мои личные счеты, но те, кто дал мне силы и. возможность вернуться в мир, конечно, не стали бы стараться зря. У нас есть задачи поважнее. И первая из них — укрепление пошатнувшихся основ нашей святой католической церкви.

Она сделала несколько глотков вина из своего кубка и продолжила более спокойным тоном:

— Мы должны победить заразу, расползающуюся сейчас по Европе, истребить лютеранскую ересь, вернуть в сердца истинную веру и проложить ей дорогу дальше на Восток — в языческую Русь царя Ивана. Как ты понимаешь, задача эта не на один или два дня. Это борьба на годы вперед, и может быть, результаты ее скажутся только к концу столетия, а вполне вероятно, что и в следующем веке. Но завоевание восточного колосса мы начнем с Польского королевства и Литовского княжества. Сейчас там открыто проповедуют еретики, лютеранство расползается, подобно смертоносной чуме. Князь Николай Радзивилл Черный всячески этому потворствует. Кальвинисты строят кирхи, заводят школы и типографии. Даже католическое духовенство проникнуто их идеями, монахи и монахини покидают монастыри, нарушают обеты целомудрия…

Джованна замолчала, глядя ему в глаза, потом добродушно усмехнулась:

— О чем я говорю? Ты должен знать это сам. Папа Юлий III слаб, католическое духовенство истощено многолетней борьбой. Грозный сосед поляков, юный царь Иван, стремится вернуть соседние земли в православие и присоединить к своему государству. Жалкие попытки Валуа влиять на ход событий в Польше — не более чем предсмертные конвульсии обреченных. Отпрыскам Екатерины осталось недолго править Францией, они вымрут, как кролики, отравленные подлостью своей мамаши, которая вернется им через годы…

Голос последней из рода Романьи и Валентине вновь начал набирать силу и ярость:

— О, я уверена, что не успела галера Борджа войти в Тирренское море и причалить к берегу, как многочисленные шпионы королевы-матери уже доложили ей о возвращении давнего врага. Она чувствует, как тучи сгущаются над ее родом. Теперь ответный удар — за мной. Пройдет еще лет двадцать, и от правления Валуа во Франции не останется и следа. Дети Екатерины, ее сыновья, имеющие право на наследование престола, будут умирать, истекая кровью на ее руках, и ей предстоит увидеть, как рухнут все ее надежды на безбедное будущее. Ты скажешь, это жестоко?

Джованна сняла со стены кинжал Борджа с черной агатовой рукоятью и вензелем герцога Чезаре на ней.

— Я отвечу тебе, Джулио. Екатерина победила, меня не молитвой Господу и не самоотверженным трудом своей души. Ее мелкая душонка вообще не способна ни на что, кроме трусливой подлости: удары исподтишка, из-за угла: вот манера Медичи. Она вонзила мне кинжал в спину чужой рукой, призвав на помощь дьявола. Такой же ответ она и получит. Наследник Наваррского рода, одной крови со мной, сковырнет Валуа с трона, как жалких насекомых. Так будет, Джулио! Так будет, потому что я так хочу!

Джованна решительно воткнула кинжал в блестящую поверхность стола с такой силой, что он вошел почти наполовину. В ее жесте выразилась вся страстная и сильная натура Борджа, их властный и непримиримый дух. Если бы Джулио еще сомневался, кто перед ним, то увидев ее жест, поверил бы без лишних доказательств.

— Так будет, — повторила она, — Наваррский род возьмет власть в свои руки, и тогда Франция возвысится над всеми, новые короли будут не чета прежним, больным и нервным паразитам на теле государства, не знающим, что делать со своей властью без оглядки на мамочку. Новая Франция станет великой страной, но за это нам надо еще побороться, Джулио. Нам необходимо возродить старые идеалы, давно выброшенные за ненадобностью на свалку алчными интриганами в королевских и папских мантиях, ради обогащения забывших о духе. Не потому что идеалы эти столь дороги нашему сердцу, а потому что с потерей веры народов в них, мы рискуем потерять все то, что было приобретено с их помощью. Забытые идеалы духовно-рыцарских орденов должны возродиться. Они уже возрождаются. Я имею в виду иезуитов, последователей испанца Игнатия Лойолы. Именно таких людей мы должны направить сейчас в Польшу. Это и есть мое главное поручение тебе.

Ты должен искать повсюду и направлять в польские и литовские города скромных и самоотверженных иноков, принесших обет целомудрия и нищеты, с мечтательно-рыцарским настроением духа, столь привлекательным для сердца народа. Там, на месте, они станут благочестивыми и образованными проповедниками, благотворителями несчастных и бескорыстными наставниками юных. Они привлекут к себе тех, кто сейчас еще очень молод, кого не успела поразить зараза кальвинизма. Они пойдут по пути тамплиеров и покажут нашу веру с иной, привлекательной стороны. Они привнесут жизнь в потускневшую повседневность католических приходов. На деньги проклятого ордена они будут основывать бесплатные школы, читать проповеди и проводить публичные диспуты.

Их целям будут способствовать пышные праздники, торжественные богослужения, на которые мы не поскупимся, самоотречение и самоотверженное служение больным. Войны, мор — их не устрашат никакие беды. Они возродят госпиталя тамплиеров и будут ухаживать за пораженными проказой и чумой. Все это привлечет к ним толпы народа. Иезуитские школы будут воспитывать горячих ревнителей католичества, укрепляя и возвеличивая римскую веру. Так мы победим ересь в Польше и во всей Европе, так мы начнем свой новый крестовый поход на Восток. Там, где не помогут обыкновенные средства, мы возьмемся за оружие.

Однако особая твоя забота, Джулио, — это выявлять мертвых грешников. Не удивляйся и не возражай. Я не прошу тебя преступать церковные обеты. Если хочешь, ты можешь даже молиться за них. Только, уверяю тебя, в большинстве случаев, ты зря потеряешь время. Человек сам выбирает, кому служить при жизни, богу или дьяволу. За редким исключением, поверь, уж теперь я знаю, что говорю, он следует своему выбору и после смерти. Раскаяние столь редко, что впору возводить памятники прозревшим злодеям. Все, что от тебя требуется, — сообщать мне их имена. Искать их ты должен не только в Италии, но и по всей Европе. Нам потребуются тысячи и тысячи таких заблудших душ. Это будет наша тайная армия в борьбе с русским язычеством, осененным византийским крестом. Невидимая и неслышимая никем, эта армия призвана растлевать, сеять сомнения и страх и подготавливать принятие новой веры.

Всю эту работу ты должен проделывать скрытно. Тайком даже от папского престола, ради которого мы стараемся. Потому что папы меняются, а Вера остается. Ты должен также беречься Медичи, которая наверняка сейчас вспомнит о тебе. При встрече со мной, где бы и при каких обстоятельствах она ни происходила, ты должен ни словом, ни жестом не выдать, что мы знакомы, не должен удивляться ни моей внешности, ни моим действиям. Помни, Джованна де Борджа мертва, ее больше нет. А есть греческая царевна Вассиана Палеолог, с которой у тебя, римского кардинала, не может быть ничего общего. Все сведения ты будешь получать и сообщать мне через нашего доброго старого знакомого — ювелира Гуччи. Какие бы вести ни дошли до тебя, сколь печальны и тревожны бы они ни были, — знай, сейчас нанести мне вред, тем более лишить жизни намного трудней, чем прежде. Я не бессмертна, но меня защищает сила, которая не по зубам ни Медичи, ни папе. И потому действуй смело, но очень осторожно. Отчаявшись справиться со мной, они могут наброситься на тебя. И оказавшись далеко, я не смогу прийти к тебе на помощь. Помни, что наша борьба — на годы, она продлится, когда нас уже не будет на земле, но будущее этого мира будет зависеть от того, какой фундамент мы заложим для него сегодня. Я скоро уеду из Рима. Я собираюсь отправиться в Московию.

— Госпожа! — впервые за все время ее монолога, Джулио позволил себе прервать герцогиню. — Это же так опасно! Неведомая страна, странные нравы…

— Ничего, Джулио, — спокойно улыбнулась Джованна, — за время своих скитаний я повидала такие страны, о существовании которых нынешние люди и не подозревают, их просто еще нет… Так что я не боюсь русского царя и даже холодной зимы в его стране. Я собираюсь отыскать в Московии свой ларец, отомстить за смерть Паоло, и проверить на месте, насколько далеки или близки к реальности наши планы обращения русских в истинную веру. Ведь царь Иван не вечен, и хотя он еще молод, что будет дальше? И вот еще в чем ты сейчас должен помочь мне, Джулио…

— Я слушаю, госпожа.

— В Рим прибыло русское посольство. Ты должен познакомиться с послом, принцем де Белоозеро, он говорит по-французски и еще на нескольких языках. Я знаю, что он собирается на аудиенцию к папе. Ты должен как бы случайно с ним встретиться у папского дворца и найти тему для разговора. Во время беседы ты должен постараться, чтобы он заметил меня. Необходимо быстро найти верных людей, которые устроили бы так, чтобы у русского посла не осталось сомнений, что меня хотят убить. Тем более что это не так уж далеко от действительности. Он, я знаю, благородный человек, и дальше я буду действовать сама. Еще раз повторяю, Джулио: чтобы ни случилось, ты ни в коем случае не должен выдать себя. Как только я уеду из Рима, возвращайся в Неаполь и постарайся более не появляться здесь. Но ни на один день ты не должен прекращать работу. Как бы долго ни длилась наша разлука, знай, что я обязательно вернусь в Италию, и на этот раз победа будет на нашей стороне.

Сейчас галера причалит к берегу в пустынном и тихом месте, и мой капитан, дон Гарсиа де Армес де Лос-Анхелес отвезет тебя домой. Не опасайся его — он верный мне человек. Больше мы не увидимся, Джулио, — голос Джованны дрогнул, она подошла к кардиналу, — по крайней мере, в ближайшее время, возможно, годы. Но я буду знать обо всем, что ты делаешь, о каждом шаге твоем, и буду стараться поддержать тебя усилиями своих людей, имен и лиц которых ты не узнаешь. Я говорю это для того, чтобы ты не чувствовал себя одиноким и покинутым своей госпожой. К тебе будет приходить Гуччи и те, кого он сам тебе укажет. Через них ты будешь получать весточки от меня… Мы столько лет были разлучены, Джулио, — потерпим еще. Нас не разлучила смерть — разве по силам такое расстоянию и времени?

Кардинал снова опустился на одно колено, целуя руки герцогини в тех местах, где были едва заметны следы от язв.

— Я стар и сед, госпожа, — прошептал он, — но я счастлив, что дожил до того времени, когда снова вижу вас… Где же вы были все эти годы, почему не пришли раньше, ведь я помнил и тосковал каждый день…

— Я провела эти годы в страданиях и странствиях. — Взволнованная, Джованна ласково провела пальцами по седым волосам кардинала. — Крепко держись за жизнь, Джулио и не торопись умирать. Знай, что на самом деле там, за чертой, все обстоит не так, как учат нас святые книги и в чем ты ежедневно убеждаешь своих верующих прихожан. Никто там нас не ждет, и не прощает. Те, кто должен был попасть в рай — святые, — уже давно там, и никто толком не знает, жили ли они на самом деле на земле, или рассказы об их деяниях не более чем вымысел ловких богословов. А дорога человека, кем бы он ни был, там темна и длинна, ее не озаряет вечный свет, его не встречают песнопениями ангелы. Человек одинок там так же, как он был одинок на земле, один на один со своими несчастиями. И он бредет по мрачной сырой дороге в никуда, таща на плечах свой крест, нагруженный тяжкой ношей его грехов и ошибок. Он верит, его научили верить, что вот-вот придет избавление, и кто-то великий и всемогущий облегчит его ношу, но с каждым шагом путь становится все тяжелее, и никто не спешит к нему на помощь…

— Господь милостив, госпожа, — не поднимая головы, ответил смущенный ее речью кардинал, — надо верить.

— Господь милостив, — как эхом отозвалась Джованна, — но где он, Господь?

Дверь в салон отворилась. На пороге появился капитан де Армес. За стеклами салона в ночном тумане проплыли хребты прибрежных скал.

— Ступай, Джулио, — Джованна отняла руку от уст кардинала и отступила на шаг. — Ступай. Нам нельзя задерживаться долго и привлекать внимание. Помни, что, как и прежде, у нас много врагов. И мы с тобой не бессмертны, чтобы с легкостью не думать об опасности. Прощай…

С тех пор минуло шесть лет. Джулио больше не встречался с герцогиней. Но как она и обещала, ювелир Гуччи регулярно навещал его, передавал указания госпожи и забирал подготовленные для нее сведения. Верный своему долгу, он никогда не рассказывал, что сам он знал о госпоже, да Джулио и не спрашивал.

Кардинал аккуратно выполнял все поручения, и плоды его трудов, как он знал из доверенных источников, уже давали о себе знать в городах восточной Европы. Постоянно пополнял он и списки мертвых грешников, не вполне понимая, какое применение им может найти госпожа — но понимание не входило в круг его обязанностей. Даже такой странный приказ был далеко не самым странным и неожиданным из всех, которые он получил за всю свою жизнь, когда служил де Борджа. Герцоги всегда точно знали, что делали и для чего.

Иногда, когда ювелир подолгу не приходил и сведений от герцогини не поступало, Джулио начинал сомневаться, не приснилась ли ему та давняя и почти невероятная встреча с Джованной на галере? И он молча, вот так как сегодня, вопрошал портрет своей госпожи, обращаясь к нему вместо иконы девы Марии, потому что давно уже в сердце его место святой заступницы рода человеческого было прочно занято рыжеволосой «римской лисицей», грешной искусительницей, с соблазнительно игривыми золотистыми блесками в изумрудно-зеленых очах, так точно подмеченных когда-то Боттичелли. Он верил, что Джованна услышит его зов, и рано или поздно ответ придет.

Порывистый ветер стих. Быстрая южная гроза над Неаполем прошла. Море успокаивалось. Поставив канделябр на стол, кардинал снова вышел на балкон. Первые яркие звезды залучились в бархатно-синем небе, одна из них, ярче и больше остальных, сияла совсем рядом, над макушками пиний и кипарисов в парке кардинальского дворца. Королевская звезда — желто-оранжевый Альдебаран, одна из самых красивых. Звезда мореплавателей, указующая путь, звезда полководцев и завоевателей, звезда де Борджа.

Джованна родилась под созвездием Тельца, в котором Альдебаран является главной звездой первой величины. И как бы ни была далеко сейчас его госпожа, глядя на мерцание негаснущего светила, Джулио чувствовал, что сияющими лучами Джованна протягивает ему руку помощи, поддержки и покровительства.

В белой пене у самого берега, залитого светом звезд и ярко-желтой луны, взошедшей над Везувием, промелькнул резвый голубой дельфин, выгнув блестящую спинку перепрыгнул через волну и, поднявшись на хвост, засвистел, призывая подругу. Издалека, от подножия гор, от зарослей цветущих диких роз и эвкалиптов донесся едва слышный перезвон мандолин и гитары, и хрипловатый мужской голос завел рассказ о любви и кровной мести, и о нежных руках возлюбленной, белых и чистых, как цветки апельсина… Далекие птицы отозвались во мраке. Джулио вздрогнул, озноб пробежал по его телу — то был не грозный зов ночного хищника, то сладостным криком взывала над морем любовь…

ГЛАВА 5. Соколиная ставка.

На сотни миль от Неаполя, в холодной чужой стране, где нет ни кипарисов, ни гор, ни дельфинов, герцогиня Джованна де Борджа, княгиня Белозерская открыла глаза, проснувшись от шума отпираемых на скотном дворе засовов, коровьего мычания, хрюканья, и гусиного гогота под окном.

Всего мгновение назад ей снилось итальянское утро, золотистое как лепестки магнолии и душистое как гиацинт. Ей снились алые цветы граната и ириса у журчащих фонтанов, рассыпающихся жемчугом на облицованном розовым каталонским мрамором дворе, где древние мавры украшали водоемы лепными изображениями львов. Гитара в руках Паоло дрожит, как сердце, готовое раскрыться, и звуки ее разлетаются брызгами, как алые зерна спелого граната. Рассветные лучи ласкают его руки — сухие смуглые руки на золотистых вибрирующих струнах, и аккорды гитары негромко вторят словам и мыслям. Как спелые ягоды ежевики, блеснули, оторвавшись от инструмента, его живые иссиня-черные глаза, а запах печеного хлеба с аппенинских плоскогорий, укрытых снегами цвета парного молока и пшеничной муки, принес с собой тонкий аромат аниса, хвои и помидоров…

Сны об Италии дразнили и томили ностальгией.

Дочь герцога де Борджа, скрепя сердце, плотнее закуталась в накидку из желтовато-черных беличьих хвостов, служившую ей одеялом в узкой, низенькой и очень сырой спаленке аж на четвертом этаже под самой башней с зубцами в большом и нескладном доме князей Шелешпанских в самом центре Москвы.

Помещение, выделенное ей старой княгиней Емельяной Феодоровной, вдовствующей матушкой князя Афанасия Юрьевича Шелешпанского, двоюродного брата Алексея Петровича, походило на чердачное и имело три маленьких неровных оконца с трех сторон, так плохо заделанных расписанной причудливыми фигурками слюдой, что во все три окна нестерпимо сквозило. Не смея и слова молвить при жизни мужа, который безбожно колотил ее, когда бывал пьян, а нередко и на трезвую голову, после смерти его она почувствовала, наконец, свободу и уважение, которое все окружающие оказывали ей как вдовице и матери двоих сыновей и четырех дочерей. Желая наверстать упущенное, княгиня взяла в свои руки всю власть в доме своего старшего сына, держа в черном теле несчастную невестку княгиню Ирину Андреевну и ее малолетних детей. Она не позволяла никому, даже самому Афанасию, что-либо решать в своей семье, без ее ведома и согласия.

В отношениях между матерью и сыном царил дух деспотизма и рабского угодничества. Емельяна Феодоровна запрещала Ирине Андреевне играть и веселиться с детьми, тиранила невестку бесконечными придирками, не позволяла ей выезжать из дома и даже выходить в сад, наряжаться, качаться на качелях и досках, и в конце концов, без преувеличения, уложила ее в постель с нервной лихорадкой, от которой еще недавно цветущая, полная энергии и здоровья молодая женщина угасала на глазах.

Двоюродного племянника своего, князя Алексея Петровича, Емельяна побаивалась и перечить не смела, но жену его, гречанку, тайно и люто ненавидела. Во-первых, потому что после смерти Натальи Кирилловны и Петра Ивановича именно супруг Емельяны Феодоровны взял на себя основную опеку над их осиротевшими мальчиками. Впрочем, юные Иван и Алексей больше тяготели к веселому и добродушному Роману Ухтомскому, с сыном его Никитой дружили не разлей вода — но княгиня все-таки полагала, что главный вклад в образование и воспитание знатных белозерских отпрысков внесла ее семья. Поэтому она рассчитывала, что и повзрослев они станут прислушиваться к ее мнению, а не исключено, что и преклоняться перед ней, как Афанасий.

В гречанке же Емельяна Феодоровна чувствовала сильную конкурентку — не чета ее тихой и застенчивой Ирине. Влияние на князя Алексея Петровича Вассиана имела огромное и делиться им ни с кем не собиралась. Кроме того, чрезвычайно набожная Емельяна, считавшая своим долгом одного из сыновей, младшего Василия, с юных лет определить на путь богослужения, отправив его еще в детские годы послушником в Кириллово-Белозерский монастырь, в гречанке религиозного усердия не замечала. Более того, она обращала внимание, что многие обряды княгиня Вассиана выполняет с предосудительным равнодушием или, вообще, пропускает, сославшись на здоровье, что, по мнению Емельяны, считалось недопустимым. Потому в душе она считала гречанку еретичкой и вероотступницей, что, конечно, не добавляло сердечности их отношениям.

Но более всего возмущало старую княгиню, что, по ее подозрению, Алексей Петрович взял гречанку в жены не девственницей, и узнай об этом кто — не миновать всей семье позора. Емельяна еще на свадьбе, сговорившись с теткой Пелагеей Сугорской, пыталась взять на себя роль покойной Натальи Кирилловны и сопроводить гречанку в мыльню, где по традиции после брачной ночи, невеста должна была предъявить матери жениха знаки своего девства. Но князь Иван Петрович, как старший в семье, обряд по непонятной причине отменил, и была ли гречанка девственницей, или на ней лежит клеймо порока, знали только она сама и ее муж, а Емельяну в подробности не посвящали, что старуху очень злило.

Потому, когда накануне поздно вечером — в доме Шелешпанских уже укладывались спать — к воротам подскакала кавалькада всадников, и слуга сообщил, что прибыл князь Алексей Петрович Белозерский со свитой, Емельяна, вопреки возражениям Афанасия и Ирины, желавших разместить сестру как можно удобнее, отвела гречанке самую холодную и сырую спальню, и была неприятно удивлена, когда Вассиана тепло расцеловавшись с Ириной, едва поклонилась старой княгине и ушла в отведенные ей покои, не преподнеся подарков.

Князь Алексей Петрович объяснил побелевшей от гнева старухе, что княгиня Вассиана устала, а княжеский поезд со слугами и утварью прибудет только утром, так как заставы уже закрыты и улицы заперты; они, мол, едва успели проскочить через Дорогомиловскую заставу, вот и будут подарки завтра. И тоже ушел в покои Афанасия, который отвел гостю лучшую из своих комнат.

Княгиня Вассиана поднялась с постели и, сунув ноги в толстых шерстяных чулках в стоящие у кровати красные башмаки, так густо расшитые золотыми узорами и жемчугами, что не видно было и сафьяна; кутаясь в беличью накидку, ополоснула лицо розовой водой из небольшого кувшина, стоявшего у изголовья кровати и подошла к окну.

Снизу послышалось радостное похрюкивание — там находился скотный двор.

«Куда же еще меня Емельяна поселит, — грустно улыбнулась княгиня, — разве только прямо в стойло».

Наверх доносился не только разноголосый шум скотины, но и отвратительные запахи. Сквозь мутное окошко Вассиана разглядела высокого, сухопарого Афанасия Шелешпанского, обходившего поутру, перед тем как отправиться на цареву службу, свои владения. Он проверял, положено ли зерно курам и гусям, дали ли овса лошадям, постелили ли солому в стойла и в хлев.

Рядом с ним гречанка увидела Никиту. Афанасий приказал вывести из стойла двух лошадей, недавно приобретенных, и показывал князю Ухтомскому свои покупки. Никита лошадей любил, управлялся с ними ловко.

Вассиана зябко поежилась, пытаясь стряхнуть неведомо откуда взявшийся холодок. За многие годы, прожитые ею после смерти отца — ее настоящего отца, о котором никто не догадывался — проведенные не только в Московии, но и дома, в Италии, она не встречала мужчины, который так походил бы на него, как Никита. Ухтомский нравился ей не только бесспорной красотой тела и лица, но и редкой для славянина подвижностью, кипучей энергией, бьющей через край, смелостью и чистосердечием.

Впрочем, последняя черта скорее отличала его от коварного итальянского герцога, но она была чрезвычайно характерна, как не раз убеждалась Вассиана, для выходцев с северной Руси.

Почувствовав ее взгляд, Никита обернулся и поднял голову. Даже сквозь мутную слюду она почувствовала, как взор его пронзил все ее существо, и мелкая дрожь пронеслась по телу. В дверь спальни постучали: два коротких удара, затем, через секунду, еще один — де Армес.

— Войдите, — разрешила женщина, отойдя от окна.

Дверь открылась. Появился капитан Гарсиа де Армес, несмотря на ранний час, одетый аккуратно и с иголочки. Белоснежные манжеты на его костюме и жабо рубашки сияли серебристыми блесками, длинные черные волосы — гладко зачесаны назад, даже замшевые перчатки — на руках. Войдя, он снял их и поклонился по-европейски, выставив вперед одну ногу в начищенном, как зеркало, черном сапоге со звездчатой шпорой.

— Как вам спалось, госпожа? — спросил он по-итальянски.

— Отвратительно, — призналась Вассиана. — Холодно. Сыро. Зябко. А ты?

— Я-то что! — загадочно улыбнулся испанец, подходя. — Мне не бывает ни холодно, ни жарко. Только вот собаки всю ночь выли.

— Мертвеца чуют, не привыкли еще, — ответила ему Вассиана.

— Благодарю за комплимент, — испанец снова картинно поклонился.

— За правду не благодарят. Удалось тебе что-то узнать о мурзе?

— Нет, госпожа. Татарин как в воду канул. Наши люди пока не нашли его.

— А Голенище?

— Князь Андомский, как и положено ему, в Александровской слободе, при государе, конюшнями царскими ведает, обер-шталмейстер здешний, не знаю, как русские это называют.

— Ты виделся с ним?

— А как же. Невидимкой прикинулся, да как приказали, проник в само подворье укрепленное, в новую государеву столицу, что меж глухих лесов теперь стоит, за рвом да валом и со сторожевыми заставами по дорогам — так просто не проедешь. Там у них ныне что-то наподобие монастыря. Сам государь — игумен, а князь Афанасий Вяземский — за келаря. Все в монашеских скуфейках, в черных рясах поют заутреню. Сам государь с царевичем на колокольню полез в колокола звонить, а потом на клиросе читал, да такие земные поклоны клал, что я уж испугался, как бы он лоб-то в кровь не расшиб. Ну, а затем все за трапезу принялись, тут-то я Андрюшку и отозвал в сторонку. Государь там о посте да о воздержании речь держал, прямо как Великий магистр у нас в Лазурном замке.

— Не у нас, а у вас, — поправила его Вассиана.

— Ну, да, простите, госпожа, не то сказал, — снова поклонился испанец. — Так передал я князю, что велели. Государь на охоту нынче собирается. Там, видать, и супруга вашего нынешнего лицезреть изволит, а Голенищу не терпится в соколиной охоте с господином де Ухтом потягаться. Клялся, что одержит верх над Никитой.

— Не бывать тому, — уверенно заявила Вассиана.

— Ну, так это как вашей светлости будет угодно, так мы и сделаем, — насмешливо хмыкнул испанец.

— Ты, Гарсиа, тут не лезь, — прервала его Вассиана. — Князь Ухтомский без тебя свою удаль покажет. А передал ты Голенищу, что видеть его желаю?

— А как же. Он, правда, в обиде большой. Ну, я уж постарался, уломал его. После охоты, сказал, готов, просил место назначить. Только, сами знаете, камешки ему нужны. За так — шагу не шагнет.

— Камешков он больше не увидит. Голенище нам теперь не нужен, — произнесла задумчиво Вассиана. — Когда требовалось от него себя показать, он провалил всю нашу задумку. Кроме того, с неуместными обидами своими да амбициями он может нам сейчас помешать, так как знает лишнее. Я для того и привезла тебя в Москву, Гарсиа, чтобы ты о нем позаботился. Но все должно быть незаметно, естественным путем, и с моего ведома, понял?

— Как не понять, ваша светлость.

— Так что ступай к нему и передай, что буду ждать его у Гостиного Двора на пересечении Бронницкой и Кузнечной улицы сегодня в десятом часу дня. И пока ничего не предпринимай. Иди, Гарсиа, а то сейчас дворовые прибегут, одевать меня, да и князь, не дай Бог, пожалует…

Испанец молча отвесил поклон и направился к двери.

— Татарина ищи, — приказала ему вслед Вассиана — Мне Юсуф нужен. И пока живой.

* * *

Царь Иоанн Васильевич, с недавних пор обосновавшийся в Александровской слободе с избранной тысячей приближенных бояр, в Москву теперь наезжал не часто и не на великое время. Потому каждого приезда государя бояре ждали со страхом и подобострастием. С раннего утра собирались в кремле, старики ехали в каретах, молодые — верхом. Не доезжая до царского двора, вдалеке от крыльца, выходили из карет, слезали с лошадей и шли к крыльцу пешком.

Князья Белозерский и Ухтомский также отправились во дворец, едва только рассвело. У постельного крыльца и на обширной площади, его окружающем, толпились наименее знатные царевы холопы, в основном дети отцов, бывших в высоких чинах: площадные и комнатные стольники, стряпчие, московские дворяне, у которых не было придворных должностей, дьяки и подьячие. Взад и вперед бегали жильцы: в основном, дворянские, дьяческие и подьяческие дети, ночующие при царском дворе. То тут, то там возникали драки — кто сцепится из-за холопов, кто — из-за старых слухов да сплетен, да из-за места, кому ближе, а кому дальше стоять.

Перед князьями Белозерскими, как знатными особами, толпа расступилась. Вслед за боярами, окольничими, думными дворянами и дьяками князья прошли в переднюю, где собирались родовитые князья да бояре, или выслужившиеся в приказные дьяки служилые люди. Здесь было душно. Вся зала рябила разноцветием шелка и бархата, слепила глаз золотыми и серебряными узорами вышивок на одеяниях щеголявших друг перед другом богатством бояр, целый лес меховых шапок колыхался над головами, и то тут, то там, кто-то, вспотев от натуги ожидания, доставал из-под прикрывавших под шапкой макушку тафьи да колпака вышитые платки с золотой бахромой и вытирал испарину.

Видимо, перепрев, старый боярин Константин Шереметев неожиданно стукнул об пол тростью с резным набалдашником и громко посетовал, что князь Юрий Трубецкой на днях за обедом у государя получил назначение выше, чем сын его, Андрюшка Шереметев.

— Вы, Трубецкие, хоть и князья природные, да пришлые, литовские, а мы, Шереметевы — старинный московский знатный род. Вот и подаю государю челобитную, — донесся до Алексея Петровича сварливый голос Шереметева, — что я и сын мой полагаем, что бесчестит нас назначение иноземца пришлого на место выше нашего. А если и дальше так пойдет, так всему отечеству нашему поруха случится.

— А ты не нападай, не нападай на меня, — разражено отбивался Трубецкой. — Ты меня не менее бесчестишь, иноземцем называя. Мы, Трубецкие, не иноземцы, а старый, честный род, за себя постоять сможем. И бесчестье свое я так не оставлю — доправлю, так и знай, за счет родственников твоих. И за то, что дворню свою на моих людей натравил давеча, драку затеял — за все ответствовать будешь, старый шут, — злился Трубецкой. Разъяренный Шереметев кинулся было на врага с посохом, но его удержали, и тут он заметил среди вновь пришедших князя Никиту Ухтомского.

— Ага, вот и Никитка, герой наш, из заморских стран явился, — заскрипел Шереметев, подскочив. — Ты когда сватов к моей Лизке засылать будешь? А? Ветреник, ты что девку мою позоришь? Засиделась уж, тебя-то дожидаяся. Вроде и столковались обо всем, а он, вот те и на — пропал, по царевой службе как бы. Уж не передумал ли, чай? — Шереметев подозрительно прищурился. — Так я тебе голову-то снесу, — пригрозил он пальцем.

— Траур у нас, по князю погибшему Ивану Петровичу, — спокойно ответил ему Никита, отодвигаясь от Шереметева, чтобы тот не задел, не дай Бог, большой короб, завернутый в алую шелковую материю — подарок государю, который Никита держал в руках. — Негоже в траур разговоры такие вести. Вот отмолим душу брата нашего, тогда и потолкуем.

— Ох, и доиграешься ты у меня, Никитка. Коли узнаю, что на другую девку глаз положил… Мы в родстве давно, чести друг у друга не отнимем, так что не дури…

— Что-то погляжу я, Шереметев, обнищал ты, что ли, что на богатый белозерский куш девку свою пристраиваешь? — тут же язвительно подцепил его Трубецкой. — Никак мыши в карманах дырки прогрызли? Лизку белыми местами ее в княгини проталкиваешь, раз сам носом не дорос, — захохотал он.

Шереметев побагровел и снова кинулся на Трубецкого с посохом. Перепалка разгорелась с новой силой.

Не обращая внимания на Шереметева, князь Алексей Петрович протиснулся к дверям заветной комнаты, куда доступ имели только самые ближние бояре, и, улучив момент, вошел внутрь. Никита, воспользовавшись тем, что Шереметев забыл о нем, поспешил следом.

Внезапно двери распахнулись, и вышел государь.

Все мгновенно стихло — бояре как один склонились в землю.

Царь был молод, высок ростом, крепко сложен, на бледном лице особо выделялись длинный выгнутый нос и небольшие, но чрезвычайно проницательные голубые глаза. Одет он был в золотой терлик, в руке держал хлыст, длиной в локоть, с медным гвоздем на конце. Вокруг толпились опричники, одетые для охоты, кто в черные, кто в желтые одежды, а также царский сокольничий и подчиняющиеся ему подсокольнки и начальные сокольники. Каждый подсокольник держал на руке птицу — огромного бурого или серого кречета с мерцающими черными глазами. Птицы сидели на широких кольцах, как застывшие чучела, не мигая и не двигаясь.

Среди опричников князь Алексей Петрович сразу заметил Голенище. Невысокий, коренастый, плотный, он стоял рядом с князем Афанасием Вяземским. На нем была чуга черного сукна, покрытого черным бархатом, застегнутая на все пуговицы. Рукава этого короткого узкого кафтана, предназначенного для верховой езды, были богато расшиты золотыми дубовыми листьями, а через плечо к червчатому поясу шла золотая перевязь. За поясом красовались два охотничьих ножа и серебряная ложка. За спиной Голенища стоял подсокольник, держащий на кольце рослого сокола в дивном коралловом оперении с дико блестевшими янтарными глазами.

Увидев Алексея Петровича и Никиту, Голенище скривил рот в вызывающе-наглой усмешке. Князь Белозерский сделал вид, что не заметил его мимики, Никита же ответил жестким и враждебным взглядом.

Государь сел в кресло в переднем углу и, окинув взором собравшихся бояр, подал знак, что готов выслушать дела. К государю по одному засеменили челобитчики: кому в деревню отпроситься, кому в гости, кому на свадьбу да на крестины, кого местом обидели, кого окладом. Именинники подносили царю калачи да угощения. Царь слушал рассеянно, подолгу не разговаривал — решал быстро; было заметно, что хочет он поскорее завершить прием. Очередь князя Белозерского еще не подошла, когда Иоанн Васильевич сам обратил на него внимание и подозвал к себе.

— Поди сюда, Алексей Петрович. Ты по делам государственным ездил, негоже тебе в очередь за бездельниками стоять.

Князь Алексей подошел и, низко поклонившись, развернул свиток, дабы читать отчет. Государь выслушал его, не прерывая, затем взял из рук князя бумагу, еще раз бегло просмотрел и передал далее Вяземскому.

— Наслышан я об успехах твоих, — продолжил он. — Поворот делу верный дали, на уговоры да на уступки не сподобились. Это хорошо. Не хотят замирения — иначе будем действовать, вот за сидением о делах и обмыслим, быть ли новой войне. Как приговорим, так и быть тому. За труды твои, князь, благодарю тебя и велю прислать в твой дом гостинца. А теперь, отставив заморские дела, о делах домашних поговорим. Покуда отсутствовал ты, князь, подал родственник твой, князь Андрей Андомский, обиженный тобой, прошение о возвращении ему его наследственных земель. Поболе того, — Иван хитро прищурился, — присоветовал конфисковать, по примеру королей шведских и датских, в пользу казны царской часть земель монастыря святого Кирилла. Что скажешь, князь?

Князь Алексей еще раз низко поклонился и промолвил:

— Воля Господа на все, великий государь, а воплощаешь ее ты для всех нас. Другого государя я не ведаю. Что же до прошения младшего брата моего, коли мнение мое знать хочешь, то скажу в присутствии его, что честь свою родом нашим на поле брани да в служении государю заслуженную, он испоганил, и греха своего не смыл. Потому решение покойного брата своего, Ивана Петровича, в походе Полоцком голову сложившего, я поддерживаю и не отступлю от него. Что же до земель монастырских, то известно мне, как ты, великий государь, к обители святого Кирилла расположен, и верю, что кто бы ни помышлял нанести ей урон, ты силою своею, Господом дарованной, не дашь в обиду иноков, о твоем рождении молившихся.

Государь помолчал, раздумывая. Потом спросил:

— А верно ли говорят, Алексей Петрович, что белозерские соколы лучше прочих, и что прислужники твои измудрились особым способом обучать их, что никакие другие с ними не сравнятся?

— Все мы слуги государевы, — ответил Алексей Петрович, кланяясь, — и если каких успехов достигли, то только для того старались, чтобы добавить славы отечеству нашему и государю. Смею надеяться, что разговоры, слышанные тобой, истине соответствуют. А в подтверждение, позволь, великий государь, преподнести тебе дар.

Алексей Петрович обернулся к Никите и сделал знак подойти.

— С берегов Белого Озера, с Соколиной горы, привезли мы тебе, великий государь, соколиху красоты тобой доселе невиданной… — Он заметил, как напряглись скулы на лице Голенища, но, все так же не удостоив брата и взглядом, князь Алексей приказал Никите открыть короб.

Вскрик восхищения вырвался у государя и окружавших его, когда из обитого изнутри овчиной короба князь Никита Ухтомский достал огромного роста, до двух футов величиной, белоснежную соколиху с индигово-черными глазами размером с крупный орех каждый. Выбравшись на свет божий, соколиха встрепенулась, расправила крылья и начала деловито чистить клювом перышки.

— Хороша, хороша, — одобрил довольный государь. — А ты, Голенище, хвастал мне своим персом, — обратился он к князю Андомскому. — Погляди, в наших краях не хуже водятся птицы, что на Печоре, что на Белом Озере. Как кличут красавицу?

— Вассиана, — ответил вдруг вместо брата Никита.

Тут уж удивляться пришлось не только царю Ивану Васильевичу и князю Андомскому, который при имени княгини побледнел, но и самому князю Белозерскому, так как в первоначальный уговор входило, что государь сам наречет птицу. Алексей Петрович с удивлением взглянул на Никиту, но тот как ни в чем не бывало преданно смотрел на государя.

— В честь супружницы, значит, нарек? — покачал головой государь. — Что ж, пусть так будет. Как здоровьечко княгини твоей?

— Здорова, государь, благодарю.

— Позволь слово молвить, государь, — вдруг решительно выступил вперед Голенище.

— Говори, — разрешил Иван.

— Может, красотой своей белозерская соколиха и превосходит моего перса, только вот в охоте моему равных нет, а как выучена Князева птица — еще проверить надобно. Вот и предлагаю я, государь, в деле испытать, чья птица лучше.

— Что ж, в словах твоих есть резон, — согласился государь, подумав. — Приглашаю тебя, Алексей Петрович, принять участие в охоте. Пусть она и рассудит ваш спор, чья птица лучше — так и порешим.

Царская охота началась после полудня, как отслужили обедню. Князь Белозерский ехал верхом в царской свите по лесной дороге, рядом с ним, отставая на полшага, князь Никита вез на рукавице белую соколиху. Она сидела смирно, сосредоточенно следуя приказаниям хозяина.

— Что это ты вдруг решил ее Вассианой назвать? — спросил Алексей брата как бы невзначай.

— Красивая, на княгиню похожа, — ответил Никита негромко. — Жалко будет, если красный сокол раздерет ее. На белом кровь виднее.

Алексей обернулся и молча посмотрел на него. Никита с ласковой улыбкой погладил крыло птицы.

— Растили, растили мы тебя с Сомычем… Что сегодня с тобой будет?

Рядом раздался лошадиный галоп. Резко осадив коня, Голенище крикнул Никите, смачно сплюнув сквозь зубы:

— У твоей птички еще не все перья выросли, ей только сорок ловить. Я потребую ставки — мой сокол убьет твою барышню одним махом!

— Поглядим еще, — ответил Никита с азартом, — как бы портки не лопнули у тебя с персом твоим от усердия.

Они сверлили друг друга глазами, как дуэлянты, словно сражаться сегодня предстояло им самим, а не их птицам. Дав шпоры коню, Голенище проскакал дальше.

Наконец, выехали в открытое поле, и государь подал знак начинать охоту. Сокольничьи сняли с голов птиц закрывающие до поры глаза шапочки и пустили их в воздух, в погоню за поднятыми — сороками. Но хитрые пичуги ловко уворачивались от ястребиных клювов и когтей, и понадобилось немало усилий сокольничих прежде, чем поймали одну из них.

Государь был недоволен. Он ждал добычу более достойную для соколов, чтоб испытать их умение. Иоанн поднялся на стременах, оглядывая простиравшуюся впереди большую поляну, за которой блестело болотце. Вдруг среди травы мелькнула серая спинка — заяц.

— Пускайте! — моментально скомандовал он охотникам.

Тут же Голенище подлетел к Никите:

— Ставлю своего сокола против твоей соколихи, и белозерские земли с монастырем — чья возьмет! — крикнул он, снял клобучок со своей птицы и выпустил ее. Красный сокол взмыл под облака. Не прошло и секунды, как вслед за ним стремительно набрала высоту белая соколиха.

Пришпорив коня, Никита поскакал за князем Андреем. Они неслись галопом через мох и траву к болотцу, а две птицы, две черные точки в небе, летели над ними. Подстегиваемая лаем собак и криками сокольничих, вся царская свита во главе с государем устремилась за охотниками. Солнце светило прямо в глаза, два скакуна, черный вороной Никиты и серый в яблоках Голенища неслись рядом, бок о бок, впереди мелькали серые уши удиравшего со всех сил косого, а соколы — самец и самка — то падали камнем вниз, то зависали высоко в небе.

Никита пронзительно свистнул. Белая соколиха, спустившись, начала описывать над зайцем широкие круги, готовясь к атаке. Опережая ее, красный сокол метнулся к жертве, но немного не рассчитал и пролетел мимо. Тут же выпрямившись, он снова принялся описывать круги, набирая потерянную высоту. На мгновение зависнув в воздухе, соколиха резко кинулась вниз и вцепилась когтями в зайца; слившись в бесформенную массу, оба животных кувыркались по земле. Победный крик Никиты заглушил восклицания и крики всех остальных:

— Схватила, схватила, молодчина!

Но не успела соколиха расправиться с зайцем, как красный сокол, скрытно натравленный хозяином, напал на нее с тыла. Бросив полудохлого косого, забрызганная кровью соколиха снова вступила в бой. Затаив дыхание, наблюдали с земли всадники за разворачивающейся на их глазах воздушной дуэлью. Распластав широкие крылья, соколы то сходились, то расходились, поле воздушной битвы пролегло над всей поляной версты на две. Иногда одна из птиц пропадала из вида, и тогда вздох разочарования проносился в рядах зрителей. Но сокол возвращался, и битва начиналась вновь. Наконец, наступило время решающей схватки. На фоне солнца все увидели, как оба крылатых воина, сцепившись и переворачиваясь в воздухе, падают на землю. Упали. Никита первым бросился к тому месту, где рухнули птицы. Красный сокол был мертв. Белоснежная Вассиана едва дышала, шевеля переломанным крылом.

