Хроники Эвернесса.

Последний страж Эвернесса.

Тем, кто от века хранит наш покой и не пускает к нам ужас войны, с уважением посвящается эта фантазия.

ГЛАВА 1. ЗАБЫТЫЕ ХРАНИТЕЛИ СНОВИДЕНИЙ.

I.

В полночь, в самую середину лета, на побережье, в древнем доме, не знающем перемен, Гален Уэйлок – уже не мальчик, но еще не мужчина – во сне услышал далекий размеренный звук морского колокола.

Он проснулся. Глаза юноши округлились от страха и изумления; он вцепился в пропитанные потом простыни, скручивая их в тугие жгуты. Сквозь венецианские окна спальни на кровать падал лунный свет. Тени скрадывали темное дерево стен и потолка. Снаружи доносился мягкий не умолкающий говор волн, бьющихся о скалы внизу.

Печальный перезвон смолк; слух теперь улавливал только земные шумы.

– Это мне почудилось! – лихорадочно бормотал он. – Это не настоящее, не взаправдашнее, такого не может быть! Только не теперь! Не со мной!

Если верить преданию, минуло более пятнадцати сотен лет с тех пор, как первый хранитель ордена заснул под дубом в Гластонбери в ожидании загадочного неуловимого голоса волшебного колокола над осиянными звездным светом волнами океанов, известных одним сновидцам. За время, пока он спал, выросшие омела и плющ сплелись с его волосами.

Гален сбросил покрывало и попробовал зажечь свет. Пальцы задели стекло, и он услышал, как лампа перевернулась, покатилась по ночному столику и свалилась на пол. Недовольно бормоча, юноша потянулся вниз, где на полу лежали брошенные возле постели джинсы, и нащупал в их кармане фонарик.

С минуту он сидел на краю кровати, лучом фонарика освещая себе левую руку и пристально разглядывая крохотный ожог на ладони. Он тяжело дышал, сгибал и разгибал пальцы, морщился от боли, а глаза его широко раскрылись от изумления.

Затем он с воплем вскочил на ноги.

Мгновение спустя Гален, задыхаясь, влетел в гостиную этажом ниже. В камине пылали, потрескивая, два толстых полена, а перед огнем сидел дедушка Галена Лемюэль. На каминной полке, по всей длине, стояли в ряд двенадцать зажженных свечей. Над полкой красовался высеченный в камне щит с изображением крылатого коня, вставшего на дыбы над двумя скрещенными ключами. Внизу был начертан девиз из двух слов: «Терпение и вера».

На противоположной стороне комнаты, напротив гербового щита, висел писанный маслом портрет темноволосого и темноглазого человека в черной сутане, с черной конической митрой на голове. На церемониальной нагрудной цепи у него висел тяжелый золотой ключ, а на коленях покоился конский череп цвета слоновой кости с единственным спиральным рогом во лбу. Портрет был выполнен в высокопарном, парадном стиле и перегружен тенями.

Дедушка Лемюэль пошевелился и отложил книгу, которую держал в руках.

– Убери этот свет. Если тебе приспичило выползти ночью, возьми лампу. После возвращения из колледжа ты стал крайне небрежно и беспечно относиться к правилам дома.

Гален выключил фонарик, и кружок света у его ног пропал.

– Дедушка, послушай! – нетерпеливо воскликнул он.

Дедушка Лемюэль веско продолжал:

– Твой отец тоже никогда не понимал, почему наша семья живет таким образом. Ему не хватало веры. Человек спокойно может обойтись без современной канализации и электричества.

Ярость Галена переборола его терпение.

– Не говори о нем так, словно он мертв! Он лишь вступил в армию и уехал.

– Не я, но высшие силы воспринимают недостаток веры у твоего отца как предательство древней клятвы нашей семьи. Он никогда не верил, что время придет… – Дедушка Лемюэль уронил голову, мрачно поджав губы.

– Дед! Оно пришло!

Дедушка Лемюэль выпрямился, моргая.

– Что такое, малыш?

– Я слышал морской колокол.

– Колокол?!

– Только что. Сегодня вечером. Когда держал вахту на внешней стене.

На лице у дедушки Лемюэля ничего не отразилось, но отблеск сдерживаемого возбуждения мелькнул в глазах.

– Мы должны быть осторожны. Явился ли в твоем сне хоть один из семи знаков Виндьямара?

– Я видел знак и получил зов. Видение морской птицы со светильником в клюве.

Лемюэль забормотал:

– Светильник? Светильник… Хм… Мм… Молот, кольцо, жезл, лук, титан, Грааль… Рог? Странно. Факел мог бы символизировать кровь титанов, но фонарь?.. Светильник не является одним из семи… – Выпрямившись, дедушка Лемюэль спросил Галена: – Откуда ты знаешь, что это был истинный сон, прошедший через врата рога? Провел ли ты три испытания?

– Полет, чтение, рассматривание рук. Дедушка Лемюэль, ты же знаешь, что я помню про испытания! Я пребывал в глубоком сне. Это был настоящий сон. И я слышал сигнал тревоги, которого мы ждали все эти годы. Я слышал его. Я слышал морской колокол! – Все это выплеснулось разом, нервной скороговоркой.

Дедушка Лемюэль вскинул ладони.

– Мы не должны слишком торопиться. Когда-то Альфкинниг, третий страж Эвернесса, подумал, что услышал тревожный сигнал, и отозвал из Рима Неспящего Воина, чтобы защищать башню Вортигерна в Уэссексе. И оставшийся без охраны город пал перед готами Тотилы. Шестьдесят первый страж Сильваниус Уэйлок призвал князей бури, дабы потопить Армаду ради Елизаветы, и за такое самоуправство мы были с проклятием изгнаны из Англии Белым Кругом, чьи полномочия мы узурпировали. Нам пришлось камень за камнем перенести этот дом в Новый Свет. Когда семьдесят девятый страж, мой дед Финеас Уэйлок, услышал морской колокол, он пробудил камни и послал Высокий зов. Но это оказался не настоящий сигнал – просто левиафан запутался в призрачных сетях Виндьямара, хвостом пошатнул хрустальную колокольню и раскачал колокол. Камни Эвернесса разгневались, что их пробудили от дремоты по столь ничтожной причине, и мой дед лишился глаз, усмиряя их… Спроси он совета у королев, мог бы и сохранить зрение…

Гален поднялся и, несмотря на молодость, заговорил с той же нотой властности в голосе, что и у деда. Лица обоих приняли одинаковое выражение.

– Дедушка! Я знаю разницу между обычными и истинными снами. Я знаю ее не хуже тебя, а может быть, и лучше. Сон-лошадка приходит каждый раз, когда я позову! Так было уже трижды. И я знаю истинный голос морского колокола. Я слышал его сегодня ночью на море.

Дедушка Лемюэль не выразил неудовольствия, но и не улыбнулся. Возможно, он приветствовал проявление стойкости в молодом человеке. Тем не менее, тон его оставался холоден.

– Может быть. Но поводья еще не выскользнули из моих рук. Ты пока не страж Эвернесса, вне зависимости от твоих способностей.

– Дедушка, я слышал морской колокол. Пора пришла. Близится время трубить последний сигнал.

Тут дедушка Лемюэль улыбнулся, но улыбка вышла печальной и усталой.

– Терпение и вера суть добродетели, в которых должны упражняться смертные, когда держат оборону против бессмертных врагов. Гален, мы, каждый из нас, за все прошедшее время думали, или надеялись, или боялись, что час, когда прозвучит рог, близок. Но этого никогда не происходило. Ожидание длиною в жизнь кажется невыносимым, когда ты столь юн, не правда ли?

11-Гален было заговорил, но Лемюэль поднял руку:

– Терпение! Мы проделаем все в должной последовательности, но только в том случае, если (я говорю: «если»!) эта последняя тревога окажется знаком, которого мы ждали все эти долгие и утомительные годы. Столько ложных тревог бывало раньше.

Гален притих, и на лице у него проступила мальчишеская неуверенность.

– Ладно. А теперь что? Что нам делать сейчас? В старых инструкциях говорится, что следует предупредить короля или губернатора королевской колонии в Новом Амстердаме. Так что нам остается? Может, мне полагается позвонить президенту? В нашем допотопном музее даже чертова телефона нет! – Раздосадованный Гален стукнул по стене кулаком.

– Прежде всего, – спокойно произнес дедушка Лемюэль, – ты сядешь здесь, напротив меня. Затем подробно перечислишь все особенности сновидения. Не горбись.

– Я слышал колокол из-под воды. Что-то надвигается. Это что-то собирается совершить попытку подняться сквозь мглу.

– В какой части дома ты находился?

Гален отвернулся и уставился в огонь. Юноша ушел в себя, взгляд его сделался отрешенным.

– Снаружи, на выходящей к морю стене, где мы всегда стоим. Во сне она, разумеется, казалась больше, и громадные каменные блоки поблескивали в свете Луны.

– Как ты был одет? В современную одежду?

– Не помню…

– Это важно. Ты же знаешь, современные формы сновидениям неведомы. Если тебе трудно вспомнить, проделай мысленно первое упражнение. Представь себе кольцо времени. Произнеси про себя ключевое слово. Воздвигни башню и построй здание…

Гален закрыл глаза…

II.

Ему снилось, что он стоит на мокрой от брызг стене, сложенной из черного камня. На нем серебряная кольчуга, а в руках длинное копье со звездным отблеском на острие. В черном бескрайнем море ему виделась кавалькада утонувших всадников, в полном вооружении и в доспехах из перламутра. Эти слабо освещенные фигуры молча двигались из глубин к берегу, и гривы их боевых коней развевались в воде, как водоросли. Рты рыцарей-утопленников были открыты, словно они пели, но над волнами не разносилось ни звука – вместо голоса изо рта воинов выплывали облачка крови.

Слева и справа от кавалькады мелькали в сумрачной глубине лоснящиеся черные тела, сияние звезд отражалось в их черных глазах и высвечивало белозубые улыбки.

Далеко-далеко над горизонтом в лунном свете вставали огромные тени. У колен их пенился темный океан, плечами они раздвигали всклокоченные грозовые тучи – это, выше всех на свете, шагали великаны.

Над головой реяли рваные знамена посеребренных по краям черных облаков, несущихся в штормовых вихрях. Казалось, весь небосвод гудит и содрогается от раскатов великого колокола, который звонил и звонил…

Черная, как обрывок полуночного грозового облака, как бездонная пропасть, из темного неба метнулась вниз чайка. В когтях она несла сияющий, словно маленькая звезда, эльфийский светильник.

Голосом, похожим на человеческий, чайка произнесла: «Этот знак света скажет тебе, о страж Эвернесса Лемюэль, призванный стать последним стражем: меня послал тот, чье имя мы не произносим. Тот, кто основал орден, чья кровь течет в твоих жилах, чей титул и клятву ты несешь. Я зову тебя за край мира – в Тирион, на Кровавый Плач, ибо есть тайны, касающиеся повелителя ночи, нашего древнего и бессмертного врага, и тебе следует узнать их, прежде чем башни Ахерона поднимутся из моря. Не ходи ни в Виндьямар, ни куда-либо еще, но немедленно явись по моему повелению».