— Жива, жива, девочка моя. — Никита подхватил свою красавицу. Индигово-черные глаза птицы были полны невысказанных страданий. — Подлечит тебя Сомыч, подлечит, ничего.

— Алексей Петрович, — крикнул он подъехавшему князю Белозерскому, — наша взяла!

И радостно поднял над головой белую соколиху. Голенище, спешившись, со злостью пнул сапогом мертвого сокола и, подняв с земли, бросил его на растерзание борзым.

— Посмотрим еще, чья возьмет, — угрожающе пообещал он.

— Что ж, правду ты молвил, князь, — произнес, хранивший до сих пор молчание государь. — Лучше, чем на Белом озере, и у персидского шаха птицы не сыщешь. Красивый бой. Ты все ли пометил, — спросил он сопровождавшего его дьяка, — сколько раз вверх взлетали, сколько опускались?

— Точно так, государь, — услужливо ответил тот. — Все до мелочишки.

— Добро. А подарка твоего, князь, — снова обратился он к Алексею Петровичу, — я не приму. Она заслужила, — Иван указал взглядом на соколиху, которую Никита прижимал к сердцу, — чтобы с любимым хозяином остаться. Прав твой брат, твоя взяла, князь. Слово свое я помню, — он бросил взгляд на помрачневшего Голенище, — но по делам решим позже.

Царь поворотил коня и неторопливо поехал прочь. За ним устремилась свита. Никита вопросительно посмотрел на брата. Тот пожал плечами.

«Похоже, все еще только начинается», — подумал он про себя.

— Алексей Петрович! Насилу отыскал тебя! — К князю Белозерскому подскакал Ибрагим Юсупов, служивший у государя комнатным стольником. — Вот узнал, что приехал ты. Здравствуй, Никита.

Поклонившись князю Алексею, Ибрагим обнялся с Никитой.

— Лихая схватка была. Я так и понял, что Голенище подлость подстроил. Но твоя птичка молодцом, утерла наглецу клюв, — татарин погладил притихшую соколиху по головке. — Отец спрашивал, — снова обратился он к Алексею Петровичу, — когда пожалуете, видеть хочет.

— Да передай, что сегодня и пожалую. К вечеру пусть ждет.

— Тогда я к Шелешпанским заеду, чтоб проводить вас.

— Хорошо. Ну, поехали что ли? — обернулся Алексей к Никите. — Грех отставать, государь разгневается.

Князья пришпорили коней.

В пылу охоты никто не заметил двоих всадников, державшихся все время в отдалении, но внимательно следивших за ходом событий. Княгиня Вассиана, одетая в мужской костюм и спрятавшая волосы, и капитан Гарсиа де Армес подъехали к поляне, когда схватка между соколами уже началась. В решительный момент, когда красный сокол, казалось, начал брать верх, Гарсиа вопросительно взглянул на госпожу, как бы предлагая вмешаться, но та сердито одернула его: — Тебе не терпится себя показать. Ты лучше Ибрагима высматривай, да не упусти потом. Он, наверняка, князя Алексея к отцу пригласит. Да Князев ответ Юсуфу повезет. Вот ты и проследишь за ним. Гляди, не проворонь, народу-то при царе вон сколько.

Когда после беседы с князем Белозерским, Ибрагим подъехал к государю, чтобы отпроситься, а потом во весь опор поскакал через поляну и овраг к шляху, Вассиана тут же приказала Гарсиа следовать за ним.

— Да обратно поспешай, ты мне для встречи с Андомой нужен, — напутствовала она его и, отпустив поводья, поспешила домой.

ГЛАВА 6. Конец Юсуфа.

Растопченко и Рыбкин приехали в Москву на день позже князей — даже не с первой, а со второй частью княжеского обоза. Только к обеду следующего дня телеги, нагруженные княжеским скарбом, который им приказали охранять, протащились по узким, неровным улочкам Китай-город а и через массивную въездную Фроловскую башню, с боевыми часами и вестовым колоколом на ней въехали в кремль.

Все окрестные улочки, застроенные как попало, сходились к Кремлю веером. По краям улиц стояло множество образов в киотах, и прохожие то и дело останавливались, крестясь и кланяясь. На каждом углу встречалась церковь. Кое-где попадались мостовые, выложенные круглыми деревяшками, сложенными одна к одной — но, как и в далеком двадцатом веке, дороги в первую очередь ремонтировали поближе к царскому двору и домам знатных бояр. В большинстве же случаев через грязь прокладывали обычные дощатые мостки.

На торговых площадях глашатаи выкрикивали последние новости, и пока обоз дотащился по запруженным улицам до кремлевской стены, с поблескивавшими на крепостных площадках жерлами пушек и пожарными колоколами в башнях, путники успели услышать столичные известия раза три.

Кирпичная кремлевская стена с трех сторон омывалась водой: с двух сторон ее окаймляла Москва-река, с третьей — Неглинная. От них к крепостной стене тянулось множество каналов, глубоких и полноводных, на которых, как приметил Витя, даже строили мельницы. На противоположном берегу Москвы-реки сияли на солнце золоченые медные купола монастырских подворий.

Китай-город заканчивался у стен Кремля большой площадью — Растопченко догадался сам, что она называется Красной. Но в отличие от правительственной монументальности двадцатого века, за четыреста лет до перестройки она представляла собой большой и шумный рынок. Китай-город также окаймляла стена, соединяющаяся с кремлевской, вблизи которой высилась недавно выстроенная в честь взятия Казани Покровская церковь.

В доме князей Шелешпанских Витю разместили в отдельном домике для слуг рядом со свинарником. Хозяйка дома княгиня Емельяна Феодоровна очень не понравилась Вите.

«Сумасшедшая какая-то старуха», — подумал он про себя и пожалел, что не остался на Белом озере, как советовал Никита.

Сами князья, по словам Сомыча, с утра отправились в царевы хоромы с докладом, а потом, сказывали, на охоту с соколами.

— Ох, жаль, красавицу мою белоперую потащили. Как жалко. Не уберегут, ведь, — сокрушался Сома о соколихе.

Немного отлежавшись на лавке да заморив голод большим куском холодной просоленной свинины с ржаным хлебом, Витя пошатался по двору и тут увидел, что к парадному подъезду подали экипаж. Через некоторое время на крыльце появилась княгиня Вассиана. На ней был голубой аксамитный летник с яхонтовыми пуговицами, каждая из которых по стоимости превышала цену всего наряда. Широкие кисейные рукава, собранные в мелкие складки, перехватывались повыше локтя алмазными запястьями. Такие же серьги висели до самых плеч. Голову ее покрывал кокошник с яхонтовыми наклонами, а сафьяновые башмаки блестели жемчужною нашивкой. Поверх летника был наброшен легкий суконный плащ, опашень, красного цвета. В прорезях его висели расшитые золотом рукава летника.

Княгиня села в экипаж. Уезжать явно собралась одна, без обязательного сопровождения слуг, дворовых и нянек.

«Куда это она? — изумился Витя. — Всем спать после обеда положено, странные дела…».

Кучер уселся на одну из двух запряженных в экипаж лошадей, гикнул и взмахнул арапником. Экипаж быстро выехал за ворота. Но не успели ворота закрыться, как Витя, воспользовавшись случаем, тоже выскочил на улицу и, стараясь не привлекать внимания, пошел за экипажем княгини.

Оставаться незаметным было нелегко: на улицах стояла тишина — мертвый час, все спали. К удивлению Растопченко, москвичи спали прямо на соломе, на проезжей части или в канавке рядом с дорогой. Кто где стоял — тот там и лег. Экипаж княгини остановился на пересечении с каким-то проулком, и Витя вдруг увидел стройную фигуру капитана де Армеса в бархатном плаще со шпагой на боку. Испанец кинул по сторонам настороженный взгляд и быстро сел в экипаж. «Вот это да!» — присвистнул про себя Витя. Похоже, его изначальная версия все-таки оказалась верной. Просто добычу иноземцы ищут не на Белом озере, а где-то в Москве.

Выехав за пределы Кремля, карета княгини стала спускаться по склону в город. Остановилась она недалеко от Гостиного двора, где квартировали и торговали заморскими товарами — перцем, изюмом, орехами, стеклянной посудой, иностранные купцы.

Сейчас все лавки были закрыты, и только во вшивом ряду на отшибе какие-то бродяги копошились в грудах ношеной одежды и всяком старье. Витя поспешил скрыться за горой выставленных на продажу дубовых бочек разных размеров — и почти сразу шелковые боковые занавеси в карете отодвинулись, испанец вышел из экипажа и, придерживая шпагу, отправился на соседнюю улицу, состоявшую из лавок, заваленных овощными товарами. Далее виднелся рыбный рынок, от которого шла едва переносимая вонь.

Витя хотел двинуться следом, но увидел, что испанец уже возвращается обратно, а следом за ним идет еще один мужчина в черной бархатной чуге и низкой четырехугольной шапке с меховым околышем из черной лисицы. В поводу шла лошадь, к седлу которого были привязаны дохлая собачья голова и какой-то веник. Подведя своего спутника к карете, испанец что-то сказал ему на ухо, взял под уздцы коня и отошел с ним в сторону, а незнакомец сел в экипаж княгини.

«Да тут у них целый заговор, — смекнул Растопченко. — Вот и сообщник из местных обнаружился».

Его распирало от желания послушать, о чем говорят там, внутри кареты. Подобравшись ближе, чекист примостился рядом с посапывавшем на пороге своей лавки гончаром и, накрывшись холщовым мешком, сделал вид, что тоже спит, а сам навострил уши.

Удрученный своим поражением на охоте, князь Андрей Андомский зло выговаривал Вассиане:

— Ты обманула меня, иноземка. Я ради тебя отцовской землей пожертвовал, позор навлек на себя, да на девку невинную. Машка-то Старицкая, боярская дочь, нынче в монахинях мыкается, грехи отмаливает. А чьи, позволь спросить? Ты мне клялась в верности, обещала со мной в Литву бежать, а как изгнал меня браток мой старший, так все, любовь прошла? Не нужен теперь, без наследства? Так знай, что белозерская земля скоро вся моей станет, и ты, и Никита твой любимый у меня милости просить будете! Это из-за Никитки ведь ты обо мне позабыла? На письма мои не отвечала, посланцев моих не принимала. А ради кого я старался, имя свое доброе опозорил?

— Хочешь сказать, что ради меня? — насмешливо спросила его Вассиана, и Витя изумился: он никогда не слышал прежде столь резких и властных интонаций в ее голосе. Говорила не скромная дочка разорившегося грека, у которой и воспоминаний-то о знатности не сохранилось, говорила уверенная в себе хозяйка, привыкшая приказывать. А главное — привыкшая, что все ее повеления исполняются быстро и беспрекословно.

— Не морочь мне голову, Голенище. Ты не ради меня старался и не ради моей любви, которая тебе днем с огнем не нужна, а ради камешков, что в ризнице Кириллово-Белозерского монастыря хранятся. Ты их поиметь хотел, а потом меня здесь, в Московии бросить, да пожить хорошо где-нибудь в Варшаве. И Машку Старицкую, для отвлечения внимания, ты сам приплел, я тебя не просила. Ты из алчности своей на воровство пошел, а не потому, что я тебя толкала. Правду скажу, знала я к кому обратиться, не ошиблась. Ты Никиту все задеваешь. Я знаю, что Никита меня любит. Но князь Ухтомский — не тебе чета. Он у брата своего жены красть не станет. И монастырское добро ради преступных замыслов своих — тоже. А за труды я с тобой расплатилась. Рубины ты мне не достал, только шуму наделал, чуть все дело не погубил. Годы потребовались, чтобы забылось все, да подозрения улеглись — а вознаграждение я тебе дала, чтоб молчал. Топазов да изумрудов разве мало Гарсиа передал тебе? Жил ты — не тужил, Голенище. Так чего ты еще хочешь?

— Мало, Вассиана, мало, — Голенище схватил княгиню за руку. — Я полного удовлетворения обиды своей желаю. Топазами ты от меня не откупишься. Я все мужу твоему расскажу завтра же, если не пообещаешь мне, что планам моим препятствовать не будешь. А задумал я, Вассиана, полновластным хозяином Белозерья стать. Всех выгоню оттуда. Князь Алексей на плаху пойдет, это уж я ему устрою, теперь такое быстро делается. Государь мне поверит, а не ему, потому что я к государю ближе, я к его избранным воинам принадлежу. Никитка по миру пойдет, туда же и Гришку пошлю. Милостыню просить будут. А вот ты… Ты со мной останешься. Со мной венчаться будешь. И все рубины тогда к рукам приберем быстро. А попы там, в монастыре — с ними свой разговор, как миленькие согласятся. Веришь?

Вассиана молча смотрела на него. Потемневшие глаза ее не скрывали клокотавшего внутри гнева.

— Не веришь? — снова завелся задетый за живое Голенище. — Не веришь мне? Так знай, что хоть сегодня и оказался муженек твой удачливей меня, да государь в его пользу дело не решил, и не решит. А завтра князь Алексей Петрович от меня вызов получит — на кулачный бой. Государя упросил я, повелел он судебный поединок назначить. Знаю, что искусен Алексей Петрович в бою кулачном, но известен мне прием один — не выйти ему живым. Так что завтра, в крайнем случае, через два дня, овдовеешь ты, княгинюшка. Вот тогда и поговорим. А на Никитку не рассчитывай. У него прав никаких нет. А если и есть — государь их не признает. Теперь мое время пришло.

— Твое время никогда не придет, — жестко возразила ему Вассиана.

— Как сказать, — захохотал Голенище. — Ну, что? Обещаешь мне? Не то сегодня же заявлюсь в дом к Афанасию и расскажу князю Алексею Петровичу, как ты в его отсутствие верность ему не берегла, а меня в моем родительском имении в постельке ублажала, за монастырские камешки-то. Ты от меня не открещивайся, Вассиана, мы с тобой — два сапога пара. Ты такая же как и я, одного поля ягоды, так что чистенькой не прикидывайся. Обещаешь, что прошу? — зловеще повторил он.

— Такая, да не такая, Голенище. Разница между нами есть, — покачала головой княгиня. — Я отцовское наследство воротить хочу, то что мне по праву рождения принадлежит, что у меня украли. А ты на чужом горбу в рай проехать желаешь, да на беде руки погреть…

— Обещаешь? — грубо прервал ее опричник.

— Обещаю, — вдруг смиренно отозвалась Вассиана. — Все обещаю, Андрюшенька, все, что не попросишь.

Удивленный ее неожиданной покладистостью, Голенище растерялся. Он чувствовал подвох, но не мог сообразить сразу, в чем он заключается. Однако вида не подал и потребовал, как и предупреждал де Армес, платы за свое молчание:

— Гарсиа скажи, что поиздержался я, пусть мне еще камешков подкинет. А то — сама знаешь. Я слов не трачу зря. Князя Алексея обрадую…

— Хорошо, хорошо, Андрюшенька, — поспешила согласиться Вассиана, — завтра же Гарсиа все принесет.

Князь Андомский грубо обнял ее:

— Целуй! — потребовал он с усмешкой.

— Но… — Вассиана постаралась отодвинуться от него, однако Андрей держал крепко.

— Целуй, — приказал он, и, не дожидаясь пока она решится, сам приник к ее губам. — Гарсиа завтра пусть мне в слободу все принесет. Как он умеет, незаметно. Ну, а ты жди, красавица, скоро я тебя освобожу от твоего князюшки и от всех атих гнилых белозерских отпрысков. Жди.

— Жду, — Вассиана отвела взгляд, чтобы он не видел выражения ее глаз.

Больно ущипнув княгиню за грудь, Голенище вышел из экипажа, чуть не наступив на Витю, который лежал прямо под его ногами. Пнул Растопченко в бок сапогом:

— Развалился тут, соня, подвинься.

Витя скорчился от боли, но лица не открыл — опасно. Собеседник Вассианы его не знал, но испанец стоял рядом. Гарсиа подвел незнакомцу коня.

— У госпожи своей указания получишь. Завтра увидимся, — кивнул ему на ходу князь, и, вскочив в седло, ускакал. Гарсиа сел к княгине в экипаж.

— Какие указания будут, госпожа? — спросил он княгиню.

— Никаких, — резко ответила она. — Голенище ничего не получит, как бы ни грозил, я же сказала. Его карта бита, а наглость будет дорого ему стоить. Уж я позабочусь об этом. Едем домой.

Дальше заговорили то ли по-итальянски, то ли по-испански, Витя уже ничего не понимал.

— Трогай к дому! — приказал Гарсиа кучеру, и карета медленно двинулась с места.

Как только экипаж княгини въехал в ворота дома Шелешпанских, на пороге показалась вся закутанная в черное, от платка на голове до краешков башмаков, фигура хозяйки дома, Емельяны Феодоровны. От ярости она была бела как снег зимой, побледневшие пальцы что есть силы сжимали посох.

Едва дождавшись, когда Вассиана выйдет из экипажа, она с неожиданной для ее возраста прытью сбежала с крыльца и накинулась на молодую княгиню:

— Виданное ли дело! — разъяренно зашипела она, подобно гадюке, которой наступили на хвост. — Средь бела дня, без хозяйского ока — куда черти понесли, прости Господи меня грешную! На всю Москву семью нашу ославила, злыдня! — она замахнулась на Вассиану посохом. — Вот отлупить тебя, чтоб неповадно было!

Казалось, еще мгновение, и она огреет гречанку дубовой палкой, одним ударом выместив всю годами копившуюся ненависть.

Вассиана закрыла глаза и замерла в ожидании, чуть отклонившись назад.

— Ты, погоди, мать, не горячись, — вступился Никита Ухтомский за жену брата, схватил старуху за локоть и заставил ее опустить посох. — Сама знаешь, на все воля Господа да государя нашего Алексея Петровича. А князь супружнице своей доверяет.

— Доверяет? — язвительно переспросила его Емельяна. — Али не слыхал ты, как говорят в народе: не верь коню в поле, а жене на воле. Женщина молодая — покоище змеиное, кузница бесовская, безысцельная злоба. Она в молитве пребывать должна, и в слезах — такова ее доля, покуда не состарится, да не увянет дьяволиная красота ее. Так нас святая церковь учит. Плеть по ней плачет. А князь Алексей Петрович, я слыхала, жену-то не бьет. Значит, дом свой не строит, о душе своей не радеет. Озорство такое допускать — не ровен час и мужа под лавку положит! А ты что за нее заступаешься? Разве не знаешь, что тебе и говорить-то с ней не разрешено, раз она жена другому, рядом стоять? Сам-то — бесстыдник, — забыв о Вассиане, Емельяна принялась бранить Никиту, грозя ему своей клюкой. — С дворовой девкой сошелся! В Москву ее за собой притащил, в моем доме с ней в постельке балуется — стыдоба! Так знай, не бывать такому. Стешку твою я из дома выгоню — пусть на улице ночует, где придется. А ты уж сам, как знаешь, бегай к ней туда. Срамота! Законная невеста мается — он глаз к отцу ее не кажет, в ноги не поклонится. Нашел себе зазнобу! Сегодня же на колени перед государем нашим Алексеем Петровичем стану, молить буду, чтобы скорее к Шереметевым сватов засылал — узнаешь у меня!

— Да довольно, мать, уже, будет тебе. Идем, сестрица, — устав слушать старую княгиню, Никита увел Вассиану в сад.

Сад Шелешпанских был невелик и уютен. Раскидистые липы буйно росли вокруг пруда, где специально для хозяина, тосковавшего в Москве о родимой сторонке, разводили белозерских рыб. Зеленели только что отцветшие яблони, вишни, сливы. Над розовыми цветами пахучего шиповника кружились золотистые шмели. В некошеной траве пролегали узкие дорожки. Одна из них вела мимо кустов смородины, алых от плодов, и высоких подсолнечников с желто-черными широкими головами к дерновой скамье у самого частокола, куда Никита и привел Вассиану. На скамейке княгиня увидела Сомыча. Он держал на руках белую соколиху и как ребенка убаюкивал ее. Вокруг стояли какие-то аптекарские склянки.

— Вот, горе у нас, — сказал Никита сокрушенно, подводя Вассиану. — Не знаем с Сомычем, что и делать. Помирает соколиха наша.

Увидев княгиню, Сома встал и хотел поклониться, но Вассиана остановила его:

— Сиди, сиди, занимайся своим…

— Белоперая моя, — горестно вздыхал Сома, и в голосе его слышались скрытые слезы, — за сторонку родимую билась в ставке с иноземным самцом, да весь дух и отдала. Уж мы и так, и так, аж Лукиничну колдовать позвали — а того гляди… — он не договорил, чувствовалось, что и вымолвить боится, о чем подумалось.

— Мы с Сомычем ее еще птенцом поймали на Соколиной горе, — сказал Никита. — Растили, учили… Смышленая — таких и не сыщешь, прямо, человек. В лицо знает нас, на голос откликается, все понимает, что говорим. Она не могла не победить, — продолжил он по-французски, — я ее Вассианой назвал, в честь тебя…

Княгиня вскинула на Никиту удивленный взгляд. Он слегка покраснел от смущения, но глаз не отвел.

— Дай-ка мне поглядеть, — попросила Вассиану Сомыча, — может, помогу чем.

Старый финн осторожно передал птицу княгине. Соколиха лежала, не двигаясь, закрыв глаза. Она была вся горячая и дрожала. Потом открыла глаза, подернутые пеленой слез и грустно посмотрела на княгиню, как будто прощалась.

— Что ж, коли в честь меня назвал, то мне и спасать, — решила Вассиана. — Гарсиа! Поди в мою горницу и принеси мне лекарство из янтарного ларчика. Ты знаешь, какое.

— Но, госпожа, — поклонился непонятно когда появившийся на дорожке испанец, — лекарство то предназначено…

— Иди, — настойчиво прервала его Вассиана. — Мне помнится, тебе не терпелось поучаствовать. Вот и поучаствуй теперь.

— Слушаюсь, госпожа. — Гарсиа быстро пошел по направлению к дому.

— Сейчас все будет хорошо, милая моя, — Вассиана присела на скамейку, держа соколиху меж ладоней.

Вскоре вернулся капитан де Армес. Он принес небольшой флакон красного венецианского стекла, в котором мерцала густая темно-лиловая жидкость. Вассиана взяла флакон из его рук.

— Ну, голуба моя, раскрой клювик, раскрой… — попросила она соколиху. — Сейчас мы выпьем — вот так. И силы к нам вернуться, и крылышко срастется…

— Что это ты даешь ей? — спросил с удивлением смотревший на нее Никита.

— То же, что и брату твоему, когда он был при смерти, — ответила гречанка. — Слезы лекаря моего, карфагенского пифона. По ночам он плачет, тоскуя о карфагенском оазисе, где вырос, и который давно уже превратился в пустыню, так как его разрушили римляне. Слезы пифона — древний эликсир жизни. Он убивает смерть. А еще он помогает тем, кого сама жизнь превращает в пустыню.

Несколько капель из флакона упали на крыло соколихи. Она перестала дрожать и скоро задремала на руках у Вассианы.

— Будет жить? Будет, госпожа? — взволнованно спрашивал Сомыч, заглядывая Вассиане через плечо.

— Будет, будет, — успокоила его княгиня. — Иди, Сома, подготовь для своей красавицы клетку, а я пока ее подержу. Скоро ей полегчает. Веришь?

— Как не верить! — изумлялся Сомыч. Не теряя времени, он поспешил исполнить приказание княгини.

— Вы тоже свободны, капитан де Армес, отнесите лекарство на место, — гречанка передала де Армесу флакон. Молча поклонившись, Гарсиа ушел.

Вассиана с Никитой остались вдвоем. Князь Ухтомский некоторое время безмолвно наблюдал за ней, потом присел на скамейку рядом.

— Ты нянчишься с ней как с младенцем, — сказал он с улыбкой. — Странно, почему у тебя нет детей, тебе бы пошло качать на руках малыша…

— Да, наверное, пошло бы, — тихо согласилась княгиня, не поднимая лица, — да не пришлось…

Он молча положил руку на ее колено. Совсем рядом, над своей шеей, она почувствовала его взволнованное дыхание. Слова готовы были сорваться с его губ — и она знала наперед, что это были за слова.

— Не говори, — горячо прошептала Вассиана, повернувшись, — не говори ничего. Все знаю, что хочешь сказать. И потому молю — не надо. Чтоб не пришлось мне отвечать тебе. Ведь правду сказать не могу, и не хочу, чтобы ложь стояла между нами…

Его лицо было совсем близко, каждой клеточкой кожи она чувствовала томивший его жар, зажигавший и ее сердце. Его губы почти касались ее губ.

— Нет, нет… — она отстранилась, — нельзя нам. Пойми, не потому, что брату твоему верность храню, хотя был он всегда добр ко мне и зла от меня не заслужил. А потому… — она запнулась на мгновение, переводя дух, — что дорог ты мне, Никита…

Признание вырвалось помимо воли княгини, и тут же на бледных щеках ее проступили красноватые пятна. Длинные темные ресницы взволнованно дрогнули.

— Мне лицо твое дорого, каждая линия тела, руки, голос, но нет… От того, что дорог, потому и говорю — не надо. Знаю я, что затянет тебя пагубная страсть. Не меня погубишь, обо мне речи нет, с меня как с гуся вода — не в первый раз. Себя погубишь… И не княжеский гнев страшен, куда пуще опасность есть…

— Мне не жить без тебя… — слова как вздох сорвались с губ его и камнем упали ей на грудь, сдавив мукой сердце.

— Но и со мной не жить, — едва слышно ответила она, тщетно стараясь скрыть горечь своих слов. — Ты и вообразить себе не можешь… Не поверил бы никогда, но так и есть: не хозяйка я себе самой, раба еще бесправней твоих холопов. Мне все позволено ради корысти, и ничего — ради сердца.

— Что ты говоришь? Не понимаю я, о чем ты? — Никита обнял ее за плечи, хотел прижать ее голову к своей груди, но она опять отстранилась.

— Оженишься ты, Никита, — быстро продолжала она, — забудешь меня. Жена нарожает тебе детей — будешь счастлив. Все пойдет добрым путем…

— Нет, не женюсь, — вздохнув, ответил он. — Коли моя воля какое значение будет иметь — ни за что. Ты о Лизке Шереметевой не думай. Это еще когда покойная Наталья Кирилловна жива была, сговорились они с моим отцом. Она сама ведь в девичестве Шереметева. А я мамки своей не помню, померла рано. Я один у отца был. Вот Наталья Кирилловна и порадела обо мне. Своих-то сыновей она для царевен по-знатней берегла, чтоб от Рюриковичей — не меньше. А мне тогда лет двенадцать было. Я Лизки Шереметевой в глаза не видал. Не знаю даже, хороша ли собой. Пока в сердце покой был, так и не думал об этом. Все так живут: как родители скажут — так тому и быть. Пошел бы под венец, что сделаешь? Да тут отец помер, война одна-другая, все откладывали сватовство. Теперь только понимаю, для чего Господь возвел все препятствия на том пути: чтобы я тебя встретил. Коли Алексей Петрович настаивать не станет, то лучше уж один останусь. Если же станет сватов к Шереметевой посылать — в монахи уйду, другого пути избежать свадьбы нет. Грех, порой, Вассиана, великий я на душу беру, не простит мне Господь — брату своему добра не желаю, чтоб овдовела ты хочу…

— А Стеша? Утешает тебя? — спросила княгиня, отводя взгляд.

— Ты никак меня к дворовой ревнуешь? — рассмеялся Никита. — Но это же смешно, ты с тетки-то Емельяны сумасбродной пример не бери…

Княгиня снова повернула к нему лицо, и он замолчал, очарованный. Он вдруг увидел, что глаза у Вассианы не синие, как он привык и любил их такими. Зародившись где-то в темно-синей глубине ее глаз, яркий зеленоватый огонь поднимался и разрастался, вспыхивая золотыми искрами, и цвет их теперь напоминал зеленоватые воды моря, мерцающие в бликах солнечного предгрозья. Казалось, спала пелена с ее души, глаза ее просветлели, засияли, как расплавленное золото.

— На самом деле, это даже более смешно, чем ты можешь себе вообразить, — сказала она мягко, не отводя взгляда. — Но обещай мне, я прошу, что больше не позовешь Стешку…

— Обещаю, — быстро согласился Никита. — Только и ты мне скажи о Гарсиа…

— А ты меня ревнуешь к капитану? Он — всего лишь слуга, — ответила, улыбнувшись Вассиана. — Он не чувствует и половины того, что чувствуешв ты…

— Как это так? — удивился Никита.

— Да так. Им владеет одна-единственная страсть, но лично ко мне она имеет лишь косвенное отношение, женщина тут не соперница…

— Мне кажется сейчас, что ты другая, — сказал Никита, рассматривая ее лицо и ласково прикасаясь к расшитым золотом рукавам ее одежды, — что я не знал тебя такой…

— Другой я тебе не нравлюсь? — спросила его Вассиана.

— Ты мне любой понравишься, — с подкупающей честностью ответил он. — Если бы я увидал тебя такой лет шесть назад в Риме, я бы сразу голову потерял…

— Сколько тебе лет, Никита?

— Двадцать семь. Мало?

Белая соколиха, встрепенувшись, подняла головку на руках у Вассианы и пошевелила разбитым крылом. Княгиня осторожно разжала руки — взмахнув крыльями, соколиха взлетела, и описав круг над их головами, села Никите на плечо.

— Волшебница, волшебница! Как ты сделала это? — В порыве восторга забыв о приличиях, Никита легко подхватил Вассиану на руки и покружил ее.

В волнении она вдруг сказала по-итальянски, трогая его жесткие темные волосы тонкими бледными пальцами, унизанными алмазными перстнями:

— Perche e cosi, сага mia. Ti amo pero…

Он остановился. Никогда прежде она не говорила по-итальянски. И в Риме и в Московии, сколько он знал ее, он слышал от нее помимо русского только французский и греческий.

— Нет, ты все-таки другая, — он осторожно опустил ее на землю. — Ты была когда-то другой, — догадался он. — Неужто смерть отца так изменила тебя?

— Да, смерть, только… — она запнулась.

— Мне все равно, — горячо продолжал он. — Ты ведь сказала, что любишь меня. Я тоже…

— Молчи, — опомнившись, Вассиана закрыла ему ладонью рот. — Только ничего не говори, молю. Не говори об этом. Скажи мне лучше, — она поспешила перевести разговор на другую тему, — много ли в Москве злачных мест?

— Злачных мест? — переспросил Никита слегка удивленно. — А тебе зачем?

— Ты мне ответь, а я тебе скажу, свет мой, зачем это нужно. Обязательно скажу, ведь неспроста спрашиваю. Курят ли персидскую траву в Москве, гонят ли где вино не по закону? — продолжала допытываться Вассиана.

— Есть такие места, конечно, — пожал плечами Никита. — То, что у вас персидской называют, у нас «толченым яблочным листом» кличут. Или китайским порошком. Иноземцы у себя в гостиных дворах держат, сами дым ядовитый нюхают. Только люди благочестивые туда не ходят. Лукинична сказывает, что семена мака бес посеял на могиле блудницы. Впитавши от разлагающегося тела ее, семена адские произвели траву с кровавыми цветами, а бес научил ее употреблению людей, которые сами того не зная, в державу дьяволу отдаются. Что касается винокурения, то многие люди для себя его варят. Ну, а коли у кого своего вина нет, в кабак царский сходить можно. То места такие, что иные ярыги пропивают даже кафтаны и белье нательное — голыми выходят. Правда, государь наш Иоанн Васильевич вина на дух не переносит, пьянства чрезмерного терпеть не может. Во всей Москве вино употреблять запретил накрепко, а кому невмочь — на холмы пригородные, в кабаки бежать должен. Место сие так и называется: Наливки, наливают всем страждущим. Но и там у кабаков царь стражу повелел поставить, чтобы женщин и отроков в заведения бесовские не пускали. Только никак не возьму я в толк, Вассиана, зачем тебе знать такое?

— А скажи мне Никита Романович, — спросила его Вассиана, — что ты о брате своем, князе Андрее Андомском думаешь? Как избавляться от домогательств его на наследство опозоренное собираешься?

— На то воля государева, — уверенно ответил Никита. — Государь молвил слово, кто победит в соколиной ставке, тому и победу присудит. Я верю, что не обидит государь ни монастырь Кирилловский, ни дом наш княжеский…

— А если государь мнение переменит? Тогда что? Смиритесь? За правое дело как постоите?

Никита промолчал.

— Молчишь, вот, — продолжала Вассиана, — а я скажу тебе, готовить надобно государю решение его, а не всецело на волю его полагаться. Самим плошать нельзя. Андрюшке ловушку подстроить следует, чтобы с головой угодил туда, да во мнении государя сам себя замарал. Вот что делать надобно. Да немедля. Не понимаешь?

— Нет пока.

— Высмеять его надобно. Да не своими, чужими руками подвести, чтоб не заподозрил никто. А когда ослабеет расположение государя к нему, тогда и нанести удар, да тоже скрытно. Вот и избавитесь навеки от угрозы со стороны его. Исчезнет — забудете, как и звали.

— Считаешь ты, что по-божески так поступать? — усомнился Никита.

— Не по-божески, — согласилась с ним княгиня. — А монастырское достояние воровать, девку честную в монастырь спровадить обманом, да у братьев родимых кров и хлеб отнимать при помощи клеветы — это по-божески? Не молитвой ли решил ты остановить его? Не выйдет. Помяни мое слово. Гордыня властвует над ним. В раздоре он давно уже и с Господом, и с ангелом своим — хранителем.

— Для чего ж тебе тогда китайский порошок понадобился?

— Не порошок. Хочу я, чтобы подыскал ты в местах тех человека для меня, которому деньги нужны, который ради них на все готов пойти. И желательно, чтоб дочка у него была. Если ж нет, подберем красавицу, да за дочку выдадим. Хорошо бы, чтоб человек тот пришлый был, не московский, чтобы не знал его никто. Только сам ты не ходи. Не гоже князю Ухтомскому по кабакам слоняться. Ты о человеке таком узнай. А там, думаю, свена нашего пошлем. Он смышлен в таких делах, в Москве не бывал, в лицо его никто не признает. Столкуется тут и подстроим Андрюшке западню.

— Не знаю… Не нравится мне задумка твоя, — опустив голову, Никита вяло сбивал носком сапога землю у скамейки. — По мне, лучше уж в честном бою — кто кого.

— Лоб расшибить с наскоку, ума много не надобно, — возразила ему Вассиана, — а вот хитростью одолеть соперника, тут еще попотеть нужно. Ты подумай, Никита, да завтра же, коли согласен, такого человека присмотри.

— Государь, — на дорожке появился запыхавшийся Сома, — князь Алексей Петрович кличут, к Юсуфу ехать пора. Дайте-ка красавицу мою заберу… Смотри, перья опять распушила! — воскликнул он радостно.

— Бери ее, — Никита передал ему птицу, — скажи князю Алексею, сейчас иду.

Сомыч, посадив соколиху на руку, заспешил к дому. За ним, молча, не попрощавшись с княгиней, пошел и Никита. Вассиана, встав со скамьи, смотрела ему вслед. Он не оглянулся.

* * *

Больше трех веков назад честолюбивый полководец Ногай, один из племянников Батыя, хитростью устранив своих соперников, основал новую орду, простиравшуюся от южно-русских степей до самого Цареграда. Из Ногайской орды от темника Тамерланова Эдигы вел свой род князь Юсуф, пятый сын ногайского Мусы-мурзы, младший брат князя Кутума, владевшего Прикаспийскими степями от Яика до Кумы и имевшего немалую дружбу с русскими правителями… Сам Юсуф и младший брат его Шейдяк не раз участвовали в походах великого князя Василия, отца Иоанна. Да и под рукой самого Иоанна отличились особыми победами в войнах против Казанского ханства и Османской империи, чем снискали расположение государево и славу в народе.

Юсуф-мурза, сын татарского бея, был уже не молод. Но осанку, несмотря на годы, сохранил властную и горделивую. Широкое лицо его с маленькими, впалыми, но очень подвижными и проницательными глазами испещрили морщины, но в густых и жестких волосах, заплетенных по татарскому обычаю в множество косичек, седины пока не встречалось. Роста мурза был среднего и коренаст.

В последнее время он старался как можно меньше показываться на людях. Гостей не принимал. Но для сына старинного друга своего князя Петра Ивановича Белозерского, мурза сделал исключение, и даже решил встретить Алексея Петровича в своем московском доме, покинув на время убежище, где скрывался от лиходеев.

Дом Юсуфа располагался в недавно отстроенной части Москвы, называемой Царь-город, где теперь в основном селилась знать, так как за кремлевской стеной места всем не хватало. Находился он на самом берегу Неглинной, недалеко от шведских Гостиных рядов и царского конюшенного двора, и отстроен был в форме большой татарской юрты с мусульманскими башенками.

Встречать князя Алексея Петровича, как гостя почетного и знатного, Юсуф выслал к самым воротам усадьбы своего сына Ибрагима. В его сопровождении князья Белозерский и Ухтомский проскакали через двор и остановились перед крыльцом. На крыльце их уже ждал сам хозяин. Сняв шапки и облобызавшись с Юсуфом, князья прошли в дом. На всем пути их через переднюю и сени расставленные хозяином слуги приветствовали их поклонами до земли.

— Как поживаешь, Юсуф? Чай, не тужишь? — спросил князь Алексей Петрович, опорожнив преподнесенную хозяином серебряную чарку водки, на которой были выгравированы слова: «Чарка добра человеку, пей из нее на здравие, хваля Бога».

Поклонившись гостям, родовитый татарин пригласил их к обильно накрытому столу:

— Прошу, други дорогие, толстотрапезной гостьбе моей уважение выказать. Усаживайтесь поудобнее, — предложил он князьям самые почетные места в доме: под появившимися недавно, после крещения сыновей, православными образами. Сам же с Ибрагимом уселся по правую руку от гостей.

— Жил-то я, не тужил, верно молвил ты, князюш-ка, — ответил он Алексею, — покуда лихо не приключилось. Ты вот угощайся, чай, давно старого Юсуфа не навещал, все в делах государевых, в разъездах. И ты, Никита, не скромничай. Ибрагим, поухаживай за гостем. Финики, изюм у нас, пастила из калины. Побаловать хочу вас утощеньицем с берегов Волги. Знаете, что это? — хитро прищурившись, он указал на золотистое кушанье в серебряном судке, украшенном финифтью. — А? То-то. Арбуз в патоке с перцем, имбирем, корицей и мускатом — пальчики оближешь. Тут вот и красный взвар из винных ягод. Икорка с Каспия, свежая, зернистая из белорыбицы, с уксусом, перцем да лучком, искрошенным мелко. Под вино боярское, на травах да на корице настоянное, да с лимонной корочкой — радость одна. Пейте, ешьте, сейчас чарки-то снова нальют…

— Что ж, — князь Алексей Петрович поднялся из-за стола с чаркой вина в руке, — надобно выпить за здравие государя нашего, Иоанна Васильевича. Многие лета ему! — и опустошив чарку до дна и поднял ее над головой обернув вверх дном: пуста. Все присутствующие за столом стоя последовали его примеру.

— Мы тебе подарки привезли с Белоозера, — сообщил, опустив чарку, татарину Никита. — Кружева там, материи разные, блюда серебряные…

— Благодарствую, — поклонился мурза, — я вас тоже с пустыми руками не отпущу: рыбки вам каспийской да икры наготовил. Будете довольны…

— Так что же приключилось, Юсуф? — спросил его Алексей Петрович, закусывая водку каспийской икрой.

— Духи злые одолели, прохода не дают, — ответил татарин, руками подхватывая из судка мелкие кусочки арбуза и отправляя их в рот. — Смертушки моей жаждут. Как ко сну отхожу, свечи затушу — все иноземец тот треклятый как живой передо мной стоит, все смотрит, смотрит глазами своими неподвижными, уж слуг позову — исчезнет. А утром глаза-то открою — опять он. Губами так шевелит, сказать будто что-то хочет. И ведь дня не пропустит — каждый день Божий является о себе напомнить. Вот подвела ж меня нечистая столько годов назад на шляхе с ним столкнуться. Кабы ж знать наперед — за версту бы объехал. Сдался он мне со всеми его побрякушками бесценными! Да молодой был, шальной. Сотворил дело, вот и кувыркаюсь теперь. А ведь кто таков был тот иноземец — до сих пор не знаю. Он вот придет ко мне во сне, а я его спрашиваю: мол, хоть скажи, как звать тебя — молчит. Но вижу, по лицу его белому вижу — неприкаянная душа, большой грех на нем. На мне большой, что жизни его лишил в шутку, но и на нем немалый, тяжкий грех. Иногда даже думаю, может, сам Аллах руку мою направил. Или шайтан слугу своего к себе призвал с моей помощью. Замучил он меня — спасу нет от мертвого ока.

— А тут еще, дозволь, отец, сказать, — вступил в разговор Ибрагим, — слухи по Москве поползли, что люди некие, собой оборванцы, по Москве шастают, да о деле том давешнем расспрашивают. Я бы и не поверил сам, что кого-то немец тот давнишний волнует, так по большому секрету скажу, — Ибрагимка перешел на шепот и перегнулся через стол: — Слух дошел, что могилу иноземца того недавно разрыли и все содержимое вытащили. Я не поверил: ну, брешут, чего у нас народ не скажет. Поехал, поглядел: верно, пустая яма. Все, что осталось от немца того, — кусок плаща истлевший. Я отцу показал, говорит, да, в этот плащ, материи не нашенской, был иноземец одет.

Юсуф, покусывая финик, в подтверждение слов сына закивал головой.

— Я тогда решил за лиходеями проследить, — продолжал Ибрагим, — разузнал у смердов да нищих, где их чаще всего встречают. Пошел. Оделся бедно, чтоб не узнали. А то доложат государю, что Ибрагим Юсупов по кабакам ошивается, оправдывайся тогда. И вправду встретил двоих. Лица у них перекошенные, не перекошенные, но не человеческие какие-то, остывшие, белые-пребелые, ни кровинки в них. Одним словом, краше в гроб кладут. Худые, тощие даже, но шустрые, быстро двигаются и поворачиваются — не нам чета. Глазом моргнешь — а он от тебя уже шагов на тридцать упорхнул.

Ну, побегал я за ними. Да надо ж, чтоб еще и не заметили, а они зоркие — все вокруг примечают. Туда-сюда — везде нос сунут. И еще заметил я — не пахнут ничем. Ну, не к столу сказано будет, от простого смерда, а они явно не из благородных, все чем-то несет — то водкой, то квасом, то луком, то потом, или уж на крайний случай вениками березовыми после бани. А от них — ну, ничего. Только, как приблизишься, холодком по телу тянет. Я как лица-то их увидал, сразу отцовы рассказы про немца, который ему по ночам является, вспомнил. Я сам-то его, Бог миловал, не видел. Но полагаю, что лицо у него такое же. Недобрые люди, грешники — одно слово.

Взгляда их перехватить мне не удалось, смотрят как-то все больше в землю, к небу головы не поднимают, уж как вокруг все разумеют — не знаю, но, думаю, коли и есть у них душа, то все черно на ней. Но проследить не получилось. Видать, почувствовали: так шаги ускорили, прям по воздуху полетели, да и растворились в темноте…

Вот какая тревога у нас, князь. Жили-поживали спокойно сколько лет, а тут уж годов пять снова покой потеряли. Отца не знаю как уберечь. Вроде, и не угрожает никто, а. опасность нутром чую, идут по следу, душу выматывают, здоровье отнимают, всю силушку жизненную изведут — а потом и приговорят. Чую это, князь. Как быть, не знаю.

— А не похожи ли те двое, которых ты в кабаке видал, на пленных ляхов, или еще иноземцев каких? — спросил озадаченно Никита.

— Так я что говорю? — взволнованно отвечал Ибрагим. — Хоть и одеты потрепанно, да не нашенское на них все. Да и по всему видать — иноземцы. Немцы явные, на персов или китайцев не похожи.

— Напасть, говоришь, не попытались ни разу? — поинтересовался Алексей Петрович.

— Нет, — ответил Юсуф, — а зачем им? У них, видно, цель другая, колдовская, темная. Ты лучше моего схизматиков знаешь. Им извести человека надобно, чтоб сам концы отдал, чтоб прятался, боялся, сна лишился. А коли устоит жертва — тогда, знамо дело, других мастеров позовут… Тсс! — Юсуф насторожился. — Показалось мне, или в самом деле ходит кто под окном? Ибрагим, посмотри.

Молодой князь Юсупов поднялся из-за стола и подошел к большому окну, отставил в сторону обитую красной парчой втулку, закрывавшую окно изнутри, глянул наружу сквозь мутные слюдяные разводы.

— Да вроде, нет никого, батя, — успокоил он отца. — Ворона что ли пролетела…

Ибрагим поставил втулку на место и вернулся за стол.

— Я вот что думаю, Юсуф, — произнес задумчиво Алексей Петрович. — У меня перед отъездом в Москву на Белоозере такой же странный случай был. Княгиня в лесу на каких-то оборванцев наткнулась. Они так же быстро исчезли, как в воздухе растворились. Одного только моему человеку схватить удалось. По описанию похож на тех, про кого Ибрагим только что рассказывал. Так его на глазах всей моей дворни чудным способом убили, никто и не видал, откуда кинжал кинули. А Геласий, иеромонах Кирилловой обители, брат мой, кстати просил кланяться тебе и сыновьям твоим и передать, что неустанно молится за вас…

Юсуф в знак благодарности кивнул головой.

— Так вот, говорил мне Геласий, что встречали местные в округе немало таких людишек сомнительных. Я своих дворовых послал поразузнать. Только решили мы, что беглые какие бродяги по лесам рыщут. Может, из Литвы или империи Римской опять перебежчики от ига тамошнего к нам пришли и место осесть ищут, может беглые полоняне кого из бояр.

— Вот и мы так думали сперва, — ответил ему Юсуф. — Покуда Ибрагимка сам не увидал, что к чему. Скажи мне, князь, кому нужда есть труп двадцатилетней давности из земли вытаскивать? Нет, неспроста тут все. Опасность и вокруг твоего дома бродит. Так что на Белое Озеро скорей воротайся. Мало ли что… Как там камни-то треклятые, лежат в ризнице?

— Да лежат пока, — пожал плечами Никита, — никак в разум не возьму, кому они сдались?

— А ты сам-то клад тот видал? — спросил его Юсуф.

— Нет, — ответил князь Ухтомский, — случая не было. Да и чего любопытствовать зря на чужое…

— Я тебе скажу, Никита, — понизив голос, сказал, перегнувшись к нему через стол Юсуф. — Такой красотищи не то, что на Руси нашей матушке, в Персии и в Византии не видали. Ничего удивительного нет, что столько народу разум от нее потеряло. Я вот никому прежде не говорил, и тебе Ибрагимка, тоже, — обратился он к сыну, — а вот теперь скажу и покажу даже. Оставил я из того ларца себе на память да сынам на наследство один перстенек. Он, веришь ли мне, князь, один на все твое имущество потянет. Я Ибрагимке его, помирая, отдам, так век беды знать не будет. Вот покажу сейчас, сами все уразумеете.

Юсуф встал из-за стола и подошел к небольшому сундучку, обитому начищенными медными пластинами.

— Ибрагимка, посвети, — позвал он сына. Молодой князь подошел со свечой к отцу. Юсуф погремел ключами, нашел наконец нужный, открыл сундук. В комнате царила мертвая тишина. Гости перестали есть, слуги не приносили новых блюд. Только случайно залетевший мотылек трепыхал крылышками у свечи, вот-вот опалится.

— Летел бы ты, милый, подальше, — отогнал его Никита. — Что лезть на рожон?

Наконец, покопавшись в сундуке, Юсуф достал небольшую золоченую шкатулку, украшенную фигурками диковинных зверьков. Снова порылся в сундуке — из укромного места извлек небольшой ключик, осторожно открыл шкатулку.

— Вот, схоронил я тут, — показал он сперва Ибрагиму, — подарки, коими меня за службу государь мой Василий в молодые годы жаловал, чтоб ты знал. Вот солоница и перечница серебряные, вот орех индийский золоченый, чтоб доброе вино из него пить, вот рог, оправленный в серебро, а вот сосуды для питья в виде челнока и коня боевого, друга моего походного, с росписью, что ратные труды наши отображает. Все здесь берегу. И ты береги, Ибрагимка, коли что приключится со мной. Помни, что честь рода нашего и в наградах государевых тоже воплощение имела. Ну, а вот о чем говорил только что тебе, князь, — обернулся он к Никите, доставая с самого дна шкатулки небольшую бархатную коробочку.

— Вот он, красавец мой, — Юсуф открыл шкатулку. — Черный сапфир цвета чистейшего и прозрачности небывалой. Это я, наследник Эдигы, слуги Тамерланова, знавшего в камнях толк, тебе говорю. И усыпан весь розовыми и белыми алмазами. Да за такой камень сам великий Батый полцарства бы не пожалел. Потому что цена ему не полцарства, а царство целое…

Полржив перстень на ладонь, Юсуф любовался сапфиром, таинственно мерцающим в блеклом свете фонаря.

— А золото какое тут…

Ни Ибрагим, стоявший рядом с отцом, ни гости татарского мурзы, зачарованные красотой камня, не смели произнести ни слова. Вдруг небольшая вспышка отвлекла их внимание — мотылек все-таки попал крыльями в огонь и, вспыхнув, сгорел в одно мгновение.

— Вот, бедолага… — но не успел князь Ухтомский, нарушив молчание, закончить фразу, как втулка, закрывавшее красное окно, зашаталась и с глухим стуком упала на пол. Свечи стали гореть ярче и светлее, словно неведомая сила добавила огня в их пламя, оно стало краснеть на глазах. Послышался отдаленный шорох то ли шагов, то ли едва различимых голосов. Камень в руке остолбеневшего Юсуфа вдруг вспыхнул изнутри темно-багровым, кровавым светом. И тут же железный крест в окне, на котором крепилась слюда, вместе со всеми жердочками и шнурочками, которые ее поддерживали, с силой вылетел прочь и грохнулся на пол. Из открытого окна потянуло солоноватым морским бризом.

Схватившись за ножи, князья вскочили со своих мест, не понимая, что происходит. Свечи погасли, и темноту разорвал человеческий крик:

— А-а…!

Глухой удар об пол, будто тело упало.

— Свет! Свет сюда! — закричал что есть мочи Ибрагим.

Когда дворовые, прибежавшие на его зов, осветили фонарями да светцами сени, все увидели лежащего на полу, застеленном по восточному обычаю коврами, старого Юсуфа. В спине его торчал кинжал, кровь огромными темно-бурыми пятнами окрашивала золотистый шелк халата. В руке он все еще сжимал злополучный камень. И на глазах всех собравшихся сапфир вдруг исчез из его руки, словно растворился в ней…

— Отец! — Ибрагим в отчаянии склонился над ним.

Князь Алексей и Никита кинулись во двор.

Здесь уже смеркалось. Над Неглинной плыл прозрачный летний туман, предвестник завтрашней жары, вокруг все было тихо и спокойно — никого. Алексей и Никита переглянулись, оба подумали о Белом Озере, и сердце их сжала тревога.

Тем временем подоспевшие знахари и травники колдовали над мурзой. Он был еще жив. Князь Алексей послал бить челом государю, чтобы прислал ученого лекаря к Юсуфу. Никита, вернувшись в сени, подошел к столу и взял кинжал, только что извлеченный из тела Юсуфа.

Точно такой же он держал в руках на Белом озере, когда был убит пленный лях. Все то же слегка искривленное по-итальянски лезвие, обагренное кровью, та же рукоятка из черного агата с вензелем на ней: латинские буквы С и В и пересекающая их латинская V — знак победы.

«Что за дьявольщина!» — подумал князь.

Вскоре прибыл посланный государем лекарь-итальянец. Он осмотрел мурзу, предложил пустить ему кровь.

— Хватит уже, — отказался Ибрагим. — И так достаточно вытекло.

Когда лекарь выходил, Никита спросил его по-итальянски, чтобы никто третий не понял:

— Не знаете ли вы, синьор, что мог бы означать вот такой вот вензель на рукоятке? — он показал доктору кинжал.

— Откуда он у вас? — изумился врач. — Синьор Юсуф был поражен именно этим кинжалом?

— Да, именно этим, — подтвердил Никита, — это оружие итальянцев. Потому я и спрашиваю, не встречали ли вы где-либо у себя на родине подобное сочетание букв?

— Как не встречал, — вздохнул лекарь. — Я родом из Флоренции, синьор, отец мой служил придворным медиком у герцога Джулиано Медичи. Таким вот кинжалом был заколот герцог Джулиано много лет назад. Вензель этот принадлежит лютым врагам дома Медичи — герцогам Романьи и Валентине де Борджа. Точнее, последнему герцогу из их фамилии, Чезаре де Борджа, герцогу Валентине. Почти полвека назад он был убит наемниками Медичи. Но, умирая, успел послать верного человека, который воткнул такой кинжал в спину его врага. Человеком этим была его единственная дочь, шестнадцатилетняя Джованна де Борджа. По крайней мере, так говорил мне потом отец. Одевшись мужчиной, она проникла во дворец и, улучив момент, когда герцог Джулиано остался один, нанесла удар. Ей удалось выйти из дворца незамеченной, несмотря на многочисленную охрану.

— А не слышали ли вы, чтобы кто-то из наследников рода де Борджа приезжал в Россию? — спросил его Никита. — Ведь вы, наверняка, знаете всех иностранцев, которые здесь бывают?

— У рода де Борджа нет наследников, — обескуражил его своим ответом врачу. — По крайней мере, по прямой линии от Чезаре де Борджа и его отца Родриго. Я не считаю детей сестры Чезаре Лукреции, они принадлежат теперь к другой фамилии и к делам деда своего и дяди отношения не имели и не имеют. У брата Чезаре Джованни, если мне не изменяет память, не было законных детей, у Чезаре тоже — кроме Джованны. А незаконных кто же знает?

— А что стало с Джованной? — осторожно спросил Никита, предчувствуя ответ.

— Герцогиня Джованна де Борджа, — грустно ответил итальянец, — уже почти тридцать лет как мертва. Медичи отомстили ей за гибель герцога Джулиано отравленным кинжалом. Но, признаюсь, жаль. Это была прекраснейшая из женщин Италии, вообще щедрой на красоту. Я как-то видел в годы своей молодости, как она проезжала по Риму верхом на лошади. Ее сопровождал граф де Монтероссо и пышная свита. Помню, она посмотрела на меня. Глаза у нее были чудные, иссиня-зеленоватые, как волны моря, а волосы рыжие, что хвост лисицы. Не зря называли ее «римской лисицей». Жаль…

— Иссиня-зеленоватые, как волны моря… — задумчиво повторил за ним Никита. Он вдруг вспомнил о Вассиане.

— За родом Борджа шла дурная слава, — продолжил итальянец, — я и ума не приложу, как этот кинжал мог оказаться здесь, в Московии. Но слышал я, что с герцогиней де Борджа уже после смерти ее приключилось страшное событие. Ее похитил дьявол. Ее и людей, что были с ней на золотой галере де Борджа. Ее даже не успели похоронить. Так говорили. Не успокоилась душа ее, бродит по свету неприкаянная, не принял ее к себе Господь, — итальянец окрестил себя знамением на латинский лад. — А граф де Монтероссо, тот и вовсе после ее смерти рассудка лишился. Украл сокровища папы Александра VI, отца Чезаре, да и сгинул с ними где-то в Польше. Говорят, убили его там за них иезуиты.

— А не знаете ли вы, синьор, — спросил его слегка охрипшим от волнения голосом Никита, — не было ли среди сокровищ де Борджа ожерелья из рубинов величиной с кулак да, например, перстня с черным сапфиром…

— Откуда ж мне знать, — снова улыбнулся итальянец. — Я в тот ларец, Господь миловал, не заглядывал. Но точно знаю, что де Борджа рубины весьма жаловали. Это их фамильный камень был. Так что, можно предположить, что именно рубины, цены, видать, немалой, в том ларце как раз и лежали. Что бы иначе папы наши да епископы по всей Европе за тем ларцом гонялись? Только простите меня, принц, — итальянец церемонно поклонился, — мне к государю торопиться надо, о здоровье синьора Юсуфа доложить. Да, вот чудеса… — он еще раз взглянул на кинжал, который Никита держал в руках и, надев шляпу, пошел к своему экипажу, озадаченно покачивая головой.

«Да и впрямь чудеса, — подумал про себя Никита. — Значит, рубины тот иноземец вез не свои, рубины де Борджа. А сам он, похоже, тот самый граф и есть, который герцогиню де Борджа в Риме сопровождал, а потом ее драгоценности украл.».

Погруженный в свои мысли, Никита вернулся в дом, положил кинжал на стол в сенях и пошел проведать Юсуфа.

Тот лежал в бреду, без памяти. Войдя в спальню мурзы, князь вдруг почувствовал, что кто-то стоит за его спиной. Никита резко обернулся. Черная тень метнулась в сени. Вспомнив о кинжале, Ухтомский бросился туда, но опоздал. Как он и ожидал, кинжал со стола исчез, свет в сенях снова погас, а из раскрытого окна тянуло солоноватым морским бризом.

На крыльце князь Алексей прощался с Ибрагимом. Несмотря на горе, постигшее его, молодой Юсупов старался держаться твердо, даже вспомнил об обещанной рыбе да икре с Каспия и приказал слугам погрузить на повозку гостинцы и везти к дому князей Шелешпанских. Алексей Петрович троекратно расцеловался с Ибрагимом. Тот низко поклонился князю.

— Ты уж, Ибрагим, если что — сразу к нам посылай. Что бы у тебя по жизни ни вышло, всегда поможем. За отца молись, даст Бог — полегчает. А мы подумаем, я с княгиней своей посоветуюсь, может, еще какое лекарство добудем. Она у меня по делам врачевания искусна.

— Благодарю, Алексей Петрович, — насилу выдавил из себя улыбку Ибрагим.

— Здоров сам будь, Ибрагимка, — Никита обнял своего сверстника на прощание. — Чай, свидимся еще. Печальная гостьба у нас вышла. Да ты не кручинься. Одолеем лиходеев-супостатов. Уж Юсуфа я им не прощу, итальянцам этим или ляхам поганым!

Сев на коней, в молчании двинулись к дому. О своем разговоре с итальянцем и о кинжале, который исчез у него на глазах, Никита решил пока никому не говорить, самому надо разобраться. А княгиню хорошо бы тихомолком о золотой галере расспросить, как она к ней попала. Но ответ на главные вопросы: кто был немец, убитый Юсуфом на московском шляхе, и что за сокровища хранятся в ризнице Кириллова монастыря, Никита теперь знал. Знал он также, что задерживаться в Москве надолго ему не стоит. Отец Геласий прав — беда грядет, и немалая. Надо бы завтра поутру подать челобитную государю, чтобы отпустил на Белое Озеро.

И пока ехали до дому, все никак не шли у него из памяти темно-синие глаза Вассианы, враз изменившиеся. У обычного человека такого и вообразить нельзя, чтоб естество так переменилось. Кто она? Не от нее ли идет лихо? Возникшие сомнения боролись в нем с любовью к гречанке и бесконечным доверием к ней, которое прежде существовало, а теперь дало трещину.

Однако дома их ждало еще одно неприятное известие. Царский гонец принес весть, что государь, подумав, постановил решить дело о владении белозерскими землями на судебном поединке, выбрав для того кулачный бой.

ГЛАВА 7. Поединок.

Покуда суровая блюстительница нравственности княгиня Емельяна Феодоровна занималась с ключником пересчетом добра в своих повалушах да амбарах на заднем дворе, в доме Шелешпанских, почувствовав временную свободу, развлекались как могли и молодые хозяева, и слуги.

Девушки устроили перед самым домом качание на досках: положили на бревно доску, по двое становились на нее и подпрыгивали, тем самым покачивая ее. Получалось, что то одна из них поднималась вверх, то другая.

Парни же в сторонке, выпросив хозяйский лук, соревновались в стрельбе, вместо цели водрузив на бочку войлочную шапку. Смеяться громко боялись — вдруг Емельяна Феодоровна услышит. Не миновать тогда грозы, пороть прикажет без разбора.

Сам же Афанасий Шелешпанский, вернувшись со службы, отдыхал в саду, забавляя себя пляской домашних шутов, правда, без музыкального сопровождения, так как веселую музыку Емельяна Феодоровна не поощряла. Тут же недалеко от него на скамейке, где еще недавно беседовали князь Ухтомский и княгиня Вассиана, восседала в окружении сенных девушек полнотелая, но бледная и вечно готовая заплакать Ирина Андреевна.

Князь Афанасий выпустил ее подышать свежим воздухом из покоев, ключ от которых он всегда держал при себе, пока другие мужчины, пусть даже и родственники, не имевшие права глядеть на его жену, уехали в гости. За спиной ее, покуда не село солнце, стояла холопка с раскрытым зонтиком. Затаив дыхание, слушала Ирина Андреевна сказки домашнего бахара и то охнет, то всплакнет, прикрыв глаза ширинкой из алого шелка с золотыми каймами да кисточками. А когда сказочник уставал и просил отдыха, княгиня, милостиво позволяя ему промочить горло ягодным медком, принималась за любимое свое занятие: примерять и перебирать драгоценности. То алмазные запястья примерит, то с самоцветами, то серьги-одинцы с яхонтами приложит, то двоичные с множеством искорок, то со вставленными жемчужинками, то без них, то перстенек с сердоликом, то монисто жемчужное. И все спрашивала девушек своих:

— Ну, как вам, нравится?

— Ой, нравится, матушка Ирина Андреевна, — восхищались те.

Украшать себя побрякушками Ирина Андреевна страсть как любила. Вся шея и грудь молодой княгини были увешаны множеством крестиков и образков в драгоценных оправах и с финифтью, рядами золотых цепей с искорками, да с узорчиками. Ирина Андреевна особо гордилась, что в приданое батюшка ее пожаловал семье Шелешпанских набитый доверху сундук жемчуга белого и такой же сундук жемчуга розового, цены немалой. Обмахиваясь широкими краями червчатых вошв из тонкого бархата, пристегнутых к рукавам летника из червчатой камки с серебряными и золотыми узорами и подолом из лазоревого атласа, она то и дело вздыхала и боязливо поглядывала в сторону хозяйственных построек — не появится ли оттуда грозная Емельяна Феодоровна?

Лицо княжны, набеленное пудрой и густо нарумяненное, покрылось испариной, и при каждом повороте головы пудра осыпалась на колени и широкие рукава летника. Зубы же были покрыты черным лаком по последней моде, зачернены также и белки глаз. Рядом с ней супруга князя Алексея Петровича, ожидавшая возвращения мужа в обществе двоюродной сестры, выглядела скромно и неинтересно.

Лица княгиня Вассиана не забеливала и не румянила столь ярко, белки глаз не чернила, да и зубы у нее оставались белыми, что считалось уж совсем неприличным, по понятиям московских щеголих. Одета также не по-татарски ярко: летник из материи сребротканой, а вошвы к нему черного бархата с расшитыми по нему серебряными узорами. И украшений немного.

— А, чай, побогаче нас будешь… — выговаривала сестрице Ирина Андреевна.

Сердобольная княгиня Шелешпанская попыталась было поучить свою отставшую от моды сестрицу, но византийская красавица усердия к советам ее не проявила, и княгиня оставила ее в покое. В обществе Ирины Андреевны и ее девушек Вассиана едва не умирала от скуки и даже обрадовалась, когда на дорожке, ведущей от хозяйственного двора в сад, появилась сгорбленная фигура Емельяны Феодоровны. Все развлечения тут же кончились. Девки, парни, шуты разбежались кто куда. Браниться Емельяна Феодоровна начала издалека, злобная татарская брань в ее сумбурной речи иногда перемежалась членораздельными словами:

— Ты погляди, матерь Божья, что устроили тут! Не знаете разве, что преподобный Ефрем говаривал: «Бес зовет нас гуслями, песнями, да свирелями!» В Кормчей записано митрополитом нашим Кириллом, чтоб изгонять из церкви, кто забавой время проводит да игрищами! Отступники! Что учинили — козлогла-сованием бесов призывать! А ты куда глядишь? — накинулась она на сына и со всего маху огрела его посохом по плечам. — Ты зачем Ирину на двор выпустил? И иноземку эту, еретичку, рядом с ней посадил, чтоб она развращала супружницу твою своими речами богохульными? С ума ты что ли спятил, Афонька? Женщина — гнездо ехидны, двенадцать раз нечистое существо, сколько можно тебя учить!

— Прости, виноват матушка, виноват, — жалобно застонал Афанасий, целуя сморщенную материнскую руку и заискивающе заглядывая ей в глаза.

— Пошла к себе, быстро! — грубо крикнул он на побелевшую пуще пудры своей княгиню Ирину и больно ударил ее плетью, едва не попав по лицу. Ирина закричала, запричитала, пала на колени, воздев руки к небу. Вассиана поддержала ее под руку:

— Вставай, я провожу тебя, — спокойно произнесла она, не обращая внимания на истошную татарскую брань Емельяны.

— Оставь ее! — в угоду матери прикрикнул на Вассиану Афанасий и тоже замахнулся плетью. Но не тут-то было. В то же мгновение между ним и княгиней Белозерской выросла молчаливая фигура капитана де Армеса, который недвусмысленно положил руку в черной бархатной перчатке на эфес своего длинного клинка.

Намерения его не оставляли сомнений, и Афанасий, опешив, отступил. Вассиана поспешила проводить Ирину Андреевну в ее покои. По дороге молодая княгиня Шелешпанская горько плакала, слезы текли из глаз, черны от краски, и мешались с белилами на лице. В покоях Ирины, в самой глубине дома, с окнами, выходящими на все тот же скотный двор, обнесенный высоким забором, Вассиана уложила сестрицу на скамью с невысоким приголовником, покрытую бархатными полавочниками и одеялом, подбитым соболиным мехом, которая служила Ирине постоянной кроватью, и вытерла шелковым платком слезы с ее лица.

— Ну, успокойся, успокойся, — уговаривала она Ирину вполголоса, — все уже прошло…

— Как бы не так, — сквозь рыдания проговорила та, — как я завидую тебе, Вассианочка, живешь ты с Алексеем Петровичем душа в душу. Он тебя не бьет. По всему видно, любит, заботится, совета спрашивает. Вот и защитника приставил, чтоб пальцем никто тронуть не смел. А мне старая карга эта Емельяна всю жизнь отравила, змея подколодная. Ведь если бы не она, по-другому бы ко мне и Афанасий относился. Вот, говорят, терпеть надобно, бабья доля такая, а у меня уж и мочи нет. Сведет она меня в могилу, ей одной Афанасий достанется.

— Афанасий твой сам хорош, его оправдывать не стоит, — возразила ей Вассиана. — Мне, конечно, облегчение, что Алексей мой осиротел рано да в разъездах часто бывает, меня с собой берет, нет нужды мне с престарелыми родственницами его дружбу особую водить. Но и будь я на твоем месте, терпеть бы не стала.

— А что бы ты сделала? — затаив дыхание, Ирина перестала плакать и приподнялась на скамье.

— Я бы отомстила им обоим. За себя и за детей своих. Чтоб не повадно было впредь.

— А как?

— Ну, ты сама подумай. Способов много разных есть…

— Я отравлю ее, — решительно заявила вдруг Ирина.

— А как ты яд достанешь, если не выходишь из дома никуда, и ни одного верного человека при тебе нет? — с сомнением покачала головой гречанка. — Попросишь кого из дворовых — выдадут тебя с потрохами. А если и получится: не дай Бог откроется потом! Сама знаешь, какая участь тебя ждет. Живьем в землю закопают, только голова торчать будет, а каждый прохожий будет опорожняться на тебя да поплевывать. На кого детей кинешь? Да если и не откроется — в вечном страхе жить счастья мало.

Гречанка помолчала. Ирина неотрывно смотрела на нее в напряженном ожидании.

— Ты донос на них напиши, — наконец промолвила Вассиана почти шепотом. — Голос жены, как голос холопа, всегда во внимание примут, если дело идет о злоумышлении на царскую особу, или на царевича малого тем паче. Царь ведь, знаешь наверное, нервической лихорадкой страдает, трясет его болезнь частенько. Вот и напиши, что свекровь твоя да муженек исцеление от недуга того знают, а сказать не хотят, вреда царю желают. Сама увидишь, что получится. Царь никак не поправится, не лечится недуг такой травками да примочками, а на что еще Емельяна твоя способна? Вот и избавишься от них обоих. Хозяйкой в доме останешься, вдовицей, как Емельяна нынче, и спокойно жизнь свою проживешь. Ты пиши, покуда я здесь. Мой человечек тот донос и отнесет. Сама ты куда выйдешь и кого попросишь? А там дело скоро сделается. Что же мучиться всю жизнь?..

— Ох, и умна же ты, сестрица, — Ирина Андреевна покраснела от возбуждения. — Ох, верное дело подсказала. Только одна у меня кручина, сестрица, неграмотная я, писать не выучилась.

— Это не беда, — успокоила ее Вассиана, — если ты согласна, мой человек сам все напишет и отнесет, куда следует. Ты только волю свою вырази, хочешь, али как? Если нет, то и разговору не было между нами.

— Хочу! — Ирина порывисто вскочила на кровати и схватила Вассиану за руки. — Ох, как хочу, настрадалась я… Ради детей пойду…

— Мужа и другого найти можно будет потом, — подбодрила ее решимость Вассиана, — у тебя вон какое хозяйство останется. На такое добро и молодой позарится… Ну, так сказать мне человеку моему, чтобы все устроил?

— Скажи.

— А не отступишь? Поздно будет. Завтра поутру гонца к государю пошлю.

— Не отступлю.

— Тогда спи спокойно, — Вассиана ласково погладила сестрицу по волосам, — скоро мучениям твоим конец. А я пойду, пожалуй, а то не приведи Господь, опять столкнусь с Емельяной.

Вассиана расцеловалась с Ириной и пошла в свою спаленку. Войдя в мрачную и сырую келью свою, княжна увидела, что капитан де Армес уже ждет ее там.

— Завтра поутру, — распорядилась она сразу же, — донос напишешь на Емельяну и сына ее Афанасия, что злоумышляют на царево здравие, лекарство нужное знают, а выдать знание свое не хотят. От лица Ирины напишешь. По-русски, но с ошибками, понял? Она — полуграмотная. Передашь Андоме, чтобы подбросил Иоанну или кому там следует в удобное время. Хватит уж, накричались да надрались вволю. У бедной Ирины выкидыш за выкидышем от них.

— Так Андома денег попросит или камни, — напомнил де Армес.

— А ты ему пообещай. Куда он денется, он уже весь наш с потрохами, зельем алчности одурманенный, а заартачится — так и дай побрякушку фальшивую, разобраться что к чему он не успеет — недолго осталось ему с нами торговаться. Новости у тебя есть? — спросила она, усевшись с ногами на постель и беря на руки дремавшего на подушке пифона.

— Как не быть, госпожа, — довольно улыбнулся испанец и низко поклонился. — Смею доложить, покончено с Юсуфом.

— Совсем покончено? — спокойно поинтересовалась она.

— Ну, не совсем. Калекой останется до конца жизни, хотя, если желаете, можно добить.

— Добивать не нужно. Это плохой знак, — поморщилась Вассиана. — Сам знаешь, отец мой всегда говорил, что поражать врага надо одним ударом. А если бить дважды в одно место, в следующий раз можно промахнуться. Герцог Чезаре де Борджа знал в этом толк.

— Кто бы спорил, — согласился де Армес.

— Юсуфа добьет время, его собственная старость и прежняя наша забота о нем, — мрачно усмехнулась она. — Без внимания не оставим ни на день. — Скоро кончится Юсуф, это решенное дело.

— Приберег он все-таки один перстенек, — сообщил язвительно де Армес, — не все в монастырь пожертвовал.

— А ты думал, жадность, она только тебя мучит? — спросила его Вассиана не без издевки. — Она многим покоя не дает. Жить хотят людишки. И хорошо жить. За чужой счет, желательно. Вот и Юсуф не устоял. А конец-то один, сам знаешь. Сколько примеров… Рано или поздно, а конец приходит. Люцифер предъявит счет за все, на что потратился. Если бы Юсуф камушек-то не припрятал, разве преследовала бы я его до смерти? За годы, что здесь живу, попритихла моя личная ненависть к нему. Паоло, в конце концов, сам жизнь свою погубил. Не Юсуф бы ему встретился, так кто-нибудь другой непременно бы подкараулил. Ну, попугали бы татарина — и хватит. Ан, нет. Поддался все-таки соблазну мурза. А камень-то тамплиерский, сам знаешь, его не утаишь, он сам хозяина чует и к нему в руки просится. Кто только головку не сложил, кого только не манили камушки эти легкой и безбедной жизнью. А за все надо платить. Дорога такая жизнь, не каждому по карману. Принес ты мне, что просила?

— А как же, госпожа, как приказали, вот оно, — де Армес взял стоявший в отдалении на стольце короб, завернутый в черный плащ. Развернул его и открыл. Вассиана, отложив пифона снова на подушку, встала с постели и смотрела на де Армеса, сжав добела руки. Капитан достал из короба изъеденный червями серый череп с пустыми глазницами и молча протянул его своей госпоже. Она взяла его в руки. Испанец отошел в сторону. Держа череп в руках, княгиня подошла к стоявшему на высоком табурете канделябру со свечами, чтоб лучше разглядеть то, что осталось ей от мужчины, которого она некогда любила. Внутри черепа вились и копошились могильные черви.

— Паоло, Паоло, — прошептала она, неотрывно глядя на мертвую голову своего бывшего возлюбленного, — что же ты натворил? И себя погубил, и меня, и брата своего. И тебя сгубила алчность, камни проклятые, и тебе покоя не было от них. Ведь все ты имел, ничем отец мой тебя не обидел… Продал ты меня за драгоценный ларец, Паоло, а видать, продешевил, вот как вышло… Но я прощаю тебя, чтоб ты знал. Долго я могилку твою искала, вот, нашла наконец. Но не для того я тебя потревожила, чтобы надругаться, а для того, чтобы покоился ты в родной земле, рядом с родителями своими… Спи с миром, — не обращая внимания на выползших из глазниц червей, герцогиня де Борд-жа прикоснулась долгим поцелуем к сероватому лбу черепа и передала его обратно Гарсиа. В глазах ее стояли слезы.

— Постарайся поскорее переправить останки графа в Италию, к кардиналу Джулио де Монтероссо, — приказала он дрогнувшим голосом. — Чтобы похоронил брата в фамильном склепе, как положено. Негоже, чтобы самый верный воин моего отца валялся где-то в чужой земле под копытами лошадей и чтоб каждый нищий, проходя, справлял на него нужду.

Испанец, кивнув, снова упаковал свою ношу. Брезгливо сбросив заползшего ей на руку червя, Вассиана некоторое время молчала, глядя в сгустившийся сумрак за окном. Слеза скатилась по ее щеке. Она смахнула ее пальцами. Испанец молча ждал, что скажет госпожа дальше.

— Князья вернулись? — спросила она, не поворачиваясь.

— Нет еще, госпожа. Но скоро будут. Гонец царский приезжал. Весть привез от государя. Голенище муженька вашего на кулачный бой вызывает.

— Вот как? — обернулась Вассиана. — Держит слово, значит, смелый стал. Ты уж постарайся письмо-то от Ирины ему завтра с ночи еще подсунуть, а то как бы поздно не было потом…

— Есть у меня еще одно сведение, госпожа, уж не знаю, как быть… — осторожно завел испанец новый разговор.

— Что такое? — строго спросила Вассиана.

— Да иноземцы, что у Водьской Пятины к князю привязались, два свена те одолели меня. Так и бегают следом. Я уж устал вид делать, что не замечаю их. Один, пока с Андомой у Гостиного двора говорили, битый час под ногами валялся, мешком прикрывшись, думал, что не замечу его.

— Он же не знал, что ты и затылком видишь…

— Боюсь, как бы в главном деле не помешали… Вертятся под ногами.

— Считаешь, избавиться надо от них? — улыбнулась Вассиана. — Избавиться — шума наделаем, будут искать. Да и зачем? Только руки пачкать. Невелики фигуры. Их использовать надо в наших целях. Чтобы они не за тобой бегали от делать нечего, а по твоим поручениям. Как это сделать? — она снова уселась на кровать, взяв пифона на руки. — Старший их, по всему видно, денежки любит и домой, наверняка, вернуться хочет, к какой-нибудь бабенке своей под крылышко. Вот на том и сыграть надо. Он мне теперь как раз понадобится. Князь Никита, сам знаешь, за грязное дело не возьмется, он честный очень, сердцем чист. Марать его я не стану. По сравнению с прочими, Никита безгрешен, как ангел. Зачем портить жизнь, если человек сам ее не покалечил. У нас калек хватает, с кем дело иметь. А вот свену до ангелов далеко, он мне послужит. И помощник его. Так что постарайся, друг Гарсиа, чтобы, бегая за тобой, они на меня наткнулись. Я уж потолкую с ними.

— Хорошо, госпожа, — низко поклонился капитан.

— А теперь иди, — отпустила его Вассиана. — Слышишь, ворота отпирают, да топот копыт. Князья возвращаются. Иди скорее.

Прижимая скорбную ношу к груди, испанец удалился.

* * *

Войдя в дом, князь Алексей Петрович сразу же наткнулся на Сомыча, который при свете крестьянской лучины, дабы не привлекать излишнего внимания, азартно резался в зернь с несколькими дворовыми Шелешпанских. Сидели они почти у самого входа, готовые, если послышатся шаги Емельяны Феодоровны, тут же смотать удочки. Запрещенную церковью игру в дом Шелешпанских притащил конюх Мишутка, подглядевший ее в кабацкой бане, где собирались всякая голытьба да пешеходы. Теперь он сам обучал остальных. Рядом с Сомычем приютился Рыбкин, наблюдавший, как подбрасывают косточки с белой и черной стороной и как они упадут.

— Ну, и чья берет? — спросил, несмотря на мрачное состояние духа, Алексей Петрович.

— Чья?! — уверенно откликнулся Сомыч, хотя остальные, оробев, притихли. — Наша, конечно, Ляксей Петрович. Как иначе-то!

— Молодец ты, Сомыч, — похвалил его князь и прошел в сени. Навстречу ему кинулась Вассиана и низко склонилась в поклоне перед мужем.

— Что так задержались, свет мой? Случилось что? — встревожено спросила она. Князь с нежностью обнял жену.

— Да беда приключилась, княгинюшка. Друга моего Юсуфа супостаты покалечили, чуть не до смерти. Я бы свез тебя завтра к нему, поглядела бы, может, помогла чем.

— Конечно, свет мой, — княгиня ласково прижалась лбом к его плечу, — завтра же и поедем. Только знаешь ты, гонец грамоту царскую привез…

— Да, — спокойно кивнул головой князь, — сказал мне уже Афанасий. Что ж, на все воля государева, да нам не впервой — выдюжим. Как Сомыч говорит — где наша не пропадала. Вот сразу после боя к Юсуфу и поедем, так что соберись.

— Соберусь, свет мой, как прикажешь, — поклонилась княгиня.

Вслед за Алексей Петровичем со двора вошел Никита, и, подняв голову, Вассиана встретила его напряженный испытывающий взгляд. Улучив минуту, когда Алексей Петрович отвлекся, Никита подошел к ней и спросил вполголоса:

— Дозволь узнать, государыня, не знакомо ли тебе по жизни твоей прежней в Италии имя такое, де Борджа?

— Де Борджа? — переспросила удивленно Вассиана. — Кому ж в Италии оно не знакомо. Но для нашей семьи де Борджа всегда были слишком знатны, чтоб сблизиться с ними.

— А разве не известно тебе, — продолжал Никита, не отрывая от ее лица внимательного взгляда зеленющих, как у диковинной кошки, глаз, — что прежде, лет этак тридцать назад, галерой твоей, что на Белом озере теперь на якоре стоит, владели именно герцоги де Борджа?

— Откуда ведомо тебе это? — все больше удивлялась Вассиана.

— Сказал мне один пожилой итальянец мимоходом…

— На Белом озере итальянцев нет…

— Как знать теперь, — усмехнулся Никита, — кто там нынче есть… Только он мне здесь, в Москве сказал, когда я ему кинжал показал, которым Юсуфа поранили. Кинжал тоже, оказывается, фамилии де Борджа принадлежит…

— Все может быть, — пожала плечами княгиня, — я кинжала не видала. Показал бы мне, может, и я тебе что более ясно сказала…

— У меня его уже нет.

— Вот как? Что же ты тогда допытываешься от меня? — спросила она с обидой в голосе. — Меня тридцать лет назад еще на свете не было, сам знаешь, а у кого мой отец галеру купил — мне неизвестно, может статься, и у наследников де Борджа…

— У де Борджа нет наследников, это тоже каждый итальянец знает, — сурово прервал ее Никита.

— Почему каждый? — возразила она. — Может, твой собеседник, от которого ты столько сведений получил, что-то и знает, а я, например — нет. Да я и не итальянка, если помнишь… Возможно, отец мой купил галеру у самого де Борджа, а возможно, у кого-то, кто владел ею после них. Ведь не болталась же она в море ничья! Столь дорогая вещица не валяется на дороге, и в море не плавает без хозяина.

— Вот и я спросить хочу, — продолжал настаивать Никита, — откуда же у твоего отца средства взялись, чтобы ее приобрести? Ведь говорила ты, не очень он был богат.

— Не богат, — согласилась Вассиана, — но ведь обеднел он незадолго до смерти. А прежде… Мы хоть и византийские принцы, но знатностью латинским не уступим. Однако мы, греки — православные, а потому, конечно, с де Борджа и Медичи, истовыми католиками, дружбы не водили…

— А не была ли знакома ты с герцогиней Джованной де Борджа? — как бы невзначай спросил Никита и внимательно посмотрел на нее.

— Нет, я же сказала тебе, — начала уже сердиться Вассиана. — Что за дознавание ты мне устроил? Джованна де Борджа намного старше меня. Я еще не родилась, а ее уже в живых не было. Если я ее когда и видела, то только на фресках кафедрального собора в Риме, расписанного Сандро Боттичелли. Все свои женские образы он писал с нее. Вот и все.

Никита вздохнул и потупил взор.

— От чего ты все спрашиваешь меня? — поинтересовалась Вассиана. — Неладное что-то о галере моей узнал?

— Да нет, не о галере, — ответил он негромко и замолчал.

— Ты поручение мое выполнил? — спросила она его строго.

— Какое? — он не сразу понял, о чем речь.

— То, которое нужного человека из кабака или еще откуда, в Москве неизвестного, касалось?

— Нет, — честно признался Никита. — Когда мне было?

— Вот и отправляйся сегодня ночью. Да оденься поскромнее, чтобы глаза-то не мозолить. Андома князя нашего на поединок вызвал, так что медлить нельзя. Мало ли как битва закончится. Подготовиться надобно. Знаю, что не по нутру тебе такие дела, — сказала она, увидев, как переменился в лице Никита, — но это единственное, о чем я прошу тебя. Остальное же предоставь мне. И пришли ко мне старшего свена, если встретишь, пусть отыщет меня.

— Зачем? — не понял Никита.

— Потолковать с ним хочу.

В маленьком домике для прислуги, сквозь стены которого было отчетливо слышно, как хрюкали свиньи на скотном дворе, да мычали коровы в хлеву, бывший майор советской госбезопасности, засланный, как он сам про себя думал, в тыл неизвестного дотоле врага, плотно поев овсяной каши и стараясь не обращать внимания на тошнотворный запах коровьей и конской мочи, просачивающийся сквозь щели ветхой избенки, от нечего делать наблюдал, как Лукинична, позвав тайком от хозяев свою замоскворецкую подругу колдунью Машку-Козлиху, ведет, по мысли Вити, «прием граждан».

Лукинична очень гордилась своей способностью, как она выражалась, жизнью править. И, видимо, что-то у нее даже выходило, так как очередь к ней из хозяйских холопов и даже пришлых москвичей собралась немалая.

«Как в депутатской приемной у Гдляна с Ивановым в начале девяностых, — хихикал про себя Витя, — толпа — не продохнешь. Счастья народ желает. Надо же, ничего не меняется со временем».

Работа у Лукиничны спорилась. Всяк, конечно, не с пустыми руками приходил, и доходы ее, соответственно, тоже быстро возрастали: кто курицу притащит, кто гречи мешочек, кто муки, кто цепочку сунет — все как положено в бизнесе: если чего хочешь получить, а особенно счастья — плати.

То баба прибежит, муж ее лупит, так Лукинична — раз, наговорчик какой сделает, да «сердце и ревность у мужика и отымет». А то — наоборот: охладел муж, приворожить надсбно. Тоже в минуту «ум отымут», он и не почувствует. То на белила наколдует, то на мыло, чтоб мылась да белилась, то на соль, чтоб мужику сыпала, а то, и того хлеще, воротник от бабьей рубашки в печке сожжет, да прикажет пепел мужу в еду сунуть.

— Коль скоро мыло с лица смоется, столь скоро муж жену полюбит, — шамкала себе под нос Лукинична беззубым ртом. — Какова была рубашка на теле, таков и муж будет в постели.