И она выпустила из когтей светильник. Он полетел вниз падучей звездой, и пламя казалось серебряным и не двигалось, не дышало, не мерцало, в то время как его материальная оболочка кувыркалась и падала. Гален попытался поймать звезду, но она обожгла ему руку, выскользнула из пальцев, и свет исчез.

Внизу из моря с ревом поднялись сияющие рыцари, погрязшие в скверне, и темные ухмыляющиеся твари. За ними надвигались гигантские фигуры с глазами, как лампы, и длинными, словно башни, руками. Морская вода потоками стекала с них. Вот они достигли камней у подножия стены…

А сигнальный колокол все звонил и звонил…

III.

Дедушка прислал ему в подарок из своей библиотеки маленькую старую книгу, которую Гален начал читать еще ребенком. Сделана она была из выделанной вручную кожи, а на обложке красовался герб: крылатые кони, танцующие на скрещенных ключах. Гален помнил стих, написанный на странице, разрисованной переплетенными фигурками фей и русалок, одноглазых великанов и крылатых коней. Старые буквы потускнели от времени, а заглавная пряталась в завитушках, так что маленький Гален никак не мог ее угадать.

Если колокол морей прозвонит лишь раз — Всадник явится один, ужас мертвых глаз; Горе, если дважды он прозвонить готов — Встанут великаны пламени и льдов; Три удара над волной прозевать нельзя — На него слетят с небес бурные князья; Прозвонит четвертый раз первых трех страшней — Скачет из моря табун моровых коней; Пятый сэлки приведет, ненависть – шестой, На седьмой и на восьмой выйдут смерть с судьбой. Если ж прогудит набат целых девять раз, Скорее Спящих разбуди, Их мирам – всем девяти — Настал последний час!

Гален так и не выяснил, есть ли у старинного стиха продолжение.

Когда отец застал Галена тайком читающим это под одеялом, подсвечивая себе скаутским фонариком, он вырвал книгу у сына из рук и долго его порол, пока громкие протесты мальчика не перешли в слезы. Потом он унес книгу – наверное, чтобы выбросить на помойку.

IV.

– Сколько раз звонил морской колокол? – мягко спросил дедушка Лемюэль. Гален резко открыл глаза.

– Много.

– Больше девяти?

– Дед, это продолжалось всю ночь. Колокол звонил непрестанно.

В глазах у юноши металась тревога. Он оглядел гостиную, словно искал поддержки. Высокие стропила, толстые дубовые стены, пол из плотно пригнанных каменных плит, покрытый сотканными вручную потускневшими восточными коврами. Высокие окна на одной стороне были открыты, чтоб впустить соленый запах моря. Бормотание волн у скалы внизу служило фоном для остальных звуков ночи.

Снаружи, за поросшими сорной травой садами, Гален различал камни и трещины небольшой стены – там была выходящая на залив дамба. В реальной жизни она, разумеется, гораздо меньше и заросла мхом. Гален внезапно почувствовал острое желание начать ремонтировать ее, о чем давно говорил дедушка.

– Дед, – произнес Гален, – кажется, мне страшно. Что нам делать?

Дедушка Лемюэль вытащил старую трубку и привстал, потянувшись за кисетом на каминной полке.

– Тебе кажется? Про себя я точно знаю. Но немного страха – это как ветер для цветов, понимаешь? От ветра цветы на мгновение склоняются. Ветер проходит. Цветы снова выпрямляются.

– Сейчас не время для твоих присказок. Разве нам не следует что-то предпринять?

Гален понимал: старик хочет, чтоб он ушел. Дед знал, что внук не выносит запаха табака. Юноша неохотно поднялся на ноги.

Дедушка Лемюэль спокойно улыбнулся.

– Во-первых, возвращайся в постель. Я отправлюсь спать в покои сновидений. Сегодня мне приснится Виндьямар. Мне приснятся три прекрасные королевы, чей долг охранять великий колокол, как наш долг – охранять рог. Таким образом я выясню, звонил ли он по истинной причине. В увиденном тобою знаке есть нечто странное.

Гален мрачно произнес:

– Ты мне не веришь. Но посмотри на это…

И он протянул свою левую руку. На ладони был крохотный ожог.

– Нас вызвали в Тирион. Это отметина от звездной лампы, которой я коснулся. Основатель в Тирионе.

Лемюэль тщательно оглядел отметину на ладони юноши. Он взял с каминной полки свечу и поднес ее поближе, пристально вглядываясь. Хотя воздух в комнате был неподвижен, пламя замерцало.

Лемюэль медленно кивнул.

– Она волшебная. Только кровь Эвернесса способна пересечь подобные барьеры и позволить пламени из сна оставить ожог наяву. Что бы там ни было в твоем сне, Ворон действительно прилетел от основателя. – Он выпрямился и покачал головой. – Но это ничего не меняет, парень. Мы отвечаем не на всякий призыв, доходящий до нас из ночного мира.

– Но, дедушка!..

Выражение приятного возбуждения исчезло с лица дедушки Лемюэля.

– Мы не следуем голосам ночного мира. Черная морская птица может оказаться сэлки в шкуре чайки. Да, светильник, которого ты коснулся, несомненно, сделан основателем. И что из этого?

– Как «что»? Основатель позвал меня в Тирион.

– Нет. Он звал меня. А я не пойду. И основатель не живет в Тирионе – он висит в клетке во мраке за краем мира. Он нарушил клятву. – Лемюэль указал мундштуком на девиз, высеченный на камнях над каминной полкой. – Возможно, он был неверен. Или всего лишь нетерпелив.

Гален понял намек и неохотно поплелся прочь. Но у дверей он обернулся. В глазах его сверкал юный мятежный дух.

– Где лежит рог, дедушка Лемюэль? Тебе не кажется, что мне пора знать?

– Терпение, тебе еще не пора.

– Что, если ты не вернешься? Кто останется, чтобы протрубить в рог?

– Ты еще не страж. А теперь отправляйся спать. Но не отвечай на зов черного поморника. Не мечтай о Тирионе. Вспомни младший ключ и ступай через врата Малых снов в какие-нибудь приятные края. Может, в Кокэйн? Луйлеккерланд? Шларраффенланд?

Гален выпрямился. На лице его ясно читалась уязвленная гордость.

– Шларраффенланд? Это для малявок! Дедушка Лемюэль, я побывал в местах, какие ни одному стражу не снились. Я видел деревья Аркадии и рощи в тени темнейшей башни, я ступал по вершинам Зимиамвии и пил из вечных водопадов Аттербола, чьи фонтаны бьют у моря! Я величайший сновидец, какого рождала эта семья, и ты это знаешь! Я не боюсь теней мертвых. Я могу отправиться в Тирион и вернуться невредимым. Зов предназначался мне!

Дедушка Лемюэль ответил ласково:

– Ты способный. Но несмотря на все твое хвастовство, ты еще очень молод, Гален. И тебе известно, что так же, как наука описывает физические законы, волшебные сказки отражают законы сновидений. И ни одному герою, ни в одной сказке не удалось пропустить мимо ушей дедушкино предостережение и уйти безнаказанным. Не ходи в Тирион. Не разговаривай с основателем. Тебе ясно?

И он прикурил трубку от свечи, которую держал в руке.

Гален отступил к двери, дерзко щелкнув фонариком, и с топотом поднялся по лестнице, бормоча себе под нос.

Дедушкина улыбка погасла, стоило Галену выйти из комнаты.

– Далеко лететь завтра ночью… – прошептал он и уставился на резное изображение крылатой лошади. – И опасно. Придет ли ко мне сон-лошадка, когда прозвонит колокол? Сегодня в Виндьямар. Но куда завтра?..

Взгляд его пересек комнату и задержался на портрете мужчины с суровыми глазами, держащего череп на коленях.

– Станешь ли разговаривать со мной на этот раз, старый друг? И отпустишь ли назад? За краем мира так холодно, а я так стар…

Он выбил пепел из трубки о каминную полку. Настроение курить пропало. Думы его были мрачны.

– Предположим, на этот раз ты не отпустишь меня сквозь мглу назад к солнечному свету. Если я не проснусь, кто останется? Один перепуганный мальчик?

V.

Гален, шумно поднимавшийся по лестнице, знал о привычке дедушки Лемюэля разговаривать с самим собой. Погасив фонарик, он быстро и тихо прокрался обратно вниз по ступеням. Он присел на корточки в коридоре рядом с дверью в гостиную и как раз услышал последнюю реплику дедушки Лемюэля.

Позже, лежа без сна в кровати и наблюдая, как лунный свет играет тенями ветвей на потолке, Гален пришел к твердому решению.

«Первый из хранителей до сих пор несет наказание за нарушение долга, – подумал юноша. – Но дед все-таки собирается поговорить с ним. Он идет на такой риск. Когда я учился в шестом классе, это стоило ему комы. Я помню, как доктор называл это: кома».

Он фыркнул про себя. К нынешним врачам он не испытывал ничего, кроме презрения.

«Зов первого стража предназначался мне. Мне. Сон-лошадки приходят каждый раз, когда я зову, но к деду они приходили всего три раза. Может, он вообще не сумеет попасть в Тирион. А если я двинусь сейчас и справлюсь с опасностью самостоятельно, завтра ему не понадобится лететь».

Мысленным взором он нарисовал круг, чтобы выстроить башню времени, которую дедушка Лемюэль научил удерживать в сознании. Он вычертил четыре крыла, поместив в них определенные фазы луны, элементы и времена года. Вокруг он воздвиг статуи и символы, сады и гавани, переходы и стены – все со своим собственным именем и тайным значением. Через несколько минут воображаемое здание встало вокруг него так же реально, как и то, в котором он находился. Он прошептал второе скрытое имя Морфея и шагнул в это здание, покинув свое тело на кровати, в которой спал. Он вышел через дверь, представлявшую нынешнюю фазу луны и время года.

В воображаемой садовой беседке пылал чистым белым огнем факел из стеблей нартекса. Воображаемый гриф на насесте терзал кусочек красной печени. Одна из арок беседки вела к лестнице, уходившей вверх к огромной черной дамбе на востоке. На стенах по обеим сторонам от арки пылали серебряные буквы заклинания для призыва сон-лошадки из глубоких сновидений.

Он взглянул на эти слова, гадая, произносить их или нет. Даже теперь он спал всего лишь наполовину: он ощущал тяжесть конечностей, смутно чувствовал подушки и простыни, подобные маленькой горной стране складок и морщин. Дедушка Лемюэль учил его никогда не призывать даже малые силы ночи, если никто не стоит рядом, чтобы разбудить в случае опасности.

А сон-лошадка – не самая малая сила.

– Если я не вернусь к утру, дед заметит, – попытался сказать себе Гален.

Прежде чем заснуть окончательно, позабыв о своем дремлющем теле, и полностью окунуться в сновидение, он успел подумать только одно: «Я не перепуганный мальчик».

ГЛАВА 2. ЖИЗНЬ ЗА ЖИЗНЬ.

I.

Муж и жена сидели, освещенные солнцем. Он сидел на кровати и держал ее руки в своих. Она откинулась на подушки, глаза ее смотрели, как всегда, ясно и весело. Массивный, с густыми черными бровями и раздвоенной черной бородой, он казался громоздким по сравнению с ней, миниатюрной и изящной. Выражение ее лица все время менялось: она то улыбалась, то моргала, то задумчиво надувала губки, то стреляла туда-сюда любопытными глазами. Волосы у нее были длинные и очень темные, а глаза – синие-синие.