Приходили и мужики, о женской неверности разузнать. Кто-то ласковости от барина просил, совсем уж забил беднягу до полусмерти. А то и торговец зайдет. Тут уж Лукинична старается: денежный, ведь, человек, за ценой не постоит. Все свои вершки-корешки на свет божий вытащит. Кому при грыже траву «ушко» на уксусе пропишет, кому корень девясила для жевания от зубной боли, кому губку лиственницы от запоров, а кому зверобой на водке от побоев и ран. Если зависть гложет — кушайте земляную грушу сырой, а если на тебя кто завистливый глаз положил — то трава «ерой» поможет, три по лицу, да намочив в воде, ешь. Кудрявый купырь — от отравы, сон-трава — от нечистых духов. Ну, а чтоб торговля бурно шла с прибылью — тут уж, знамо дело, без травы «ост» не обойдешься, не сыщешь нужного покупателя на товар. Как дошла до Лукиничны весть, что князь Алексей Петрович на судебный поединок утречком собирается, вот уж они с Козлихой еще больше засуетились. Витя со счета сбился, сколько раз проворные старушки на улицу сбегали, да опять в избу вернулись. Притащили, Витя чуть со скамьи не упал, черного ужа несчастного, ножом его запороли, да язык вынули. Потом язык этот в тряпку завернули, сначала в зеленую, а потом в черную, и стали думать, как бы сверток тот в княжеский сапог засунуть.

Мол, надобно, чтобы государь наш Алексей Петрович, сапог тот надел, да шел, не оглядываясь. А если кто спрашивать будет, куда он путь держит — так чтоб и слова не молвил. А перед самым боем в сапог тот следует три зубчика чеснока положить, да еще утиральник под мышку подвязать, вот тогда точно удача будет.

Ну, а князя Андомского, того и вовсе с пылью сравняли. Как начала Машка-Козлиха выть, что тебе пылесос начала века, как начала надувать пылищу со всех углов да приговаривать: «Чтобы пыль понеслась на Андрюшку-ирода, чтоб его корчило, раздувало да сушило, подлюгу…» Вите прямо не по себе стало от такого действа, он зачихал, закашлял и поспешил выйти на свежий воздух.

«Вот полоумные старухи, — думал он про себя, отряхиваясь под покосившимися окнами избы, — то у них гром гремит, то буря веет, то волки воют, то белки скачут, то лысый конь где встретится, то монах, черт знает, что…».

Здесь и застал его князь Ухтомский, разыскивающий Витю по просьбе Вассианы.

— Что пригорюнился, свен? — спросил он Растопченко, хотя, как сразу отметил Витя, и сам был невесел.

— Да одолели меня бабки-ведуньи сумасшедшие! — пожаловался ему Витя. — Совсем с ума спятили. Пылью вот обсыпали, уши все прожужжали…

— А ты не гляди на них, — посоветовал ему Никита, — скоро уж угомонятся. Им к завтрему готовиться надо.

— Как это? — не понял Витя.

— У колдунов, коли что случается, суд там или болезнь какая — свое состязание, кто кого передюжит. Еще увидишь, как они завтра всех свиней перегоняют, да и лошадям достанется, — грустно улыбнулся Никита. — Ты вот что, свен, поди к княгине к нашей, кличет она тебя.

— Сейчас? — изумился Витя. Во времени он по-прежнему ориентировался плохо, но судя по тому, что в доме Шелешпанских уже отпели вечерние молитвы и все улеглись спать, было поздновато.

— Да, сейчас иди, — подтвердил Никита. — В покои к ней поднимись, звала.

— А зачем? — с опаской спросил Витя.

— Я не знаю, — пожал плечами Никита и направился в сторону конюшен.

Поднимаясь по высокой лестнице на крыльцо, Витя слышал, как глухо протопали копыта лошади по аллее сада, отдаляясь в сторону ворот. Князь Ухтомский куда-то уехал на ночь глядя.

«Вот тоже чудеса, куда его понесло?» — изумился про себя Витя, входя в дом.

Но более всего беспокоился он за себя. Что гречанке от него понадобилось? Никак засекли его, когда он за испанцем следил? Тогда — худо дело. Выпорют, как пить дать, а то еще чего похуже варварша эта Емельяна Феодоровна удумает.

В доме царила сонная тишина. Пока Витя поднимался по лестнице в терем княгини, почти что на чердак под самой крышей, он отчетливо слышал скрип каждой ступеньки у себя под ногами, и больше ничего — молчок, только кошка мяукнула в углу. Поднимался он медленно, прощупывая предварительно ногой каждый шаг, так как в доме было очень темно: фонари на стенах давно догорели, тусклый свет луны за пробегающими по синему ночному небу сероватыми облаками едва пробивался сквозь маленькие окошки.

Покои княгини Вассианы, точнее, одна комнатка, выделенная ей злобной старухой, находились, что скворечник на дереве, особняком от всего остального дома, и лесенка к ним вела особая — потому и пришлось Вите взбираться по узким, влажным от ночной сырости ступеням аж на четвертый этаж.

Наконец, он добрался до нужной комнаты. С минуту постоял, чтоб отдышаться, прислушался: тишина, никого нигде. Этикет местный Витя изучил еще не до конца, как принято тут входить в комнату к женщине, тем более к госпоже, да еще за полночь, он не знал. Но все равно доложить о его визите было некому. Из-за неудобного расположения спальни княгини, Груша, которая в белозерской усадьбе всегда спала под дверями своей госпожи на случай, если той что-нибудь ночью понадобится, сейчас храпела далеко под лестницей.

Витя решил действовать, как учила его мама в детстве: если идешь к малознакомому человеку в дом, предварительно постучи. Собравшись с духом, он постучал в дверь. К удивлению его, ему никто не ответил. Даже никто не пошевелился внутри.

«Не ждут, что ли? — недоумевал Витя. — Или напутал что-то князь? Да нелюхоже на него, вряд ли он меня с собой спутает».

Витя постучал еще раз — молчание. Войти сам он не решился и уже собрался уйти, как дверь вдруг открылась, медленно, чуть скрипнув несмазанными петлями, и… похоже, без посторонней помощи, сама.

«Вот так дела!» — изумился Растопченко, но войти сразу не решился. Сперва заглянул с порога — ничего, темнота, окна занавешены.

Вдруг он почувствовал, как кто-то сзади легонько подтолкнул его в спину, и чекист оказался внутри комнаты в кромешной тьме, а дверь за его спиной, скрипнув, закрылась. Окончательно потеряв всякую бодрость духа, Витя почувствовал, как от страха, который начал предательски расти в животе, тонкая струйка горячего пота скатилась по его спине. Растопченко уже приготовился дать деру, как вдруг тонкие лучики голубоватого света пробежали по стенам комнаты, разгораясь все ярче и ярче. Через несколько мгновений ошарашенный Витя увидел стоящий посреди комнаты табурет. На нем лежала толстая подушка алого бархата с золотой бахромой, на подушке той — большое круглое зеркало в золотой витиеватой оправе, из которого и струился тот самый голубоватый свет, озаривший комнату. Вокруг зеркала лежал свернувшийся в круг пифон, голова его была засунута под хвост, он будто спал, но в льющемся голубоватом свете весь сиял серебром, как драгоценное ожерелье.

Увидев змею, Витя отшатнулся к двери, но та уже оказалась заперта.

Окна были закрыты обшитыми алым бархатом втулками изнутри и задернуты толстыми занавесями гранатового цвета в тон кожаной обивке стен, так что с улицы вряд ли кто мог увидеть, что происходило в комнате.

Змея лежала неподвижно. Витя как зачарованный смотрел на нее и на зеркало, распространявшее вокруг какой-то космический свет.

Вообще, от зеркал он в последнее время поотвык. Здесь, как ему объяснили, зеркало считалось изобретением дьявола, и потому благочестивые люди им не пользовались. Только редкие щеголихи тайком от священника могли позволить себе взглянуть на свои красоты в ручное зеркальце, привезенное, как правило, из дальних стран, и тут же снова спрятать в потайной ларец. Ну, а уж таких волшебных зеркал, какое сейчас лежало перед ним, Витя не видал и в своей прежней жизни, разве что в сказках про них читал.

Но время шло, змея лежала, свет струился — ничего страшного не происходило, и Витя начал понемногу успокаиваться. Ему даже стало интересно, что же будет дальше.

Свет становился все ярче, воздух наполнился дурманящим ароматом каких-то южных цветов. Похоже, магнолий и… сладким запахом спелых ягод малины.

Голубоватые лучи осветили постель княгини, и обомлевший Витя увидел разбросанные в беспорядке по одеялу драгоценные камни, каких не видывал прежде. Названия им он не знал, но были они все как один ровненькие, примерно одной величины и чудно лиловые. Самоцветы заманчиво мерцали, привлекая взор. Первым желанием Вити было подскочить и схватить хотя бы один. Но профессиональная осторожность взяла верх — неизвестно еще для чего их здесь положили, надо подождать.

Пифон зашевелился и начал медленно вращаться, покусывая свой хвост. Свет, излучаемый зеркалом, начал сгущаться до ярко-синего, а то вдруг порозовел и даже позеленел, описывая по комнате круги в такт с вращением пифона. На потолке и на стенах замелькали видения.

Какое-то лесное озеро, заросшее дикими ирисами и орхидеями, с водой прозрачной до того, что можно различить каждый камушек на дне.

Но вот тучи сгустились, ветер, поднявшийся из недр пространства и времени, пронесся над неподвижной гладью озера и покрыл его взволнованной рябью. Кроны деревьев на фоне далеких гор заколыхались волнами. Млечный Путь, древняя река миров, воссиял звездами, пронзив небосвод. Перед изумленным Витиным взором словно из пола вдруг выросла невесомая прозрачная башня квадратной формы, с аркой в форме подковы, которую венчала воздетая к небу рука. Башня эта неслышно пронеслась мимо Вити и растворилась в воздухе. Вслед за ней выросла еще одна такая же арка, на ней был изображен ключ. И эта арка понеслась прямо на Растопченко. Он отшатнулся.

— He бойся, Виктор, — услышал он за своей спиной голос Вассианы, — это всего лишь сны. Сны грешников.

Витя обернулся. Княгиня стояла у самой двери, но вид ее произвел на Витю не менее сильное впечатление, чем все увиденное прежде. На ней было узкое черное платье, облекавшее ее фигуру, как кожа змеи, с глубоким вырезом на груди. Материал, из которого было сшито платье, сверкал и переливался так же, как и чешуя пифона, продолжавшего свои вращения вокруг зеркала.

Вообще, вся она, ставшая даже как будто выше ростом, тонкая, стройная и гибкая, походила в этом наряде на змею. Волосы ее были собраны в высокую прическу, напоминавшую головные уборы египетских цариц и увенчанную осыпанным драгоценными камнями гребнем. Шею украшало плотно прилегающее ожерелье, похожее на ошейник, тоже сплошь сверкающее каменьями, такие же браслеты сияли на запястье каждой руки. Тонкую талию подчеркивал широкий пояс, в украшении которого, в отличие от всего прочего, сияли только рубины, он преломлял ее фигуру, как язык яркого пламени. В ушах висели тонкие усыпанные алмазными искрами нити. Бледное лицо имело возвышенное выражение от того, что было спокойно и исполнено достоинства.

Единственное, что сразу приметил Витя, так это странно изменившийся цвет ее глаз. Из темно-синих они стали цвета морской волны и как бы поблескивали золотыми огоньками изнутри. И как показалось Вите, приобрели больше живости. От нее шел тонкий аромат гиацинта, смешанный с горьковатым запахом цветов дикой сливы.

— Рука и ключ, — продолжала Вассиана, сделав шаг вперед. Сзади на платье обнаружился высокий разрез, так что можно было видеть ее красивые стройные ноги и туфли на высоком тонком каблуке. Витя чуть не упал от удивления — уж очень они напоминали те, которые носили модницы его времени.

— Рука и ключ, по верованиям мусульман, открывают дорогу в рай. И каждый палец на нашей руке соответствует одному из столпов веры. Пока человек живет — он желает, надеется и верит, что достигнет желаемого. Но каждый сам выбирает путь к заветной цели. И чем сильнее страсть ее достигнуть, чем нетерпеливее он — тем дальше он, на самом деле, от заветного. Только понимает это, когда жизнь уже подошла к концу. Когда ничего невозможно изменить или вернуть назад. Он отдает себя на поруки дьяволу. Все сны и надежды его остаются в копилке Люцифера, и тот играется ими, когда заскучает…

Я говорю с тобой об этом, потому что, наблюдая за тобой, показалось мне, что в царстве своем был ты учен, поученей многих здешних, а значит, ум твой свободен от мрачных и пустых суеверий.

Не знаю, бывал ли ты когда-нибудь в Испании, но наверняка слышал о мавританском чуде света — замке арабов Альгамбре. Говорят, что задолго до построения Альгамбры на землях тех жил мавританский царь. Был он беден и имел много врагов. Но Господь, дабы утешить его, послал ему в подруги прелестную хрупкую женщину, которая преданно любила его, и царь не чаял в ней души.

Но мало кто бывает сыт любовью. Однажды явился к царю чародей и предложил ему помощь: он победит всех его врагов и откроет царю тайны сокровищ, спрятанных в его земле. Взамен же не попросит ничего, одну лишь лошадку, пусть самую маленькую, первую, которая войдет в тот день в царский сад, и ношу на ней.

«Подумаешь, ценность — лошадка с каким-нибудь мешком овса», — усмехнулся царь и согласился на условия чародея.

Но когда маленькая серая лошадка вошла в царский сад, он увидел, что на ней сидит его любимая подруга. Тогда царь отказался отдать ее. Но дьявол всегда прихватит то, за что уцепился, он не отступит, коли уж пришел. Чародей засмеялся, взмахнул рукой — рухнули стены и ворота, ключ и рука соединились, разверзлась пропасть, чародей и красавица исчезли в ней, и земля сомкнулась над ними. Старый царь вскоре умер от горя и нищеты, ибо чародей обманул его. А вот сны его сохранились в копилке, взгляни…

Вассиана указала рукой на мелькающие по стене картины.

Вот он, больной и нищий оборванец, прислушивается к земле, и в глубинах ее, откуда обещал чародей достать гору сокровищ, ему слышится журчание родников, женский смех и пение ветра в померанцевых рощах, словно в самом центре земли цветет сад.

А вот еще один гордец и грешник. Царь Соломон выходит на охоту. Охота начинается на бескрайних просторах Атлантики, вихри проносятся от баскских долин до черно-белых склонов Каталонии; царь Соломон мчится по просторам Вечности… За кем он охотится? Всего лишь за косулей. Некогда, возгордившись, он покинул храм во время богослужения и пустился в вдогонку за косулей, и вот теперь обречен носиться по пиренейским и аппенинским небесам в погоне за призраком. Что слышишь ты? Вой ветра? Рыдания водопада? Стенания елей? Нет, это царь в погоне за своей мечтой. Взгляни, руки его дрожат от вожделения, пена накипает на губах. Он безумен. Трепещет от страсти и гнева. Ржание его коней отзывается в стонах деревьев, их железные подковы гремят в облаках. Ну, как тебе нравится? Хорош?

А вот навстречу ему мчится священник и ученый Эстебан де Гарибе. Он никогда не был правителем, не знал власти. Он был ревностный служитель науки. Он мечтал открыть все тайны на земле, он работал день и ночь, и свет свечей в его доме никогда не гас над долиной басков. Пастухи, торговцы шафраном и пухом, все окрестные жители знали, Гарибе нет дела до каждодневной обыденности, он ищет великую тайну. Но он никак ее не находил. А отступить и смириться не хотел. Отчаявшись, он призвал Дьявола. Тот явился и все пообещал. Но тоже обманул. Все открытия Гарибе обернулись злой насмешкой. И вот, подхваченный ураганом, он носится по облачным дорогам, не ведая путей, и все никак не может найти свою тайну. И он дрожит от вожделения, и у него пена накипает на губах. Но как Соломон никогда не поймает свою косулю, так и Гарибе никогда не откроет своей тайны.

То, что ты видел, свен, всего лишь несколько примеров. У Люцифера полным-полна коробочка таких историй, не хватит Вечности, чтоб все рассказать. Вот видишь, слоняется поникший юноша. Это писатель. Он был талантлив, очень талантлив. Он писал гениальную книгу, которая должна была изменить жизнь человечества, как новое Евангелие. Но Господь испытывал его нищетой и лишениями, прежде чем преподнести всемирную славу, может быть, как часто бывает, посмертно. А он был молод, он хотел красивой жизни, любви прекрасных женщин, почета и наслаждений. Тогда дьявол посоветовал ему, как добиться всего этого. Книгу свою он бросил, стал писать дешевые стишки придворным дамам и какие-то незатейливые статейки в стиле Макиавелли, а потом… дар его, продаваемый, как на рынке, поштучно и на вес, иссяк, он больше ничем не подпитывался, и молодой человек стал никому не нужен. Придворный свет выбросил его как ненужную игрушку. Отчаявшись, он попытался вернуться к творчеству, но сердце его опустело, ум развратился, душу унес дьявол. Деньги быстро таяли, от безысходности он совершил то, к чему и шел все это время, допуская грешки, один побольше другого, — к смертному греху. Он наложил на себя руки. Вот и мается теперь. А мог бы затмить Данте и Ронсара.

— Но я позвала тебя не для того, чтобы рассказывать грустные истории, как бы поучительны они ни были, — картины перестали мелькать по стенам, струящийся из зеркала свет снова стал ровным, спокойным и прозрачно-голубым. Пифон перестал вращаться и затих, опять уткнув голову в хвост…

— Ночь скоро кончится, днем всех нас ждет большое испытание… — продолжала Вассиана. — Я показала тебе все это, чтобы ты поверил, что мне есть чем торговаться с тобой, что обещание, которое я собираюсь дать тебе в обмен на услугу, — не пустой звук, я исполню то, что пообещаю. Я могла бы просто попугать тебя, могла бы приказать, могла бы обнадежить только на словах, но знаю, что человек ты другого времени, где люди уже отвыкли доверять друг другу даже в самых обыкновенных делах и требуют доказательств. Да, не удивляйся, я знаю, что ты человек не другого царства, а другого времени. И я хотела спросить тебя, хорошо ли жилось тебе там? Не голодно? Не одиноко? Был ли кто-нибудь в твоей жизни, воспоминание о ком согревало бы сердце твое теплом, и к кому хотелось бы вернуться? Любил ли ты своих родителей? Была ли женщина в твоей жизни?

— Зачем спрашиваете, ваше сиятельство? — чуть хрипло спросил Витя. — Чего от меня хотите? Продать душу дьяволу?

— Не беспокойся, — улыбнулась Вассиана и подошла ближе к зеркалу. — Не знаю уж, как ты воспримешь то, что я скажу сейчас, может, обидишься, может, обрадуешься, но душа твоя дьяволу не интересна. Люцифер охотится за великой гордыней, а не уязвленным мещанским самолюбием, его привлекают большие таланты, а не посредственные способности, его, как пыльца пчелу, манят чистые незамутненные души, а не грязноватее болотце мелких пакостей. Вот ведь и камень ты не взял, — она указала на лежавшие на покрывале аметисты, — не потому что он тебе не нужен, не потому что не желаешь богатства, а потому что просто смалодушничал, струсил. Но кто знает, может статься, что в малодушии — твое спасение. Считай, что тебе повезло. У тебя есть все шансы выйти без потерь из встречи с самим дьяволом, и притом еще с выгодой для себя. Ну как, рассердился?

Витя промолчал. Он и сам не знал, сердиться ему на ее слова, или наоборот. Вассиана взяла стоявший на стольце пузырек с красно-лиловой жидкостью и плеснула ею на зеркало. Пифон снова начал свои вращения. Голубоватый свет пожелтел и рассыпался на множество огоньков, в которых Витя узнал… огни уличных фонарей на Белградском мосту и поворот… на родную Будапештскую улицу, где жили его родители… В Питере шел дождь, рано поутру мчались автомобили в ту и в другую сторону по шоссе, разбрызгивая лужи; пешеходы, прикрывшись зонтиками, спешили на работу… А вот и подъезд дома, маленькая однокомнатная квартира, в которой на кухне поутру мать с отцом пьют чай, лица их спокойны, похоже, они и не знают, что с ним случилось, думают, наверное, в командировку уехал, никого не предупреждая, как бывало раньше не раз…

А это уже Гражданка, проспект Мориса Тореза. Лика выскочила из подъезда, раскрыла зонтик и, поглядывая на часы, заспешила на остановку маршрутки. Наверное, про него уже позабыла…

Проплыл в низко нахмурившихся тучах Адмиралтейский шпиль, и купол Исаакия блеснул мокрой позолотой… Как захотелось домой! Витя почувствовал, что комок подкатился к горлу, и он вот-вот заплачет.

— Мне приходилось бывать в твоем городе, — тихо произнесла Вассиана, — он очень большой и шумный, там много самодвижущихся экипажей, очень много людей. Они все спешат, торопятся, каждый занят собой, и никому нет дела до одинокого сердца рядом. Там даже в церковь мало кто ходит, и то только по большим праздникам. Никто не чтит Христа. Там самое место и царю Соломону, и Эстебану де Гарибе, и неразборчивому писаке, берущемуся за любую работу ради звона золотых монет в кармане. Ты испугался, что я попрошу тебя продать мне твою душу? Но прежде чем что-то продавать, надо иметь то, что продаешь, и знать какова цена того, что имеешь. Увы, в твоем времени есть множество людей, души которых не стоят и гроша. Их просто у них нет. Они всего лишь оболочки, пустышки. И людям твоего времени не надо бояться дьявола. Он — мальчик по сравнению с некоторыми правителями, имена которых, конечно же, тебе известны. Они еще и Люцифера поучат, как надо обращаться с человечеством. Уверена, что когда они умрут, он даже в ад их не пустит, потому что сам дьявол не способен изобрести для них наказания. Он побоится иметь с ними дело, как бы они не взялись за него, так что от дьявола останутся только рожки да копытца. Но человеку, каков бы он ни был, всегда дорог его дом и место, где он родился. Я хочу спросить тебя, желал бы ты вернуться назад?

— Желал бы я?! — чуть не вскрикнул Витя.

— Тише, — остановила его Вассиана, — не забывай, что ты пока еще не у себя дома. А в гостях кричать не нужно, тем более что все вокруг спят.

— Хорошо, — ответил Витя почти шепотом, — а что я должен сделать для этого?

— Я знаю, — Вассиана внимательно посмотрела на него, — что в своем времени или царстве, как хочешь это называй, ты занимался весьма тайной службой и получил обучение по этой части. Некоторые свои способности ты уже показал нам с Гарсиа.

Витя покраснел.

— Не смущайся, — успокоила его Вассиана, — то, что заметит Гарсиа, больше никто здесь не заметит не только сейчас, но и еще лет сто спустя. Потому хочу я, чтобы ты послужил мне. Если все получится, как я рассчитываю, я вознагражу тебя: ты и твой друг вернетесь домой.

— А что нужно делать? — еще раз осторожно поинтересовался Витя.

— То же, что ты и делал, когда жил в своем времени — выполнять приказания. Только теперь приказывать тебе стану я. И первое мое приказание таково — ты должен завтра же раненько утром, точнее уже сегодня, порасспросить Лукиничну, не знает ли она здесь, в Москве, какую бесноватую барышню, на которую якобы порчу навели через нечистую силу. Бывают такие больные и припадочные, которых кликушами здесь называют. Только смотри, как бы она тебе какую притворщицу не насоветовала. Лукинична и по-вредничать любит. Есть такие старые девки, которых замуж никто не взял, вот они босые по улицам бегают, да трясучку изображают, на мужике-то живо повиснут, только позволь. Так что гляди в оба, такие нам не нужны, все дело испортят. Если Лукинична спросит, для чего тебе, скажи, благочестивое дело задумал, о душе своей порадеть желаешь, да пожалобней, чтоб поверила. Нищим подать да о юродивых позаботиться — дело богоугодное, к спасению ведет. Многих хлебом не корми, дай милостыню кинуть в протянутые руки. Узнаешь когда у нее все — сам сходи, посмотри, на кого она тебе указала. Постарайся других о ней порасспросить, да похитрей, впросак не попади. Я бы Гарсиа все это поручила, да он испанец, и все знают это, как ни прикидывайся, за русского не сойдет. А от иностранцев мужики крестятся, окна и двери на засов запирают, как увидят. Как выполнишь, донесешь мне. А потом я дальше скажу, что делать. Согласен? — спросила она требовательно.

На стене снова замелькали огоньки родного Витиного города, и лицо Лики промелькнуло за окошком маршрутки…

— Согласен, — решился Витя, — только, ваше сиятельство, дозвольте спросить, как у нас в Питере-то очутились?

— Когда сам домой отправишься, узнаешь, как это получается, — ответила ему княгиня, беря пифона на руки. — Меня привлек один музыкант, он сочинял удивительную музыку. Казалось, сама Вселенная дышала в его произведениях. Но и он разменял свой талант на зеленые бумажки, за которые в вашем царстве можно купить все, и вселенная покинула его. Я тоже…

— А что же, — вдруг спросила она Растопченко с лукавой улыбкой, — аметисты с собой домой не возьмешь?

— Да не… — отказался Витя. — Куда я с ними? Меня там в Питере сразу заметут, скажут, из госхрана увел. У нас там с этим делом строго. Если не милиция, то мафия пристукнет, будут допытываться, где взял и где еще взять можно. А вот насчет деньжат, ну, только наших, чтоб в ходу были, я бы подумал, — предложил он.

Вассиана засмеялась.

— Вот и говорю я, что мелко плаваешь ты, Виктор, даже с аметистом не знаешь, что делать. Ладно, насчет деньжат я подумаю, как тебя ими обеспечить. Только знаешь, зеленых у нас здесь нет, в Америке испанцы правят, так что придется мне гонцов далеко-далеко посылать, а сделаю я это, только если ты мне ретиво служить будешь и не оплошаешь нигде. Договорились?

— За доллары-то? — повеселев, переспросил Витя. — Еще как договорились!

— Для дьявола ты пока мелковат, — произнесла Вассиана, задумчиво глядя на него, — но можешь подрасти, ой, как можешь… Ну, ладно, иди, — отпустила она его, — и подумай, как с Лукиничной говорить станешь. Надеюсь, ты понимаешь, что обо всем, что ты видел сегодня и о чем мы говорили с тобой, ты не должен никому рассказывать, даже своему помощнику. Иначе… — она сделала недвусмысленную паузу.

— Да понял, понял, не впервой, — заторопился Витя. — Пойду я.

Дверь за его спиной открылась. Свет в комнате погас, воцарилась темнота. Волнующие воображение запахи исчезли, потянуло плесенью и тухлятиной со скотного двора. Витя и сам не почувствовал, как оказался на лестнице.

«Кино закончилось», — подумал про себя Растопченко, спускаясь к выходу и стараясь не наступить на спящую внизу Грушу. Но не успел он перешагнуть последнюю ступеньку, как со двора послышался топот копыт.

Всадник подъехал к крыльцу и спрыгнул с седла, через мгновение распахнулась входная дверь, в передней послышались шаги. Витя быстро спрятался под лестницу. Уже начинало светать, в сероватых рассветных сумерках Витя увидел князя Ухтомского, который вошел в дом и быстро поднялся по лестнице в спальню к Вассиане — лестница страдальчески заскрипела под его ногами.

«Интересно, что сейчас он там увидит?» — приготовился к неожиданностям Витя. Но он опять-таки недооценил княгиню. Не успел Никита подойти к двери, как ему сразу же открыли. Его ждали. Витю одолевало любопытство, и в то же время предательски шевелилась в пятках боязнь: подняться — не подняться, послушать — не послушать. Но сразу он не решился, а вскоре его метания и вовсе улеглись — он увидел перед собой де Армеса, который неслышно возник будто из воздуха и стоял невдалеке у печки, внимательно глядя на Витю. Растопченко понял намек правильно — пора уходить. И быстро проскользнув мимо, вернулся в домик для слуг.

* * *

Никита выглядел усталым. Крестьянская рубаха с вышивкой по вороту и по плечам — от сглазу, как говорили, — широкая и длинная, почти до колен, перехваченная плетеным пояском, и порты из простого домотканого сукна в синюю полоску не могли скрыть его рюриковскую стать. В руках он держал крестьянский кафтан из льняной нити. Войдя в спальню княгини, он бросил его на табурет. Вассиана встретила его слегка разморенная сном, будто только задремала, волосы ее были распущены и аккуратно расчесаны, атласный летник червчатого цвета, который она накинула поверх шелковой рубашки, был расстегнут на груди. Пифон сладко спал в своей корзинке — от декораций, сопровождавших разговор княгини с Виктором, не осталось и следа.

— Я долго ждала тебя и вот только прилегла, — она соскочила босыми ногами на войлочный пол. — Удалось ли тебе отыскать нужного человека?

— Да, государыня, — Никита поклонился.

— Кто он? Где ты нашел его?

— Бывший дворянский сын, спустивший по кабакам поместье и пропившийся почти донага. За малые деньги готов на все. Не здешний. Из новгородских. Бежал от сраму. В ропате столковался я с ним.

— Так-так. Узнал там тебя кто-нибудь? — озабоченно спросила Вассиана.

— Надеюсь, что нет, — вздохнул князь.

— Знаю, не по себе тебе от просьб моих, — Вассиана ласково прикоснулась тонкими пальцами к его плечу. Он поймал ее руку и задержал в своей. — Но думаю, что завтра убедишься ты, что другого способа избавиться от притязаний Андомы на земли белозерские у нас нет. Тебя я больше ни о чем не попрошу, кроме как свести с тем человеком нашего свена. А он уж сделает все как надо. Что-то подсказывает мне, что я не прогадала, выбрав его. В честном бою, сам знаешь, нужны люди прямодушные, смелые и сильные духом. А чтоб исподтишка ударить — тут дело сребролюбивых, подленьких и завистливых. А он, похоже, как раз из последних. Не смотри на меня так, Никита, — она с укором сжала его руку, — уверена, скоро ты поймешь, что не сплоховали мы, подыскав заранее нужного человечка. А теперь иди к себе, утро на дворе, хватятся — а тебя нет. А то и того лучше — одет как простолюдин, да еще донесут, что за ворота ездил ночью. Вот уж тетка Емельяна тебя не похвалит.

— У меня там Сомыч на страже…

— Сомыч твой дрыхнет, поди, — улыбнулась Вассиана, — так что поторопись.

Никита еще несколько мгновений молча смотрел на нее. В его зеленых, как малахит, глазах отразились все чувства, которые теснились в душе в этот момент: любовь к гречанке, восхищение ею, мучительные сомнения, опасения и отчаяние от грозящего разочарования. Затем он взял лежащий рядом на табурете кафтан, и не говоря ни слова, вышел из ее комнаты.

* * *

Еще задолго до того, как два гордых оранжево-белых петуха на птичнике князей Шелешпанских возвестили зарю, Лукинична начала готовиться к тому, чтобы незаметно подсунуть князю Алексею Петровичу в сапог припасенный накануне сверток. Однако князь ее заметил и прогнал.

Расстроенная Лукинична вернулась в домик для слуг, вот тут-то и подсел к ней Витя со своей просьбой. Старуха сперва от него отмахнулась. Потом, подумав, отослала его к Козлихе, ночевавшей на конюшне в сене для лошадей. Она, мол, местная, лучше знает. Но Машка-Козлиха задаром сведения давать отказалась, и Вите пришлось пожертвовать своим единственным сокровищем — значком с изображением Феликса Эдмундовича, в котором кривая замоскворецкая колдунья тут же признала государя Иоанна Васильевича. Значок Машке понравился, она прицепила его на веревочку, которую носила на шее, рядом с пучками каких-то пожелтевших и давно уже пересохших трав.

— Есть у меня, есть, что ты просишь, — зашамкала она Вите на ухо вонючим, насквозь прогнившим ртом, потирая заскорузлыми потрескавшимися пальцами серовато-могильного оттенка с острыми, похожими на когти, грязными ногтями незабвенный образ руководителя советских чекистов на своем незамысловатом монисто. Витю аж передернуло, но что делать, служба есть служба. Приказ — и хоть лопни. — Вот хоть сегодня пойдем, покажу тебе. Только идти далеко надобно, мил человек. На Даниловское подворье, к урочищу, что Поганый пруд зовется. Там страдалица эта часто обитает. Я тебе расскажу, мил человек…

С едва скрываемым отвращением, чувствуя приступ дурноты, Витя отстранился от наседавшей на него Машки; ему казалось, что отвратительная старуха сейчас залезет ему в ухо своим поганым языком.

— Попортили ее, мил человек. А сама-то она — дочь священника. А как замуж вышла-то, в первую же ночь на нее бесы напали. А все муж виноват: ушел, а дверь не затворил, знамением крестным не осенил. Вот бесы и привязались. Уж и таскали они ее по болотам, терзали и мучили, спасу не было. И рождала она чудовищ, змей, которые сосали из нее кровь… — Витю начал пронимать от ее рассказа нешуточный озноб. — Вот только у иконы Пресвятой Богородицы и легчает ей. Помолится, поплачет. Только отойдет — и опять все заново. А еще могу я с женкой Улькой потолковать, да с Наськой Черниговкой, они побольше моего знают…

— А вот этого, бабонька, не надо, — терпение Вити лопнуло. — Давай-ка без суеты, не усложняй. Лишнего нам не нужно. И случайных участников да свидетелей тоже. Чтоб потом меньше работы было, когда устранять придется.

— Чо? — Козлиха вытаращила на него свои желтоватые выцветшие глаза.

— Не чо! — передразнил ее Витя. — Действовать будем так: я сейчас оденусь поскромнее, а ты жди меня тут. Я за тобой приду, подам знак. Но ты не сразу за мной беги, обожди немного, и какой-нибудь задней калиточкой выходи, чтоб тебя никто не видел. Как пришла, в общем. И сразу давай к главным воротам жми. Я тебя там, на противоположной стороне улицы ждать буду. Сегодня и пойдем на твое подворье. Поняла?

— Ага, ага… — затрясла своей вшивой головой Козлиха.

— Ну, ладно, — Витя поспешил отойти от нее в сторону. — Сиди тогда тут. И чтоб ни шагу! Я приду скоро.

Вернувшись в домик для слуг, Витя не застал там никого, кроме Рыбкина — все дворовые дружной гурьбой побежали на Кучково поле недалеко от Сретенки поглазеть на судебный поединок.

Сам князь Алексей Петрович, по словам сержанта, только что выехал со двора, его сопровождали князь Ухтомский и князь Шелешпанский, а впереди, — Витя не мог не улыбнуться, — бежала, несмотря на годы, Лукинична с какими-то холопами, и все смотрели, как бы княжеский конь не оступился, да как бы навстречу какой дурной приметы не попалось: кошка бы дорогу не перебежала, или девица с пустыми ведрами не встретилась. А то, не приведи Господи, еще монах дорогу перейдет…

Причем, пока провожавшие их княгиня Вассиана и княгиня Ирина Андреевна, а главное, злющая тетка Емельяна могли видеть их с крыльца, вся компания во главе с Лукиничной вела себя смирно, так как набожная Емельяна всех чародеев считала клятвоотступниками. Если что подозрительное заметит — прикажет пороть кнутом до смерти. Но как выехали за ворота, тут уж началось…

Однако слушать рассказы Рыбкина, времени не было. Витя очень опасался, что, воспользовавшись его отсутствием, Машка-Козлиха просто улизнет. Разве можно доверять такому народу, как всякие колдуны и ведуньи? Значок схватила — ищи ее потом, свищи! Потому, быстро порывшись по углам да за печкой, Витя напялил на себя какие-то рваные лохмотья, перевязал лицо грязной тряпкой, вроде как от зубной боли, оставшуюся часть лица замазал сажей.

Наблюдавшему за ним в недоумении Рыбкину он объяснил, что им обоим поручено важное задание, государственного значения и строго секретное. Детали операции в интересах дела известны только ему, руководителю. А сержант должен строго исполнять все приказы.

Еще не очухавшись спросонья да с овсяной каши, которой он только что плотно позавтракал, Рыбкин не сразу уразумел, что от него требуется. Но при словах «дело государственного значения» по привычке покорно кивнул.

— Значит так, сержант, слушай меня, — скомандовал ему Витя. — Я сейчас прикинусь нищим и с одной весьма отвратительной бабулькой отправлюсь на Даниловское подворье, надо там агентуру подыскать, а ты меня страховать будешь. Пойдешь следом, но так, чтоб незаметно, понял? На рожон не лезь, старайся в гуще народа держаться. Оденься тоже поскромнее, вон плащик накинь, чтобы в глаза не бросаться. Чем это ты карманы набил, того и гляди лопнут?

— Да, пряники, товарищ майор, — смущенно потупился Рыбкин, — вот…

Он вытащил из кармана помятый пряник в форме буквы «аз» из теста и тертых фруктов с медом.

— Там кладовую забыли запереть, я и взял, — виновато оправдывался он.

— Молодец ты, Рыбкин, время зря не теряешь, — поддел его Витя, — ребячьих пряничков прихватил, все метешь, что плохо лежит. А где кладовая-то?

— Да вон, рядом, за печкой, в подпол спуститься…

— А хлеба ты там не видал?

— Видал. Есть там хлеб. Принести? — с готовностью предложил Рыбкин.

— Да, пожалуй, давай, — решил Витя, — надо в котомку ломоть положить для убедительности. Знаешь, как Сомыч-то говорит: «Рыба-вода, ягода — трава, а хлеб — всему голова».

— Сейчас, — Рыбкин тут же нырнул куда-то за печку и через минуту выскочил обратно, держа в руках румяный яицкий каравай с сыром, свежеиспеченный и ароматно пахнущий.

— Вот это дело! — обрадовался Витя. — Отломи половинку. А остальное — себе. Когда еще перекусить удастся…

Он сунул хлеб в котомку, поправил одежду, скривил рот в отвратительной гримасе.

— Ну, как я тебе? — спросил оторопевшего Рыбкина нарочно хрипловатым голосом. — Похож?

— Очень похож, — искренне ответил тот, — я бы и не признал.

— Вот то-то. Маскировка — это целая наука. Уметь надо работать, — удовлетворенно заметил Витя. — Ну, я пошел. А ты гляди, как я за ворота выйду — сразу за мной. И смотри в оба. Все подозрительное отмечай, в общем, знаешь сам. Коли твоя помощь понадобится, я тебе свистну в два пальца. Показывать не буду — сообразишь, не маленький. Понял?

— Так точно, товарищ майор! — бодро отрапортовал Рыбкин, щелкнув каблуками. Два пряника вылетели из его кармана и упали на пол. С осуждением взглянув на покрасневшего сержанта, Витя наклонился, поднял пряники, сдул с них пыль, потер об рукав и положил в свою котомку. Потом молча вышел из избы.

Войдя на конюшню, он с облегчением увидел, что Козлиха не удрала, а терпеливо дожидается, усевшись по-турецки на сене, так что из-под драной синей юбки видны босые заскорузлые пятки. Не теряя зря времени, ведьмака крошила на тряпице какую-то чахлую траву и что-то приговаривала над ней.

— Первый — синь, второй — червлен, третий — желт, четвертый — багров… — услышал Витя подходя.

— Ты чего это, мамаша, тут творишь? — спросил он ее нарочито громко.

От неожиданности Козлиха подскочила на месте и вытаращила на него глазищи, не узнавая.

— Да я это, я, не бойся, — перешел Витя на обычный тон, — переоделся только. Что ты, и впрямь как коза скачешь? Готова, что ли? Так идем, что время зря терять?

— Готова, батенька, готова, — затараторила Машка, собирая свое травяное хозяйство, — что ж мне не готовой-то быть? А знаешь, милок, что это? — она сунула Вите в нос какую-то вонючую траву. — Это я вечерком на Иванов день собрала травки царицыной, о шести листах, через серебряную гривну пропустила, а под корнем той травы человек лежал, трава у него из ребер выросла. Я человека того достала, грудь ему разрезала, сердце вынула, высушила да не толкла, а потом с травкой перемешала. Если дашь кому отвару — в миг по тебе иссохнет, проверено…

— Ты, мать, не пыли мне тут в лицо своим барахлом, — отмахнулся Витя. — Веди лучше.

— Так пошли, пошли… — заторопилась ведунья.

Встретившись, на улице за воротами дома Шелешпанских, как и договорились заранее, они отправились на другой берег Москвы-реки. По пути Витя в пол-оборота, через плечо, бросил взгляд назад, идет ли Рыбкин. Сержант лениво плелся следом, жуя пряники.

«Вот, менты, лодыри, черт бы их… — выругался про себя Витя. — Вечно с ними канитель одна!».

Дорога на Даниловское подворье, которой повела Витю знахарка, лежала через владения мелкого польского дворянчика, бежавшего от короля Жигимонта, как сам он называл своего бывшего повелителя, и принявшего недавно православие. Владеньице у него было махонькое, места едва хватало на небольшую избенку, величественно именовавшуюся хозяином замком Дроздецкого, да на пару небольших сарайчиков вокруг, перемежавшихся полузаросшими сорняком огородами. Даже на приличный забор средств у бывшего шляхтича не имелось, и вся усадьба была огорожена плетнем из ивовых прутьев, обглоданных зайцами.

Однако новоявленный русский дворянин Дроздецкий из кожи вон лез, чтобы не отстать от местной знати. По утрам он важно восседал на стуле с отломанной ножкой посреди своего надела, в расшитом золотом атласном халате, полы которого, правда, были прокусаны мышами, но издалека этого никто не видел; в стоптанных, но богато украшенных какими-то камушками, на расстоянии напоминавшими жемчуг, башмаках и колпаке, который он водружал на лысую и вечно потную голову.

Конюх и кучер одновременно, а также дворецкий и лакей Андрюха Палкин, нанятый поляком на работу за один обед и тюфяк в сарае, одетый в расшитый золотом только спереди, а сзади протертый до дыр кафтан, степенно ступая с подносом в руке, подавал хозяину по утрам бокал итальянского вина, наливая его прямо на глазах у всей Москвы, хотя сам он прекрасно знал, не говоря уже о хозяине, что никакого итальянского вина у поляка не было и в помине, а вместо него из богато украшенного кувшина лилась обычная сладкая водка, подкрашенная фруктами, причем подавать было приказано только стоя лицом к улице и спиной к дому, так что Андрюхе приходилось изощряться, показывая прямо-таки скоморошью удаль, чтоб и вино не разлить, и подать красиво, да еще и драную спину не показать постороннему взгляду.

Кроме него в усадьбе жила еще смазливая горничная Натаха, кокетливо выглядывавшая из дверей покосившегося дома подкрашенными глазками в поисках проходивших мимо женихов.

Дроздецкий очень болезненно относился, если кто-нибудь, случайно не заметив его плетень, заезжал или заходил на территорию его владений. Он тут же выскакивал из своего сарая, весь красный как свекла, и с визгом набрасывался на нарушителя:

— Ты зачем наступил на мою землю! Ты зачем задел мои кусты! Ты зачем справил нужду в мою канаву! — кричал он, путая русские слова с польскими и тут же звал Андрюху с вилами, чтобы «гнать проходимцев в шею».

Поэтому, завидев впереди плетень поляка, Машка, не раз уже попадавшая под Андрюхины вилы и едва уносившая всякий раз ноги, предпочла повести Витю в обход, что, конечно, удлиняло путь, зато избавляло от неприятностей. Обходя усадьбу, Витя мог видеть собственными глазами, как поляк восседает на своем стуле, а Андрюха с подносом суетится вокруг него.

От усердия холоп задел стул, на котором сидел хозяин, и, не имея четвертой точки опоры, стул опрокинулся. Поляк грохнулся на землю, но тут же вскочил и с воем и бранью, схватив первую попавшую под руку палку, кинулся за перепуганным Андрюхой. Башмаки полетели в канаву, только засверкали из-под халата голые розовые пятки.

Заслышав Витины шаги рядом с забором, горничная выглянула на крыльцо и уже приготовилась состроить глазки проходящему молодцу, но, увидев нищего, обиженно поджала губки и скрылась в доме.

Наблюдая, как поляк гоняется за своим кучером, Витя замедлил шаг. Хотелось посмотреть, чем закончится: догонит и отлупит-таки палкой по спине, или ловкий кучер сумеет увернуться. Засмотревшись, Витя не заметил под ногой толстый дубовый корень и зацепился за него ногой в рваном башмаке, так что больно ударил пальцы, да и сам чуть не кувырнулся вперед, лбом прямо в толстый ствол старого дерева.

Машка-Козлиха испуганно пискнула. Но Витя удержался на ногах и счастливо пролетел мимо дуба, но при одной только мысли, что мгновение назад он мог остаться, вроде своей спутницы, абсолютно без зубов и, может быть, без одного глаза, у него на спине выступил холодный пот. Выругавшись про себя, он поправил котомку и повязку на лице и продолжил путь.

Впереди забелели стены Даниловского подворья.

Обитель располагалась на возвышенности, и к ней вела извилистая тропа по склону холма, поросшего дубами. Золотые главы соборов и резные кресты на них сияли на солнце, выступая из зелени резных дубовых листьев. У самой Москвы-реки на лугу, чуть в стороне от владений поляка Дроздецкого, пестрыми кучками паслись коровы. Вокруг царили тишина и покой. Птицы мирно щебетали в дубовых ветках, без умолку трещали притаившиеся в траве кузнечики.

Но едва путники поднялись на вершину холма, как идиллическая картина природы сменилась отвратительным зрелищем: у стен монастыря, почти полностью сокрытых буйно разросшейся зеленью вековых деревьев и только пробивающихся к свету молодых дубков, кишела целая толпа нищих и убогих калек в ожидании монастырской похлебки.

Все это походило на грубые и неискусные изображения Страшного Суда, какими обычно устрашают верующих церковные живописцы средней руки, увековечивая свою посредственность на стенах храмов. Одноногие, однорукие, сплошь покрытые гнойниками и струпьями, безносые, безгубые, безглазые оборванцы с изъеденными проказой лицами выли, стонали, ползали, валялись в грязи, гримасничали, справляли нужду на лежащих рядом. Тут же в вонючих тряпках прятали похищенных детей, отчаянно звавших маму, им грязными кухонными ножами уродовали личики или отрезали ножку или ручку, и заматывали чем попало, чтобы потом носить по деревням и выклянчивать милостыню. Отрезанные же части люди рвали гнилыми осколками зубов и с аппетитом пожирали, а облитые кровью кости с остатками мяса младенца бросали бродившим тут же в ожидании своего куска таким же искалеченным облезлым собакам, на трех лапах, без хвоста, или без ушей, с почти насквозь проеденными паразитами вонючими шкурами.

Мрачная картина, открывшаяся его взору, произвела на Витю ужасающее впечатление. Ему захотелось поскорее уйти. Но тут он заметил, что Машка — Козлиха вот-вот улизнет, так как ее уже заприметила какая-то кособокая уродина и зовет к себе. Витя молча взял Козлиху за шиворот. Старуха задергала ножками и что-то жалобно заверещала.

— Только попробуй смыться! — прошипел ей Витя. — Показывай, кто тут у тебя знакомый, зря что ли значок прижучила.

На всякий случай Витя оглянулся, где Рыбкин: может, понадобится его помощь. Сержант до сих пор вел себя безукоризненно, четко выполняя приказ. Следовал за шефом на расстоянии, на рожон не лез. Но увидев жуткую картину, как два урода раздирают напополам только что погибшего младенца, чтобы его сожрать, Рыбкин забыл обо всех приказах. Он вышел из-за дерева и стоял в полный рост, разинув в ужасе рот. Витя начал делать ему знаки, чтобы он немедленно вернулся в свое укрытие, но тут Козлиха снова задергалась в его руках, тыча в сторону костлявым пальцем. Растопченко понял, она показывала ему на ту самую девицу, о которой говорила.

В грязном белом платье с оторванным подолом и разорванными рукавами, кликуша медленно кружилась среди могильных плит на прилегающем к ограде монастыря кладбище, заросшем высокой травой и полевыми цветами, и как будто играла, даже смеялась сама с собой. Казалось, она никого не замечала вокруг. Витя подошел поближе, чтобы лучше рассмотреть ее, волоча за собой упирающуюся Козлиху. Девица кружилась, низко опустив голову, и лицо ее было завешано длинными спутанными волосами грязно-серого цвета. Но руки и ноги у нее были в порядке, и это, по крайней мере, немного успокоило Витю. Он уже начал думать, что здесь невозможно найти никого, кто еще хотя бы отдаленно походил на человека.

Тень дубовых листьев, колеблемых ветром, трепетала над головой кликуши резной подвижной сеткой, изредка пропуская солнечный свет. Девица подняла голову, откинула волосы назад. Теперь Витя мог рассмотреть ее лицо, точнее лишь часть, так как она стояла в профиль. Лицо было очень худое, чрезвычайно бледное, до синевы, но черты его можно было даже назвать правильными. Нищенка подняла обе руки и водила ими из стороны в сторону, напевая что-то себе под нос и покачиваясь в такт своей песенки. Витя даже начал сомневаться: может быть, она вовсе и не сумасшедшая, просто немного не в себе от постигшего ее горя, или еще от чего, поскольку на буйную — а именно так он подумал о ней, исходя из рассказа Козлихи, она не походила.

Но не успел чекист довести до конца свои размышления, как девица перестала качаться, и хотя она еще не повернулась к нему лицом, Витя почувствовал на себе ее взгляд, от которого сразу стало не по себе.

Козлиха, видимо, зная повадки своей знакомой, потянула Растопченко в сторону. Но не успел он отойти, как девица развернулась к нему, и Витя увидел, что вторая половина лица у нее сплошь исполосована гноящимися шрамами, а второго глаза и вовсе нет.

Вот так да! Растопченко остолбенел от неожиданности. С одной половины лица ее можно было даже сравнить с печальным ангелом, зато с другой она была страшнее всех чертей ада. Вместе же две эти половины производили жуткое впечатление. Вперившись в мужчину своим единственным глазом, кликуша начала медленно приближаться к нему, что-то бубня себе под нос. Козлиха отчаянно тянула Витю за рукав. Поддавшись, Растопченко попятился и как раз вовремя.

С диким криком — слова трудно было разобрать, но что-то вроде: «Это он! Он меня попортил!» — девица кинулась на него, и не отойди он в сторону, вцепилась бы в горло.

Промахнувшись, кликуша кинулась на землю и забилась в судорогах, дико вопя и вырывая у себя волосы. Ее единственный глаз, багровый как спелый помидор, едва не выкатывался из орбиты.

Машка-Козлиха резко дернулась и вырвалась из рук. Витя оглянулся и обомлел. Крик кликуши послужил сигналом к действию для остального сонма нищих, обитавших вокруг монастыря. Они увидели чужака. Сбившись в кучу, уроды медленно надвигались на него всей толпой, грозя палками, ножами, костылями, отвратительными обрубками рук. Растопченко понял, что надо поскорее уносить ноги.

Козлиха спряталась за широким массивным дубом и с опаской выглядывала из-за него. Витя начал потихоньку отступать к тому месту, где должен был находиться Рыбкин. Но это только подхлестнуло толпу. Они бросились на него и на подскочившего на подмогу Рыбкина, и наверное, разнесли бы обоих по косточкам, не найди кто-то из них в отобранной у чекиста сумке половину большого каравая. Тут они вмиг забыли о чужаках и стали драться между собой, деля хлеб. Изрядно помятый, Витя поднялся на ноги.

— У тебя пряники остались? — крикнул он Рыбкину.

— Ага! — кивнул тот.

— Тогда кидай им все, и сваливаем! — приказал Растопченко. — А то костей не соберем.

Бросив в толпу оставшиеся пряники и уже больше не оборачиваясь, Витя и едва поспевавший за ним Рыбкин что есть мочи побежали вниз по склону, подальше от подворья.

Перевели они дух только у самого подножья холма. Не без страха в душе Растопченко посмотрел назад; он не на шутку боялся увидеть, что жуткая толпа мерзких уродливых людишек мчится вслед за ним по тропе. Но страхи его оказались напрасны. Вокруг опять царили тишина и полный покой. Пели птицы, стрекотали кузнечики, в воздухе пахло медом. Вдруг совсем рядом с Витей хрустнули ветки небольших дубков, и из-за них вылезла запыхавшаяся Козлиха.

— Ох, едва угналася за вами, — прошамкала она, — бросили меня тама. А тама мне чо? Мне тама не чо…

— А ты меня как бросила?! — накинулся на нее Витя. — Меня чуть не затоптали. Не могла предупредить?

— А я предупрежала, предупрежала я, — оправдывалась старуха, — только испужалась маленько. Да ты не серчай, мил человек, — она примирительно царапнула Витю когтями по руке, — я вот тебе гостинчик припасла, скушай, — она достала из потайного кармана обваленный в пыли пряник и протянула его Вите, — и сразу полегчает.

— Вот дает бабонька! — рассмеялся Витя. — И нас догнала, да еще и пряник прихватила. Вот, Леха, учись. Рекордсменка. Ей бы на Олимпиаде выступать, в эстафетной гонке. Точно медаль взяла бы!

Леха согласно закивал головой.

Не слушая Витю, Козлиха уселась на придорожный камень, разломила пряник на три части, две аккуратно положила на травку рядом, а третью принялась с аппетитом сосать, причмокивая. Рыбкин и Растопченко переглянулись, взяли оставшиеся части пряника и, присев на траву у раскидистого дуба недалеко от Козлики, последовали ее примеру. Над Москвой-рекой разнесся тягучий перезвон колоколов. В Даниловском подворье звонили к обедне. С высоты холма можно было видеть, как у реки, во владениях пана Дроздецкого, прихрамывающий кучер Андрюха, — значит, поляк все-таки догнал его с палкой, — расставляет прямо на улице на трухлявом столе, покрытом бархатной скатеркой, глиняные торели, покрашенные под серебро, чтобы подавать хозяину обед, когда тот отойдет от образов.

— Слышь, бабонька, — позвал Витя Козлиху, — а как эту подругу твою, что кинулась на меня, зовут?

— Ксения зовут, — откликнулась Козлиха, досасывая пряник. — А чо?

— А ты мне ее сможешь привести, если понадобится?

— А куды привести? — не поняла Козлиха.

— Куды скажу, — передразнил ее Витя. — Я спрашиваю, сможешь?

— Смогу, чего ж не смочь, — согласилась Козлиха, — только вот… — она как-то озабоченно заерзала на камне.

— Да заплачу, заплачу, не дрейфь, — успокоил ее Витя. — В обиде не будешь.

— Тогда прямо завтра приведу, — предложила Козлиха.

— Завтра не надо, — рассердился Витя. — Приведешь, когда скажу. Поняла? Через Лукиничну я тебе передам.

— Ага, ага… — закивала головой Козлиха, и вши гроздьями посыпались с нее.

— Тьфу ты, бабка! — отскочил Витя. — Не отдохнешь с тобой спокойно. Дезинфекция тебе нужна.

Козлиха непонимающе уставилась на него.

— Ладно, — махнул рукой Витя, — пошли, хватит сидеть.

От Даниловского подворья едва слышно доносился нестройный хор голосов, нищая братия под колокольный звон вопила псалом: «Возлюблю тя, Господи, крепосте моя…». Витю аж передернуло, он ускорил шаг, торопясь поскорее уйти подальше.

* * *

На Кучковом поле, что на Сретенке, недалеко от кремлевской стены народ начал собираться с раннего утра. Еще накануне разнесся слух, что, по повелению государя, состоится здесь кулачный поединок князя Белозерского и опричника Андрея Голенище, как именовали князя Андомского его соратники, за право владения землей белозерской, да на потеху государю великому и всему честному люду.

Едва рассвело, огородили серебряной цепью место для поединка в двадцать пять сажень. Бояре знатные стали съезжаться пораньше, стараясь опередить друг друга и занять места поближе к полю, да с государем рядышком. То и дело то там, то здесь возникали споры и даже мелкие стычки с применением палок и подножных камней за более удобные места. Кто-то грозился даже реестр принести, где указано, какая из боярских фамилий знатней, и какой, соответственно, ближе стоять положено.

К Кучкову полю спешили слободские и посадские, ремесленники и тяглые люди, купцы закрывали свои лавки и тоже торопились к Москве-реке, чтобы не пропустить знаменательное зрелище. Всякий бродячий и лихой народец собирался здесь группками, поглядывая, как бы незаметно затесаться в толпе, чтобы потом беспрепятственно шарить по карманам увлеченных поединком зрителей.

В ожидании прибытия государя бояре спорили между собой. Кто ставил на князя Белозерского, он, мол, удалец знатный, сколько побед за ним, иные же, наоборот, делали ставку на Андому, он моложе, да и злость ему поможет, обидели его, мол, белозерские князья.

Наконец, в четвертом часу дня прибыл государь Иоанн Васильевич, в сопровождении князя Афанасия Вяземского, Алексея Басманова и целого эскорта опричников, среди которых все увидели и Андрея Голенище. Князь Андомский посчитал для себя излишним приезжать на поле поединка заранее. Он полагал, что гораздо эффектнее появиться перед самым началом схватки в свите государя, заставив публику подождать, что подчеркнет его уверенность в себе. А главное — долгое ожидание в неизвестности, возможно, выбьет из колеи его соперника, которого Голенище, по правде сказать, побаивался.

Однако князь Алексей Петрович к отсутствию Андомы отнесся без особого внимания. Он был уверен, что тот в конце концов появится, и потому спокойно готовился к поединку, разминая руки в бойцовских рукавицах. Сомыч уговаривал его смазать тонким слоем жира от рассечения брови, скулы и переносицу, но Алексей Петрович отказался.

— Негоже старшему князю Белозерскому от младшего замазываться. Не дорос еще Андома меня пугать.

Сомыч огорченно покачал головой: гордость — гордостью, а коли что… И посмотрел на стоявшего рядом Никиту.

Тот молча развел руками: что сделаешь, раз не хочет?

Князь Алексей Петрович сосредоточенно катал одну рукавицу по другой, упершись их ударными выпуклостями друг в друга, потом ударил сжатой левой в раскрытую правую, и сжатой правой в раскрытую левую, раз, другой, третий. Уложил поудобнее большие пальцы, самое уязвимое место рук при ударе, и резко опустил одновременно обе руки вниз, расслабив их полностью. Потом поднял их до уровня плеч, встряхнул несколько раз, сбрасывая оставшуюся напряженность, и снова опустил вниз, окончательно убеждаясь, что он готов к бою. В сторону выехавшего к полю покрасоваться перед зрителями Андомы он даже не посмотрел.

Наконец Голенище слез с коня, скинул черный с серебром кафтан, служка помог ему натянуть рукавицы. Царский бирюч возвестил о начале поединка. Князь Алексей Петрович, осенив себя крестным знамением и поцеловав висящий на груди образок святого Кирилла Белозерского, вышел на середину поля, поклонился государю и честному люду вокруг. Навстречу ему, поприветствовав только государя, выскочил Андома, грозно поводя могучими плечами и всем своим видом демонстрируя превосходство.

Народ вокруг поля притих. Весельчаки да затейники, позванные смешить народ, ударили в накры и бубны. Противники молча разошлись, схватка началась. Первый же удар Алексея Петровича поразил Андому в грудь, так что тот едва устоял на ногах, глубоко присев, но все-таки удержал равновесие. Князь Алексей Петрович слегка отступил, позволив Андоме выпрямиться. С яростью тот бросился на него, норовя попасть в висок, но промахнулся.

Народ ахнул на едином дыхании. Еще громче зазвенели бубны и затрещали скоморошьи дудки. Второй удар Алексея Петровича пришелся Андоме в живот. Завыв от боли, Голенище повалился на спину, и на мгновение затих, потеряв сознание. Народ закричал, приветствуя победителя, вверх полетели шапки и колпаки. Вдруг Голенище резко вскочил, сдернул рукавицу и кинулся к князю Алексею. Подскочив, он разжал кулак и бросил Алексею в лицо горсть какого-то белого песка. На мгновение Алексей Петрович отвернулся, в этот момент Андома со всей силы ударил его кулаком в голову. Белозерский без стона упал на землю.

Народ заволновался.

— Подлог! Подлог! Не по правилам это!

Князь Ухтомский хотел выскочить сам на поле, чтобы тут же разделаться с Андомой, Сомыч насилу его удержал. Но некоторые горячие зрители, забыв о царском гневе, бросились за цепь, чтобы добраться до Голенища.

Тот поспешил скрыться в рядах опричников. Царь Иоанн Васильевич мрачно смотрел на поле сражения. Не приняв никакого решения, он молча поворотил коня и поехал прочь. За ним заторопились бояре.

Как только государь и сопровождавший его эскорт отъехали, на поле стали возникать стихийные драки между сторонниками князя Белозерского и теми, кто поддерживал Андому. Князь Ухтомский и Сома едва успели вынести князя Алексея с поля, чтобы его не затоптали. Все Кучково поле покрылось группками сражающихся с беспощадной яростью людей. Под перезвон бубнов и мышиный писк дудочек люди партиями сходились в поединки, неистово колотя друг друга в грудь, в лицо и в живот, в глазах их горела смертельная решимость и жестокость диких зверей.

Глядя из окна кареты, стоявшей в отдалении, на происходившее на поле побоище, Гарсиа де Армес мрачно сказал Вассиане:

— Теперь я понимаю, почему русские столь неустрашимы в войне. Они приучены к побоям и боли с самой юности. А если прибавить еще морозы, которые трещат в их стране зимой… Ты думаешь, Андома убил его? — спросил он, заметив, что княгиня не слушает его.

— Не знаю, — ответила Вассиана глухим и каким-то надломанным голосом. — Но если убил, ты уничтожишь этого мерзавца сегодня же вечером. Мне все равно как. Если нет, я сделаю все, чтобы спасти Алексею жизнь. Но Андома жестоко поплатится за свои подлости. Он не заслужил честного поединка и почетной смерти. Теперь он будет иметь дело со мной, и конец его станет его позором. Он закончит жизнь под топором палача. Скажи кучеру, чтоб ехал к дому! — приказала она испанцу. — Когда Никита привезет князя в дом Шелешпанских, я должна быть на месте.

— Домой поехали, быстро! — крикнул Гарсиа, откинулся на спинку обитого бархатом диванчика и заметил: — Государь уехал, ничего не сказав о своем решении.

— Что бы ни решил Иоанн, Андоме от того легче не станет, — ответила княгиня, и голос ее прозвучал, как напряженно натянутая металлическая струна. — Ему не властвовать над Белозерьем. Об этом уж я позабочусь. Поверь мне. Гони быстрей.

Вассиана замолчала, погрузившись в свои мысли. Гарсиа больше не трогал ее. Карета быстро катилась по опустевшим московским улочкам. Июльское солнце поднялось в зенит. Начиналась жара. В кремлевских соборах зазвонили к обедне.

ГЛАВА 8. Сватовство Андомы.

Когда князь Никита Ухтомский привез своего старшего брата с Кучкова поля домой, поначалу его сочли мертвым. Увидев бездыханное тело князя, старуха Емельяна, княгиня Ирина Андреевна, дворовые и сенные девушки — все заголосили враз.

— Что за наказание Божие свалилось на нас! — причитала Емельяна Феодоровна, пав на колени перед образами. — Господи, прости нас, грешных, чем согрешили мы, что заступник наш покинул нас, сирот. Зачем было его забирать от нас? Он и добр был, и щедр к нам, и государь его жаловал! Али нечего ему было попить да поесть? Почто наказал ты нас, Господи, да кормильца нашего забрал? Ведь ничегошеньки не успел он: ни детей народить, ни кормов раздать, ни души построить, ни родственников своих сирых благословить!

Ей тихо подвывали остальные женщины. Княгиня Емельяна уже распорядилась поставить на окне в спальне Афанасия Шелешпанского, куда принесли Алексея Петровича, чашу со святой водой, да мису с кутьей, как положено по обычаю, и велела готовить белый саван, чтобы обмыть покойника да завернуть в него.

— Надо бы к государю с известием послать. Да за попами, чтоб отпели, как водится. Ледник бы надо освободить, да отнести туда горемычного, а то жарко ночью, до утра не пролежит, — предложил матери Афанасий.

Ответить Емельяна не успела. Дверь в спальню открылась, и на пороге появилась княгиня Вассиана. Одежды на ней были светло-коричневого цвета с алыми вставками, расшитые серебром, и отнюдь не траурные. Черные волосы заплетены в толстую косу с алой лентой, сверху их украшала алая шелковая сеточка, усыпанная мелкими рубинами. За ее спиной стоял капитан де Армес, держа в руках какую-то шкатулку. Емельяна с ужасом уставилась на гречанку.

— Муж погиб, а ты что вырядилась! — зашипела она, медленно, как змея, подползая к молодой княгине. — Добилась-таки своего, загубила нашего кормильца, ты, отродье иноземное! — она замахнулась посохом на Вассиану, но увидев, как испанец за спиной княгини снова взялся за эфес шпаги, опустила руку.

— Пошла вон! — тихо, но веско приказала старухе молодая княгиня и оттолкнула Емельяну от себя. — Чтобы духу твоего рядом не было. Гарсиа, сопроводи бабушку.

Старуха в ярости схватила ее за рукав. Вассиана покачнулась, и из широкого рукава ее летника вдруг показалась треугольная голова пифона, которого она скрывала там, чтобы не пугать людей зря. Увидев перед собой извивающегося гада с мелькающим раздвоенным языком, старуха с диким криком: «Диавол!» бросилась вон из комнаты. За ней, крестясь и бубня молитвы, поспешили все остальные.

Капитан де Армес плотно закрыл дверь. Облегченно вздохнув, княгиня приблизилась к постели мужа.

— Гарсиа, дай мне лекарство, — попросила она.

Капитан де Армес открыл янтарную шкатулку и достал заветный венецианский флакон с темно-лиловой жидкостью. Вассиана осторожно вытащила пифона из рукава и опустила его на подушку рядом с головой князя Алексея. Змея тут же заползла ему на лоб и обвилась вокруг чела.

— Смотри, смотри, — обернулась Вассиана к де Армесу, — сразу заполз, значит, будет жить. А я боялась, что опоздаем мы, что охладеет душа его. Давай мне флакон.

Она взяла из рук де Армеса лекарство и брызнула несколько капель мерцающей искрами жидкости на лицо князя. Пифон начал совершать медленные вращения вокруг его головы.

Через несколько мгновений над головой князя образовалось узкое длинное облачко серебристого цвета, которое постепенно вытягивалось к потолку, пока не достигло человеческого роста. Пифон вращался все быстрее, облачко стало менять цвет, то оно розовело, то голубело, то становилось белым, как чистый снег зимой. Затем оно установилось ровно над центром круга, очерченного пифоном, и стало таять, уходя как бы внутрь головы лежащего на скамье человека. Наконец, оно растаяло. Пифон прекратил вращения.

Вассиана сняла змею с головы князя и передала ее де Армесу, который тут же дал целителю немного молока на блюдечке. Княгиня прикоснулась рукой к виску Алексея Петровича. Кровь снова пульсировала в его жилах.

— Будет жить, — удовлетворенно сказала она. — Пролежит долго. Долго будет бороться в нем жизнь со смертью. Но душа у него сильная, здоровая, вон как быстро нырнула в привычное тело. Не хотела, значит, уходить, уютно ей в домике таком, хорошо, не все выполнила, что предназначено ей было. Значит, жизнь победит. Если, конечно, какие-нибудь лекари не вмешаются. Но этого я не допущу. Не повезло Андоме сегодня. А еще больше ему не повезет завтра. Поди, Гарсиа, отнеси пифона и ларец в мою спальню, и шкатулку спрячь понадежней, чтобы на глаза кому случайно не попалась, а то ведь подумают, что водка какая в красной бутылочке, и выпить же могут ненароком, на опохмелье. А потом Никиту ко мне позови. Видел ты, где он?

— Как Алексея Петровича привез, так с горя заперся у себя и не выходит больше.

— Постучи ему, скажи, что все в порядке с братом, и жду я его на совет. Я пока здесь с князем побуду. Ты когда выходить будешь, дверь запри на ключ, чтобы сумасшедшие эти, старуха Емельяна да сынок ее, сюда не заявились. Кстати, отдал ты Андоме письмо Ирины?

— Как же, отдал, госпожа. При мне передал государю в собственные руки.

— Ну, значит, недолго нам их самодурство терпеть осталось. А сам ты, что же, рядом стоял? Откуда знаешь, что сразу он передал?

— Так я через дверь подглядел, — улыбнулся испанец.

— А я уж подумала, ты каким послом иностранным представился, — ответила ему Вассиана строго. — Я к тому это говорю, Гарсиа, чтобы все-таки поосторожнее ты был. Не надо нам лишнего внимания. Ни к чему это. Что же Андома, ничего не попросил за услугу?

— Попросил. Обещал я ему, что после боя мы с ним рассчитаемся по всем долгам нашим.

— Вот и рассчитаемся. Верно ты сказал, Гарсиа. А теперь иди за Никитой, ключ ему передай, сам отопрет, когда придет. А ты, как освободишься, поищи-ка нашего нового друга, старшего свена, который все за тобой следил, вернулся он уже или нет. Мне потом потолковать с ним надо.

— Слушаюсь, госпожа, — испанец поклонился, завернул пифона в плащ и тихо вышел из комнаты. Через мгновение Вассиана услышала звук поворачивающегося ключа и удаляющиеся шаги де Армеса по коридору.

Вассиана наклонилась и поцеловала князя Алексея в лоб. Потом прислонилась щекой к его лицу. Он дышал ровно и спокойно. Все тело его снова стало теплым, жизнь постепенно вступала в свои права, гоня холод и мрак, проникала в каждую клеточку его организма.

Вскоре снова заскрипел ключ в дверном замке. Князь Никита не заставил себя долго ждать. Он открыл дверь и, войдя в комнату, хотел сразу же подойти к брату, но Вассиана остановила его.

— Закрой дверь на ключ изнутри, — попросила она, — чтобы любопытные не мешали Алексею Петровичу.

Никита тут же выполнил ее просьбу. Затем подошел к ложу князя.

— Как он? — спросил с тревогой. — Гарсиа сказал…

Похоже, он еще не верил, что все обошлось благополучно.

— Гарсиа сказал верно, — успокаивающе улыбнулась ему Вассиана, — будет жить наш князюшка. Но долго еще помается, пока прежние силы наберет. Так что ты, Никита Романович, бери все права старшего теперь на себя. Да поторопись объявить об этом, пока старуха Емельяна сынка своего не подбила твое место занять. Да надобно распорядиться, чтобы гонца к государю послали. Чтобы знал Андома, что жив князь Белозерский, чтобы все знали: рано торжествуют. А то как бы со смертью-то соперника не убедил Андома государя решить дело в его пользу. А так, жив Алексей Петрович, не победил его Голенище, так государю и торопиться нечего. А там видно будет, как жизнь повернется. У государя-то есть дела поважнее. Так что не теряй времени, Никита Романович, поспеши.

— Да, правда твоя, — согласился Никита, — сейчас пошлю гонца, верно ты говоришь.

— А разве не верно я говорила, что человечек, которого ты давеча приглядел, пригодится нам? — спросила его Вассиана. Никита потупил взор.

— Молчишь, — продолжала княгиня, — а как чувствовало сердце мое, что злую шутку Андома нам заготовит. Ты мне о честности говорил, чтоб все по-божески. А по-божески Голенище Алексея Петровича чуть жизни не лишил во имя аппетитов своих волчьих, а? То-то, князь Никита Романович. Зря спорил ты со мной. Бери же власть теперь в свои руки и держи ее крепко, а я тебе помогать буду. Надеюсь, Андома оставит скоро нас в покое. А когда Алексей Петрович поправится, о Голенище все и думать уже забудут.

Никита вопросительно посмотрел на нее.

— Свена нашего сегодня ночью в корчме с человечком тем сведешь, — объяснила она молодому князю, — а скоро и сам все узнаешь. Больше от тебя ничего не потребуется. Сделаешь?

— Сделаю, государыня, — поклонился Никита.

— Ты теперь мой государь, мне кланяться положено, — немного смутившись, заметила ему Вассиана.

— Ты всегда моей государыней останешься. Я всю жизнь перед тобой бы на коленях стоял, сама знаешь, если б ты моя была, — горячо возразил Никита. — Когда Андома брата с ног сбил на поле, я гляжу, не шевелится он, вот, думаю, кара небесная. Ведь сколько думал я, в мечтах тебя своей женой видел, чтоб овдовела ты хотел, вот и допросился, смерть на брата родного наслал. Себя винил во всем. Если бы Алексей умер, не знаю, как бы я жил после этого…

— А ты себя не вини зря, cara mia, — тихо сказала Вассиана, подходя к нему совсем близко и ласково поправляя темные волосы со лба, — брат твой жив, и знаю я, что не таков ты человек, чтоб на чужой беде счастье свое строить, от того и тянешь меня к себе. Думаю я, что жизнь, она мудрее нас и все устроит как надо, только не надо подгонять ее. Терпи. А грех на душу брать не нужно, даже ради великой цели, его потом, как иголку в кармане, все равно не утаишь, нет-нет, да наколешься. Не взойдет от греха радости, только слезы одни…

— Значит, не быть нам вместе? — спросил Никита, затаив дыхание.

— А хочешь ли ты быть со мной? — ответила ему вопросом Вассиана, и глаза ее на какой-то миг вдруг снова тепло зазеленели. — Знаю, говорил ты мне, что хочешь. Но многого ты не знаешь обо мне. Вот когда узнаешь, тогда и ответишь.

— Ты имеешь отношение к де Борджа? — осторожно спросил он.

— Иди, Никита Романович, — княгиня опустив голову, отвернулась от него. Князь обнял ее и прижал к себе.

— Иди, — женщина старалась отстраниться, но он не отпускал. — Иди, Никита. Придет время, узнаешь все. Быть может, из всех, кто сейчас окружает меня, только ты и узнаешь правду, потому что я сама хочу, чтоб ты узнал. Но не торопись. Ведь может статься, что больше ты никогда не пожелаешь видеть меня. Так что… Еще неизвестно, что для нас обоих лучше, правда или ложь…

— Правда всегда лучше, — прошептал Никита, целуя ее волосы, — даже если бы ты сама вдруг оказалась воскресшей герцогиней де Борджа…

Услышав его слова, Вассиана резко оттолкнула его.

— Ступай, — сухо приказала она, отводя взгляд, — ступай немедленно. Поторопись отослать гонца к государю.

— Сейчас отошлю, — пожал плечами Никита, — чем только, скажи, я обидел тебя? Сравнением со злющей итальянкой?

— Злющей итальянкой, — чуть слышно повторила за ним Вассиана. — Ведь ты же не знал ее… — она снова обратила к нему свои грустные глаза. — Не знал ее жизни, не видел ее врагов, не ведал ее чувств. Кого любила она, с кем боролась, как страдала, как предали ее, как кровь ее текла по ступеням дворца в Париже, как все тело покрылось гнойными язвами от яда, которым ее отравили, как жизнь ее оборвалась во цвете лет — ничего ты не знал и не видел, — с горьким упреком говорила она Никите. — Зачем же судишь о том, чего не знаешь, да еще со слов какого-то лекаришки, давно бежавшего из Италии и никогда не смевшего и близко подступить к де Борджа, что повторяешь чужие сплетни? Ладно, ступай уж, — и снова отвернулась от него.

Никита посмотрел на нее, потом в глазах его мелькнула догадка. Он тихо сказал по-итальянски:

— Простите, синьора, — и вышел, поцеловав, по римской традиции, длинный рукав ее платья. Вассиана в смятении вскинула голову. Но дверь за князем Ухтомским уже закрылась. Ключ, звякнув, упал на пол рядом с порогом. Шаги Никиты растаяли в тишине.

* * *

Посланный к царю гонец вернулся с известием, мол, государь очень рад, что князь Алексей Петрович остался жив, желает ему скорейшего выздоровления и готов даже прислать своего лекаря, если потребуется. Победы Андомы в поединке царь не признал, так как Голенище нарушил устав боя, предписывающий не наносить удары с тыла и с боку, а только лицом к лицу, а также запрещающий что-либо держать в кулаке или в рукавице во время схватки. Как ни убеждали Иоанна сам Андрюшка и дружки его во главе с князем Вяземским, государь остался при своем мнении и постановил рассмотрение дела о владении землей белозерской пока отложить, «а как Алексей Петрович поправится, там и поглядим».

Новость, что князь Алексей Петрович «счастливо смертушки избежал, и даст Господь, скоро поправится», быстро разнеслась среди дворовых, вызвав безудержную радость, которую не омрачила даже внезапная болезнь старой княгини Емельяны Феодоровны. Потрясение от «встречи с самим диаволом» уложило самодуршу в постель с приступом нервной лихорадки.

Она лежала в своих покоях, неотлучно держа при себе сынка и повелев домашнему священнику Григорию беспрестанно молиться в ее спальне при образах об отпущении грехов. Но, видать, молитва помогала мало, и вскоре Емельяна Феодоровна приказала звать к ней Лукиничну с ее снадобьями.

Дворовые смеялись втихомолку, что на самом деле у «беззубой ведьмы» никакой лихорадки нет, а случился, как нередко бывало прежде, «заклад» от возраста, и теперь Лукиничне, чтоб призор-то со старухи снять да колун тот пробить, немало лиственничной губки да травы-свечки земляной с вином и молоком горячим извести придется. Никто особенно старой хозяйке не сочувствовал, наоборот, каждый желал в душе, чтобы пролежала она в своей спальне, не выходя, как можно дольше.

На радостях устроили на лужайке за скотным двором игру «в пышку». Парни и девки разделились на две команды, каждый в руках держал железную палку с загнутым концом. Один из игроков поддевал лежащий на земле кожаный мяч, набитый шерстью и конским волосом, и все члены его команды гнали этот мяч в одном направлении, стараясь не позволить игрокам другой команды мяч отобрать или отбить в сторону. Первая команда выигрывала, если догоняла мячик до условленного места, а если теряла, успеха добивались ее соперники. Шум, азартные молодые крики, смех разносились по всей усадьбе.

* * *

Вернувшись с Даниловского подворья, Витя плотно пообедал богатыми щами с курицей и гречневой кашей с хлебом и свининой, после чего завалился на лавку, соснуть часок. Он справедливо полагал, что самому ему с докладом к княгине лезть не стоит. Когда надо будет, позовут.

Но пока княгиня Вассиана была занята лечением князя Алексея Петровича, Витю никто не трогал. Он вволю отоспался, а когда открыл глаза, уже вечерело, и со стороны скотного двора доносились всплески какого-то непривычного для дома Шелешпанских веселья.

«Никак, старуха концы отбросила? — подумал про себя Витя, потягиваясь. — Что-то народ радуется. Надо пойти, поглядеть…».

Он встал с лавки, ополоснул лицо свежей водой из дубовой бадьи, стоявшей у печки, пропустил кваску из горлышка глиняного кувшина со стола и вышел во двор. Здесь вовсю играли, как показалось Вите, в хоккей на траве. Растопченко сел на пенек оставшийся от спиленного дерева на углу поляны и от нечего делать принялся смотреть за игрой, лениво пожевывая травинку. Здесь и нашел его де Армес.

Завидев испанца еще издалека, Витя сразу понял, что тот направляется к нему, и чтобы не привлекать внимания дворовых — правда, тем и без того было не до Вити, но конспирация есть конспирация, — Растопченко незаметно сделал капитану знак, мол, встретимся за тем сараем. Когда испанец свернул в условленное место, Витя тоже, как бы по нужде, поспешил за сарай. Де Армес уже ждал его там.

— Княгиня Вассиана видеть тебя желает, — сообщил он Растопченко, — она в покоях князя Афанасия сейчас, за супругом своим ухаживает, так что поднимись к ней туда, она тебя ждет.

— Понял, — коротко ответил чекист и тут же направился в дом.

Поднявшись в покои князя Шелешпанского, он некоторое время помедлил перед дверью спальни, где, как сказал де Армес, находилась княгиня, ожидая, не откроется ли она ему навстречу сама, как уже было недавно. Но на этот раз ничего сказочного, похоже, не предвиделось, так что Вите пришлось стучать самому и, услышав разрешение княгини, проходить внутрь.

Вассиана сидела в кресле у изголовья постели, на которой спал, укрытый бархатным одеялом, князь Алексей Петрович. В руках она держала толстую книгу, переплет которой, сделанный из тонких деревянных досочек, был обтянут алой кожей; застежки у переплета были золотые, а на углах поблескивали такие же золотые наугольники. Весь переплет был усыпан драгоценными каменьями в золотых медальонах. Страницы книги из тонкого пергамента сплошь пестрели какими-то письменами, выведенными темными чернилами, а заглавные буквы каждой строки выделялись ярко-красным цветом и украшались золотым рисунком. Рядом с креслом княгини на узеньком стольце, разрисованном какими-то изображениями, похожими на библейские картинки, стоял массивный серебряный канделябр в форме двух медведей, поддерживающих лапами шесть горящих в нем свечей. Еще один канделябр, но поскромнее, в три свечи, стоял в нише у окна.

— Здравствуй, свен, — поприветствовала Витю княгиня, оторвав глаза от книги.

— Здрастьте, ваше сиятельство, — шаркнул ногой Витя, неловко поклонившись. Язык никак не поворачивался произнести принятое здесь «государыня», а как-то само собой все время вылетало знакомое по фильмам «ваше сиятельство», но княгиня не возражала против такого обращения к себе, и Растопченко это устраивало.

— Возьми стул, Виктор, — указала ему Вассиана на стоящий у закрытого втулкой окна широкий стул с украшенной резьбой спинкой, — и садись рядом со мной.

Витя с опасением взглянул на спящего Алексея Петровича:

— Не потревожим?

— Его сон очень глубок, — загадочно ответила женщина. — Он сейчас еще далеко от нас, и не услышит голосов. Садись.

Витя послушно придвинул стул и сел у стольца рядом с княгиней. Только сейчас он заметил, что ножки стольца, а также стула, на котором он сидел, сплошь выложены кусочками бирюзы с серебряными прожилками и упираются в пол как бы растопыренными звериными лапами с серебряными когтями.

Княгиня, перекинула длинную черную косу на грудь. От ее волос струился какой-то удивительный южный аромат, заключавший в себе запах спелого апельсина, терпкого олеандра, складковатой цветущей липы, смолистой пинии и мечтательную нежность солоноватого морского бриза. Это был не искусственный запах духов, хотя Витя и не отличался особыми познаниями в парфюмерии. Скорее, он вообще в ней не разбирался, — но интуитивно почувствовал, что аромат этот, наполнявший, по его еще школьным представлениям, воздух античных городов, например, Древнего Рима или Помпеи, имел происхождение природное.

Он с рождения, вместе с первыми лучами света, с молоком матери, проникал в плоть и кровь человека, с детских лет принизывал все его существо, сопровождая потом всю жизнь.

И неудивительно, что этот аромат цветущей родины, взрастившей столько гениальных людей, с самой юности впитался в кожу и волосы княгини, долго прожившей, а может быть и родившейся, — Витя не знал наверняка, — под синим небом Италии. Он был неотделим от нее и делал очарование этой и без того прекрасной женщины неотразимым.

Княгиня придвинула к себе книгу и перевернула страницу.

— Скажи, Виктор, — спросила она Растопченко, — понимаешь ли ты по-французски?

— Нет, ваше сиятельство, — честно признался Витя, — плохо очень. Бонжур, пардон, оревуар — и только. Ленился в школе, а потом времени не было.

— А по-итальянски? — улыбнулась княгиня его словам, и ослепительно-белые ровные зубы ее, окаймленные алыми влажными губами, блеснули, как комочки нетающего горного снега в атласных лепестках цветущих на склонах роз.

— Тоже нет. Соле, кантаре, пьяно, — вспомнил Витя отдельные слова из песен итальянских певцов, которых часто слушал в конце восьмидесятых.

— Нерадивый ты ученик, я гляжу, — пожурила его княгиня. — Что, так ни одного языка и не знаешь толком?

— Нет, — Витя даже покраснел от стыда, — только русский, да и то пишу с ошибками.

Вассиана неодобрительно покачала головой.

— Да, ленив ты, ленив, братец. Познание тебя не увлекает. Как же государь твой, Феликс Эдмундович, за образованием твоим не проследил?

— Да он следил, конечно, — вступился Витя за «отца всех чекистов», — на учение сколько раз посылал, да только… — Витя запнулся и почесал затылок.

— Только, поди, обманывал ты его, — закончила за него Вассиана. — Вы, русские, заметила я, соврать горазды. И баклуши бить большие ловкачи. На печи полежать любите. Да чтоб само собой все вокруг делалось, чтоб ручками да ножками не работать. Чтоб и печка сама ехала, куда надобно, и чтоб гуси-лебеди сами на скатерку падали, причем уже поджаренные да под взваром. Только махни рукавом — и обглоданные косточки сами собой в пироги превращаются, а ты знай себе сиди, пей мед, да и в ус не дуй — вот и вся народная мечта, в легендах да сказаниях выраженная. И своровать вы не прочь, прихватить что плохо лежит. А самое главное, вера ваша и благочестие церковное — неискренние. Можно согрешить, а покаялся — и как будто нет греха, дальше греши, батюшка простит. С виду вроде боитесь Бога, а в душе нет, совсем не боитесь, к язычеству тянетесь. Духовники ваши проповедей не читают, к причастию народ едва ли раз в год ходит, и то не про все грехи рассказывает даже перед крестом. Иностранцев не любите вы, потому что видите, что далеко они ушли, есть чему поучиться у них. И за неученость свою отомщаете им высокомерием. Женщины не знают прелестей любви и наслаждение почитают мукой. Царь Иоанн умен, он понимает все это, да вряд ли удастся ему враз развернуть к Европе такую огромную страну.