– Мне так грустно! – жизнерадостно воскликнула она.

Голос у нее был звонкий, как говорливый ручеек. Тем, кто слышал его, становилось легче.

– И что же так огорчает мою женушку?

Он попытался улыбнуться, но в голосе затаилась печаль. Он говорил с сильным акцентом.

– Похоже, из мира уходят все сказки. Пересыхают! – Она вскинула ладошки с растопыренными пальчиками и пожала плечами, обозначая это таинственное исчезновение. – Никто их больше не слушает и не рассказывает. Просто смотрят телевизор. Папа называет его «дурацкий ящик». Не знаю, оттого ли, что там показывают глупости вроде «Спасателей Малибу», или потому, что его смотрят только дураки… Хотя мамы иногда читают детям книжки перед сном.

Она вздохнула и внезапно сделалась очень сонной. Веки опустились. Оживление покинуло ее, словно погасили свет.

Он подался вперед с побелевшим от страха лицом и коснулся ее лба тыльной стороной ладони.

Венди? – шепнул он.

Глаза у Венди открылись.

– Расскажи мне сказку, – попросила она.

– Да какой из меня рассказчик, женушка. Я знаю только историю моего отца, я рассказал ее тебе давным-давно, когда мы были помолвлены. В ночь на озере, помнишь?

Она вздохнула и поглубже устроилась в подушках.

– Я сказала, что выйду за тебя, потому что ты – единственный из знакомых мне людей, кто побывал в волшебной сказке. Такая классная идея. Я страшно рада, что сделала это.

– Ты сделала? Это я сделал тебе предложение, женушка.

– Ну да, ты долго ходил вокруг да около! – Она восторженно рассмеялась, а затем сказала: – Расскажи еще раз.

– Ладно. Отец жил в Кавказских горах и ненавидел русское правительство лютой ненавистью…

– Нет, нет, нет! Не так! Она начинается со слов: «Я Вран Вранович, что на твоем языке означает "Ворон, – 23-сын Ворона". Вот история о том, как я получил это имя».

– Ха! Кто рассказывает, ты или я? А теперь угомонись и дай мне говорить. Я Вран Вранович. На твоем языке я зовусь Ворон, сын Ворона. Это история о том, как я получил это имя.

– Почти правильно, – снизошла она. – Дальше говорится: «Мой отец излазал все горы, побывал в местах, куда и горные козлы не забираются, и его слава охотника и следопыта была такова, что… ».

– Уймись уже. Когда правительственным чиновникам потребовался проводник, они пришли к моему отцу. Они предложили ему бумажные рубли, не имевшие ценности, поскольку не обеспечивались золотом, и показали приказ от правительства Грузинской ССР, который тоже не имел силы, но поддерживался ружьями и солдатами тбилисского гарнизона. За себя он не боялся. Он боялся за меня. Потому что я отнял жизнь у матери, входя в этот мир, а докторов, чтобы спасти ее, рядом не оказалось – мать была грузинка, а не русская, не имела друзей в столице и не могла получить помощь государственного врача. А я тогда был всего лишь младенцем в колыбели и никогда не видел зеленой травы. Ведь я родился зимой, а весна еще не настала.

– Обожаю эту часть.

– Тихо. Отец боялся, что власти сожгут деревню, если он откажется вести экспедицию на склоны Казбека. Он знал место, куда они стремились попасть, хотя оно не было обозначено ни на одной из их карт. Но он спросил их, почему они не могут подождать до весны. Разве они не помнят, как русская зима совсем недавно разбила вторжение гитлеровских армий? Но нет, они требовали провести их к месту, указанному на их картах. Главный ученый экспедиции сказал, что они должны идти, поскольку такова воля советского народа, и только предатель станет чинить препятствия. Тогда отец ответил, что не может оставить малыша одного, поскольку молоко для ребенка он добывал у диких волчиц, которых ловил в снегах…

– Для тебя! Готова спорить, ты был очарователен. Но ты пропустил кусок. «Зима была такая холодная, что коровы давали лед, и птичьи песни замерзали в воздухе и оттаяли только весной, когда все их ноты выплеснулись на зеленую землю… ».

– Нет, это из другой сказки. Ну, так вот. Экспедиция шла много дней, снег слепил, запасы таяли…

– Погоди. Правительственный ученый заставил отца взять тебя с собой. Отец посадил тебя в мешок из волчьей шкуры и привязал себе на спину.

– Да, это тоже.

– И ты забыл рассказать, как они все смеялись над твоим отцом из-за того, что тот взял лук и стрелы, а не их ружья, и как потом ружья замерзли.

– Это еще впереди. На чем я остановился? В небе не было ничего, кроме одинокого черного грифа, и вокруг – лишь ледяные скалы и горные пропасти. Отец указал на черного грифа…

– Ты кое-что забыл.

– Да-да. Глупый ученый думал, что мы заблудились, и солдат угрожал убить отца. Так? Хорошо. Слушай: отец указал на черного грифа и сказал, что им надо просто следовать за птицей, и тогда они найдут то, что уже нашла птица посреди пустых гор. Он повел их туда, где к горе был прикован обнаженный человек. Он был высокий, выше церковной колокольни. На цепях из черного железа лежал иней, а от громадной раны в боку по всей скале, на которой он висел, веером расходились красные льдинки. Лицо его было спокойно и мрачно, как у статуи короля, но при этом исполнено страдания, как у святого на иконе. «Что вы видите? » – спросил мой отец. Ибо он знал, что русские не похожи на нас, уроженцев Грузии, и не способны видеть то, что находится у них прямо под носом. «Я вижу лед», – сказал один солдат. «Я вижу скалу», – сказал другой. «Что вы слышите? » – спросил мой отец. «Я не слышу ничего, кроме ветра», – сказал один солдат. «Я слышу, как скулит твой щенок! » – рявкнул другой. А ученый взглянул наверх и сказал: «Я слышу могучий низкий голос. Он просит нас застрелить грифа, который мучает его». Но ружья у солдат замерзли, и они не могли подстрелить большого черного грифа.

– Но твой отец застрелил его из лука! – радостно прощебетала Венди.

Ворон кивнул.

– Именно. Громадная птица падала вниз, а могучий голос сказал отцу, что птица оживет снова, как только взойдет солнце, но на сегодня пытка закончена. И поскольку это сделал отец, он может просить любой мудрости мира.

– Но ученый заставил его спросить…

– Да, да. Ученый заставил моего отца говорить с титаном. «У американцев есть бомба, которую они сделали путем расщепления атома. Этот огонь слишком опасный, чтобы им мог управлять кто-либо из смертных, кроме членов Верховного Совета». Вот что заставил его сказать ученый.

– И про ракеты.

– Да. «Американцы забрали немецких ученых-ракетчиков из Пеннемюнде. И они узнают тайну небесного огня. То есть узнают, как построить большую ракету, больше "Фау-один" и "Фау-два". Мы должны запустить спутник раньше американцев, чтобы показать всему миру мощь советской науки. Так повелел наш великий вождь Сталин».

Ворон приостановился.

– Ты не слишком устала для этой истории? Мне уже почти пора.

Он взглянул на часы и нахмурился.

– Что было дальше?

– Гигант взглянул на отца мудрыми и печальными глазами и сказал: «Сын гор, я расскажу этим людям, поработившим тебя, обо всем, о чем ты у меня спросил. Но мое сердце ненавидит любое рабство, ибо человек не создан для него. Ты знаешь, что это правда. Существа, созданные служить – домашний скот и птица, – они пресмыкаются на земле, никогда не поднимая глаз к небу, они не тоскуют о свободе. Свободы желает лишь человек. Я открою тебе тайну, неведомую остальным, если ты пообещаешь никому ее не выдавать, даже собственному сыну. Из этих гор есть выход на другую сторону, мимо всех дозоров, через стены и мимо караульных постов – в земли свободы на западе. Я покажу тебе эту дорогу, если ты пообещаешь тут же ступить на нее и уйти». «Чем мне отплатить тебе, старейший праотец? » – спросил отец. «Чтобы стать свободным, ты должен отринуть страх. Ни ты, ни твой сын больше никогда не изведаете страха. Чтобы начать жизнь заново, ты должен отказаться от своего старого имени. Ты можешь назваться Вороном, ибо он – мудрая птица и ему ведомы границы между жизнью и смертью. А если кто-нибудь спросит тебя, как ты пробрался через непроходимые горы мимо дозоров и заграждений, ты можешь отвечать, что улетел подобно ворону». И это все, что отец рассказывал мне о том, как мы попали в эту страну. Я никогда не узнал правды. Я понимаю, что он не стал бы называть ребенку имен тех, кто помог ему тайно выбраться. Лишь полное молчание сохранит этот путь открытым для других. Отец повторял, что улетел подобно ворону из земли, занятой смертью и трупами.

II.

Ворон помолчал минуту и снова взял в свои ладони руки жены.

– А потом я встретил тебя и влюбился, моя прекрасная странная маленькая Венди.

– Хочешь еще раз услышать мою историю? Ту, которую я рассказала, когда ты сделал предложение? Она тоже про полет. Мне раньше снились полеты, и я недоумевала, почему наяву я никогда не могу вспомнить, как это делается. Когда мне было девять лет, я заболела и не пошла в школу, играла дома с одной из маминых кошек. И вдруг я вспомнила: просто надо встать на одну ногу, то есть на обе одновременно, но так, чтобы каждая нога думала, будто на земле стоит другая. Я выпорхнула из окна и полетела к школе, и никто меня не видел, как бы громко я ни кричала. Помню, я жалела, что не прихватила с собой ничего, чем можно бросаться в ребят на школьном дворе. Даже бабушка меня не заметила, когда я на обратном пути летела мимо кухонного окна. Я спустилась, чтоб рассказать обо всем бабушке, но она дала мне куриный бульон и велела идти обратно в кровать. Когда я поправилась, то попробовала снова. Но у меня больше не получалось. Однажды в колледже, в спортзале, я испытала похожее плывущее состояние. Возможно, это оно и было. Но мне никто никогда не верил. Мне говорили, что я выдумываю, хотя я совершенно отчетливо все помнила. Почему люди так говорят? Только потому, что никогда не испытали ничего подобного. Они делают вид, будто этого не могло произойти со мной, потому что этого никогда не случалось с ними! Взрослые забывают большую часть того, каково быть ребенком. Почему нельзя оставаться одновременно и ребенком, и взрослым, беря лучшее от обоих? Дети не боятся умирать. Они ничего не боятся, кроме чудовищ. А взрослые не боятся чудовищ. Понимаешь?

– Да, милая. Понимаю, – кивнул Ворон.

– Я как раз сегодня вспоминала, как летала над школьной площадкой. Потому что это приснилось мне прошлой ночью. Я летела вдоль маршрута школьного автобуса, чтобы не заблудиться (так и было на самом деле), но на обратном пути (это мне приснилось) я увидела пони, стоящего на облаке и поедающего облачную мякоть, словно траву. Я знаю, как едят лошади. Странное дело: мне кажется, я самом деле видела таких лошадок возле моего окна, когда засыпала.

Ворон выпрямился.

– Ты раньше об этом не рассказывала.

– Наверное, только что вспомнила. Но другая часть была сном. Слушай. Лошадка была белая, как звездный свет, а глаза как звезды. Я спросила пони: как получилось, что я никогда не видела его раньше? А он ответил, что его народ создан из звездного вещества и им заказано появляться при солнечном свете так же, как и ночному небу. «Ты видела меня миллион раз, – сказал он, – только каждый день, когда ты возвращаешься в мир яви, мгла Эвернесса заставляет нашу дружбу рассеиваться, словно сон, и я не могу следовать за тобой. Но на востоке есть дом… ».

III.

В эту минуту вошла медсестра, чтобы дать Венди лекарства, а при посторонних Венди не хотела рассказывать секрет. Медсестра мягко напомнила Ворону, что время посещений истекло и что его голос, даже при закрытых дверях, может беспокоить других пациентов отделения для неизлечимых больных.

От лекарств Венди потянуло в сон.

– Я вспоминаю разные странные вещи из прошлого, о которых раньше забывала, – проговорила она. – И такие занятные сны!

Ворон наклонился поцеловать ее на прощание, но шепнул:

– Я нашел одно не закрывающееся окно и сегодня проберусь обратно. Им не удержать меня вдали от тебя, моя маленькая…

– Не печалься, – чуть слышно откликнулась она. – У меня есть ощущение, что я, возможно, отправляюсь в лучшее место. Иногда в полусне я вижу его у себя в голове. Оно словно теплый свет. Если я могу выносить это, то ты можешь и подавно, ты большой мальчик. Перестань волноваться! Или я тоже разволнуюсь.

И Ворон яростно обнял жену, боясь оторвать лицо от ее щеки. Ему было стыдно показать ей свои слезы.

IV.

Той же ночью Ворон вернулся в больницу тайными путями. В реанимационном отсеке царила суматоха и оживление, бегали сестры. Никто не помешал ему, когда он прокрался к палате жены, сгорбившись под длинным белым халатом, который заранее стащил в прачечной. Под халатом он прятал красную розу в прозрачном пластиковом кульке.

Он думал о том, как ненавидит запах дезинфекции, мертвенный свет неоновых ламп и звукоизоляцию на потолке. Здесь неуютно. Это не дом. Женщине не следует лежать здесь и умирать вдали от дома, а ее муж не должен прокрадываться к ней, точно вор.

Поскольку он ступал очень тихо, как научил его отец, Ворон услышал в палате жены странный тонкий голос – зловещий, холодный и горький.

– .. . Даже если ты не ведаешь ни о своем наследии, ни о пророчестве, я знаю о них. Волшебная кровь, пусть смешанная и разбавленная, течет в твоих жилах. Ты не такая, как другие люди. Разве ты не заметила, что они не могут ни видеть, ни слышать меня?

И голос Венди, спокойный и сильный:

– Уходи! Ты злое создание. Я не хочу иметь с тобой ничего общего.

– Восемь ночей я приходил предложить тебе жизнь. Это девятая и последняя.

– Не желаю слушать. Уходи.

– Я некромант. Я могу восстановить в тебе жизнь. Ты будешь здорова и невредима, будешь петь и танцевать под солнцем. Ты родишь много детей и состаришься в положенный тебе срок.

– Уходи. Это то же, что убийство. Я бы не стала никого убивать, окажись я на спасательном плоту.

– Единственная цена такова: равновесие равнодушной вселенной требует, чтобы за твою жизнь было заплачено жизнью. Ты никогда не узнаешь, на кого падет этот рок. Никто из твоих родных или друзей не уйдет. Это будет незнакомец. Если ты, обреченная умереть, должна быть магией возвращена к жизни, то другой, обреченный жить, должен умереть.

– Если ты такой великий, почему не выходишь на свет, где я могла бы тебя увидеть?

– Это зрелище не для тебя.

Ворон вцепился в косяк, в голове у него вихрем пронеслись странные мысли. Кто приходит к его жене? Для чего?

Снова даровать ей жизнь…

Он сморгнул внезапные слезы, вызванные надеждой и яростью. Он не верит в такие вещи. Бред сумасшедших!

В сознание мягко закралась мысль: а какое ему дело, если умрет какой-то незнакомец?

Ворон распахнул дверь.

Внутри была только его жена, спящая глубоким сном в затемненной комнате. Больше никого. Окна закрыты. Других выходов нет. В комнате спокойно и тихо.

Ворон осторожно приблизился к кровати, гадая, не притворяется ли она, что спит.

Он нежно коснулся щеки жены, но та не проснулась.

Ворон задумался, какова была его жизнь, пока он не встретил ее – чудеснейшую из женщин. Пустота. Он помнил, как часто погружался во мрак, как часто ему становилось тошно от одиночества, как неудачно складывались его отношения с другими женщинами. Он всегда был иностранцем, нездешним. Но он встретил это восхитительное создание (он почти верил, что она наполовину эльф), и она заставила его, чужака, почувствовать себя желанным гостем. Она дала ему дом.

– Проснись, моя Венди, – негромко произнес он. – Я принес тебе розу.

Но она не проснулась. Он сложил ее руки на груди и вложил в них цветок, чтобы она нашла его, когда очнется.

Он смотрел на ее фигурку со скрещенными руками…

И тут внезапный ужас заставил его выхватить розу. Венди была бледна и не шевелилась. Он потрогал ее лоб, но не мог определить, жива ли она. Возле тумбочки находилась кнопка вызова медсестры. Ворон снова и снова давил на нее большим пальцем, звал врачей громким и хриплым голосом.

Венди заворочалась и открыла глаза.

– Что за шум?

Снаружи донесся топот и голоса, словно больные выкрикивали жалобы и вопросы.

– У тебя получилось! – радостно улыбнулась Венди. – Лучше спрячься в чулане! Кыш!

Смеясь от облегчения, Ворон запрыгнул в маленький стенной шкафчик и прикрыл дверцу, оставив щелку. Сквозь нее он в течение нескольких минут виновато наблюдал, как мечутся по палате сестры и дежурные врачи.

Прошло немало времени, пока его жена разыгрывала дурочку и задавала идиотские вопросы, улыбаясь смущению медиков. Ворон наблюдал за Венди. Она была очаровательна, она улыбалась, веселилась…

Его пронзило воспоминание о том, как она выглядела в то мгновение, когда на ее неподвижном теле лежал цветок.

Он шепнул про себя: «Дьявол или светлый дух, кто бы ты ни был! Если она не согласна, соглашаюсь я. Убей, кого тебе надо. Я хочу, чтобы моя жена жила».

У Ворона зашевелились волосы на затылке. Внезапная уверенность, что за ним наблюдают, мешала обернуться и посмотреть.

За спиной у него холодный голос произнес:

– Да будет так.

ГЛАВА 3. ГОРОД НА КРАЮ МИРА.

I.

Некоторое время назад (здесь, в безвременье, нельзя измерить, долго ли, коротко ли) облаченный в блестящую серебряную кольчугу молодой человек, чьи глаза сияли, стоял с копьем в руке на темных гигантских камнях стены между миром яви и миром сна. Запрокинув голову так, что шарфы на шлеме заструились вокруг его плеч и шеи, он сильным чистым голосом посылал свою песнь к звездам:

Дочь Эвриномы, что парит В краях летучих снов, Титан мне клялся на крови, И я бросаю зов.

Как некогда он звал в беде, Так я теперь зову Те крылья, что святых высот Превыше вознесут.

Закон богов он преступил, И ты теперь мой конь. Во мне по-прежнему горит Тот яростный огонь!

Пускай навек заключена Во прах душа моя – Чиста божественно она, Бессмертна, как твоя.

Она сквозь времени поток, Сквозь сон о вечности-весне, Не уставая, помнит, что Зовет тебя сейчас ко мне.

Пока он пел, в глубине бескрайнего небесного сумрака родилось движение, словно падучая звезда, словно растущий на глазах яркий метеор алмазного света. Юноша увидел, что из света вырвалось вперед летучее создание, изящное и быстрое, как антилопа, гордое, как испытанный в сражениях боевой конь в расцвете сил, и при этом более утонченное, чем фавн. Его окружало сияние. Оно неслось к зовущему по гребням волн из океана тьмы, попирая пенные шапки, танцуя на волнах над кругом света, и там, где свет касался воды, чернота волн на мгновение становилась изумрудной, глубокой и прозрачной.

Одно удивительное мгновение сон-лошадка мчалась вместе с неистовым прибоем, чтобы разбиться о железную стену, но в последний миг легко прыгнула и остановилась перед смеющимся юношей, окруженная сияющими брызгами. В развевающейся гриве еще путалась звездная пыль.

– Я позабыл, кто я такой, – сказал юноша, которого ослепила всемогущая красота появления сон-лошадки.

– Это одна из опасностей сновидения, от которых я поклялась оберегать тебя, любимый, – откликнулась она и напомнила юноше его имя. Она назвала его младшим из тех, кто верен свету. Голос ее был певучим, как ликование струн эоловой арфы. – Помни также, сын народа, происходящего от Адама и Титании, что я обязана отнести тебя, куда захочешь – к отдаленной звезде, или в миры, давно затерянные в краю бесконечной ночи, или через заводи времени к незапамятным эпохам, или дальше, в никем еще не виданные страны и сны. Садись и скажи мне, куда ты поедешь. Только за грань неподвижных звезд я не могу отнести тебя – запрещает непреложный закон.

II.

Гален Уэйлок осторожно положил руку ей на гриву, и мягкость длинной шерсти звездного цвета пронзила его пальцы восторгом.

– Зачем я позвал тебя, я тоже забыл… Но я помню, что мной двигала гордость и необходимость сделать нечто, достойное мужчины.

Тут он услышал низкий удар колокола далеко за пустынными волнами и все вспомнил.

– Я должен найти дорогу в Тирион, где отбывает наказание основатель нашего ордена.

– Мы зовем его Азраилом. Он находится за краем мира, за пределами безопасности, здравого рассудка и звездного света. Я не смею отнести тебя туда.

Но Гален не выказывал ни нетерпения, ни отчаяния. Он стоял в тихой задумчивости. Ибо он был сведущ в мудрости сновидений, а в припоминании забытых вещей заключались смысл и тайна его искусства.

Он произнес по памяти:

– Четыре крепости хранят миров покойный сон, Четвероликою луной там правит Оберон. На вечный круг в земле людей поставлен Эвернесс, Высокий дом под куполом изменчивых небес.

– На полнолунье светел, чист, встает Келебрадон, До дня суда его сыны вкушают сладкий сон; Как полумесяц, Виндьямар без пристани плывет, Свободный, крепко он хранит покой соленых вод. На новолунье на краю был создан Тирион. Кто не раскаялся, предав, – его там слышен стон.

На этом месте Гален прервался и, сурово взглянув на сон-лошадку, сказал:

– Моя память создана вечной. Я припоминаю, что Азраила де Грэя держат именно в Тирионе. А поскольку серебряные башни Тириона вздымаются под луной, значит, на самом деле они находятся не за краем мира, но под звездными небесами. И смертным не заказано посещать сей город во сне. Почему ты скрываешь это от меня? Почему утверждаешь, что Азраил в другом месте?

– Он не в Тирионе, но за его пределами – в месте, которое называется Кровавый Плач. Мне не позволено относить тебя в безымянные места. Если ты отправишься в Кровавый Плач, мне придется отстать.

– Он за краем мира? Далеко ли?