— Развернет, мало не покажется, — буркнул в ответ чекист. — Рим и Париж по одному разу завоюем, Берлин три раза штурмом возьмем. Уж чья бы корова мычала, да только не из Европы. Сперва умываться по утрам научитесь.

— Что-что ты там говоришь? — возмущенно вскинула подбородок прекрасная итальянка.

— Говорю, ключник Матвей в Белоозере жаловался, что бегут люди на Русь из прекрасной Европы сотнями, от рабства, голодухи, да грабежа дворянского непосильного. Что ни год, несколько десятков семей на землю осаживать приходится, в крепостные сами просятся. Скоро наделов хватать перестанет.

— То простолюдины бегут, да ремесленники необразованные, — покачала головой княжна. — Ленивые, такие же, как вы. Работать в полную меру не хотят, вот и ищут жизни попроще.

— Князья Трубецкие, например, — опять не удержался Растопченко.

— Похоже, ты уверен, что русские духом и разумом превосходят европейские народы, свен? — не столько возмутилась, сколько удивилась Вассиана. — Ладно, так и быть, — вздохнула она, — прочитаю тебе одно стихотворение. И уж коли неискушен ты в языках, попробую тогда прочесть тебе по-русски. Вот, послушай.

Она склонила голову над пергаментной страницей и начала негромко читать:

Гранитный пик над голой крутизной, Глухих лесов дремучие громады, В горах поток, прорвавший все преграды, Провал, страшаший темной глубиной… Проигран бой, войска мои разбиты, Я отступаю вспять, коварством сокрушен, Доносит мне отбой трубы охрипшей стон, Полвека за спиной толпятся вместо свиты. Грядет моя зима: нет от нее защиты…

Произнеся последнюю строку, княгиня замолчала и некоторое время сидела, не отрывая взгляда от рукописного текста. Затем сказала негромко:

— Эти стихи написаны знаменитым французским поэтом, родом из Наварры. Они посвящены моему отцу.

— Вот как? — удивился Витя.: — А мне говорили, что он был моряком.

— Можно сказать, что и моряком он тоже был, — грустно улыбнулась Вассиана, глаза ее повлажнели от нахлынувших воспоминаний. — Он очень любил море, но не оно стало главным в его жизни. Ну, так что? Хоть кто-нибудь из русского племени способен написать такие же прекрасные стихи? Или написать картины, подобные полотнам Боттичелли?

— Если судить по этим признакам, — упрямо буркнул себе под нос Растопченко, — то самым цивилизованным народом являются папуасы из Новой Гвинеи. Вы бы видели, какие прекрасные тотемы они вырезают из простого дерева, какие красивые песни поют, какие шьют наряды и как красиво танцу…

— Хватит! — резко оборвала его княжна. — Я вижу, ты туп и упрям, как все русские. Надеюсь, ты не оказался столь же ленив. Ты выполнил мое поручение?

— Так точно, ваше сиятельство! — Витя вскочил со стула и вытянул руки по швам. Раз уж его считают дураком — почему бы таким и не прикинуться? Дуракам завсегда легче живется. Это, как могла бы заметить Вассиана, во всех русских сказках написано.

— Что это ты? — удивилась княгиня. — Ну-ка присядь обратно. И не кричи. Расскажи лучше, нашел ты мне бесноватую невесту на моего охотника?

— Нашел одну красотку… — Витя в подробностях доложил княгине о своем походе на Даниловское подворье. Правда, о пане Дроздецком и о заключительной драке с оборванцами он умолчал. Вынужденное бегство особенно ранило его самолюбие, и он не хотел, чтобы самодовольная иноземка княгиня посмеялась еще и над этим.

Вассиана внимательно выслушала.

— Что ж, — задумчиво произнесла она, облокотившись на поручень кресла и опустив на руку свою красивую античную голову. — Пожалуй, твоя страдалица нам подойдет. Если ее опоить каким-нибудь снадобьем, она побудет некоторое время тихой, а затем, в нужный момент, устроит шум на всю Москву, что, собственно, нам и нужно.

Видя, что Растопченко не понимает, о чем идет речь, она спросила:

— Как ты считаешь, Виктор, какой самый лучший способ лишить важную персону уважения государя и публично унизить ее?

Чекист пожал плечами — в его практике такими делами заниматься не приходилось.

— Этот способ прост, — ответила за него Вассиана. — Надо высмеять эту персону на глазах как можно большего числа людей, и тогда ее репутация будет погублена навечно. Самое же главное — она лишится поддержки государя. Властители не любят тех, кто жалок и смешон. Такие особы компрометируют их самих. И подобные неудачники быстро попадают в опалу. Именно таким способом я хочу избавиться от одной весьма назойливой персоны, которая позволяет себе шантажировать меня. Убить его было бы слишком просто и скучно. Пусть умрет сперва морально, для друзей и знакомых. А уж потом по-настоящему. Игра рискованная, Виктор, мы можем сделать один неверный шаг и навлечем на себя такой гнев государя, что нам всем не поздоровится, но если разыграем партию разумно и аккуратно, то успех будет на нашей стороне, и ты со своим другом благополучно вернешься домой.

— И с долларами, — напомнил Растопченко. Раз уж, по воле судьбы, приходится работать под началом этой русофобки, то нужно хотя бы вытряхнуть из нее максимум бабок. Слушать россказни о русской лени задаром он не собирался.

— Сегодня, как стемнеет, — кивнула Вассиана, — отправишься с князем Ухтомским в корчму. Там он покажет тебе человечка, которого отыскал для нас. Это законченный пропойца, но ума бойкого, надеюсь, он сообразит, что ему выгодно потрудиться для нас. Ему предстоит сыграть роль отца богатой невесты, а ты выступишь сватом. Как одеваться и что говорить жениху, я тебя потом научу. Что касается приданого и вознаграждения для мнимого отца, тут ты тоже не морочь себе голову зря и не скупись: Гарсиа обеспечит любую сумму, хоть золотом, хоть серебром, хоть драгоценными камнями. Все равно, если дело скрутится, как я того желаю, все наше при нас и останется. Твое задание сегодня состоит в том, чтобы сговориться с будущим папашей, а если найдете вы с ним общий язык, отправишься завтра к той знатной особе сватать за нее невестушку нашу.

Князь Алексей Петрович, лежавший до того неподвижно с закрытыми глазами, приподнял веки и тихо застонал.

Вассиана быстро присела к нему на постель, склонившись над мужем.

— Иди, Виктор, — отпустила она Растопченко, — князь Никита Романович разыщет тебя сегодня вечером. Ступай, ступай…

— Хорошо, только мне со старухой-то расплатиться надо, — вспомнил вдруг Растопченко.

— С какой старухой? — не поняла Вассиана.

— Да с той, что на подворье меня водила. Лукинична меня к ней послала.

— Да, это верно, — согласилась княгиня и сняла с руки тонкий золотой браслет. — Вот, отдашь своей старухе. А этот, с жемчугами, — она протянула Растопченко еще один, — в корчме сегодня будущему папочке нашему как задаток дашь. И угостишь его как следует, на то у Никиты несколько монет попроси.

— Ага, — Витя быстро схватил драгоценности. Почувствовав себя платежеспособным, он сразу повеселел. С иностранцами всегда приятно иметь дело, он и раньше это знал. В чем они понимают толк в жизни, так это поесть вкусно, да попить винца хорошего, и женщину соблазнительную заполучить. А певцов итальянских послушать — просто удовольствие. Витя направился к двери, напевая себе под нос словечки из песни Тото Кутуньо, как он помнил их по пластинке.

— Что это ты там шепчешь? — с интересом остановила его княгиня.

— Да вот, мотивчик один, — пожал плечами Растопченко.

— По-итальянски? Это в вашем царстве так поют?

— Ну, да…

— Хорошая, наверное, песня, — улыбнулась княгиня. — Ладно, Виктор, иди. Слова потом мне запишешь.

— По-русски? — изумился Витя.

— По-русски, — подтвердила княгиня, — коли ты неуч такой. А я уж как-нибудь разберусь.

Пожав плечами в недоумении, Витя скрылся за дверью. Едва он вышел, в комнате Вассианы появился капитан де Армес.

— Слышал? — спросила его княгиня размешивая в широком достакане с разложистыми краями отвар из трав, который она заранее приготовила для мужа, чтобы сон его был глубок и спокоен.

— Слышал. Прикажете проследить за ним, госпожа?

— Прикажу, — кивнула Вассиана. Она приподняла голову Алексея Петровича с подушки, дала ему попить отвара. Затем поправила подушки на постели и снова заботливо уложила супруга. — Но не потому, что не доверяю свену. Думаю, его желание вернуться домой, да еще с немалыми деньгами в кармане, достаточно велико, чтобы он честно выполнял мои поручения. Ты находись рядом, чтобы чего неожиданного с ним не приключилось. Человек он из времен далеко ушедших вперед, с обычаями, нравами предков своих не знаком. Мало ли, на что нарвется. Себя попортит, и нам все дело сорвет. Потому и пообещала я ему награду высокую, что для нас он ценен сейчас. В первую очередь тем, что его никто здесь не знает. Голенище никогда в глаза его не видел. Ни за что не догадается он, откуда ветер дует. Может и покажется Витя наш ему слегка странным, я не исключаю. Но до истины Голенище никогда не додумается, а алчность все его сомнения вмиг затушит. Потому предупреждаю тебя: не вздумай где-либо показываться, Гарсиа. Тихонько следуй за ним, оберегай, но в дело носа не суй. Заметят — все испортишь. Так что будь осторожен. Ну, а так, действуй по обстоятельствам.

— Слушаюсь, госпожа. Полагаю, денег своих свен не увидит, так же как и Андома своих камушков? — язвительно спросил де Армес.

— Почему? — возразила ему княгиня. — Он же не золото у меня просит, не камни драгоценные, а всего лишь два мешка зеленых шершавых бумажек. Ты один наш камень обменяешь в их государстве на пять мешков таких бумажек, тогда как здесь за любую услугу, например, князя Андомского, мне приходится горстями бесценные изумруды да топазы отсыпать. Так что народец в их царстве весьма дешевый, недорого стоит мне его усердие. И потом, если он от сердца послужит мне да с умом, почему бы и не выполнить обещание? Отец мой к слугам своим был не скуп, цену слову своему знал. Я тоже.

— Воля ваша, госпожа. Позвольте идти, — слегка удивленный честностью хозяйки, испанец поклонился и вышел вслед за Витей из покоев князя Афанасия Шелешпанского.

* * *

Как только первые фиолетовые сумерки окутали Москву, князь Никита Ухтомский пришел за Витей. Одет он был в короткий темный терлик, без особых украшений, сверху наброшен темный шелковый опашень. Высокие красные сафьяновые сапоги с железными подборами и серебряными подковками только по бокам были расшиты серебром, бобровая шапка с вишневым вершком низко надвинута на лоб. Вопреки своему веселому нраву, Никита был задумчив и молчалив.

— Что, человече, готов? — спросил он вышедшего ему навстречу из домика для слуг Витю. — Тогда поехали, что время зря терять.

— Поехали.

Часть пути проскакали верхом, довольно быстро. Стало уже совсем темно, и Витя потерял из виду бежавшего сзади Рыбкина, которому он приказал страховать себя на всякий случай. Он очень надеялся, что Леха не отстал и не потеряется в темноте.

Доехав до окраины Москвы, князь Ухтомский спешился и велел Вите сделать то же самое.

— Дальше пойдем пешком, чтобы в глаза не бросаться, — мрачно пояснил он Растопченко. — Знатные люди сюда не ездят.

Слезая с лошади, Витя заметил невдалеке запыхавшегося Рыбкина, который тут же юркнул в какое-то укрытие, и вздохнул с облегчением: слава Богу, не отстал.

Привязав коня у постоялого двора, Никита направился в глубь ямской слободы недалеко от Дорогомиловской заставы. Витя поспешал за ним. Корчма, в которую князь Ухтомский привел Растопченко, представляла собой деревянную избу с большим подвалом для хранения питья. Рядом находился омшанник, — утепленное помещение, предназначенное для зимовки пчел, но предприимчивый хозяин кабака использовал его для нагревания воды, которой разводили водку.

К основной избе примыкали ледник для хранения продуктов с построенным над ним сушилом, где висело соленое мясо, а также вяленая, ветреная, прутовая и пластовая рыба в рогожах. Тут же рядом располагалась поварня и стояльная изба.

Внутри кабака можно было с непривычки потерять сознание от духоты и вонищи. Здесь было не пробиться от всякого рода бродяг и пьяниц, покупавших вино кружками и ведрами. Там и здесь у грубо оструганных столов на потемневших, засаленных лавках сидели люди. Одни резались в азартные игры, карты и зернь, другие просто пили, наблюдая за ними. Торговля спиртным шла бойко. То и дело служки относили в специальную горницу над погребом полные фартуки монет, разных предметов и вещей, которыми посетители расплачивались за свои утехи.

Между столами сновали скоморохи: потешники в масках-личинах, разыгрывавшие непристойные сцены с эротическим уклоном, поводыри таскали на цепи устало мычащего медведя, звенящего бубенцами на ошейнике, музыканты дудели в медные рога и сурны. Где-то слышались звуки гуслей.

Никита Ухтомский легонько подтолкнул Витю под локоть и указал на тощего рыжего мужичишку в потертом армяке с рваными грязными кружевами на рукавах и оборванной вышивкой по воротнику.

— Вон тот человек, — тихо сказал он. — Постарайся подсесть к нему незаметно. На меня сошлешься, скажешь, крестьянский сын Василий Лопатин давеча говорил с тобой, так вот от него я, за меня он радел. Ну, и дальше дело свое изложишь, как княгиня тебе велела. А я поеду, покуда он меня не увидел здесь в шелках и бархате. Вернуться потом за тобой?

— Нет, Никита Романович, не надо, что тебе таскаться туда-сюда. Ты мне лучше денежек оставь, а то княгиня велела угостить мужика… А на что?

— На, возьми, — Никита сунул ему в руку несколько монет. — Гляди тут в оба, мало ли что. Да возвращайся поскорее.

— Не волнуйся, постараюсь я, — ответил Витя бодро.

Князь Ухтомский дружески хлопнул Витю по плечу и вышел из ропаты.

Пощупав в кармане браслет с жемчугами — не потерял ли? — Витя начал проталкиваться через шумную толпу завсегдатаев кабака к рыжему мужичонке.

Добравшись наконец, присел на скамью напротив, крикнул служке, чтоб тот принес две кружки вина доброго, да соленой яловичинки закусить, и объяснил своему визави, вцепившемуся в него маленькими коричневыми глазками из-под косматых рыжих бровей:

— Угощаю, браток. Как звать-то тебя?

— При крещении родители Захаром нарекли, — ответил мужик, — а так народ Пауком кличет. Вот и зовусь, значит, Захарка-Паук. А ты кто таков?

— Ну, а я — Иван по прозвищу Шестак, — на ходу сочинил Витя. — Прибыл издалека, с северных озер, по делам торговым, да еще по одному делу тайному и очень важному.

Витя сделал многозначительную паузу. Мужик навострился. Служка принес две кружки вина. Растопченко вздохнул и придвинул одну Захарке:

— Давай, тяпнем, браток, за знакомство.

— Давай, — Захарка опорожнил кружку разом до дна, тогда как Витя только пригубил, ибо твердо помнил, что голова ему нужна холодная, без хмеля, неизвестно ведь, как еще дело повернется.

— К тебе ведь сотоварищ мой, крестьянский сын Василий Лопатин подходил давеча? — осторожно, как бы невзначай, спросил Захарку Витя.

— Ага, подходил, — уже веселее ответил тот.

— Вот по тому делу и подсел я к тебе. Разумеешь?

Захарка проглотил кусок говядины, вытер рукавом усы и внимательно посмотрел на Витю:

— А что делать-то надо? И сколько заплатишь?

— Заплачу, доволен будешь. Задаток сегодня получишь, вот, глянь.

Витя украдкой показал Захарке под столом браслет с жемчугами.

— Как видишь, человек я не бедный, — солидно добавил он, заметив, что у Паука загорелись глаза. — Не поскуплюсь, за ценой не постою, сторгуемся. Только дело-то у меня щекотливое, понимаешь ли…

Растопченко сделал вид, что слегка замялся.

— Ну, говори, я, чай, не барин, чего только не видал, — подбодрил его Захарка, — где только не побывал, не побоюсь.

— Эй, служивый! — крикнул Витя кабацкого служку. — Давай еще винца сообрази, давай, давай.

Захарка, услышав, что еще принесут выпить, совсем повеселел.

— Ну? — нетерпеливо заерзал он на скамье. — Чего делать надо?

— Есть у меня сродственница одна, — осторожно начал Витя, — так, ничего, молодая еще, да, знаешь ли, кривовата на лицо, да и не в своем уме немного. Понимаешь сам, коли в открытую действовать, женихов на нее днем с огнем не сыщешь, а с рук сбыть надо, засиделась девка, позор прямо. Я тут приглядел одного, из видных людей, хочу посватать, вдруг выгорит, приданое-то за ней немалое даю. Да вот незадача, родителей у нее нет, а я один в двух ипостасях не справлюсь, вот и ищу человека, кто бы роль отца на свадьбе выполнил, — Витя выжидающе посмотрел на Захарку. Тот хлебнул вина, хитро прищурившись.

— Да, видать, и впрямь девица у вас раскрасавица, коли вы отца ей в кабаке выискиваете, поприличнее места не нашлось, — сообразил Паук. — Или еще что удумали. Всяко дело, жениху вашему не позавидуешь. Да только мне-то до его хлопот интереса мало. Если заплатишь сполна — согласен я. Сколько даешь? — нагнулся он к Вите.

— А сколько попросишь? — также нагнулся к нему Растопченко.

— Браслет в задаток, да еще с десяток таких, как выгорит все, — прошептал ему Захарка.

— С десяток много ты заломил, — возмутился Витя. — Еще неизвестно, как отработаешь. Восемь дам, и все, и баста.

— Десять давай, — схватил его за руку Паук, — а не то откажусь.

— Хорошо, — Витя слегка отстранился от него, — дам восемь. А коли споешь мне как положено, по нотам все, так еще два ожерелья добавлю, идет?

— Идет, — согласился Захар.

— Ну, тогда по рукам.

Служка принес еще две кружки вина.

— А где поручительство мне, что не обманешь? — с сомнением поглядел на Паука Витя. — Я тебе браслет отдам сейчас, а тебя и след из корчмы простынет. Ищи ветра в поле.

— Да я Богородицей клянусь, что не денусь никуда, — ударил себя кулаком в грудь разгоряченный Захарка, — здесь и буду ждать тебя, когда скажешь. Вот, образ целую, — он достал из-под грязного зипуна иконку Богоматери, висевшую у него на шее на веревке и смачно поцеловал его, перекрестившись, — веришь?

Витя, конечно, ему не очень поверил, но ничего другого не оставалось. Он достал из кармана браслет и протянул его под столом Захарке.

Вдруг подскочивший скоморох в маске свиньи выхватил браслет из рук Растопченко и скрылся в толпе.

Захарка вскрикнул.

Витя ринулся за похитителем. Однако сразу понял, что найти его в полутемной корчме, переполненной народом, будет трудновато.

Что же делать? Витя отчаянно тыкался от стола к столу, как вдруг услышал за спиной пронзительные вскрики. Он обернулся: один из потешников, уже успевший сменить маску свиньи на медвежью харю, болтался вверх тормашками под самым потолком, и его трясло, как оглашенного. Все посетители корчмы собрались вокруг, не понимая, что происходит. Одежда на потешнике сползла вниз, его грязный впалый живот трепыхался, как будто его колотили палкой по спине. Наконец, что-то звякнуло, выпав из кармана штанов. Витя обомлел: браслет с жемчугами упал на стол и покатился прямо ему в руки. Когда Витя схватил браслет и спрятал его, потешник со стонами грохнулся об пол и уже не мог сам подняться, приятели унесли его из корчмы.

Не менее изумленный, чем все остальные, Витя вернулся к своему столу и передал браслет притихшему Захарке. Не зная, в чем причина происшедшего со скоморохом, Витя тем не менее пришел к выводу, что случившееся весьма поучительно для Паука. По крайней мере, у того не останется даже мысли обмануть, если он таковую лелеял втайне. Раздумывая, Витя почувствовал, что сзади кто-то очень близко прошел за его спиной. Он повернул голову.

Где-то у выхода, в клубах табачного дыма, за головами вновь раздухарившихся посетителей, мелькнул черный плащ де Армеса. Или ему почудилось? Однако настроение Растопченко сразу улучшилось. Он был уверен теперь, что не одинок. Его страхуют силы поважнее Рыбкина, значит, нечего теряться. Еще раз взяв с Захарки слово, что тот не подведет, Витя со значением сказал ему:

— Надеюсь, ты уразумел, что никаких фокусов я не потерплю? Так что приходи сюда каждый день. Думаю, скоро понадобишься. Время зря не трать. Готовься роль свою сыграть, чтоб комар носа не подточил. Помни, ты богатый купец, у тебя широкая торговля, денег и драгоценностей — девать некуда. Об одежде, да о всяких причиндалах не беспокойся — это я обеспечу тебе в нужный момент, ты себя в соответствующий вид приведи, чтобы должное впечатление произвести. Понял меня?

— Как не понять, — покорно ответил Захарка, — все понял, батюшка. Буду стараться.

— Вот то-то, — довольный собой заключил Витя, — ну, давай еще по одной тяпнем на ход ноги, и разбегаемся. Ты меня не видел, я тебя не знаю.

— Ага, — Захарка схватил кружку с вином, они чокнулись и выпили. Витя пошарил в карманах, нашел Никитины монеты и, подозвав служку, расплатился с ним, прибавив даже на чай. Тот благодарно раскланялся и ушел, собрав посуду на поднос. Застегнув кафтан, Витя холодно кивнул Захарке на прощание и направился к выходу. К его удивлению, посетители корчмы теперь подобострастно расступались перед ним, открывая ему дорогу. Гордо распрямив плечи, Витя важно прошествовал мимо и вышел на улицу.

Стояла глубокая ночь. Небо переливалось мириадами крупных июльских звезд, время от времени скользящих по темному бархату вниз — начиналась пора звездопадов. В трепетной ночной мгле, освещенной прозрачными голубоватыми лучами овальной луны, висящей как соблазнительный кусок добротного желтого сыра прямо над корчмой, заливались в окрестных садах соловьи. Они рассыпали свои мелодичные трели, соревнуясь друг с другом в искусстве пробуждать мечтания и раздумья.

Витя глубоко вздохнул, набрав полные легкие душистого ночного воздуха.

— Товарищ майор, — тихо окликнул его вылезший из-за угла ропаты Рыбкин, — я здесь. У вас все в порядке? Помощь нужна?

— Да нет, Леха, все нормально. Полный у нас, как говорится, ажурчик, — Витя довольно хлопнул Рыбкина по спине. — Ты не замерз тут сидеть-то?

— Да нет, тепло. Только, — бывший сержант поежился, — боязно как-то с непривычки. Тихо больно. Хуже, чем в наряде стоять у нас. Ни тебе машина не проедет, ни телевизора не услышишь, ни радио. Вообще, человеческих голосов не слыхать, разве что пьяница какой, когда его из кабака выбросят, завопит благим матом, какого я и дома-то не слышал, а так…

— Ну, если ты в своей ментуре такого мата не слыхал, тогда верю, — засмеялся Витя. — Уж там всегда отборные специалисты по этому профилю собираются. — Ты дорогу-то к Князеву дому запомнил? В какую сторону идти?

— Помню, вон туда, — Леха махнул рукой куда-то вправо.

— Ну, пошли тогда, что стоять, — решил Витя и первым двинулся вперед. И тут же наткнулся на какую-то широкую яму с нечистотами, в которую сходу чуть не упал. Никакой тропинки, по которой они шли в корчму с Никитой, здесь не было и в помине.

— Вот, черт, — выругался он, едва удержав равновесие, — ну и вонища! Рыбкин! — позвал он. — Где этот Сусанин? Куда ты меня загнал? — накинулся он на подскочившего сержанта. — Ты что лепишь, дурья твоя голова? Где дорога, я тебя спрашиваю? Темень такая, хоть глаз коли. Тут вон что…

Рыбкин глянул в яму и чуть не подавился.

— А я… я… не знаю, — растерянно захлопал он глазами, — была здесь дорога, товарищ майор, честное слово была…

— Да иди ты! — разозлился на него Витя. — Вот менты, вечно так. Что ни поручишь, все провалят. Была дорога, — передразнил он Рыбкина, — только куда она делась?

Витя осторожно отступил назад и снова огляделся, раздумывая. Соловьиные трели смолкли, и до Вити донесся негромкий свист. Витя обернулся в ту сторону. Впереди под лучистым покровом лунного света он отчетливо увидел затянутую в черное стройную фигуру де Армеса, который махнул ему рукой.

— Дурак ты, Леха. Пошли… — Витя резко схватил Рыбкина за руку. — Дорога у него тут была!.. Дорога совсем в другой стороне. Вот послал Бог помощничка, дите малое да и только, возись с ним…

И он заторопился, таща за собой сержанта.

* * *

Оставив Витю в корчме, князь Никита Ухтомский вернулся в дом Афанасия. Улицы уже запирали решетками, появились первые метельщики, обязанности которых состояли не только в том, чтобы подметать кривые московские улочки, но и обходить по ночам город с фонарями и колотушками — специальными палками с привязанными на них деревянными шариками на веревках.

Навстречу ему попалась Стеша. На ней была широкая холщовая рубаха с вышивкой, заправленная под темно-синюю поневу, длинную юбку, завязывающуюся у пояса. Светло-русые волосы заплетены в длинную косу и украшены повязкой из широкой алой ленты. Под рукой она несла ушат с бельем, чтобы полоскать на реке.

Завидев Никиту, девка тут же юркнула с главной аллеи, ведущей к дому Шелешпанских, на боковую тропинку. Князь успел заметить, что лицо у нее заплаканное. Верный своему обещанию, данному княгине Вассиане, Никита не уделял теперь Стеше прежнего внимания и даже хотел отправить ее обратно на Белое озеро к Ефросинье, но Стеша в слезах умоляла его позволить ей остаться, и он сдался.

Втайне она, конечно, надеялась, что «любимый князь» переменит свое отношение к ней и все пойдет по-прежнему, но старалась пореже попадаться ему на глаза, как бы наказывая его своим отсутствием. Она никак не хотела смириться с тем, что князь Ухтомский разорвал их отношения окончательно. Груша и Лукинична раззадоривали ее своими разговорами, то доводя до отчаяния, то успокаивая и снова пробуждая надежду. Теперь же, когда князь Ухтомский временно занял место Алексея Петровича и стал старшим среди белозерских князей, они втихомолку, когда никто не слышал, называли Стешку «государыней» и тем сердили и расстраивали ее еще больше.

Подъехав к дому, князь Ухтомский спешился, бросил поводья подоспевшему Сомычу и, поднявшись на крыльцо, кликнул Верку, служанку княгини Вассианы, чтобы та узнала, примет ли его княгиня сейчас. Было уже поздно, все в доме спали. Княгиня Белозерская, оставив мужа на попечение Лукиничны, тоже отправилась в свои покои отдохнуть. Потому Верка в некотором замешательстве пошла выполнять поручение молодого князя: разве ходят к замужней женщине чужие мужчины в такое время?

Но княгиня еще не спала. И, к еще большему удивлению Верки, тут же распорядилась позвать князя Ухтомского к ней.

Сбросив шапку и шелковый плащ, Никита поднялся в ее покои. Вассиана сидела на постели, подогнув ноги и слегка прикрыв их атласным одеялом, подбитым мехом. На ней была золотистая атласная рубашка с длинными широкими рукавами, расшитая розоватым жемчугом, распущенные черные волосы в беспорядке вились по плечам. Бледное лицо выглядело слегка утомленным, огромные синие глаза смотрели устало, но приветливо. Закрыв за собой дверь, Никита молча подошел к постели и, опустившись на колени, прислонился головой к ее рукам, целуя тонкие пальцы. Она склонила голову, прижавшись щекой к его волосам.

— Отвел ли ты свена к тому человеку? — тихо спросила она князя.

— Да, государыня, — ответил он, продолжая ласкать ее руки, — надеюсь, все сладится, как ты хотела.

— Если так, то готовь подарки младшенькому братцу своему, — негромко засмеялась Вассиана. — Пир ожидается шумный, на всю Москву.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — Никита поднял голову и посмотрел на нее. В полумраке его зеленые глаза под резко очерченными темными бровями казались почти черными и бездонно глубокими.

— Узнаешь, Никитушка, узнаешь, — лукаво покачала головой Вассиана, — не торопись. Повеселимся мы все на славу… давно, я думаю, ты так не смеялся, как в этот раз придется, но пока чу! — она прижала указательный палец к губам. — Ты же охотник, должен знать, что зверя надо сперва выследить, загнать, а уж потом потешиться с ним вволю. А зверь у нас нешуточный, поверь мне, — она нежно обвила его шею руками и прислонила голову к своей высокой груди. Едва сдерживая себя, побледнев от бушевавшей в сердце страсти, Никита отступил на шаг от постели.

— Позволь идти мне, государыня, — сказал он, не поднимая на нее глаз.

— Позволь узнать, куда пойдешь, — спросила его княгиня, и в голосе ее прозвучал вызов, — не к Стешке ли утешения искать?

Никита промолчал.

— Позволь уйти мне, — через мгновение снова повторил он.

— Не позволю! — затаенная ревность наконец вырвалась наружу, горячий итальянский пыл затмил все разумные доводы в ее голове, и Вассиана почти крикнула на него: — Не позволю! Не позволю, — во второй раз она понизила голос и едва слышно прошептала слова.

Грудь ее возбужденно вздымалась, она вся подалась вперед, как грациозная дикая кошка, приготовившаяся к прыжку. Никита поднял голову. Глаза их встретились. Взор княгини был темен, как еловая чаща ночью. И только в самой глубине ее индиговых глаз мерцали голубоватые искорки огня, сжигавшего ее. Княгиня снова откинулась на подушки, напряженное тело расслабилось. Не глядя на князя, она медленно, одну за другой расстегнула жемчужные пуговицы на рубашке. В плавном движении рук угадывалась упругость молодых ветвей.

Не сводивший с нее глаз Никита сбросил терлик и, в миг оказавшись рядом, заключил женщину в объятия. Приникнув страстным поцелуем к ее трепещущим губам. Его сильные руки сжали округлые бедра, безжалостно сминая золото атласа, рубашка соскользнула с ее плеч, открывая молочную белизну полных грудей. Она дышала все глубже, и казалось, сквозь тонкую шелковистую кожу он мог видеть ее сердце, готовое выскочить наружу.

Тело княгини увлажнилось от охватывающей ее страсти и источало тонкий аромат карибской ванили и свежих листьев зеленого чая. Он опустил свои уста на ее грудь. Едва слышный стон вырвался у нее и тут же стих, приглушенный. Ее быстрые пальцы, сорвав кушак с его одеяния, скользнули под рубахой по жестким мускулам живота, к бедру, а затем еще ниже — к паху, и застыли на мгновение, плененные жаром страсти, кипевшей внутри него…

Вдруг окружавшую их тишину разорвал громкий тревожный стук, еще, еще, еще… Княгиня, опомнившись, оттолкнула от себя Никиту и в большом волнении соскочила с постели, поправляя одежду. Кинулась к окну, затем к двери… Никита в растерянности наблюдал за ней.

— Что с тобой? Что случилось? Кто стучал?

Он тоже поднялся, подошел к окну, вынул втулку, посмотрел сквозь мутную слюду наружу — никого, пустой двор. Затем подошел к двери, открыл ее — тоже никого. Он в недоумении обернулся на Вассиану.

— Не ищи, там никого нет, — тихо сказал она, присев на табурет и сжав руками виски. — Это предупреждение мне, чтоб не забывала…

— О чем? — Никита присел на корточки перед ней. — Я не понимаю…

Она молча рассматривала мелкие коричневые точки на своих руках; одна из них, у самого указательного пальца, как-то подозрительно увеличилась.

— Иди к Стеше, иди к кому хочешь, — горестно произнесла она, в глазах ее стояли слезы, — для меня все кончено уже давно. Любовь — это непозволительная роскошь. Владея состоянием, на которое можно купить весь мир, я не могу себе позволить то, что доступно нищей простолюдинке: счастье любить и быть любимой. Ступай. И лучше тебе вообще позабыть обо мне.

— Я не смогу о тебе забыть, — горячо возразил Никита, обнимая и прижимая ее к себе, — я не хочу о тебе забывать. Я думал, ты не любишь меня, но если что-то мешает тебе быть со мной, нет такой силы, которую я бы не одолел ради этого.

— Есть такая сила, Никита, — тихо ответила Вассиана, — эта сила: смерть. За тобой стоит жизнь со всеми ее радостями и печалями, иди своей дорогой. А я дорогу эту уже прошла, теперь все то, что волнует тебя, не имеет для меня значения. Там, где живу я, нет ни любви, ни горя, ни счастья, ни слез. Есть только безмолвие и цель, одна-единственная цель для каждого, кто там находится, ради которой он там очутился. Вот и все. А остальное — в прошлом. Мое несчастье в том, что, в отличие от прочих, все человеческое еще живо во мне, но я не имею права забывать о своем предназначении.

Никита молча отстранил ее от себя и внимательно посмотрел в ее лицо. Затем взял ее руку, на которой сияла золотая цепь тамплиеров, и некоторое время так же молча разглядывал золотую печать, украшающую браслет.

— Не знаю, кто надел на тебя эти путы, — мрачно произнес он наконец, — но кто бы он ни был, я разорву их. Я вижу, что ты тяготишься ими, и ноша сия давит тебе плечи. Мне кажется, я догадываюсь, кто ты и что произошло с тобой прежде, но ты сама расскажешь мне, когда захочешь. По сути, это не имеет для меня значения. Я люблю тебя и без тебя мне не жить. Значит, я должен вырвать тебя у тех сил, которые стоят между нами. Я сделаю это, обещаю. Главное, чтобы ты хотела того же. Ты хочешь, скажи мне, Джованна? — он впервые назвал ее настоящим именем.

Вассиана вздрогнула и как-то сжалась, низко опустив голову. Но Никита снова поднял ее лицо вверх, чтобы видеть глаза.

— Скажи, ты хочешь? — настаивал он.

— Хочу, — ответила она едва слышно, — но это невозможно, любимый мой. Если ты сделаешь это, страшные язвы снова покроют мое тело, и я умру. Никто не может победить смерть.

— Но если мы будем бороться вместе, ты и я, — не отступал он, — мы преодолеем все.

— Ты не знаешь, с кем тебе предстоит бороться, — грустно улыбнулась Вассиана, — ты человек, а значит, ты слаб. Все твои слабости известны тем силам, которым ты собираешься бросить вызов, они сыграют на них, и ты предашь меня. Поверь, такое со мной уже бывало. И я не смогу предостеречь тебя, потому что они знают твои тайные слабости, а я не знаю их, и ты сам их не знаешь, вот в чем опасность. Как же ты сможешь уберечься?

— Господь поможет мне, — уверенно ответил Никита. — Я верю в Господа, и он направит мой меч, ведь цель моя чиста, а значит, Бог на моей стороне.

— Что ж, — задумчиво произнесла Вассиана, прижимаясь щекой к его ладони, — коли ты в самом деле думаешь так, как говоришь, возможно, именно в тебе мое спасение. Но если ты кривишь душой, принц Ухтомский, то мне ты хуже уже не сделаешь, но навлечешь на себя и род свой нескончаемые беды, поверь мне. Так что спроси себя, готов ли ты идти до конца, и спроси своего Господа, поможет ли он тебе, когда уже никто из живых не сможет протянуть тебе руку. И тогда решай. На меня не рассчитывай. Я не могу делать то, что хотела бы, и буду продолжать свой путь скитаний и одиночества, покуда ты не вызволишь меня. Так что подумай, принц Никита Романович, стоит ли жертвовать своей молодостью и будущим своим, да и всей своей княжеской семьи ради полумертвой итальянской принцессы, имя которой проклинают даже у нее на родине. Ведь никто не изменит прошлого. Все, что я сделала в жизни своей, останется со мной, все, что я сделала после смертельного ранения своего — останется со мной, все, что я еще сделаю, а я сделаю, не сомневайся, мне не позволят не сделать того, что я должна, никто не помешает мне, даже ты — все это тоже останется со мной. Джованна де Борджа не предстанет, как по мановению волшебной палочки, сияющим белизной ангелом перед тобой, я — черный ангел, Никита, я — падший ангел. Моя жизнь останется со мной, жизнь моего отца, прошлое всего нашего рода. Готов ли ты к этому? И зачем тебе такая печаль в приданое? Не проще ли жениться на боярской дочке Шереметевой, народить с десяток маленьких ухтомских княжат и жить себе припеваючи, не забивая голову канувшими в лету делами каких-то далеких от Московии латинов? А?

— Ты обижаешь меня своими словами, — ответил, выслушав ее, Никита. — Я знаю, были у тебя примеры обмана и разочарований. Но я не зря сказал тебе когда-то, что не желаю походить на какого-нибудь черномазого итальянского Джованни. Быть может, он и продал тебя за драгоценные безделушки. Я — другой. Я из другого теста, если хочешь. Наши калачи, сама знаешь, и покруче, и посытней вашей итальянской макаронной соломки, а каков хлеб, говорят у нас, таков и человек. Так что еще посмотрим, чья возьмет. И не пугай меня лихом понапрасну, у нас на Руси на любое чужое лихо своего вдвойне хватит, так что пуганые мы.

— Ну, так и возьми жену себе под стать, чтоб и телом, и душой добра была, — ревниво подзадорила его Вассиана.

— Нет уж, — беззлобно рассмеялся Никита, — не отлынивай, не отлынивай, герцогиня де Борджа. Уж не знаю, скольким ты Джованни головы закрутила, но, полагаю, бойцов этих, битых тобой, на целый полк хватит, да еще на резерв останется…

— Я жена твоему брату, не забывай об этом, — напомнила ему Вассиана, — венчанная жена, законная.

— Вот это похуже для меня, чем все твои Джованни вместе взятые, и силы поднебесные, которыми ты меня пугаешь, — вздохнул Никита. — Не могу я брату своему подлость делать. Он тоже любит тебя и не уступит. Так что придется тебе решать, кого выберешь. Он ведь не знает ничего о тебе. И я ему не скажу, не волнуйся. Никому не скажу, пока сама не разрешишь.

— А сам-то как догадался? — спросила его Вассиана.

— Сердце подсказало, глаза твои, слова, как говорила ты об итальянке, которую вроде бы и не знала никогда, а будто сама через все прошла, что той пережить довелось. Когда любишь, все замечаешь за любимым человеком, каждый вздох его и каждый взгляд, разве ты не знала этого никогда?

— Знала, — ответила Вассиана, снова опуская голову на его руки, — я и теперь знаю, cara mia.

В дверь постучали. Два коротких удара, затем через некоторое время еще один — де Армес. Не дожидаясь разрешения княгини, он открыл дверь и вошел в спальню. Увидев князя Ухтомского, в удивлении остановился.

— Простите, госпожа, — извинился он, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Нет, нет, заходи, Гарсиа, — остановила его Вассиана, — князь Никита Романович только что рассказал мне, как он проводил Виктора до корчмы. Вернулся ли наш свен? Удалось ему выполнить мое поручение?

— Вернулся, — испанец искоса взглянул на смятую постель, потом на терлик Никиты, валявшийся на полу рядом с кроватью, и на губах его мелькнула тонкая, едва заметная усмешка. — Вернуться-то вернулся, — повторил он, — да без глупостей не обошлось.

— Князь, извините нас, — обратилась Вассиана к Никите, — нам с капитаном надо обсудить важные дела.

— Я ухожу, государыня, — Никита поклонился княгине и направился к двери, бросив недовольный взгляд на де Армеса. Свой терлик, лежащий на полу у постели княгини, он позабыл и пошел как был, в помятой темно-синей шелковой рубахе с золотым воротом и бархатных портах, заправленных в сафьяновые сапоги. Гарсиа быстро подхватил терлик и остановил Никиту:

— Сеньор, постойте, — притворно-услужливо поклонился он. — Вы курточку забыли.

Никита, с трудом скрывая раздражение, взял терлик из рук испанца и вышел из спальни Вассианы. Де Армес поплотнее закрыл за ним дверь.

— Так что за глупости? — строго спросила его княгиня. — Тебя я для чего посылала? Как раз для того, чтобы глупостей не было.

— Вот и пришлось вмешаться, госпожа, — пояснил де Армес. — Уж не знаю, за какие заслуги доверяете вы свену столь рискованные дела, но человек он не наблюдательный, по сторонам зевает, опасности не видит, самонадеянность неоправданную проявляет. Чуть не украли у него браслет, которым велели ему с новгородским мужичишкой расплатиться. Если бы не я, не знаю, как бы он из истории этой выпутывался. Да и до дома бы к утру не дошел. Неделю бы еще его ждали, если бы вообще дождались.

— Я ему доверяю, говорила уже, — повторила Вассиана, — оттого, что неизвестен он здесь никому, и лицо у него русское. Мне бы легче тебя везде посылать, так тебя как ни одень, а лицом ты все иноземец, к тому же Андома тебя, хоть персидским шахом наряди во тьме непроглядной, и то узнает. А мне надобно, чтоб он и не догадывался ни о чем. Сговорились они с мужиком?

— Сговорились. Я того новгородца на примету взял, он теперь, даже если захочет, никуда не денется.

— Что ж, хорошо, — заключила Вассиана. — Невеста у нас есть, папаша ее знатный тоже нашелся. Пора и жениха сватать, что скажешь?

— Согласен, — кивнул головой Гарсиа.

— Узнал ты, где бывает Андомский князь, помимо того, что при царе в Слободе сидит?

— Узнал я, госпожа, что завтра, — сообщил де Армес, — готовится большой пир в московском доме знатного князя Афанасия Вяземского, именины празднуют, а князь Вяземский, знаете сами, госпожа, среди новых государевых телохранителей за заводилу будет. Все дружки съедутся к нему, будет там и Голенище, я уверен.