– Далеко, ибо велико расстояние между добродетелью и преступлением! Я не могу отнести тебя в такую даль.

– Тогда доставь меня в Тирион. Я взываю к твоей древней клятве. А запредельное место, называемое Кровавым Плачем, я разыщу сам.

Там опасно, – предупредила, испуганно отпрянув, сон-лошадка. – Тот, кто залетает слишком высоко или слишком низко, может заблудиться в сновидении и забыть, как вернуться в дневной мир.

– Я готов рискнуть.

Она печально опустила изящную голову.

– Тогда ты обречен. Ты собственными устами произнес это. Я могу отнести тебя в Тирион, но дальше я идти не должна.

III.

Он забрался ей на спину, и со скоростью падающей звезды они ринулись вниз с великой стены. Свет окутал его, пока они поднимались в лиловый сумрак. Сквозь прорехи в посеребренных луной облаках он видел море снов внизу, высокие волны, увенчанные пеной, пробегающие по лику глубин. Лунный свет плясал на них, словно холодное пламя, искры и отблески света мерцали по гребням волн.

Он произнес слово силы, и луна зашла за облако. Когда она показалась снова, это была новая луна – без света.

Во тьме океан казался еще бездонней под осязаемой мглой облаков внизу. Юноша двигался сквозь распахнутую ночь.

Один раз на них налетел шторм – он успокоил его именем одного из князей бури, верного Эвернессу. В другой раз за ними погнались крылатые кошмары – он использовал оберегающую руну, и его серебряный скакун оставил кошмары позади. Потом бесплотный призрак пересек ветер по звездному лучу, чтобы потревожить их, его длинные паучьи конечности мерцали, словно дым, глаза светились. Но Гален сотворил знак Воора, и тварь дрогнула, убралась в другие сферы и края сновидений.

Они прибыли туда, где из моря вздымался в заоблачную высь горный хребет. Всадник различал приглушенный огромным расстоянием рокот грома и странную музыку водопадов на краю мира.

На вершинах гор были высечены мрачные и задумчивые узкоглазые лица. На всем протяжении горной цепи от края до края высились над облаками эти громадные темные лики. Звездный свет, тени, расстояние и туманы скрывали их черты от Галена. Он различал только блеск прищуренных огромных, словно озера, глаз, контуры угловатых скул, уши с длинными мочками, нахмуренные лбы. Одно или два лица увенчивали многобашенные короны. А может, это были крепости, то ли покинутые многие столетия назад, то ли занятые молчаливыми армиями какого-то народа, которому не требовалось ни света, ни огня.

Сон-лошадка не согласилась бы лететь за эти горы – она сказала, что на них лежит печать Оберона.

Она невесомо опустилась на лесную дорогу под сенью двух вершин. Здесь проход в форме седла сначала поднимался, а затем уходил вниз в обжитые земли на той стороне. По бокам тихонько шелестели на ночном ветру сосны, там и тут между ними виднелись обелиски и менгиры выше самих деревьев. Гален не мог припомнить, кто воздвиг эти молчаливые памятники и зачем, хотя его грызло неприятное ощущение, что когда-то он это знал.

Он пешком подошел к проходу. Единственным источником света было копье в его руке. Глубокие тени следовали за ним между скал.

На вершине перевала между двумя высокими горами Гален остановился и глянул вниз. При свете звезд он очень смутно разглядел – или подумал, что разглядел, – широкую долину, изрезанную девятью реками. Окруженный стеной, на мостах и причалах вокруг рек раскинулся город стройных башен. На башнях пылали сигнальные огни, однако цвет их был странен, словно горело не земное дерево.

За башнями простиралось небо, ибо на краю долины мир кончался.

– Ветер! Я заклинаю тебя твоими тайными именами – Борей, Эол, Зефир, Нот, – заклинаю четырьмя ветрами, принеси мне четыре вести с этих земель!

Ибо Гален припомнил, что порой спящим открываются странные знания и тайны.

Тихий голос у него над головой произнес:

– Я слышу вопли пытаемых, их стоны, всхлипы и сдавленные рыдания. Я слышу смех и веселье праведных, и по их приветствиям и речам я знаю, что этот народ живет безбедно и добродетельно. Я слышу шепот вод, пробегающих сквозь широкие сети, и догадываюсь о причине их благоденствия. Рыбаки закидывают огромные сети из человеческих волос в устья великих водопадов, срывающихся с края мира, и течение приносит в сети все потерянные сокровища из всех кораблекрушений в мировых океанах, о которых уже не помнит ни одна земная власть. Причина добродетели здешних жителей, как я слышал, в том, что один из властителей Моммура, града Бесконечного, назначил их тюремщиками обреченных и проклятых по законам безвременья. Постоянное и публичное напоминание о сверхъестественной справедливости подвигает народ к честности и открытости.

– Расскажи мне об этих проклятых, дух, – повелел Гален.

– Метод, применяемый тирионитами для исполнения своего долга, одновременно прост и жесток. Проклятые помещены в клетки, которые слишком малы для того, чтоб заключенный мог стоять или сидеть. Клетки целиком сделаны из утыканных шипами прутьев и на длинных цепях спущены со скал за край мира. В определенное время, в зависимости от периода обращения этих маятников, клетки пролетают на пути падающей воды, низвергающейся с края девятью водопадами. Она и питает, и мучает узников, ибо, пока они пребывают в полузатопленном состоянии, некоторых рыб, невесомо падающих в потоке, привлекает кровь на шипах клетки. Рыбы подплывают, чтобы испить крови из ран и ссадин, и сами накалываются на шипы. Пленник, если ему хватает ловкости рук, может поесть рыбы. По утрам вода превращается в обжигающий пар, а по вечерам в лед.

– Как называется это место?

– Я слышал, оно называется Кровавый Плач. Гален кивнул: так он и предполагал. Сон-лошадка говорила загадками, хотя и не лгала напрямую. Кровавый Плач находился за краем мира, это правда – но на расстоянии всего лишь длины цепи.

– Заключен ли там Азраил Эвернесский?

– Что до этого, юный маг, я не могу сказать, поскольку никогда не слышал от него ни крика, ни вздоха. Может, его там нет. А может, он просто не кричит от боли. Я ответил на четыре вопроса и сказал все. Но ты не спросил, да я и не ответил бы, какую опасность представляет край мира и что может спасти тебя, если свалишься за него.

И ветер стих.

Гален топнул ногой по камням.

– Земля! Говори! Из твоего лона вышел Адам, вышел Ясень, вышли Алалкомен и Мешия. Поведай мне теперь, что мне нужно знать об этой стране на твоем краю.

И голос, похожий на землетрясение, зашевелил почву под ногами, и путник услышал слова, отозвавшиеся дрожью в костях:

– Юный глупец, я чувствую стук копыт на моей широкой спине. Это едет рыцарь, чтоб убить тебя. Берегись! Он настигает!

При этих словах призывный перезвон тысяч сладкогласных колоколов вознесся мощной волной от города в долине, и по небу разлились красные сумерки. Внезапно небосвод за восточными башнями заполнило огромное золотое новорожденное солнце.

Громадный шар проплыл в нескольких сотнях футов над самыми высокими шпилями, и юноша видел, как их камни добела обожгло при прохождении этой гигантской сферы, а золотые лучи словно омыли утренние улицы потоками чистейшего огня.

В слепящем свете утра он увидел, что лес вокруг него состоял вовсе не из сосен. По обе стороны раскинулось кладбище колонн, тонких обелисков и стоячих камней, и лишь немногие из них оставались голыми. Большинство были оплетены и покрыты множеством благовонных нитей и палочек, которые Гален впотьмах по ошибке принял за сосновые иглы. Огненные лучи солнца прокатывались по горной стране и поджигали ритуальные благовония, так что огромный шар вставал посреди лесного пожара священных курений. Юноша вспомнил, что это солнечные обелиски, которые притягивают мощь светила.

Со струящимися по пепельно-бледным щекам слезами, ослепленный, без плана и цели заковылял он, кашляя, вниз по дороге. Со всех сторон в дыму клубилось ревущее пламя.

Впереди на дороге среди огня внезапно возник закованный в латы рыцарь на чалом скакуне. Обжигающие блики слепящего света зари вспыхивали на его броне. Он исходил дымом и паром, и от него шел ужасный жар, будто от печи. Когда он выхватил меч, тот вспыхнул огнем. Воин был одет в красное, узоры из меди и красного золота бежали по сияющей стали его кирасы, а на рубиновом шишаке шлема развевался гордый кроваво-алый плюмаж. Лицо он скрывал, и под этим шлемом мог оказаться кто угодно. На пылающем щите рдело изображение жаворонка.

Прибывший прогремел:

– Стой! Я воин зари. Это место – запретное как для смертных, всю жизнь не ведающих о кипящей вокруг войне, так и для слуг тьмы. Все, кто похоронен здесь, пытались пройти мимо меня.

И он повел мечом налево и направо. Насколько хватало глаз, могильные камни и памятники украшала надпись: «Убит на заре».

– Мы служим одному делу! – выкрикнул Гален. – Ибо я подданный Келебрадона, цитадели Света, и провел всю жизнь у нее на службе.

– Подданный? Подданные повинуются. Ступай назад. Ты не пройдешь.

– Мой мир в опасности, и только Азраил знает причину этого. Я приказываю тебе отойти и пропустить меня!

– Знаешь ли ты какое-нибудь имя или слова, чтобы приказывать мне? Если не знаешь, ты не властен пройти мимо меня, какие бы причины ни выдумал. Уходи, или я ударю тебя!

Дедушка наверняка знал нужные слова, но Галена им еще не обучили. Он был один.

– Ха! Ударишь меня? Меня?! Я один из стражей Эвернесса! Я владею силами, о каких ты и не догадываешься, малый дух! Я побеждал и худшие сны, чем ты!

Гален почувствовал, как от гнева и гордости покраснело лицо, а конечности задрожали от прилива энергии.

Без дальнейших препирательств красный рыцарь вонзил шпоры в бока своего чалого и, вращая дымящийся меч большими кругами над головой, устремился на дерзкого, словно намеревался затоптать его.

Но Гален наставил копье на противника и выкрикнул:

– Именем, данным Адамом прародителю вашей расы, – Уинрохим, Рохир, Эквус, Гиппос! Повелеваю, замри!

И конь остановился, споткнувшись, словно налетел на невидимую стену. Красный рыцарь был выброшен из седла головой вперед и рухнул кучей, но поднялся на одно колено, вскинув красный меч.

– Подлость! Какая низость! – воскликнул рыцарь. – Ты станешь сражаться копьем со мной, у которого нет равного оружия, а только меч в руке? Пощади меня лишь настолько, чтобы я мог подняться на ноги!

– Где были эти рыцарственные разговоры, когда ты собирался топтать меня конем?! – крикнул Гален. И провел длинный выпад копьем, одной рукой направляя удар, а другой усиливая его мощь, как учили.

Красный рыцарь, вставая на ноги, отбил первый и второй натиск своим дымящимся клинком, но он не мог перейти в контратаку, так как длина копья делала противника недосягаемым.

Воин зари широкими шагами двинулся вперед, коротко и часто взмахивая мечом, а Гален стремительно колол копьем. Искры от меча падали на щепки и осколки, стесанные клинком с древка копья, но пламя еще не возгорелось. Юноша был вынужден отступать все дальше, чтобы сохранять преимущество дистанции, но отступать бесконечно он не мог, ибо за спиной по-прежнему дымились кладбищенские камни.

Гален бил вправо, и красный рыцарь парировал мечом; бил влево, и рыцарский щит отбивал удары.

В ярости и нетерпении юный маг воззвал:

– Экскалибур! Галатин! Бальмунг! Нотханг! Я призываю проклятие четырех королей мечей на противостоящий мне клинок!

Меч красного рыцаря с громоподобным треском разлетелся вдребезги прямо у него в перчатке. Пока обломки сыпались с разбитой рукояти, Гален пробил защиту рыцаря справа и поразил его в горло.

Воротник рыцарских лат лопнул, сияющий наконечник Галенова копья пронзил кольчужный капюшон. У воина хлынула горлом кровь, и он рухнул ничком.

– Трусливый и подлый удар, недостойный рыцаря! Знай же, что я – сын стража Тириона. Мой род восходит к Юдхиштхире, справедливейшему из людей, сыну космического закона. Я призываю этот закон исполнить мое предсмертное проклятие, которое не коснулось бы тебя, поведи ты себя благородно: ты поплатишься жизнью еще до заката этого дня!

Но голос исходил не из тела красного рыцаря, неподвижно распростертого лицом вниз в расползающейся луже крови, но из точки в воздухе над ним.

Гален стоял над трупом, промокая лицо ламбрекеном.

– Я не убоюсь твоего проклятия, призрак, ибо мне ведомо искусство изгнания теней…

Но голос его прозвучал менее уверенно, чем ему бы хотелось.

Он выполнил ритуалы упокоения призрака: вылил вино, положил в рот трупу нужную травку, монеты на глаза и завалил тело большими камнями, дабы ограничить его передвижения. На кладбище хватало камней, разбитых крестов, фрагментов чаш и прочего, подходящего для этой цели.

Уже прошла половина утра, и Гален различал вдалеке облаченных в тончайший шелк жителей Тириона, высыпавших на улицы в широкополых шляпах, с зонтами от солнца в руках.

К полудню солнце съежилось, уйдя далеко на запад, и теперь плыло маленьким мутным пятнышком среди нагромождения облаков. Гален проехал через внешние пригороды и добрался до городских ворот.

Горожане в это прохладное время облачились в длинные плащи, а женщины, направляющиеся к фонтанам с высокими кувшинами на головах, прятали ноги под длинными струящимися многоцветными юбками.

Одна дама вежливо предложила Галену напиться из ее кувшина. Он так и сделал, потом намочил шарф и протер латы от дыма и копоти. Негромко рассмеявшись, женщина посоветовала ему не попадаться под Руку силам рассвета.

Ее слова показались Галену зловещими.

– А как насчет заката?

Она снова улыбнулась и покачала головой.

– Ни один житель Тириона никогда не видел сумерек, ибо вечер здесь переходит в ночь совершенно неуловимо. Перед тобой Полуденные врата с оком столь же ярким, что и око дня. Сможешь ли ты пройти через них живым, еще предстоит узнать. Но заката ты не увидишь!

И она указала на ворота неподалеку, которые Гален хмуро оглядел. Стража отсутствовала, но и арка и столбы дышали магией.

Гален обернулся, чтобы задать женщине очередной вопрос, но та исчезла, словно сон.

Левая колонна у ворот была белая, правая – черная, а на замковом камне арки начертан ведический глаз. Остальные камни отображали пять символов пятерых панданов. Гален попытался пройти сквозь ворота, но обнаружил, что не может этого сделать, ибо враждебная воля, излучаемая ведическим глазом, не пускала его.

Младший Уэйлок не был новичком в искусстве сновидения. Он повернулся и проделал обратно весь путь до того места, где лежал труп красного рыцаря. На раскопки ушел час. При приближении убийцы из ран на трупе хлынула свежая кровь. С некоторым трудом юноша снял с мертвеца красный плащ, снова провел все церемонии и совершил захоронение в точности как утром.

Затем юноша скинул собственный плащ (глубокого серебристо-серого оттенка, с меховым воротником) и скатал его. Он взял красный плащ и завернулся в него, скрыв лицо под капюшоном. Пятна крови не бросались в глаза среди алых, красных и красновато-коричневых переливов ткани.

Он проделал все мили обратно. На сей раз ворота удалось миновать без труда.

Гален шагал среди высоких зданий, музеев, залов и соборов внутренних кварталов Тириона. Уже близился вечер, и клонящееся к западу солнце казалось мутной точкой, чуть более яркой звездой среди множества других, уже начавших появляться на обретающей глубину темной синеве небосвода. Падал снег, и по мере приближения вечера складывалось впечатление, что дел у жителей Тириона совсем немного.

Гален видел мальчишек в меховых шапках, собиравшихся покататься на коньках по замерзшим общественным фонтанам, молодежь постарше, едущую в золоченых каретах и санях на бал или какое-то торжество, что угадывалось по свету свечей в огромных окнах. Все мужчины облачились в длинные черные тяжелые плащи и высокие шляпы, женщины кутались в меха, прятали нежные ручки в муфты, а их смеющиеся лица, румяные от холода и веселья, скрывались под тенью глубоких меховых капюшонов. Прекрасные лица казались юноше легкими тенями, он улавливал лишь намек на улыбку или блеск ярких веселых глаз, выхваченные светом разноцветных фонарей в руках факельщиков, сопровождавших дам на свидания.

Чем дальше он шел, тем больше свечей появлялось в бесчисленных дымчатых окнах тесно стоящих зданий. Но постепенно он забрел в район, где дома были особенно высокие и очень темные, музеи пустовали, а храмы стояли запертые и покинутые.

Чем больше сгущались сумерки, тем холоднее становилось. Гален избавился от красного плаща на ступенях пустующего храма и надел свой теплый серебристо-серый плащ.

Величественные улицы, по которым он шел, производили мрачное впечатление. Огромные изваяния стояли на пустых площадях или маячили на высоких пьедесталах в покинутых дворах. Их грозные лица походили на высеченные в скалах по ту сторону гор: глаза узкие, скулы высокие, странные длинные мочки ушей. Попадалось все больше фигур в боевых позах, с мечом и щитом, или вскинувших руку, и все они смотрели туда же, куда и направлявшийся к краю мира Гален.

Он миновал вереницу исполненных мрачной решимости статуй, венчавших ряд колонн в конце проспекта. Налево и направо, слабо различимые в свете звезд, вставали высокие черные каменные фигуры со вскинутыми руками и оружием. Все они смотрели наружу, во мрак.

Гален прошел несколько футов по темному мосту между двумя колоннами и тут сообразил, что это не мост, а причал, выдающийся в пустоту и обрывающийся без намека на бортик или перила.

Он сделал еще шаг вперед.

В сердце Галена вполз ужас, и юноша замер. Он осторожно посмотрел налево и направо, ища источник страха. Затем обернулся.

Позади него среди статуй обозначилась неподвижная тень в плаще с капюшоном. Капюшон смотрел на Галена. Юный маг медленно поднял сияющее звездным светом копье.

Фигура по-прежнему не двигалась. Гален осторожно приближался, шаг за шагом. Свет от наконечника копья упал на ткань плаща, в который завернулось существо.

Это был тот самый заляпанный кровью плащ, который он снял с трупа красного рыцаря.

И вот из-под капюшона раздался негромкий голос. Гален не смог определить, принадлежал он мужчине или женщине.

– Я вижу все в мире суда так же, как ты видишь все в мире сновидений, и ты не можешь скрыть от меня свои преступления, как я не могу скрыть от тебя свои сны.

– Кто ты? – спросил Гален. Голос ответил:

– Мой народ назначен следить за тем, чтоб никто не проник в мир с коварных берегов Настроила, так же как Эвернесс поставлен, чтобы не пропустить вторжение из кошмарного Ахерона. Однако наша раса была здесь до того, как возник город Тирион, ибо это место создано для содержания одного-единственного предателя, проклятого самим Обероном. Всех последующих заключенных отдавали нам только потому, что тюрьма уже существовала. Первый узник тоже из дома Эвернесса. Тоже предатель.

– Я не предатель, – сказал Гален.

– Будь моя воля, эти каменные статуи ожили бы и разорвали тебя на части. Однако я не стану препятствовать тебе. Ты идешь навстречу судьбе гораздо худшей, чем любая, на какую способно обречь тебя мое правосудие. Иди! Все, что ты сделал, вернется к тебе, и в охраняемое тобой место вторгнется некто в твоем плаще, как ты, надев плащ моего сына, вошел ко мне.

Пустой плащ опал на землю. Может, под ним никогда никого и не было.

– Погоди! – крикнул Гален. – Страж Тириона, послушай меня! Я сражался только потому, что на меня напали! Я пришел сюда только потому, что меня призвали! Я верен делу Света!

Он взывал к пустоте. Он посмотрел налево и направо, но ничего не увидел. Ткнул плащ концом копья, но ничего не произошло, голос не зазвучал.

Юноша произнес заклинание, которым его научили смягчать проклятия. Слова слетели с его губ глухо и медленно, и он не знал, подействовали ли они. Следует ли продолжать путь? Причины для задержки вроде бы отсутствовали. Он неуверенно пошел обратно по каменному мосту.

Там, где край моста обрывался в пустоту, три с лишним дюжины колец, каждое по двенадцать футов в диаметре, удерживали огромные звенья. Галену не доводилось видеть такого ни во сне, ни наяву – во тьму дугой уходили гигантские цепи, блестящие в звездном свете. Из центрального кольца ныряла вниз дальше всех остальных самая толстая и прямая цепь.

Сам того не заметив, Гален миновал береговые скалы и оказался за краем мира: полумост нависал над бездной. Под ногами был только воздух.

Недобрый знак. Когда он вышел за край мира – когда страж Тириона проклял его? Или раньше? Дурное место. Вещи здесь, в нескольких футах за границей мира, не связаны мирскими законами. Престолы и власти, к которым он обращался, теперь слишком далеко, чтобы услышать его, а простые предметы могут не откликнуться на свои истинные имена. Его молитва, призванная отклонить проклятия, рискует оказаться бессмысленной.

И все же нет причин ждать.

Он опустился на колени на краю причала, затем поставил ноги на громадные звенья длинной центральной цепи и перекинул тело через кромку мира.

V.

Крутой спуск не отпечатался в памяти. В следующий момент Гален обнаружил, что стоит, балансируя, словно канатоходец, на звеньях гигантской цепи, ведущей к утопленному в нагромождении ледяных сталактитов замерзшего водопада кольцу. С этого кольца, оплетенная сосульками и наполовину погруженная в толстый лед, свисала жуткая клетка – сплошь из лезвий и шипов.

С обеих сторон и высоко над ней неподвижно и безмолвно висели в пустоте или застыли и вмерзли в лед железные клетки других не прощенных. Девять широких ледяных дорог сбегали с титанических скал, где оказался Гален. Место напоминало обнимающий бездну залив, ибо слева и справа юноша различал громадные, больше гор, утесы и вздымающиеся в пустоту скалистые пики, которые были испещрены мелкими уступами и расселинами. На них из занесенных ветром семян проросла жесткая трава и одинокие деревца.