— Удачный случай сам стремится нам навстречу, — княгиня легонько постучала пальцами по табурету, раздумывая. — Вот что, Гарсиа. Пир, наверняка, начнется с обеда, так что отправляйся ты завтра со свеном к этому времени к дому князя Вяземского и постарайся, чтобы сват наш Андоме на глаза попался, да не просто так, чтоб внимание он ему уделил, и немалое, чтоб время было у свена про невестушку нашу рассказать. Да научи его, как вести себя следует, чтобы уж без глупостей на этот раз. Царские опричники это не какие-то мелкие воришки в корчме, тут на большие неприятности нарваться можно, коли неладное заподозрят. Только надо мне, чтобы Андома завтра наживку нашу заглотил. Другой случай представится не скоро. Пусть богатство, богатство невестино расписывает. Красота ее задаром Андоме не нужна. У него долги непомерные, а аппетиты волчьи, ему натуру свою насыщать надобно, да желательно, за чужой счет. Вот и клюнет, не устоит. Ну, а не справитесь — все дело испортите.

— Справимся, госпожа, — успокоил ее Гарсиа, — и не с такими делами справлялись. Только бы свен лишнего не брякнул…

— А ты стой рядом, да коли что, рот-то ему затыкай. Пусть лучше чудным покажется, чем выставит все замыслы наши напоказ. А уж как его с Андомой свести, ты, друг Гарсиа, помозгуй. Надо, чтоб на пир он его с собой взял, там бы попроще было свену нашему, когда уже выпьют все вина, то не такие внимательные становятся. Погляди там по обстоятельствам.

— Погляжу, госпожа, не волнуйтесь, — ответил испанец, — Все устрою как следует. Позвольте спросить, госпожа, — капитан осторожно заглянул под полог кровати, где Вассиана прятала под одеялом правую руку. — Почему руку прячете? Что у вас с рукой, госпожа?

Княгиня молча вытащила руку из-под одеяла и показала ее де Армесу. На ней во всю длину указательного пальца простиралась кровавая, язва, на которой уже начал выступать первый гной. Вассиана попробовала согнуть пальцы и тут же, побледнев, скорчилась от боли.

— Что же медлите, госпожа? — забеспокоился де Армес. — Надо сейчас же смазать рану лекарством Великого Магистра. — Он кинулся к стоящему под привинченной к стене лавкой сундучку княгини и начал доставать из него янтарную шкатулку, разворачивая яркие шелковые платки, в которые она была завернута.

— Боюсь, что лекарства во флаконе больше нет, — прошептала Вассиана.

Де Армес открыл шкатулку и достал красный флакон. Действительно, лекарства осталось на самом донышке.

— Это последнее предупреждение, — продолжала Вассиана, — в следующий раз его не будет вовсе.

Капитан де Армес быстро поднес флакон к ее постели и вылил несколько капель на рану. Гной начал быстро исчезать.

— Госпожа любит принца Ухтомского? — спросил испанец, не отрывая взгляда от кровоточащей язвы на руке Вассианы, которая затягивалась с неимоверной быстротой.

— А разве в твоей прежней жизни, Гарсиа, не было ничего, что согревало бы воспоминания твои нежностью и теплом? Ты никого не любил? — спросила его в ответ Вассиана.

— Любил? — пожал плечами Гарсиа. — Не помню. О той жизни в Мадриде и Барселоне теперь у меня не сохранилось в памяти ничего. Точнее, воспоминания у меня, конечно, есть, но они пусты, в них не осталось содержания, исчезли эмоции, которые их наполняли. Была ли у меня любимая женщина? Пожалуй, нет. Я никого не любил тогда. Была одна девушка, она любила меня сильно. Я оставил ее, когда уплыл с Кортесом в Америку. Сокровища ацтеков привлекали меня намного больше, это их я любил по-настоящему. Уже потом, когда Великий Магистр возвратил меня к жизни, я узнал, что девушка та после моего отъезда родила ребенка, а так как она была знатного рода и родила вне брака, родители отреклись от нее, а инквизиция замуровала заживо в склепе ее и младенца. Но я бы не узнал ничего этого, потому что из похода Кортеса назад в Испанию я не вернулся, меня зарезали индейцы на жертвенном алтаре, так что я все равно ничем не смог бы ей помочь,

— И ты никогда не жалел, что не остался с ней, а уплыл с Кортесом?

— Конечно, нет, — усмехнулся испанец. — Если бы я был способен на это, я бы сейчас нянчил внуков где-нибудь у себя в Кастилье, а не сидел бы здесь с тобой, плетя интриги ради награды в тамплиерских алмазах. Каждый получает то, чего желает и чего заслуживает. Так зачем скорбеть о том, чего все равно не может быть, или о том, что прошло?

— А не пытался ты встретиться с ней после смерти?

— Зачем? Я — грешник, она — мученица. Впрочем, она тоже согрешила, ведь никто не заставлял ее пускать меня к себе в постель, я же не обещал жениться на ней, не просил ее руки у отца. Я просто соблазнил ее. И она поддалась, несмотря на запрет церкви. Так в чем разница между нами?

Княгиня промолчала. Кровавая рана на руке почти закрылась, оставалось маленькое коричневое пятнышко, которое уменьшалось с каждым мгновением.

— Я должен сказать, госпожа, — произнес де Армес, целуя ее руку, — что вы обязаны отречься от принца Ухтомского. Вы нанесете себе непоправимый вред, дадите ход необратимому процессу, который погубит вас, принца Никиту и очень сильно огорчит меня. Ведь я привязался к вам, а мне придется делать выбор. Я не хотел бы с вами расставаться, и не хотел бы вновь видеть вас в муках и страданиях, как тогда, когда мы впервые узнали друг друга. Я не смогу остаться с вами, простите, как бы я этого ни хотел…

— Я знаю, Гарсиа, — остановила его Вассиана, — я знаю, что позволено мне, а что нет, и я не намерена нарушать запрет. Не сомневайся.

— Я надеюсь, госпожа, — испанец поднялся и убрал почти пустой флакон в шкатулку, — очень надеюсь на ваше благоразумие. И на то, что эта склянка скоро снова наполнится спасительной жидкостью. Вам надо отдохнуть, госпожа, вам необходим сон. Я ухожу, — он убрал шкатулку в сундучок и снова задвинул его под лавку.

— Да, ступай, Гарсиа, — тихо откликнулась Вассиана. Она забралась под одеяло, укрывшись им почти с головой. — Спасибо тебе за заботу.

— Мой долг — служить вам, госпожа, и оберегать, — поклонился капитан.

Княгиня не ответила. Уходя, он видел, как по ее лицу, почти белому в уже тающем перед утренней зарей свете луны, струящемся сквозь слюдяное оконце, скатилась жемчужная слезинка, оставляя поблескивающую дорожку на щеке. Скатилась — и затерялась в мягких атласных складках.

Княгиня не шелохнулась. Капитан Гарсиа, осторожно ступая, дабы не потревожить госпожу, вышел из комнаты и тихо прикрыл за собой дверь. На востоке уже замелькали первые лазоревые блики утра.

* * *

На именинный пир к знатному князю Афанасию Вяземскому в его недавно отстроенные поближе к новому царскому дворцу в Слободе палаты съезжались видные гости со всей Москвы. Князь Афанасий слыл царским любимцем, и присутствовать на празднестве в его доме почитали за честь многие. Однако князь в дружбе своей был разборчив, близостью к государю и милостью царской дорожил, от того большинство знатных боярских и княжеских родов, в той или иной степени провинившихся в последнее время перед государем, на пир его приглашения не удостоились.

Большинство приглашенных составляли соратники царского келаря по «особой тысяче» доверенных телохранителей, отобранной Иоанном, и духовные лица высших и средних званий. Учредив пир, князь особо близких сподвижников своих приглашал сам, к тем, кто попроще да подальше, посылал слуг.

Уже с раннего утра, пока сам хозяин служил молебен с государем в Александровской Слободе, множество холопов в его дворце начали готовиться к празднеству, застилая дорогими персидскими коврами полы в просторных сенях, отведенных для пира, развешивая на окнах червчатые с золотом занавеси, клали бархатные наоконники на карнизах, стелили по несколько скатертей, одна на другую, в ярко-алых тонах, на столы, расставленные рядами, и такие же полавочники на длинные скамьи для гостей, заправляли свечи в паникадила и уставляли поставцы золоченой и серебряной посудой.

В большой двусветной палате, разделенной узорчатыми расписными столбами, столы стояли в три ряда, в каждом ряду было по десять столов, по пятнадцать-двадцать приборов на каждом. Для хозяина и особо дорогих гостей стояли особые столы в конце палаты, с резными креслами, убранными жемчужными кистями.

Дубовые столы едва выдерживали тяжесть драгоценной посуды, выставленной на них. Огромные литые блюда из серебра с сердоликовыми изразцами с трудом поднимали за узорчатые ручки шестеро холопов. Тяжелые ковши и кубки, усыпанные драгоценными камнями, сердоликовые и яшмовые чары, турьи рога, оправленные в золото, серебряные чеканные кубки в виде львов, петухов, павлинов, журавлей — вся эта роскошь, сияя и переливаясь начищенными до блеска полями и гранями, высилась до самого потолка.

Растопченко и капитан де Армес направились из Москвы в сторону Александровой Слободы загодя, чтобы приглядеть удобное местечко поблизости от княжеского терема, откуда было бы удобно наблюдать за тем, как станут прибывать гости на пир, и дожидаться — подходящей возможности завести знакомство с Андомским князем.

По указанию княгини Вассианы, специально для этого случая Гарсиа принес Вите новую одежду. Одели его неброско, но добротно, как и подобает быть одетым подручному деловитого, порядочного купца, умеющего считать копеечку, выходца из новгородских земель, где, в отличие от Московии, одевались менее ярко, хотя и богаче, в холодных северных тонах: длинный серый кафтан почти до пят, расшитый серебром с алыми нашивками вдоль разреза с пришитыми к ним жемчужными ворворками на груди.

Из-под узкого воротника кафтана высовывалась обшитая жемчугом обнизь тафтяного зипуна. Запястья кафтана и отдельно пристегивавшееся к нему по воротнику ожерелье были так же богато украшенным жемчугом и серебром.

Костюм дополняли серые порты из добротного сукна и алые сафьяновые сапоги. На кафтан набрасывался легкий летний плащ, опашень. На голову Вите водрузили четырехугольную суконную шапку с узким бобровым околышем и с продольными разрезами до половины спереди и сзади. Разрезы эти окаймлялись жемчужными нитями и застегивались пуговками.

Ехал чекист на каурой астраханской лошадке смиренного нрава, чтобы, не дай Бог, не скинула неопытного седока. По дороге от Москвы до Александровской Слободы, шедшей через Троицкую Лавру, Растопченко двигался неторопливо, почти шагом. Во-первых, потому что просто боялся при любом резком движении вылететь из седла. А во-вторых, он должен был все время держаться в поле зрения капитана де Армеса, который шел пешком в некотором отдалении от Вити, сменив свой элегантный кастильский костюм на грязно-коричневую рясу монаха-паломника и надвинув чуть ли не до носа темно-серую шапку камилавку, пряча от любопытных глаз длинные жесткие волосы, черные как вороново крыло с серебристым отливом, нерусскую смуглость лица и иссиня-черные глаза с пылающими горделивыми искрами, похожие на глаза дикого ястреба, не ведающего о смирении.

Московский тракт с раннего утра жил бурной жизнью главной правительственной магистрали. По нему беспрестанно скакали гонцы из Москвы к царю и обратно, ездили люди разных сословий, верхом и на повозках. Богомольцы пешком двигались в Лавру к причастию и на молитву. Купцы с длинными обозами тащились в Москву и из нее, целые оркестры скоморохов с гуслями, дудками и балалайками, приплясывая и припевая на ходу шли в столицу, или наоборот — в окрестные деревни веселить народ. Тут же плелись группками нищие и попрошайки.

Витя полностью сосредоточился на своей задаче и старался не отвлекаться по сторонам, как бы там ни шумели и ни ругались. Главное пока — не потерять из вида испанца, играющего сейчас роль руководителя операции.

Наконец впереди показались великое множество больших и маленьких башенок княжеского дома. Это был новый огромный дворец, выстроенный в подражание царскому. Все окна и столбы в нем были богато украшены узорами и изразцами, стены и крыши покрыты золотыми и серебряными чешуйками, так что на солнце здание сияло, как веер из исполинских перьев диковинных птиц.

Поравнявшись с дворцом Вяземского, ворота которого еще были наглухо закрыты, Витя украдкой взглянул на Гарсиа — где, мол, остановимся? Ему не терпелось поскорее слезть с лошади. Напротив дворца шелестела листвой березовая роща, густо поросшая кустарником. Испанец указал Вите глазами на нее. Растопченко послушно свернул в рощу и с облегчением спрыгнул на землю.

Гарсиа все еще не было. Витя поерзал в кустах, убедившись, что с этого места весь парадный подъезд к дворцу, а также все ближние подступы к нему справа и слева просматриваются великолепно. Видать, испанец заранее провел здесь рекогносцировку.

Растопченко достал из сумки, привязанной к седлу, ломоть ржаного хлеба и кусок вяленой белозерской рыбы и принялся жевать. Испанец не появлялся. Но Витя, как и договорились, спокойно сидел на месте.

К обеду со стороны Слободы к воротам подскакала кавалькада всадников. Возглавлял эту компанию статный молодой человек лет тридцати с яркими черными глазами, из-под высокой знатной шапки дорогого меха вились темные локоны. Он гордо восседал на вороном скакуне. При его приближении ворота дворца предупредительно распахнулись, и слуги низко склонились, впуская господина и его спутников во внутренний двор.

Витя, конечно, никогда не видал князя Вяземского в лицо, но по всему понял, что приехал хозяин. «Значит, скоро начнется», — решил он. И точно. С прибытием князя предпраздничная суета выплеснулась из дома на двор. Холопы принялись застилать коврами ступени парадного крыльца и дорожку от ворот к дому, носить из поварни кушанья. Витя чуть не подавился своей рыбой, увидев, как протащили в дом целого лебедя на золотом блюде, в натуральную величину, да еще с раскрытыми крыльями.

Сами дворовые, до того мелькавшие то там, то здесь, в холщовых рубахах да портах, часто босиком, приоделись в праздничное. А те, кому предписано было подавать за столом, и вовсе разоделись не хуже самого князя, во все парчовое и бархатное с золотым шитьем. Даже через дорогу до Вити донесся аппетитный запах пряностей, возбуждающий аппетит.

Вскоре стали подъезжать первые гости. Некоторые приезжали верхом, некоторые — в богато убранных экипажах. Особенно Витю поразило то, что, оказывается, летом можно ездить на санях. И это, судя по всему, считается особым шиком, так как позволяют себе подобное только важные особы, преимущественно духовного сана. Витя с искренним изумлением наблюдал, как прибывший в гости к князю Вяземскому церковник, не менее чем архиерей, дородный и тучный, одетый в праздничную рясу пурпурного цвета, вылазит, опираясь на спины служек, из саней, которые едва дотащили до княжеских ворот запряженные цугом четыре лошади. Про них трудно было сказать, какой они масти, так как с ног до головы рысаки были покрыты попонами, накидками, мехами, увешаны бубенцами и колокольчиками.

Князь Вяземский, уже переодевшийся в роскошное бархатное платье голубого цвета, расшитое драгоценными камнями, спустился с крыльца, чтобы встретить священнослужителя.

Видно, гость был и в самом деле знатный, так как многие, Витя обратил внимание, не позволяли своим лошадям ступить на турецкие ковры, покрывавшие княжеский двор, а оставляли экипажи у ворот и шли к крыльцу пешком, порой даже сняв шапку. Князь очень редко выходил на крыльцо, чтобы приветствовать гостя, в основном их принимали и провожали в комнаты люди званием попроще.

Засмотревшись, как князь Вяземский раскланивается с архиереем, выспрашивая об успехах спасения души, Витя не заметил, как за его спиной появился де Армес.

— Андома едет, — спокойно сообщил он вздрогнувшему от неожиданности Вите. — Федор Басманов с ним, младший Скуратов и еще какие-то орлы. Так что дожевывай свое, и пойдем, пора.

— А что пора? — не понял Витя.

— Дело делать пора, — немногословно объяснил де Армес.

По указанию испанца, Витя, сам не понимая зачем, снова взгромоздился в седло, и де Армес повел лошадку под уздцы поближе к шляху.

— Вон едет, — капитан указал Вите на группу всадников, довольно быстро приближавшихся к дворцу со стороны царской слободы. В скакавшем впереди всех всаднике на сером в яблоках коне Витя и сам, без помощи испанца, быстро признал князя Андомского. На нем был ярко-зеленый кафтан, на котором, видать за версту, горели, как звезды, какие-то редкостные желтые камни с оранжевыми и фиолетовыми искрами.

— Ну, Андома, не удержался все-таки, чтоб не похвастать перед своими, — усмехнулся де Армес. — Вон куда он топазы наши нацепил. Что же, сам в ловушку лезет, никто не тянет, — зловеще добавил он. — Камень хозяина почувствует — считай, что кончился Андомский принц.

Витя не очень понял, что Гарсиа имеет в виду, и при чем здесь камни. Да и размышлять ему было некогда. Всадники стремительно приближались.

— Сейчас я отпущу лошадь, — предупредил его де Армес. — Она понесет — держись крепче. Падай только перед всадниками, до того держись, хоть лопни. Старайся не очень задеть их, чтобы не злились, а сам скули пожалобней. У Андомы настроение хорошее. Если повезет, возьмет с собой в дом, со стола угостить. Может, и попробуешь княжеских разносолов. Долго не задерживайся, вина попьешь, и уходи, нечего глаза мозолить, не про твою честь пир. Главное, не забудь сказать про собор, куда невеста каждое утро ходит, да про приданое ее распинайся побольше, папочку богатенького похвали. Если не то ляпнешь, я буду поблизости, среди монахов затешусь. Но мух-то зря не лови, не зевай. Понял?

Витя кивнул. До всадников оставалось метров пятьдесят. Де Армес достал какую-то траву, завернутую в тряпицу, прижал ее к носу лошади. Смирная лошаденка взвилась, что сущий дьявол. Витя мысленно перекрестился. Испанец отпустил поводья, лошадка с бешеным ржанием рванулась вперед. Растопченко обхватил шею лошади и, зажмурив глаза, держался изо всех сил.

Через несколько мгновений, выскочив на шлях, его лошадка пронеслась по дороге и сходу напоролась на какого-то встречного. Витя ничего не видел, но услышал раздавшиеся возмущенные крики и громкую брань; лошадка снова взбрыкнула. Расцепив руки, Витя пулей вылетел из седла и грохнулся оземь под ноги чьего-то коня.

Совершив широкий прыжок, всадник пронесся над его головой. Слава Богу, не затоптал.

Чья-то сильная рука, спустившись свысока, подняла его за шиворот с земли, и он повис в воздухе лицом к лицу с Андомским князем. Андома был возбужден, но злым лицо его назвать было нельзя, скорее удивленным. Он встряхнул Витю в воздухе и поставил на землю.

— Цел? — спросил он без злобы. — Ты что же творишь, мил человек? Совсем одурел или ездишь не умеешь? Так не садись на лошадь, пешком топай! Себя покалечишь и сколько людей вокруг!

Как бы увидев богатство и знатность человека, которому он едва не нанес урон, Витя рухнул на колени, молитвенно сложив руки на груди:

— Простите, государь, Христом Богом молю, — жалобно заголосил он, — лошадка необъезженная, понесла, не справился я. Помилуй, государь, благодетель мой худобу мою, — скулил он, как учила его княгиня Вассиана, чуть не плача, — отслужу, если прикажешь. Рабски челом бью тебе, пресветлейший и благороднейший, — это Витя добавил из какого-то фильма от себя, но тоже в тему, — кланяюсь стопам твоим, землю целую под ногами коня твоего, помилуй мое окаянство…

Все так же стоя на коленях, он начал биться лбом об землю, изображая неописуемое горе, и даже пытался поцеловать ногу княжеской лошади, рискуя получить от нее копытом в челюсть.

— Сам-то он не побился, Голенище? — спросил князя Андрея ехавший с ним молодой человек лет двадцати, необыкновенно красивой наружности.

— Да нет, Федор, вроде не поломался. Гляди, как кланяется да по земле елозит — значит, полный порядок. А синяки-то будут. Глядеть надо по сторонам…

— Ну, тогда поехали дальше, — нетерпеливо торопил Басманов. Витя так понял, что это был именно он, и даже успел подумать, что, по отдаленным воспоминаниям о школьных годах, он представлял себе знаменитого русского воеводу почему-то глубоким стариком. — Князь Афанасий нас, поди, заждался.

— Это верно, — согласился Андома.

Витя сделал попытку отползти в сторону, чтобы дать господам проехать, но Андома, подумав, задержал его.

— Постой-ка, — и обернулся к Басманову. — Как думаешь, разгневается на нас хозяин, если мы бедолагу этого вином хорошим угостим с его стола, чтоб страх прошел, а?

— Думаю, нет, — пожал плечами Басманов.

— Тогда, милок, — Андома поманил Витю к себе, — давай, хватайся за стремя, и бегом за мной. Угощу тебя чаркой мальвазии, какой ты и не пробовал отродясь. Хочешь?

— Ой, спасибочки, государь, спасибочки, — закланялся Витя, в основном чтобы скрыть свою радость: все шло как по нотам.

— Поторапливайся! — Андома рванул поводья, и всадники поскакали к воротам княжеского дома. Почти на полном скаку они пронеслись во двор, распугивая слуг и дворовых, попадавшихся на пути, и остановились перед самым крыльцом, где их уже ждал князь Вяземский. Запыхавшийся от быстрого бега Витя, зацепился с непривычки тяжелым сапогом за край ковра и последние метры до крыльца Андома практически тащил его за собой, так что когда лошадь остановилась, Вите пришлось еще покувыркаться на ковре, прежде чем он поднялся на ноги. Рука, которой он держался за стремя, была разодрана в кровь и саднила.

— Где вы так задержались? — спросил князь Афанасий, по очереди обнимая своих соратников. — Я уж хотел людей посылать, чтоб поглядели, не случилось ли чего.

— Пошли, кстати, кого-нибудь, — вдруг вспомнил Андома, — пусть попробуют лошаденку этого богатыря поймать, — он иронически кивнул на Витю. — Чуть всех нас пятерых с ног не сшиб своим тяжеловозом. Наездник, я тебе скажу, отменный, не нашенской выучки…

Стоявшие вокруг засмеялись, Витя покраснел и потупился. Князь Вяземский кликнул кого-то из слуг и послал за лошадью.

— А то на чем он потом домой поедет? — продолжил Андома.

— Кто таков будет-то? — поинтересовался князь Вяземский, с любопытством рассматривая Витю.

— А, правда, ты кто таков будешь, наездник? — со смехом переспросил его Андома. — Я и забыл тебя расспросить.

Тут Витя снова вспомнил уроки княгини Вассианы и низко поклонился:

— Иван зовут меня, — представился он — по прозвищу Шестак, купеческий подручный, из новгородских будем мы…

— Вот привел я этого Ивана, чтоб вином угостить, коли позволишь, — обратился князь Андрей к Вяземскому, — уж больно испужался он, надо бы душонку на место поставить. Не побрезгуешь, коли в палаты его проведу?

— Что ж, ты мой гость драгоценный, — развел руками Вяземский, — твое желание для меня — закон.

— Повезло тебе, пошли, — Андома подтолкнул Витю к крыльцу.

Поднимаясь вслед за князем по высокой лестнице, Витя успел заметить среди иноков, сопровождавших архиерея, которых, по указанию хозяина, угощали прямо на дворе, коричневую рясу де Армеса. Приподняв камилавку, тот кивнул Вите головой.

Немного успокоившись, Витя вошел в дом. Увидев пиршественную палату, разнаряженных гостей в высоких шапках за столами — сотни две, не меньше; жареных павлинов на золотых блюдах с качающимися распущенными хвостами в виде опахала на столах и примерно столько же журавлей и лебедей в различных приправах да соусах, Витя остановился у порога, разинув рот.

— Шагай, шагай, — подтолкнул его Андома. Витя в растерянности сел на первое попавшееся место. Вдруг над его ухом раздался зычный голос:

— Ты по какому праву расселся рядом со мной, охальник! Чужое место не по родству занял! — толстый боярин в высоченной горлатной шапке с лоснящимся от пота лицом гневно ударил посохом об пол под самым Витиным носом. Со страху Витя чуть не слетел со стула. Но Андома вовремя пришел ему на помощь.

— Ты чего моего человека трогаешь? Не лезь, земщина! — увидев царского телохранителя, грозный боярин как-то сразу сник и начал заискивающе бормотать Андоме любезности. Но князь больше не удостоил его вниманием. Толкнув Витю в плечо, он спихнул его со стула и отвел в сторону.

— Не ведаешь, что ли, что места заранее расписаны? — спросил он его. — На вот пей, Иван Шестак, на здоровьечко да вволю.

Голенище протянул Вите тяжеленный серебряный кубок в виде медведя с сердоликовыми медальонами по краям, до краев наполненный вином.

— Садись, — князь указал на пристенную лавку, застеленную богатым полавочником. — Расскажи хоть, по каким делам угораздило тебя в Москву попасть, — спросил его Андома, — коли из дальних краев ты? По торговле, чай?

— Не только по торговле, государь, — промолвил Витя, пригубив вино. — Жениха ищу для хозяйской дочки. Хозяин у меня богат, добра у него… — Витя красноречиво закатил глаза к потолку. — Приданое большое за дочкой дает. Она-то красавица у нас, единственная радость у отца. Уж он не поскупится. В краях-то наших молодцов видных хватает, от женихов отбоя не знаем, да на такую диву хотел бы хозяин мой познатнее да покраше молодца отыскать, повиднее. Из царевых приближенных, желательно: что же богатству отцовскому да красе девичьей по деревням гнить, да в захолустье… В Москву хотим перебраться, к народу поближе, чтоб на глазах…

Витя замолчал, отпив еще вина. Поверх краев кубка он украдкой посматривал на Андому, чтобы убедиться, что речь его произвела должное впечатление.

Голенище выслушал его с большим вниманием.

— Говоришь, богат хозяин твой? — переспросил он с явным интересом. Почувствовав удачу, Витя отставил кубок и принялся расписывать богатства своего мнимого купца, не скупясь ни на краски, ни на эпитеты.

— Ты что за стол не садишься? Пора уже, за здоровье государя и царевича сейчас тостовать будут, — подошел к Андоме Федор Басманов, — Пошли.

— Пошли, — задумчиво ответил ему Голенище. — Видишь, рассказывает мне знакомец мой новый, что у его хозяина дочка на выданье, приданое большое за ней дают…

— А как сама невеста, не страшна собой? — несколько неприятно улыбнулся Басманов.

— Говорит, красавица, — ответил за Витю Андома, — хотя для меня все равно, что у нее на лице, главное, что в ее сундуках.

— Это верно, — согласился Басманов и, наклонившись к уху князя Андрея, что-то зашептал ему. Витя сделал вид, что поглощен вином и не слушает их, но сам навострил уши, как мог.

— Для тебя случай-то подходящий, — шептал Басманов. — Люди в Москве неизвестные, без связей, а мнения, видать, о себе высокого. Покрасоваться в столице хотят. Таких простаков поймать в сети легче легкого. Женишься на ней, денежки отцовские приберешь к рукам, а потом жену в монастырь упечь сможешь. Или помрет от чего. Мало ли что бывает. Кто за них заступится здесь? Никто. Кто их знает? Всяко, приданое при тебе останется. Долги покроешь, себя обеспечишь безбедно. Так что не упускай момент. Пока дождешься ты своего наследства белозерского, да богатую итальянку — сколько воды еще утечет. Как переломаешь старшего братца своего, да если Никитка еще встрянет, каким концом дело обернется — бабушка надвое сказала. Решай…

— Гони в шею своего знакомца да за стол садись, хозяин кличет, — громко закончил свою речь Басманов и отошел к столу для почетных гостей, сев рядом с Вяземским.

— Да, пора идти тебе, — подтолкнул Витю к выходу Андома. — Понравилось вино?

— Ох, вкусно, государь, ох, вкусно, спасибоч-ки, — поставив недопитый кубок на лавку, Витя кланяясь, отступал спиной к двери.

— А что, невеста ваша тоже в Москве? — спросил его князь Андрей, когда Витя был уже почти на пороге.

— Да, конечно, — подтвердил тот.

— Где бы мог я взглянуть на нее?

— В церковь каженный денечек ходим, — услужливо доложил Витя, — на молебен…

— Передай хозяину, что завтра приеду поглядеть на нее, — решил Андома. — В какую церковь ходите?

— В Архангельский собор, государь.

— Вот завтра как с обедни пойдете, мимо меня ее проведешь. И отец пусть присутствует, на него тоже поглядеть хочу. Как из собора выйдешь, я по правую руку стоять буду…

— Хорошо, хорошо, государь, — быстро согласился Витя, — как прикажете. Только позвольте полюбопытствовать, как зоветесь вы? Я вижу, что господин знатный, да как хозяину сказать, чтоб поверил?

— Князь Андомский, царский телохранитель, так и передай, — ответил Андома и тут же выставил Витю за дверь.

— Ой, такой знатный господин, такая честь для нас… — запричитал Витя, опять кланяясь. Андома вдруг рассмеялся, снова подхватил Витю за шиворот и, вытащив на крыльцо, скинул с лестницы вниз, подтолкнув сапогом под зад.

— Катись! — напутствовал он его с беззлобным смехом, — и помни: завтра! Обманешь — не попадайся мне лучше!

— Спасибочки, спасибочки, — тоненько блеял Витя, скатываясь кубарем по лестнице вниз и с ужасом думая, что на этот раз он точно что-нибудь сломает. И сломал бы, не подставь ему внизу де Армес свою спину. Со стороны казалось, будто Витя, завершая перелет, столкнулся на дворе с одним из монахов.

— Лошадь бери, и за ворота, — прошептал Гарсиа Растопченко. И громко вскрикнув, якобы от боли, отскочил в сторону, крестясь и призывая Господа образумить полоумного.

Прихрамывая, Витя направился к воротам, отвязал свою полусонную лошаденку, кое-как взобрался на нее и выехал на дорогу. От многочисленных ушибов у него болело все тело, но все-таки он был доволен собой: пока все получалось, как задумали. Выехав из дворца, он некоторое время размышлял, куда ему ехать, направо или налево. Затем спросил княжеского слугу, закрывавшего за ним ворота:

— А до Москвы куда, служивый?

Тот что-то ответил, но Витя уже не слушал его. Впереди на шляхе он увидел коричневую рясу де Армеса и, ударив лошаденку пятками, поскакал за ним.

* * *

Известие о том, что Андома попался на удочку, весьма порадовало княгиню Вассиану, и даже его желание взглянуть на невесту не смутило ее.

— Мы так закутаем ее в шелка и драгоценности, что Андома и думать забудет смотреть на ее лицо, — возразила она де Армесу, сомневавшемуся стоит ли сразу показывать Голенищу кликушу. Ведь, в конце концов, ее и подменить на первый раз можно… — Для успокоения напоим ее травой. Проведем так, чтобы только одна половина лица видна была. В крайнем случае, если не будет получатся, подставим ему Стешку, она — смазливая, не все же ей слезы лить, можно и покрасоваться на людях. Только боюсь я, что может Андома знать ее, да и лишние люди в нашем деле не нужны. Так что лучше действовать наверняка. Впрочем, не невеста интересует князя, а ее папочка. Вот здесь надо не промахнуться. Даже если мы ее и вовсе кутать не будем, а покажем во всем уродстве, коли папочка богатым представится, Голенище согласится. Жаден больно. Деньги ему нужны, деньги…

В тот же вечер, по приказанию княгини, Витя, разыскав через Лукиничну Козлиху, сунул ей золотой браслет с руки княгини Вассианы и послал немедленно на Даниловское подворье за Ксенией.

— Сюда приведешь, но только тихо, чтоб не заметил никто, — приказал он старухе, довольно мурлыкавшей, разглядывая драгоценную безделушку.

— Ага, ага, — затрясла головой Машка и уже собралась бежать, но Витя остановил ее, прихватив за юбку.

— Значок верни, — сказал он старухе строго, — браслета тебе по уши хватит.

Браслет Козлихе очень понравился, и потому с изображением Феликса Эдмундовича она рассталась без жалости. Отпустив старуху, Витя с удовлетворением потер рукавом значок и приколол его с изнанки кафтана поближе к сердцу.

— Так-то лучше…

Сам он, едва стемнело, поспешил в сопровождении Рыбкина в ропату за Пауком.

Захарка не подвел, был на месте, и к полуночи все главные действующие лица будущего костюмированного спектакля собрались на конюшне князей Шелешпанских.

Непосредственное руководство подготовкой операции Витя, как истинный ученик Феликса Эдмундовича, взял на себя.

Приготовив отвар из успокоительных трав, Лукинична и Козлиха напоили Ксению и, дождавшись, пока она впадет в состояние полусна, раздели ее, вымыли дочиста горячей водой с мылом, натерли тело розовым маслом, расчесали волосы, а затем принялись по всем правилам пудрить и красить ей лицо. В это же время в другой части конюшне Рыбкин и Витя оттирали и отмывали Захарку, аккуратно подстригли его и расчесали бороденку.

Вскоре появился де Армес. Из покоев княгини он принес одежду для Ксении и Захарки. Княгине не понравилось, что «папаша» невесты рыжий. По ее мнению, на Руси рыжие не производят впечатления солидных людей. Она приказала остричь Захарке волосы и бороду, а вместо них прислала темно-каштановый парик и роскошную накладную бороду, которой следовало прикрыть естественное безобразие. Скрепя сердце, Паук согласился.

Когда же наконец Захарка был готов, Вите ничего не оставалось как только удивляться предвидению Вассианы. С роскошной шевелюрой, выбивающейся из-под богатой лисьей шапки, с окладистой кудрявой бородой, спускающейся на богатый бархатный кафтан, сплошь затканный золотом и серебром, в дорогих сапогах, на которых плюнуть было некуда от драгоценных украшений, сплошь обвешанный и унизанный серьгами, перстнями да печатками, Захарка и впрямь производил впечатление человека с достатком. Да и сам он вполне свыкся со своей ролью и держался степенно, важно распрямив плечи и приподняв голову.

Еще больше поразила Витю кликуша. Козлиха и Лукинична так добросовестно поколдовали над ней, что если бы Витя не видел ее до того на подворье, сам бы поверил, что перед ним порядочная купеческая дочка, а издалека, если с одной стороны поглядеть, то даже и красавица. Уродливую сторону ее лица бабульки старательно задрапировали двумя шелковыми платками, так что сходу и не поймешь, какова она там.

Из своих сундуков княгиня Вассиана достала для Ксении удивительной красоты одежды, тонкого серебристого шелка сплошь расшитого диковинными черными жемчужинами, каких и нет ни у кого. Лукинична, увидав наряд, ахнула от восхищения. По ее словам, таких жемчужин и царицы сроду не носили.

Вошвы летника, пристегнутые к рукавам, сияли розовыми и лиловыми переливами и были оторочены соболиным мехом. Поверх летника предполагалось одеть богатую соболиную телогрею, так как поутру было еще свежо, и таким образом, предоставлялась возможность похвастать жениху мехами. На голову Ксении поверх платка водрузили жемчужный венец, который изображал дома в несколько ярусов, отделявшиеся один от другого поясками из темного жемчуга и бледно-розовых кораллов. В уши повесили длиннющие жемчужные серьги, худенькую шею и запястья обвешали множеством ожерелий и браслетов, к руке прицепили шелковый платок с золотыми вышивками и бахромой.

Все. К назначенному часу вся труппа, в том числе и Витя, была готова.

К Архангельскому собору предполагалось ехать в экипаже княгини Вассианы, но выйти из него на соседней улице, а к самой церкви идти пешком, что вполне объяснялось желанием провинциалов показать столице свои наряды. Сперва хотели отстоять обедню в соборе, как положено, но, взглянув на Ксению, Вассиана засомневалась, что та выдержит около полутора часов в душном помещении, в толпе народа, да еще под заунывные церковные песнопения, вытягивающие душу. Тут никакие травы не подействуют, может произойти срыв и скандал, который сорвет все планы. Тем более что ни к чему привлекать к себе лишнее внимание толпы — мало ли кто там может оказаться. Не нужно, чтобы лица Паука и Ксении запомнились большому количеству людей.

— А если Голенище задумает сыграть с нами шутку и приедет к собору раньше, а то и службу решит отстоять? — сомневался де Армес.

— Ты слишком высокого мнения о чувстве юмора Андомского князя, — уверенно возразила ему княгиня. — Во-первых, он не посмеет покинуть царя во время богослужения, как-никак человек он подневольный, а для государя не присутствовать на заутрене или обедне равносильно измене. А во-вторых, ты приписываешь северному мужику, с весьма вялым и прямолинейным строем ума и серенькими дарованиями, гибкую подвижность и изощренное коварство, присущее латинам. Ты принимаешь его за себя. Ты бы пришел, он не придет, я точно знаю. Был бы кто другой, не Андома, я бы еще задумалась. Нет, он приедет, как договаривались, к концу службы. Он ленив и высокомерен. Он посчитает ниже своего достоинства искать каких-то незнакомых людей в толпе горожан, пришедших на молебен. Зачем утруждаться, когда можно стоять в стороне и ждать, когда к тебе сами подойдут?

Подумав, де Армес согласился с ее доводами.

— Но на всякий случай, — добавила, чуть помедлив, Вассиана, — не будем считать себя умнее своего соперника. Самонадеянность никогда не способствует успеху. Потому ты, Гарсиа, с раннего утра отправишься в Слободу и проследишь, что там и как. В крайнем случае, дашь знать.

На том и порешили.

Оставался еще вопрос, как незаметно выехать среди бела дня из дома Шелешпанских, не привлекая внимания хозяев или князя Ухтомского, например, который ничего не знал о задуманном. Но, по счастливому стечению обстоятельств, князь Афанасий и князь Никита уехали рано поутру к царю, старая княгиня Емельяна все еще лежала, не вставая, в своих покоях, а вечная затворница княгиня Ирина Андреевна не выходила из своих комнат и, как обычно, ни во что не вмешивалась. Молодая княгиня Белозерская, словно по заказу, осталась полновластной хозяйкой дома.

Капитан де Армес покинул усадьбу еще затемно, перед самым рассветом, и никаких тревожных сведений от него пока не поступало. Потому, посадив тайком у конюшен в экипаж Захарку-Паука, Ксению и Машку-Козлиху, которая держала в руках кувшин с заранее приготовленным успокоительным отваром, Витя где-то около полудня открыто подогнал экипаж к парадному крыльцу дома.

Княгиня вышла на ступени, повелела Вите ехать на Гостиный двор к персидским купцам, где она отобрала давеча новые ткани, и привезти их. А также заехать к кузнецу проверить, не требуется ли экипажу какой-нибудь починки. Витя низко поклонился госпоже и юркнул в карету, примостившись рядом с Захаркой. Рыбкин, которого усадили вместо кучера, хлестнул арапником лошадей, экипаж покатился.

К Архангельскому собору прибыли, когда уже зазвонил благовест, извещающий об окончании службы. В условленном месте на соседней улице их встретил капитан де Армес, вновь переодевшийся в коричневую монашескую рясу.

— Надо торопиться, — предупредил испанец. — Наш друг здесь. И народ уже выходит. «Папашу» вперед пропусти, а сам веди «доченьку», — напутствовал он Витю, — да идите не торопясь, грудь колесом, напыщенно. Сеньориту Ксению покрепче держи под руку, как бы с ней чего не стряслось. Но даже если что и случится, не выдержит она… постарайся вместе с ней побыстрее скрыться в толпе, только не бросай ее, тогда уж точно не выкрутимся.

— Хорошо, хорошо, — закивал головой Витя.

Де Армес, снова надвинув шапку на глаза, отошел и исчез в толпе выходящих из собора прихожан. Машка-Козлиха дала кликуше глотнуть еще отвара — та, слава Богу, пока вела себя тихо и следовала за старухой послушно.

Выйдя из экипажа, направились к храму. Впереди, гордо выступая с посохом, шел Захарка-Паук, надувшийся, как шар, от важности, за ним, в точности следуя указаниям де Армеса, Витя вел Ксению, крепко держа ее за руку. Подойдя к храму, Витя еще раз отметил про себя, как это у де Армеса получается все так удачно рассчитать по месту и времени? Не аря, наверное, крутится по всей Москве без сна и отдыха…

Князя Андомского Витя увидел издалека. Он ожидал их, сидя верхом на лошади, рядом маячил Федор Басманов. Голенище стоял справа от входа, а они подходили с левой стороны. Как и следовало важным персонам, двигались чинно, не спеша, стараясь пропустить вперед как можно больше людей. Витя замечал, как на них глазели со всех сторон, но старался не обращать внимания.

Наконец, они спустились. Машка-Козлиха сразу же отскочила подальше. Витя исподтишка дернул Захарку за расшитый золотом кушак, указывая направление в сторону двоих всадников справа. Тот едва заметно кивнул головой и двинулся к Андоме. Поддерживая Ксению, Витя последовал за ним. Вдруг, почувствовав отсутствие Козлихи, кликуша начала нервно дергать рукой. Витю прошиб холодный пот, — неужели не выдержит? Он начал ласково гладить Ксению по руке, успокаивая.

Вроде подействовало, «невеста» притихла.

Место, где стояли Андомский и Басманов, приближалось. Вот уже до них осталось с десяток метров. От волнения Витя не чувствовал земли под ногами. Он следил, чтобы Ксения, не приведи Господи, не начала мотать головой и не показала бы случайно свой изуродованный глаз, сбив тщательно повязанный Козлихой платок. Подходя к опричникам, Витя почувствовал, что оба молодых человека, боясь подвоха, весьма напряжены и внимательно следят за каждым их шагом.

«Только бы не сбиться, только бы не сбиться, — стучало у Вити в голове, — тьфу-тьфу-тьфу…».

Но когда поравнялись с князем, Витя обнаружил, что тот вовсе и не смотрит ни на саму Ксению, ни на ее мнимого «папашу». Как и предполагала Вассиана, все его внимание сосредоточилось на дорогих украшениях и на их одеждах.

Они с Басмановым буквально впились взглядом в небывало крупные черные жемчужины, украшающие одеяние невесты. И хотя второй старался держаться в тени и скрывал свои желания, Андома наверняка уже без стеснения прикинул, как можно разом покрыть все долги при помощи этих драгоценностей, да еще и самому пожить на широкую ногу, и в глазах его загорелись хищнические огоньки.

Тут, видно, переборщив от волнения, Витя слишком сильно сжал руку Ксении. Прямо перед Андомским князем она дернулась и чуть не упала, но Витя удержал ее.

Со стороны казалось, что девушка просто оступилась. Но Витя с ужасом ощущал, что кликушу стало трясти как в лихорадке, и она вот-вот закричит. По счастью, миновав опричников, они быстро свернули в проулок, и Андома, если не последовал за ними, видеть их уже не мог. Затаив дыхание, Витя обернулся. Напряжение спало: за спиной никого не было. Зато сбоку, как всегда незаметно, возник де Армес, словно из-под земли вырос.