Под ногами плыли несколько одиноких облаков, мерцала россыпь звезд, а дальше внизу простиралась бесконечная темнота.

Однако ближе находились окровавленные клетки, и стоял он на самой длинной цепи самой нижней из всех. Вечерние морозы застигли ее в высшей точке амплитуды и погрузили в стену водопада.

Вода еще сочилась со льдин, капая на скорчившуюся внутри клетки черную фигуру. Одна капля громко шлепнулась на склоненную голову, узник зашевелился и поднял голову. Он перегнулся пополам в клетке, которая не позволяла ему выпрямиться.

Сквозь спутанные пряди волос смотрели темные и властные глаза, запавшие от долгих страданий. Ястребиный нос, жестокий и твердый рот – горькое, суровое и безжалостное лицо. Тело узника прикрывали жалкие отрепья некогда парадного одеяния, словно его арестовали посреди праздника и не позволили переодеться. Кожа, иссеченная множеством шрамов и колотых ран, почернела от обморожений и уродливых ожогов.

– Я Азраил де Грэй Уэйлок, – произнес человек мрачно и негромко. И, протянув руку сквозь прутья, наложил ладонь на цепь. – Ты, посмевший прервать мои размышления, знай: стоит мне пожелать, и движение моей ладони опрокинет тебя в бездонный мрак за пределами сновидений. И твое тело никогда не проснется. А теперь говори и убеди меня удержать мою руку в неподвижности.

По его кисти и предплечью текла кровь: он ободрал плоть о крючья и железные когти своей тюрьмы.

Гален округлившимися глазами смотрел, как капли крови улетают вниз, прочь из глаз в бескрайнюю тьму под ногами, где, возможно, превращаются в лед, а может быть, падают вечно.

Юношу заполнил холодный ужас. Он понимал: того, что он сейчас сделает, уже не исправить.

ГЛАВА 4. СМЕРТЬ И БЕССМЕРТИЕ.

I.

– Ступай впереди меня, Ворон, сын Ворона, – скомандовал ледяной голос. – Никто в комнате не заметит тебя. Мгла моего плаща сделает их слепыми.

Ворон открыл дверцу чулана и прошел мимо кучки практикантов. Они не обернулись и не окликнули его. Он вышел в коридор. За спиной чиркали по плиткам пола тихие шаги.

Когда-то, еще мальчиком в Северной Греции, после побега из Советского Союза, Ворон ночью играл на кладбище за местной греческой церковью, которая в юности служила храмом языческих богов. Внезапно он наткнулся на волка, выдирающего труп из мягкой земли между могильными плитами.

Тощий оголодавший зверь, ворча, поднял на него взгляд – тень с глазами, как зеленое пламя. На мгновение мальчик почуял горячее дыхание хищника, смрадное от жуткой трапезы. Затем волк отвернулся и удрал.

Ворон так и не забыл дыхания этого смрада. И теперь в больнице он снова почувствовал за спиной тот самый запах – запах пожирателя падали.

Ворон обернулся.

Позади, задевая потолок костяными зубцами короны, высилась тощая черная фигура.

Поверх струящихся одежд из дыма и тьмы царственный призрак был облачен в сплетенный из костей доспех. Венец украшало кольцо из скелетов кистей рук пальцами вверх. Длинные серые ногти все еще росли из заостренных фаланг. Нащечные пластины шлема были сделаны из челюстей мертвецов. Заходящие друг на друга лопаточные кости веером расходились от короны, защищая шею; наплечники сделаны из рассеченных коленных чашечек; кольчужные соединения доспеха – из нескольких слоев желтых зубов; поножи и латные рукавицы – из берцовых и локтевых костей; переплетающиеся грудные клетки заменяли кирасу. Рукава и подол коты и широкий черный плащ казались сотканными из рваных теней.

Лицо у этого существа было тощее и голодное, ввалившиеся серые щеки туго обтягивали высокие скулы. Под сенью густых бровей глаз не было видно – только два бледных огонька, словно зависшие в глазницах звездочки. Когда оно заговорило, во рту не оказалось ни зубов, ни языка, одна пустая темнота.

– Выбирай, – нараспев произнесло существо.

– Что? Что выбирать? – переспросил Ворон.

Призрак поднял руку и широким жестом обвел коридор отделения для безнадежных больных, указывая на двери.

– Ты имеешь в виду, что надо выбрать, кто умрет вместо моей жены? – уточнил Ворон. – Нет, мы так не договаривались. Ты сказал, это будет незнакомец. Никого из знакомых мне!

– Очень хорошо, – выдохнул холодный голос. – Когда люди отказываются решать сами, закон позволяет мне взять выбор на себя. Идем.

Шелестя дымчатыми одеждами, существо поплыло по коридору. Ворон сделал несколько шагов следом, затем остановился.

– Стой! – крикнул он.

Существо затормозило и посмотрело через выложенное костью плечо глазами, напоминающими мерцание болотного газа.

Ворон сказал:

– Что ты такое?! Ты обязан сказать.

– Иди по моим следам и узнаешь меня, – нараспев произнесло видение и снова заскользило по коридору, задевая костяной короной потолочные панели.

– Почему другие тебя не видят? – спросил Ворон.

Они вышли в коридор перед реанимационным отделением. Здесь было множество бегающих сестер и вопящих людей. Все они сторонились и уступали дорогу высокой тощей фигуре, а глаза их на мгновение становились пустыми.

Существо вздохнуло:

– Люди часто забывают свои кошмары, когда просыпаются.

– Но я-то тебя вижу.

– Ты не боишься.

– Что ты такое? Почему никто не подозревает о существовании тебе подобных? Уж кто-нибудь в нынешней Америке должен знать о тварях вроде тебя! Они же умные люди! Ученые!

– Даже мудрые умолкают перед бесконечной тайной ночи. Звездный свет нельзя вынести для изучения на холодный и открытый недобрый свет дня.

– Назови себя!

У дверей реанимационной палаты существо остановилось и обернулось. Человек вгляделся в смутный силуэт.

– Ты меня знаешь.

Ворон припомнил имя из русских народных сказок.

– Кощей Бессмертный.

– Это одно из моих имен.

– В сказке герой нашел, где ты прячешь сердце, и убил тебя.

– Что не живет, то и не умирает, его можно лишь изгнать на время, – ответил Кощей. Он говорил, положив руку на стеклянные панели двери в реанимационную. – Я первый вестник повелителя снов, который скоро будет править и вашим миром. Для меня морской колокол звонит всего раз, ибо сила моя – в этом мире – невелика.

– В чем твоя сила?

– Я знаю, в какой части себя люди несут смерть. Я вынул эту часть из себя и сбросил свою человечность, как змея сбрасывает кожу. Никто не может изгнать меня – только те, кто понимает, что у меня на сердце.

Ворон произнес, словно человек в подпитии, пытающийся сосредоточиться на одной мысли:

– Значит, ты можешь спасти мою жену?

– Я заберу ее смерть оттуда, где она прячется, и отдам другому.

Ворон сообразил, что Кощей собирается убить лежащего за этой дверью – пациента, над которым хлопотали так отчаянно все эти доктора и сестры. Он слышал, как они торопятся, окликают друг друга напряженными глухими голосами, произносят ругательства от радости или отчаяния.

– Сними меч у меня с перевязи, Ворон, сын Ворона. Он связан в ножнах узлом, который я развязать не смею. Держа меч перед собой, войди в эту палату. Затем ты должен встать на колени и перечислить все, что ты больше всего любишь в своей жене, которую так скоро потеряешь. Невидимая сила развяжет узел. Когда это произойдет, вынь меч и передай мне. От тебя больше ничего не требуется.

Ворон снял ножны с длинной перевязи. Руки у него онемели от ужасного холода там, где он коснулся твари.

Бородач открыл дверь. Отвратительная смесь гнилостной вони и дезинфекции встретила его. Внутри он увидел кучку врачей и сестер, склонившихся над полуобнаженным юношей на столе. Один из медиков закачивал в рот молодому человеку кислород. Другой держал в руках электроды, потирая их друг о друга. Вторая сестра крикнула: «Поберегись! » – и приложила электроды к телу. Юноша на мгновение подскочил и заметался на столе.

– Пульс есть! – выкрикнул голос, и одна из стоящих в комнате машин ровно запищала.

– Нет! – отпрянул Ворон. – Мы так не договаривались! Я не говорил, что помогу тебе убить человека.

– Да. Да, говорил.

Бородач застыл, держа ножны. Ледяное онемение пульсировало в руке, словно пламя, подбиралось к локтю.

Кощей сказал:

– Выбирай. Умрет ли этот человек, который для тебя ничто? Или твоя жена, которую ты якобы любишь?

Ворон прищурился.

– В комнате есть кто-то еще. Какая-то сила, которая не позволяет тебе подойти к мальчику, так? Вам, бесам, не нужны смертные, чтобы выполнять вашу работу, если нет никакого подвоха.

– На колени. Молись за спасение своей жены. Твоя молитва будет услышана.

– Что в этой комнате?

– Хотя ты и не можешь ее видеть, умный смертный, здесь присутствует единорог, охраняющий Галена Уэйлока. Каждый раз, когда мои яды достигают мальчишкиного сердца, она, тайный его хранитель, слегка прикасается к нему своим серебряным рогом и исцеляет. Я могу изгнать или ранить ее только этим оружием – единственным, перед которым она уязвима. Это страшное оружие, и она должна сама развязать узлы, чтобы позволить обратить его против себя.

Ворон оглядел ножны. Рукоять меча была простая и черная, а сами ножны сшиты из белой кожи и перехвачены похожими на позвонки костяными кольцами. Через эти кольца проходили белые шнуры, привязывающие рукоять к ножнам сложным узлом из петель и свисающих кистей.

– Как называется этот меч?

Кощей негромко ответил:

– Мое оружие называется Жалость.

Затем Кощей произнес:

– Вперед, Ворон. Если ты оставишь Жалость в ножнах, никакой жалости не будет явлено твоей умирающей жене.

Бородач как деревянный шагнул вперед, широко раскрыв остановившиеся глаза. Лицо его кривилось от боли и нерешительности.

Он оказался в комнате. Врачи не обращали на него внимания. По еле уловимому движению воздуха перед лицом, по внезапному сладкому, словно дыхание весеннего ветерка, запаху он понял, что единорог здесь, невидимый, наблюдающий за ним широко раскрытыми глазами. Ворон печально рухнул на колени.

II.

– Я не мастер говорить. А женщина, которую я люблю, – для нее нужны стихи и песни. Необходимы самые прекрасные слова, чтобы говорить о ней. Несравненные. Я не знаю, как рассказать, насколько глубока моя любовь к ней. Глаза у нее яркие, улыбка как весна. А как она смеется! Думаю, так должны смеяться ангелы. Большинство людей хохочут над смешными убогими вещами, хихикают над тем, что кажется им глупым. Понимаешь? Но ее смех – это смех от радости. Как пузырьки в стакане с газировкой – встряхнешь, и они устремляются вверх… Однажды я дрейфовал в море на спасательном плоту. Сухогруз «Павоподополус» из Афин, на котором я служил, потонул, когда взрывом машины пробило обшивку ниже ватерлинии. Мы провели на плоту множество жарких дней и не знали, успел ли радист вовремя передать наши координаты. Когда подходил к концу запас воды, нам пришлось кидать жребий, кто сегодня пьет, а кто мучается жаждой. Один человек сошел с ума, оттого что пил из моря, и попытался разбить наши бутылки с водой. Мы оглушили его и выкинули за борт. Это был худший поступок в моей жизни. Я думал, что лучше умру, чем сделаю нечто подобное.