«Вернись, вернись на площадь, — шепнул он Вите, — они еще там стоят. Мы тебя в экипаже ждать будем.».

Передав подбежавшей Козлихе трясущуюся Ксению, у которой стала выступать пена на губах, Витя поспешил обратно к собору.

Площадь почти опустела, народ уже расходился по домам к обеду. Андома, похоже, действительно ждал, что Витя еще вернется. Во всяком случае, заметил его сразу и подозвал к себе. Растопченко подбежал.

— Слушаю, государь, — сняв шапку, низко поклонился он. — Как, понравилась ли государю невестушка наша?

— Завтра поутру на этом месте будь, — не отвечая на вопрос, приказал ему Андома, — я тебе свой ответ пришлю.

— А в каком часу изволите-с? — уточнил Витя.

— Прямо с рассвета жди. До обедни получишь мой ответ, — резко сказал князь и поворотил коня.

Настроение у него явно было неплохое. Насмешливо улыбаясь, Басманов смерил Витю презрительным взглядом и тоже дал шпоры коню. Опричники ускакали.

Проводив их взглядом, Витя быстрым шагом отправился на улицу, где оставил Рыбкина с экипажем. Здесь все уже были в сборе. Даже де Армес пристроился по-турецки на полу кареты, чтобы не возвращаться пешком. Ксения, испив отвару, успокоилась и даже заснула.

Заехав на Гостиный двор, уже закрывавшийся на полуденный перерыв, за тканями для княгини Вассианы, они вернулись в дом Шелешпанских. На старой конюшне Витя тщательно собрал с «артистов» «реквизит» и сдал его поштучно де Армесу.

У Козлихи, успевшей припрятать в карман пару жемчужин, Вите пришлось украденное конфисковать. Но испанец разрешил оставить их старухе как вознаграждение.

Переодевшись в свой черный бархатный костюм, он направился в покои к княгине и вскоре вернулся с тремя золотыми браслетами, украшенными агатами и сердоликами для Захарки, — платой за участие в первом действии.

В отличие от Вити, который постоянно мысленно отматывал все происшедшее назад и анализировал, не допустил ли он где ошибки, капитан Гарсиа был уверен, что второе действие будет обязательно, а возможно, даже и третье, и потому приказал «артистов» не отпускать, а накормить и тайно держать в усадьбе, но так, чтобы никто не видел.

Весьма довольные наградами княгини, Захарка и Козлиха с кликушей с удовольствием разместились в дряхлой постройке, примыкающей к конюшням, где зимой хранилось сено, а пока просто валялось разное барахло.

Ночью Витя не сомкнул глаз, а едва рассвело, он, как велел Голенище, снова отправился к Архангельскому собору. Мысленно Растопченко уже готовился к тому, что все провалилось и ему придется вернуться домой, не солоно хлебавши. Однако, к немалому изумлению его, посланец князя не заставил себя долго ждать. Как только Витя оказался в назначенном месте, к нему почти сразу подъехал всадник. Нагнувшись из седла к чекисту, он негромко сказал, что князь Андомский просит Витиного хозяина назначить ему сговорный день, дабы составить, как положено, рядные записи и договориться о венчании. Вечером перед закатом он снова приедет сюда, чтобы передать ответ хозяина князю.

Витя радостно закивал и стремглав помчался обратно. Начинался второй акт представления, в котором он, Витя Растопченко, бывший майор советской госбезопасности, так ничего и не добившейся по службе, теперь играл одну из основных ролей, о которой мечтал когда-то в юности.

ГЛАВА 9. Свадьба и казнь.

По взаимному согласию, сговор учредили на следующий день после обеда, в доме князя Афанасия Вяземского, который вызвался быть посредником. По обычаю полагалось родителям жениха ехать в дом родителей невесты. Но князь Андомский осиротел еще в ранней юности. Заменяющего по обычаю в таких случаях старшего родственника из рода Белозерских он звать не хотел, собственного дома в Москве не имел, а жил, как большинство опричников, при государе в Слободе.

Невеста же недавно приехала в Москву и хотя, по словам свата, в деньгах нужды не имела, но своего дома отец ее купить еще не успел, а только приглядел добротный двор в центре столицы.

— Вот сразу после свадьбы и оформим, — уверенно обещал Витя. — А пока, прощеньица просим, негде принять нам такого знатного государя. Комнаты арендуем на Гостином дворе, где купцы живут. Комнаты неплохие, да тесновато очень.

Тащиться на Гостиный двор на глазах всей Москвы Андоме и самому не хотелось — что зря давать повод для разговоров. Тут как раз, весьма кстати и предложил Афанасий Вяземский свое посредничество.

Как и положено, представители со стороны невесты, то есть Витя и Захарка-Паук, еще пуще разукрашенный по такому случаю, прибыли в дом князя Вяземского первыми. Едва подъехал князь Андомский в своем расшитом тамплиерскими топазами ярко-зеленом кафтане, Витя с Захаркой поспешили ему навстречу, кланялись до земли, спину не жалели, затем проводили его и сопровождавшего князя неизменного Федора Басманова в просторные палаты, где недавно гремел пир. Князь Вяземский, также державший сторону жениха, усадил своих соратников на почетных местах в переднем углу, а гостей со стороны невесты — напротив.

По приличию, полагалось сперва немного помолчать. Затем князь Вяземский от лица жениха завел речь о том, что приехал-де жених с делом добрым и намерением серьезным. Тут Захарка-Паук, как репетировали на конюшне, слегка приподнялся, поклонился и заверил жениха, что очень рад встрече. Затем наступила очередь Вити. Не жалея красноречия, он начал нахваливать честное имя жениха, его заслуги перед государем, превозносить знатность его происхождения, со своей же стороны тоже не умолчал ни о славных купеческих традициях невестиной семьи, ни о заманчивом приданом, ей полагающемся, ни о прелестях невесты. Под конец хитро намекнул, что поскольку смотрины-то уже прошли, коли жених отвернет в сторону, так и отступного попросить можем, за бесчестие-то.

Андома изумленно приподнял брови на последнее Витино заявление, но промолчал. Тогда, заключил князь Вяземский вступительную часть беседы, раз стороны подтвердили свои намерения, пора бы и уговор составить. Все согласились. Послали за подьячим, который ожидал в соседней комнате, чтобы писать рядные записи. По взаимному договору записали черным по белому, что князь Андомский обязуется взять в жены купеческую дочку Ксению Лопатину, а отец Ксении — выдать ее замуж и дать за ней приданое. Срок венчания Витя предложил установить через неделю после сговора, так как княгиня Вассиана строго-настрого запретила ему проявлять никчемную поспешность и излишнюю заинтересованность.

— Андома сам не захочет тянуть долго, денежки ему как можно скорей нужны, ночей спать не будет, пока не завладеет ими, — говорила она и не ошиблась.

Князь Вяземский от лица князя Андомского спросил Захарку, сумеет ли невестина сторона осуществить все свадебные приготовления да чины собрать за три дня: мол, жених хотел бы венчаться поскорее.

— Что же, — степенно ответил Захарка-Паук, поглаживая накладную бороду, — трудновато, конечно, но ради уважения к жениху можно.

Так и записали — через три дня после сговора. Наконец встал самый важный вопрос — о приданом. Тут Андома уже взял все разговоры на себя. Захарка, по заранее заученному тексту, начал неторопливо перечислять, что он дает за «дочкой»: постель, платья, домашнюю утварь, скотину, зерно…

Но все эти тряпки да козы мало интересовали Андому. Он прервал Захарку, задав прямой вопрос, сколько тот дает за девушкой украшении, драгоценных камней и денег.

— Денежки — на стол, девицу — за стол, — нагло рассмеялся он. — Все требую записать в подробностях, а если потом откажешься от чего, так я попятное с тебя сдеру, так и знай, — предупредил он, грозно глянув на Витю. Мол, еще неизвестно, кто кому и сколько заплатит.

— Конечно, конечно, — согласился Захарка. — Я честный купец, все, что запишем, все отдам, а коли сговоримся сегодня, так и задаток мой при мне.

Он многозначительно кивнул Вите. Тот поспешил в переднюю, где ждал его Рыбкин с большим сундуком. Вместе они втащили его в комнату и раскрыли перед Андомой. Сундук был с верхом наполнен украшениями и посудой из чистого золота.

Голенище сразу стал сговорчивее. От неустойки отказался. В остальном же пенять родственникам невесты на скупость ему не приходилось. В рядную запись включили столько сундуков украшений, камней и золотых монет, что даже у князя Вяземского такое приданое вызвало зависть. Он бы теперь и сам на Ксении женился, да Андома его опередил.

Наконец, перечисление закончили. Андома потребовал, чтобы еще до свадьбы приданое доставили к нему в Слободу. Но Захарка отказался, сославшись на то, что не возит с собой всё свое добро, так как боится, что разбойники ограбят по дороге, так что за частью приданого надобно ему людей до дому послать. Но сразу после свадьбы все привезут к государю, куда прикажет, а лучше всего — сразу в новый дом, который он намеревается завтра-послезавтра купить для молодоженов.

Ну, а чтобы государь не сомневался в его обещаниях, он велит уже сегодня к вечеру доставить князю в Слободу сундуки с парчой и жемчугом, так что государь наверняка будет доволен.

— А пока, — Захарка достал из кармана небольшую бархатную коробочку, — раз можно считать, что сговорились мы, вот государю подарочек от невесты.

Паук торжественно раскрыл коробочку и протянул ее Андоме. Ахнули все, в том числе и Басманов с Вяземским. На алом бархате в коробочке покоились две великолепные жемчужины, черная и розовая, цена которых трудно поддавалась исчислению.

— От одного купца индийского достались мне, за долги отдал, — пояснил изумленным опричникам Захарка. — Матушка больна у нас, дома находится, так что не может сама отблагодарить тебя за внимание, что нам оказываешь, — продолжал Паук, — так что уж не обессудь, прими от меня невестин дар, государь мой.

— Такой подарок грех не принять, — восхищенно ответил Андома. Все его сомнения вконец развеялись. Раскланявшись с представителями невесты, он в прекрасном настроении поскакал обратно в Слободу. Витя и Захарка, также весьма довольные собой, вернулись в дом Шелешпанских. Сундуки с парчой и жемчугом, как было обещано, отослали Андоме вечером. Началась подготовка к венчанию.

В центре Москвы за небольшие деньги приобрели опустевший дом, который капитан Гарсиа присмотрел заранее. Хозяин его недавно сложил голову на Засечной черте, а бездетная молодая супружница подалась в монастырь. Часть слуг разбежалась, прихватив с собой, что можно было унести из бывшего хозяйского добра, часть еще оставалась в доме. Капитан Гарсиа отписал грамоту на имя князя Андомского — дом даровался Голенищу в счет приданого невесты. К оставшимся слугам наняли новых и начали приводить разграбленный дом в порядок.

За отдельную плату новые слуги должны были составить свадебный поезд невесты, а также распространять слухи по всей Москве о грядущем венчании, о раздаче подарков у храма, подогревая любопытство горожан.

Узнав о том, что дом куплен, Андома и Басманов заехали посмотреть. Просторный, добротный дом жениху понравился. Несколько богато убранных комнат, которые ему показали, также производили благоприятное впечатление. Слуги встречали гостей в бархатных одеждах, не хуже, чем в доме Вяземского, и низко кланялись будущему хозяину. Придраться было не к чему. Отмытая и причесанная по этому поводу Машка-Козлиха, которая за еще один браслет согласилась расстаться на время со своими вонючими травками и драными лохмотьями и выступить свахой со стороны невесты на грядущем торжестве, показала Андоме будущее брачное ложе. Она изображала дальнюю родственницу купеческой семьи и громко восхищалась статью и удалью жениха, его орлиным взором и трясла что было мочи символической рябиной в руках, которой предполагалось охранять счастье новобрачных от порчи.

Попробовав предложенные Витей лакомства — изюм, лукум, фиги, — Андома уехал вполне довольный и полный радужных ожиданий. Накануне свадьбы он собрал к себе в Слободе своих соратников на пир. В доме же невесты все приготовления, как только он отъехал, прекратились. Княгиня Вассиана сказала изумленному Вите, что князь Андомский в этот дом заедет только завтра утром и вряд ли увидит что-либо, кроме того, что уже видел, а больше наверняка никогда не вернется, так что нечего суетиться зря. Чекисту же, который все более входил в доверие, вместе с Гарсиа надлежало в ночь перед венчанием проникнуть на царские конюшни и засунуть специально подобранные Козлихой коренья и зелья в государевы седла, в узды, в рукавки и наузы на государевых лошадях, а также в возки, в сани, и полость санную, если удастся.

— И для чего это нужно? — не понял Растопченко, заглядывая в сумку со снадобьями.

— Для чего? — переспросила его княгиня и как-то недобро усмехнулась. — Для того, чтобы, выставившись на посмешище всей Москве, Андома сам себя на плаху спровадил. Он за конюшни царские в ответе. И не приведи Господь, если на государя колдун какой порчу через лошадей наведет, не сносить тогда Андоме головы, что не углядел. А он как раз пировать собирается с сотоварищами своими. Значит — голова с плеч. Да еще под всеобщую потеху с кликушей. Но проникнуть на царские конюшни не просто, — предупредила она Витю. — Если ты мне, свен, и на этот раз послужишь без упрека, то как свадьбу «отгуляешь», считай, готова я все обещания свои исполнить. Гарсиа отправится в дальний путь до вашего царства, сходит в то высокое здание… как оно называется? — спросила она присутствовавшего при разговоре испанца.

— «Банк оф Нью-Йорк», государыня, — ответил капитан.

— И привезет тебе то, что ты просишь, — кивнув головой, закончила княгиня. — В Слободу отправишься с де Армесом. Действовать станет он, а ты помогать будешь. Но помни, если попадетесь, с Гарсиа-то ничего не станется, а ты с головой расстаться можешь. Не боишься?

— Когда это русские чего боялись? — с деланным безразличием пожал плечами чекист.

— На рожон тоже не лезьте, — покачала головой княгиня. — Все должно быть тихо и скрытно.

Как только завечерело, Витя и де Армес снова отправились знакомым трактом в цареву Слободу. На этот раз Витя тоже переоделся монахом, и оба шли пешком в полном молчании. Дойдя до Троицкой лавры, потолкались для отвода глаз перед собором, в толпе нищих и паломников, ожидавших вечерней службы. К полуночи добрались до Александровской Слободы.

Все здания в Слободе, включая и царский дворец, были темны — ни огонька. Вдруг в некоторых окнах появились какие-то искорки, быстро увеличивающиеся и умножающиеся. Превратившись в яркие огни, они потянулись цепочкой от окна к окну, покачиваясь и двоясь, троясь за тусклыми кусочками разрисованной слюды. Огни блуждали по всему второму этажу из покоя в покой.

— Царь со своими телохранителями из дворцовой церкви возвращается, — объяснил удивленному Вите де Армес, впервые за несколько часов подавший голос. — Каждый вечер они так ходят. Молодцы его все в черных рясах, что на кафтаны свои золоченые набрасывают, да в высоких шлыках на головах, иноки смиренные. Вот так и бродят с зажженными светцами по ночам, еще на улицу выйдут… Но потом успокоятся все, — уверенно добавил Гарсиа, — царь ко сну отойдет, а опричники на пир к Андоме поторопятся. Пошли, надо нам поближе подбираться.

Недавно отстроенный новый дворец государя Иоанна Васильевича был тщательно укреплен, дабы уберечь русского самодержца от посягательств лихих затейников.

Его окружал высокий насыпной вал, а глубокий ров перед ним был вырыт по всем правилам фортификационной науки.

Царские конюшни располагались недалеко от дворца, рядом с печатным двором и жилищем наборщиков. Но добраться до них оказалось нелегко. Витя не сомневался, что Гарсиа, конечно, разведал все заранее и повел его проверенным путем, но тем не менее, пришлось ему попотеть, пробираясь по узкому, как нора, тайному проходу в укреплениях, служившему для связи с наружным миром на случаи осады и для высылки лазутчиков к неприятелю.

Наконец, изрядно ободрав коленки, локти и ладони и набрав полные уши земли, Растопченко вслед за Гарсиа вывалился из тайного хода на внутренний двор. Вокруг царили темнота и тишина — ни звука. Витя попытался выковырять землю из ушей, но заниматься этим было некогда. Прячась за различные пристройки, испанец уже пробирался к конюшне и звал Витю с собой.

У входа в конюшню стояли стражники. Зайдя с тыла, Гарсиа осторожно отодвинул подпиленный заранее столбик и, как змея, ловко проскользнул в образовавшуюся дыру. Витя поначалу лезть за ним не решился, побоялся, что со своими габаритами он разворотит всю конюшню. Но из дыры появилась смуглая рука де Армеса и властно поманила Витю к себе. Тот кое-как полез.

В общем, отверстие оказалось не таким уж маленьким. Ужавшись во всех мыслимых и немыслимых местах насколько можно, Вите удалось пролезть в него без лишнего шума. Де Армес тут же сунул ему в руки пучки трав и пакетики с какой-то требухой. Их надо было привешивать к лошадям. Почувствовав чужаков, лошади заволновались.

Витя, как мог, старался не шуметь, но все-таки неловким движением сбил привешенную к стене сбрую. Она упала, звякнув бубенцами. Одна из лошадей заржала. Ворота конюшни стали отпирать, донеслись голоса стражников. Быстро рассовав куда попало оставшиеся зелья, де Армес локтем толкнул Витю обратно к лазу. Чтобы тот не застрял, подтолкнул еще раз сзади, и Витя вылетел на середину двора, как пробка из бутылки шампанского под Новый год, только пены не было.

Потирая ушибленные места, Растопченко тут же вскочил и спрятался за покосившимся сарайчиком, напоминающим дачный туалет. Здесь и нашел его де Армес.

Некоторое время они сидели, прислушиваясь. В стойлах все было тихо. Стражники, походив с факелами между лошадьми, ничего не заметили и снова закрыли конюшню. Де Армес торжествующе стукнул Витю по плечу и так же перебежками направился к потайному ходу.

Когда они снова вылезли наружу и, быстро миновав площадь перед дворцом, поспешили вон из Слободы, Витя обернулся на дворец.

На втором этаже в правом крыле в окнах горел свет и доносились удалые песни. Наверное, именно там пировал Андомский князь.

Обратно шли быстро, но с оглядкой. Московский тракт окружали глухие темные леса, в которых бродило немало шальных людишек. Да кому есть дело до двух нищих монахов-странников? К рассвету вернулись в дом купца Лопатина, который стал теперь центром подготовки к основному и завершающему мероприятию — венчанию. Витя валился с ног от усталости. Соснуть бы часок, но даже перекусить было некогда…

Венчание назначили на десять утра, и забот хватало. Машка-Козлиха встретила его сногсшибательной новостью. Оказывается, как только Витя и де Армес ушли в Слободу, в дом Шелешпанских нагрянули царские телохранители и увезли в тюрьму князя Афанасия с матушкой по неизвестному навету. Княгиня Ирина Андреевна в большом горе, а князь Никита Романович собирается завтра челом бить государю об освобождении брата. Весть принесла Лукинична, прибежавшая из дома Шелешпанских на подмогу к подружке. Однако размышлять обо всем этом у Вити пока времени не было. Солнце уже вставало. Машка-Козлиха с Лукиничной принялись наряжать невесту.

Ее одевали во все белое, обильно обвешивая жемчугами. Голову невесты украсили венцом в форме белоснежного парящего лебедя, сплошь усыпанным алмазами. За два часа до венчания прибыл свадебный поезд жениха. Тысяцким у него был Басманов, посаженным отцом — князь Вяземский.

По традиции, впереди поезда шли женщины-плясицы, которые танцевали и пели свадебные песни. За ними каравайники несли на полках, обшитых богатыми матерями, свадебные караваи. Далее следовали свечники и фонарщики. Свечи были массивные, в два, а то и в три пуда весом, потому несли их по двое. Украшены они были серебряными и золотыми обручами, а также бархатными кошельками, символами будущего благополучия. Среди прочих несли обручальные свечи и богоявленскую свечу, которой положено было зажигать брачные огни.

К прибытию Андомы невесту вывели в празднично убранную залу, где было устроено место для нее с женихом. Лицо ее, согласно обычаю, было закрыто тонкой шелковой шалью. Машка-Козлиха перед самым выходом дала Ксении глотнуть успокоительного отвару, но немного, чтобы хватило до церкви, не больше.

Вся свадебная свита состояла из вновь нанятых слуг, разодетых в атлас и бархат, которым заплатили за участие в празднике.

Один из них, дружка невесты, держал за спиной девушки осыпало, — большую металлическую мису, в которой в трех углах лежали хмель, собольи меха, шитые золотом платки и червонцы.

Когда Ксению вели в залу, двое слуг предшествовали ей, держа путь, чтобы никто не перешел ей дороги. За ней шли две женщины постарше, приглашенные Козлихой, которая исполняла роль главной свахи. Сидячие боярыни, как их называли, также составлявшие чин невесты, держали в руках по мисе и по блюду. На одном блюде лежала кика, головной убор замужней женщины со всеми принадлежностями — волосником, гребешком, поздатыльником — и стояла чарка с разведенным в вине медом. На другом блюде дожидались своего часа убрусы, предназначенные для раздачи гостям.

По бокам стола встали каравайники, свечники и фонарщики, прибывшие с женихом. Ксению усадили на место, выстеленное, по правилам, сорока соболиными шкурами. А рядом с ней, к немалому его удивлению, Козлиха попросила сесть Витю. Оказывается, так было положено, чтобы жених потом «выкупал» свое место у постороннего лица.

Все чины со стороны невесты расселись по отведенным им местам. Тогда Захарка-Паук, на правах отца невесты, послал дружку к жениху, ожидавшему в передней, с известием, что время тому идти по невесту. Князь Андомский в сопровождении Басманова и Вяземского вошел в залу. За ними следовали жениховы поезжане, состоявшие в основном из его товарищей по службе.

На князе был все тот же ярко-зеленый кафтан, украшенный топазами. После бессонной ночи, проведенной в гуляний с друзьями, Голенище был бледен и выглядел не очень свежим. Подойдя к месту, где сидел Витя, он протянул ему несколько мелких монет. Сообразив, что надо взять монеты и уступить место, Витя сделал все, как требовалось. Князь Андомский сел рядом с Ксенией, на одну с ней подушку. По чину далее следовало откушать. Едва поставили блюда первого кушанья, священник, прибывший с женихом, зычно, прочитал «Отче наш», после чего сваха-Козлиха попросила у отца невесты разрешения и благословения «невесту чесать и крутить».

— Благослови Бог! — чинно ответил Захарка-Паук.

От богоявленской свечи зажгли свадебные свечи. Служки натянули кусок тафты между женихом и невестой. На тафте был нашит крест, чтобы жених со своими поезжанами не могли видеть лица невесты. Сняв с Ксении венец, символ девичества, Машка-Козлиха быстро свила ей волосы, помахав для виду омоченным в чарке с вином гребнем, одела на голову волосник, кику и подзатыльник, а заодно, для уверенности, дала еще хлебнуть отвару. Потом снова закрыла ее покрывалом.

Тафту убрали, а свахе поднесли мису с осыпалом. Она осыпала жениха и невесту, обмахнула их сорока соболями. Боярыни и девицы снова запели свадебные песни, а Козлиха осыпала гостей тем, что было у нее в мисе: монетами, хмелем, украшениями.

Гости хватали на лету, кому что попадет.

Тем временем подавали второе блюдо, за ним — третье. Наконец сваха испросила разрешения у отца невесты вести молодых к венцу.

— Благослови Бог! — еще раз громко ответствовал Захарка.

Все поднялись. Захарка взял в руки образ Богородицы в драгоценных украшениях. Подле него встал священник. Новобрачные подошли к отцу невесты и низко поклонились. Он благословил их. Затем, взяв «дочь» за руку, передал ее жениху, низко кланяясь при этом.

Андома, также с поклоном, принял невесту. Затем Захарка взял в руки плеть, поднесенную ему свахой, и по традиции должен был ударить ее дочь. Но заранее было договорено, что ударять он Ксению не будет, так как это было опасно, а только слегка прикоснется плетью к ее покрывалу. Так Паук и сделал.

— По моим ударам знаешь ты власть отца, — громко сказал он. — Теперь эта власть переходит в другие руки. Вместо меня за ослушание будет учить тебя плетью муж!

И передал плетку жениху. Андома принял ее.

— Не думаю, что будет у меня в ней нужда, но беру из твоих рук и буду хранить как подарок!

Затем сунул за кушак.

В это время каравайники и свечники уже начали выходить из залы на улицу. За ними потянулись свадебные гости. Настала очередь и новобрачных. Путь им устилали кусками материи, и новобрачные шли по ним к дверям.

Сваха вела невесту под руку, шествие возглавлял тысяцкий. Перед домом, где стояло множество оседланных лошадей и запряженных колымаг, уже толпился любопытствующий народ. Еще больше людей должно было собраться у собора. Сани невесты, присланные княгиней Вассианой, были обиты нарядным атласом, а на седалище специально положили алую бархатную подушку. Со спинки спускался богатый ковер, под дугой были в изобилии навешаны лисьи и волчьи хвосты.

Поезд жениха тронулся первым. Он должен был прибыть в собор вперед невесты и ожидать ее там. Вслед за женихом тронулся поезд новобрачной. Самый важный свадебный чин, ясельничий, который обязан был предохранить свадьбу от порчи, — его роль исполнял оставшийся от прежнего хозяина ключник, — весь путь до собора ехал впереди саней невесты, следя, чтобы никто не перешел дороги между верховым конем жениха и санями невесты и не наделал сглазу.

В ожидании новобрачных двери собора были широко распахнуты. На площади собралось множество людей всех сословий поглазеть на церемонию. Среди толпы Витя заметил Сомыча и испугался, как бы тот не узнал его. Не дай Бог, еще и князь Ухтомский здесь…

А ведь наверняка здесь, что бы делал тут Сомыч один?

Витя пониже натянул шапку на глаза и отвернулся в другую сторону, когда проезжали мимо. Когда подъехали к собору, Андома спешился и подошел к саням невесты, чтобы вывести свою избранницу. Ксению уже начинал бить легкий озноб, но на этот раз ни Витя, ни Машка Козлиха не торопились дать ей успокоительный сбор. Их партия подходила к концу. Скоро должна была наступить развязка. Де Армес заранее предупредил всех, чтобы старались встать в соборе поближе к выходу, дабы удобнее было уносить ноги, и еще ранним утром расплатился сполна со всеми «артистами».

Путь от церковных дверей к аналою был выстелен отрезами дорогой материи, место перед аналоем, куда направлялись жених и невеста, выложили соболями. Пройдя по бархату и атласу, жених и невеста предстали перед священником. Князь Вяземский держал венец над головой Андомы, Машка-Козлиха — над Ксенией. Священнослужители начали свои песнопения.

Когда обряд венчания подходил к концу и предстояло раскрыть невесту, Витя и все, кто был с ним за одно, предчувствуя, что должно произойти, стали пробираться поближе к двери.

Заметив их передвижения, Федор Басманов с подозрением посмотрел на них, во взгляде его мелькнула первая тревога. Наконец обряд закончился. Настало время разоблачить невесту. Князь Андомский снял с кликуши покрывало и остолбенел, увидев ее уродство. По церкви пронесся удивленный шепоток и смешки, даже священник с трудом скрыл улыбку.

— Ты кто?! — в изумлении рявкнул Голенище.

Сделал он это зря: действие успокоительного сбора закончилось, и, увидев перед собой мужчину, кликуша мгновенно впала в буйство.

— Это ты меня попортил!!! — завопила она, вцепилась жениху в волосы и повисла на нем, сотрясаемая судорогами. В церкви поднялся хохот, началось смятение. Участники свадьбы ринулись к выходу. Опричники, стоявшие вокруг Андомы, на некоторое время оцепенели. Они не сразу даже сообразили прийти ему на помощь и вызволить сотоварища из ужасающих объятий кликуши, от которой он никак не мог освободиться сам.

Первым очнулся Басманов. Заметив удирающего Захарку-Паука, который, вовсю работая локтями, пробирался среди толпы на улицу, на ходу срывая фальшивую бороду и парик, опричник ринулся за ним с оружием, но народу было слишком много, и Захарке удалось раствориться в толпе.

Машка-Козлиха исчезла, как только Андома поднял на кликуше покрывало, Витя выскочил из собора в числе первых. На одной из боковых улочек в экипаже княгини Вассианы его ждал капитан де Армес, здесь же сидел и Рыбкин. Как только Растопченко запрыгнул в карету, сразу тронулись, слыша позади топот и гиканье каких-то конников.

— Поутру колдовское зелье в конюшне обнаружили, — с невозмутимым выражением лица сообщил де Армес. — Государь, сказывали, сильно разгневался. А к обеду царевич Иоанн дурно себя почувствовал. Похоже, Иоанн послал стрельцов, чтобы главного смотрителя конюшен отвезли в Разбойный приказ. Князю Андомскому придется ответить тамошним дьякам на много неприятных вопросов.

* * *

Спустя три недели на торговой площади у Гостиного двора, где княгиня Вассиана встречалась с Андомским князем сразу же по приезде в Москву, плотники привычно сколотили эшафот. И на следующий день, перед самым рассветом, на площади стал собираться народ.

Но государь прибыл только около полудня, на этот раз не в сопровождении опричников, а под охраной полусотни одетых в малиновые тегиляи стрельцов.

Голенище вывели немногим раньше, на обычной телеге, слегка присыпанной сеном, в кандалах, в разодранном зеленом кафтане с отрезанными топазами.

Он, не дожидаясь понуканий, сам понуро поднялся на эшафот.

Бывшие сотоварищи отводили от него глаза. Похоже, они надеялись, что государь еще помилует своего бывшего любимца. Царь Иоанн Васильевич величественно восседал на белом скакуне в ослепительно-золотом терлике, с колчаном стрел и золотым луком у седла. На голове у него был шишак, украшенный финифтевыми изображениями Спасителя, Богородицы, Иоанна Предтечи и нескольких святых. Чепрак блистал дорогими каменьями.

Государь был мрачен, он размышлял. Царевич Иоанн к концу того же дня, как обнаружились зелья, почувствовал себя лучше. Быть может, вина осужденного и не так страшна? Все ждали его решения.

Андома поднял голову и взглянул мутным взором на собравшихся вокруг площади зрителей. Он так и не понял до конца, как все это случилось с ним, и почему. Вдруг в отдалении он заметил капитана де Армеса, тут же скрывшегося за спинами соседних зевак, а рядом с ним — Витю в сером кафтане, который спрятаться не успел. И тут Голенище осенило. Он все понял. Понял, хотя было уже слишком поздно, и никто, кроме государя и Всевышнего, не мог ему помочь. Собрав силы, князь гордо вскинул голову и крикнул в толпу:

— Знайте все, я скажу вам! Княгиня Белозерская, жена старшего брата моего, она вовсе…

И тут Витя увидел собственными глазами, как капитан де Армес выдергивает из-под плаща кинжал с черной агатовой рукояткой, на которой изображены золотые латинские буквы С и В, рассеченные посередине всеподавляющим знаком победы, и бросает его в Андомского князя.

Кинжал мелькнул, как трассирующая пуля, и, не успев досказать то, что он хотел, Голенище рухнул, на глазах у всей площади, с пронзенным горлом. Кровь с пеной фонтанировала изо рта, князь еще пытался что-то прохрипеть, но его уже никто не понимал, и сама жизнь быстро покидала его, вытекая грязно-багровой струей на эшафот.

Стрельцы кинулись кто к Андоме, кто к тому месту, откуда был брошен кинжал. На площади началась паника. Царь подъехал ближе к эшафоту, в изумлении взглянул на осужденного и покачал головой:

— Кажется, ты хотел сказать нечто важное, Андрей… Покойся с миром, я прощаю тебя. Сегодня же вечером вознесу молитву за упокой твоей души и внесу тебя в поминальные списки.

Площадь стремительно пустела.

Витя, едва успев впрыгнуть вслед за Гарсиа в экипаж княгини, мысленно похвалил себя за профессиональное чутье. Все-таки с самого начала он точно вычислил убийцу и находился на верном пути! Правда, теперь это не имело уже никакого значения. Они с убийцей оказались по одну сторону баррикад…

* * *

Поздно вечером, узнав о смерти Андомского князя и о приговоре, вынесенном князю Шелешпанскому, признанному изменником, о том, что княгиню Емельяну государь повелел не карать, а запереть в отдаленный монастырь, князь Никита Ухтомский, еще днем безуспешно ходатайствовавший перед царем о помиловании своих родственников, поднялся в покои Вассианы.

Княгиня поила настоем шиповника князя Алексея Петровича, который только сегодня днем смог впервые подняться с постели и даже прошел несколько шагов по комнате. Увидев вошедшего Никиту, она знаком попросила его подождать в соседней комнате. Когда она наконец вышла к нему, Никита мрачно спросил:

— Ты знала, что Андома погибнет? Ты для того посылала меня в корчму?

Она промолчала, не отводя от него глаз.

— Ты знала, — настойчиво продолжал спрашивать он, — что Афанасия арестуют? Знала? Ответь мне!

— Знала, — спокойно произнесла Вассиана, приближаясь к нему, — более того, я сама сделала все это. Помогла Ирине избавиться от ненавистного мужа, а тебе — от назойливого братца.

— Ты их убила, — веско и твердо произнес он, и глаза его гневно сверкнули, — ты убила двух князей моего рода…

— Я упреждала тебя, — так же твердо и спокойно возразила ему Вассиана, — не спеши, князь Никита Романович, зачем тебе на сердце тяжкий груз? Ты не сможешь принять меня такой, какова я есть. Если ты не можешь смириться со столь малыми моими деяниями, то как же переживешь главные мои грехи, и в прошлом, и в настоящем…

Ответить он не успел. На лестнице раздался торопливый топот, и в комнату, не постучавшись, вбежал Сомыч.

— Батюшка, государь наш, Никита Романович, беда! — задыхаясь, крикнул он с порога. — Гонец с Белого озера прибыл. Ляхи Кириллов монастырь осадили. Князь Григорий о помощи просит…

ГЛОССАРИЙ.

Алтабас — персидская парча, шелковая материя, одна из самых ценных тканей, привозимых с Востока. Столы покрывали алыми подскатертниками с золотошвейной бахромой, а сверху стелили алтабасовые скатерти — на Руси было не принято, чтобы столы в комнатах стояли не покрытые. В промежутках между трапезами их покрывали подскатертниками, на которые во время трапезы стелилась скатерть. Повседневные подскатертники обычно делались дворовыми из полотна или сукна, а праздничные, как правило, изготавливались из нарядных тканей и украшались например, золотошвейными бахромами или каймой. Скатерти в богатых домах обычно делали из дорогих тканей, например, А.

Басманов, Алексей Данилович — русский боярин, талантливый воевода. Отличился в Казанских походах и Ливонской войне. 1555 году участвовал в Судьбищенском сражении, когда 7000 русских воинов пытались остановить 60000 крымских татар, во главе с Девлет-Гиреем шедших на Москву. Принял командование отрядом после ранения воеводы Шереметева и в ходе трехдневной битвы вынудил крымчан повернуть назад. В дальнейшем командовал опричным войском. В 1570 году убит собственным сыном.

Бахара — в богатых домах среди слуг часто содержали особого человека, в обязанности которого входило сочинять сказки и различные увеселительные истории, чтобы на досуге развлекать ими хозяев. Такой слуга назывался Б. или рассказчиком.

«Бегут люди на Русь из Европы…» — на протяжении почти всей истории Руси в нее, ради сытой и спокойной жизни, из дикой и нищей Европы люди бежали тысячами ежегодно. В этом нет ничего удивительного — Россия XVI века была единственной европейской страной, в которой отсутствовало рабство, закон защищал простого смерда наравне со знатным боярином от любых имущественных посягательств или угрозе жизни. Каждый рожденный в русских землях считался лично свободным, а договор крепостничества ничем не отличался от современного договора земельной аренды. О том, каких размеров достигало бегство людей из Европы, свидетельствует простой факт. Дабы укрепить самые важные для Руси южные рубежи, Иван Грозный приказал эмигрантам, согласившимся поселиться возле Засечной черты, по пять рублей «подъемных» на семью. Эти выплаты достигали 100000 (ста тысяч) рублей! А ведь многие немцы, как называли европейцев на Руси, предпочитали селиться в более спокойных местах. Нет ничего удивительного, что эмиграция в Россию была причиной хронических дипломатических скандалов между Русью и западными странами, а на границах даже стояли специальные кордоны, которые отлавливали переселенцев и заворачивали их назад. Европейские дворяне тоже охотно бежали на Русь и служили в русских войсках наемниками. При Иване Грозном их брали в первую очередь в опричники. В XVII веке из иноземцев даже сформировали российский «иностранный легион» — «полки иноземного покроя», в которых служили только англичане, датчане, и шведы.

«Большая двусветная палата…» — В домах XVI века на Руси в одной комнате было одно большое «красное» окно и несколько продолговатых и узких окошек, различных по размеру. «Красное» окно иногда делали двойным, т. е. два окна рядом, разделенные продольной перекладиной. В больших палатах, где требовалось больше света, ставили по два и более «красных» окна, часто двойных. Такие палаты назывались «двусветными».

«Бояр притесняет…» — суд присяжных вместо воеводского был введен Иваном Грозным судебником 1550 года, выборное местное самоуправление введено повсеместно к 1556 году.

Воротынский, Михаил Иванович — русский князь и воевода. Родился в 1510 году, отличился в Казанском походе, потом участвовал заговоре, был сослан, потом прощен. В 1572 в Молодинской битве (50 км южнее Москвы) во главе 50-тысячного войска вырезал 120-тысячную османскую армию под командой Девлет-Гирея, причем погибли даже ближние родственники хана. Вскоре опять принял участие в заговоре, был арестован и умер в заключении в 1573 году в возрасте 63 лет.

«Вышел из ропаты…» — Ропатами назывались тайные корчмы, где продавали вино, зелья, а самые отъявленные пьяницы и распутники предавались всем запрещенным церковью и государем «удовольствиям».

Десятина — 1, 09 га.

«Жемчужными ворворками…» — ворворками назывались завязки с кистями, которыми застегивались в XVI веке кафтаны и прочие одежды, так как пуговицы еще были редкостью и представляли собой предмет особой роскоши. Ворворки обычно делались под цвет нашивок на кафтане и богато украшались жемчугом и драгоценными каменьями. Наряду с нашивками, ожерельями, запястьями и пуговицами считались предметом щегольства.

«Дом с каменным подклетом и двухэтажной надстройкой из дубовых бревен…» — подклетом называли первый этаж здания, который, как правило, был нежилой и служил для хранения различных вещей и продуктов. Строили подклет каменным, рассчитывая, что при пожаре он сохранится. Если подклет был жилой, то там делались печи и выводили их трубы через второй этаж. Под подклетом часто располагался погреб. Надстройками назывались верхние этажи, терема, над которыми часто располагались чердаки и башенки.

Князья Трубецкие — литовские и российские князья, Гедиминовичи (потомки великого князя литовского Гедемина). Выехали на Русь в начале 16 века.

Малюта Скуратов-Бельский, Григорий Лукьянович — думный дворянин, приближенный Ивана IV. В опричном корпусе руководил службой «внутренней безопасности». Участник казни князя Владимира Старицкого и митрополита Филиппа. Пал смертью храбрых во время Ливонского похода в 1573 году.

Накры — вид национального русского инструмента. Ударные, род литавр. Часто использовались скоморохами и прочими народными музыкантами на народных праздниках и при различных массовых гуляниях и увеселениях.

«На широком достакане с разложистыми краями…» — Достакан, это сосуд для питья средней величины, иногда с рукоятью, на ножках. Края достакана бывали разложистыми или игольчатыми. Ставились достаканы на маленькие поддоны. Вместимость — чуть меньше кружки, а кружка XVI века вмещала жидкости 1/8 ведра.

«Подставки под торели и кубки…» — Торелями называли большие тарелки, на которые домочадцы и гости клали еду с подаваемых на стол блюд. С одной торели часто ели по два-три человека, как правило, руками и ножом. Ложки, кстати, даже у богатых бояр были у каждого свои, поэтому подавать их к столу не требовалось. Таково было основное правило гигиены цивилизованных стран в Древние времена и Средние века — предметы, которые попадают в рот (ложки, ножи) человек использует только свои. Торели во время трапезы не меняли. Они были весьма тяжелы по весу — 1/2 или 3/4 фунта. У богатых людей — серебренные и золоченые торели, у бедных — оловянные. Русский фунт, мера веса, составлял 409, 5 гр.

Полавочники — В домашнем интерьере Руси XVI века использовавшиеся для сидения лавки и скамьи, как правило, обивались той же материей, которой были обиты стены. Но сверху еще клали П., куски материи, которые состояли из двух сшитых полотнищ. Первое закрывало лавку во всю длину, а второе свешивалось до пола. В будни стелили суконные П., в праздники — . шелковые, шитые золотом. Подскатертники и П., а также наоконники и прочие покрывала носили общее название хоромного наряда.

«Прикрыв глаза ширинкой из алого шелка…» — Ширинками назывались небольшие женские платки, которые носили при себе. У богатых они были шелковые с золотыми каймами и кистями.

Прясло — изгородь из длинных жердей, протянутых между столбами, а также часть такой изгороди от столба до столба.

Терлик — мужское платье для верховой езды. Считался «второй» или «средней» одеждой, так как одевался на «первую» (нижнюю рубашку). Узкий кафтан с рукавами только по локоть. По длине короче обычного кафтана.

Чамбул — татарский ременный бич, который складывается петлей. Широкая петля с двумя концами, за которые обычно татарин держит Ч., забрасывается на добычу, один конец петли стягивается, и пленник достается победителю. Может быть использован как кнут.

Червчатое одеяло — одеяла на Руси обычно подбивались мехом, сверху же покрывались в богатых домах тафтой — гладкой шелковой тканью, в бедных — крашеным холстом. Червчатый (пурпурный, красно-фиолетовый цвет) считался в то время одним из самых благородных и был весьма распространен в одеждах и в домах знатных людей.

Четыре часа пополудни — около восьми утра.

Чуга — то же, что и терлик. Средняя мужская одежда, приспособленная к путешествию и верховой езде. По царской кроильной книге, длина кафтана, как правило, составляла 2 аршина 6 вершков, рукава — 1 аршин 5 вершков (1 вершок равен 4,4 см). Тогда как Ч. и терлик в длине имели 1 аршин 3/4 вершка, а рукава — 9 вершков. Ч. и терлик подпоясывались поясом, за который закладывали нож и ложку. Единственное отличие Ч. состояло в том, что она почти всегда застегивалась не завязками, а пуговицами.