Ворон содрогнулся, его перекосило. Он вспомнил, что его жена говорила Кощею насчет того, как бы она вела себя на спасательном плоту. Он сказал себе, что Венди никогда не была на спасательном плоту, что она не знает жестокости мира. Но он хмурился, ибо понимал: она знает, но душа ее устроена так, что никогда не позволит жестокости прикасаться к себе. Мужчина закрыл глаза и продолжил:

– Когда нас спасли и мы прибыли в безопасную бухту, я опустился на колени и поцеловал твердую землю. Она была такая неподвижная, такая надежная. Я вырвался из мертвой пустыни моря, и это было как возвращение домой. Спасение пришло ко мне, когда я потерял всякую надежду. Именно таким спасением стала для меня моя жена. И даже больше.

Не открывая глаз, он почувствовал тепло, движение воздуха перед собой. Ощутил взгляд мудрых древних глаз, наблюдающих за ним. Сверхъестественное существо было подобно живому лучу света. Ворон гадал, посмел бы он протянуть руку и коснуться ее нежной шкурки, похожей на оленью. Его била дрожь.

– Я должен рассказать тебе, дух, как мы встретились. В Нью-Йорке у меня друзей не было. Я работал грузчиком в порту. Но я не состоял в профсоюзе и не имел законного права на работу. Единственное, что я мог законно сделать в Америке, это умереть с голоду. Когда меня обманывали, когда не платили зарплату, мне некуда было жаловаться. Я был силен и быстр. Я мог заставить людей бояться меня. Но меня пинали все кому не лень. Без моей жены жизнь снова станет такой. Исполненной ненависти… Акт об амнистии позволил мне получить грин-карту, и я отправился искать свою мечту. Город казался мне таким уродливым! Я хотел, чтобы меня окружали деревья. Я чувствовал себя, как жаждущий в пустыне. Глаза мои изголодались по красивым вещам. Без жены я снова буду алкать и жаждать, как тогда, и никогда не получу удовлетворения. Никогда. Ибо во всем мире для меня не останется красоты… Я прошел тест на должность рейнджера в полицейском корпусе национальной лесной службы. Это федеральная контора. Мне выдали форму и ружье и отвели восхитительное место для жилья – глубоко в лесах. Обязанностей у меня оказалось всего ничего: считать поваленные лесорубами деревья и застреленных охотниками оленей да заполнять пачку за пачкой разноцветных бланков. Стопки бумаги доходили до подбородка, а я должен был заполнить их все. В трех экземплярах. Тогда-то мы и встретились. Сначала я подумал, что она русалка, дева-лебедь или дриада. Потому что она бегала по лесам голышом. Она была невероятно юной, полной жизни! Юные, они так хотят быть живыми…

Ворон открыл глаза и посмотрел на полуобнаженного молодого человека, безвольно раскинувшегося на столе на другой стороне комнаты.

Он прищурился, на лице его отразилось страдание и неуверенность. Не закрывая глаз, он заговорил:

– Я видел ее в таком виде в лесу дважды или трижды. Заполнил по этому поводу бланки, в трех экземплярах. В штабе велели арестовать ее: она бегает нагишом в знак протеста; она нарушает закон. И я стал охотиться за ней по лесам, где ее легкие шаги примяли траву, перевернули листок. У меня острый глаз, и мне терпения не занимать. Я не люблю упускать добычу. Я не хотел упустить ее… Я охотился на нее, и я ее поймал. Она не стеснялась, даже когда была голой, как птичка. Стояла, уперев руки в бока, насмехалась и отказывалась следовать за мной. Она позволила мне надеть на нее наручники и, даже скованная, заставила бороться с ней. Поэтому я нес ее на плече, а она пыталась меня пнуть. И хохотала, и воображала, будто я романтический разбойник, который похитил ее и заковал в цепи, и она должна подчиняться мне. Знаешь, по-моему, она не особенно притворялась… А бумаги для ареста, вся эта писанина, в трех экземплярах! На второй день ее пребывания в моей хижине я решил, что арестовывать ее – дурацкая мысль. Понимаешь? Совершенно идиотская мысль! Лучше я на ней женюсь… Ее отец (мы с ним так и не познакомились) – очень могущественный юрист в Вашингтоне. Она говорила, ему не нравится, что она вышла за меня. Что мы должны бежать и ей придется соврать про возраст для нашей свадьбы, потому что она слишком юная. Но она такая хорошая. Она может заставить оленя подойти и есть у нее из рук, такая она хорошая. Звери чувствуют, что она не причинит вреда ничему живому. Она не стала бы помогать убивать ни одно живое существо… Ворон поднялся, страшно хмурый.

– Она такая хорошая, и поэтому в ней нет ни капли жалости. Ее чувство справедливости – как острый нож. Моя жена не простила бы никого, кто поступил бы неправедно. Она никогда не позволила бы приблизиться к себе никому, кто сотворил бы подобное зло.

Ворон обернулся.

– Кощей! Я не могу сделать того, о чем ты просишь…

Чудовищу пришлось наклонить голову, чтобы войти в комнату, его одежды втекали в открытую дверь волнами дыма. Когда он вошел, показалось, что его тело выросло и заполнило реанимационную палату. Глаза его горели, словно зловещие звезды.

– Поздно, сын Прометея. Ты слишком медленно думал. Смотри.

И он указал на меч, который Ворон до сих пор сжимал в руке. Узлы шевелились и расплетались по собственной воле, разматывались, распутывались – медленный и невесомый танец веревки. Шнуры развязывались, высвобождались рывками. Узлы расправились и распутались.

Руки у Кощея были тонкие и серые, ногти желтые, длиннее самих пальцев. Медленно взмахнув черным рукавом, сухо хрустнув наручами, бессмертная тварь протянула руку раскрытой ладонью вверх.

Подай мне мое оружие, смертный.

Холодный ужас наполнил Ворона. Он понимал, что совершает непоправимое.

III.

Ворон, сын Ворона, необычайно ясно видел реанимационную палату вокруг себя, будто каждая крохотная деталь была увеличена маленькой прозрачной линзой. Это было современное, хорошо освещенное помещение, заполненное врачами и сестрами, людьми науки, которых Ворон уважал. Дверной проем занял темный древний злой дух – существо, о котором он ничего не знал и о котором люди, при всей их мудрости, никогда не будут знать больше его. Кощей Бессмертный протягивал руку за мечом.

– Отдай мне мое оружие, – прогремел усиленный эхом голос призрака, – чтобы я мог забрать жизнь этого мальчика и отдать ее твоей жене.

У Ворона голова разрывалась от мыслей. Он видел, как его рука поднялась и протянула меч хозяину рукоятью вперед.

«Руки! Что вы делаете?! – удивился он. – Почему вы отдаете меч этой ужасной твари? Вы хотите стать руками убийцы? Вы хотите обагриться кровью? ».

Кощей проплыл вперед, его узкое лицо парило под потолком, холодное и лишенное выражения. Две точки света в темноте глазниц ярко сияли.

«Еще не поздно, – подумал Ворон. – Отдерни меч, прежде чем зло возьмет его! Я не буду преступником. Я не стану убийцей. Венди бы так мной гордилась… А затем Венди уйдет. Уйдет, и моя жизнь уйдет вместе с ней. Где же благодать? Разве не должна благодать прийти и остановить меня? Некоторые люди говорят, что Господь на небесах является источником благодати. Но небеса так далеко. Богу следовало бы поразить меня насмерть молнией, прежде чем моя рука отдаст меч Кощею! Но Бог не остановит мою руку. Некоторые утверждают, что источник благодати – наше сердце, что милосердие и доброта не дают нам убивать друг друга. Если бы мое сердце перестало сейчас качать кровь, рука побледнела бы и отвалилась. Другие считают, что благодать помещается в сознании, а философы показывают, насколько убийство противоречит нашим "долгосрочным интересам" (как звучит!), нашему "просвещенному эгоизму". Если бы мой мозг взорвался в эту секунду, нервы отказались повиноваться – я избежал бы этой вины… Но нет благодати, чтобы остановить меня. Ни в моей совести, ни в моих чувствах, ни в моих мыслях. Моя совесть – не более чем кусачая муха: она раздражает, жалит, но не способна отвести мою руку. И я проклинаю свою душу, свое сердце и мозг. Ибо все они слишком слабы, чтоб укрепить меня в час испытания».

И он протянул меч Кощею.

IV.

Когда Ворон отпустил меч, стылое онемение от его ладони распространилось вверх по руке и собралось в груди тяжелым куском льда. Оно казалось твердым, словно навеки поселилось в его сердце.

Кощей склонился над мальчиком на столе, рассек ему грудь клинком и сунул внутрь разреза свою закованную в доспех ладонь.

Подожди! – крикнул Ворон.

Призрак не обернулся, занятый своим делом.

– Что тебе еще нужно от меня, смертный дурак? Благодарности и признательности?

– Я должен был поразить этим мечом тебя!

– Я некромант. Я знаю, в какой части себя человек прячет жизнь. Моя спрятана у меня в сердце, поэтому я вынул сердце. Да, я не испытываю ни радости, ни любви, ни удовольствия и должен забирать радость у других, чтобы разогнать свою кровь, но при этом ни одно оружие не в силах причинить мне вреда. У меня нет сердца, и Жалость не может коснуться меня.

Кощей вынул руку из груди мальчика, и у него на ладони засияла хрустальная жемчужина, в середине которой порхал яркий и радостный огонь, словно осенние листья или трепещущие крылья красно-золотой бабочки.

– Стой! Погоди! – закричал Ворон.

Он неуверенно шагнул вперед, но его голова доходила Кощею только до локтя, и он не мог заставить себя схватить покрытое костяными латами тощее тело твари. То же отвращение, которое не дает человеку прикоснуться к трупу, остановило его.

Некромант отмел его в сторону и поплыл к двери, его доспехи скрипели и похрустывали, огромные черные одежды раздувались, словно паруса.

Не поворачивая увенчанной шлемом головы, он негромко произнес:

– Почему ты жалеешь о содеянном, смертный? Старейший и первый из всего вашего племени позволил своей любви к жене изгнать его из райского сада, а его старший сын совершил то же преступление, что и ты. Твой первый предок был прекрасный и мужественный человек, гораздо храбрее, мудрее и лучше тебя, однако даже он, отец вашей расы, не был защищен от жалости к своей жене. Я скажу тебе то же, что сказал тогда ему. Твоя жена испытает к тебе глубочайшее презрение. Но, по крайней мере, она останется здесь, чтобы ненавидеть тебя. Утешайся этим.

И Кощей пропал.

ГЛАВА 5. ПО ТУ СТОРОНУ ВРАТ ВЕЛИКОГО СНА.

I.

Под действием таблеток она спала глубоко, без сновидений. Поэтому ни во сне, ни наяву не видела, как склонилась над нею тощая тень, не почувствовала исходящего от сухих костяных лат холода, не знала, с какой болью и неохотой он отпустил маленький хрустальный шарик трепещущего пламени, не ощутила, что хрупкая жемчужина, теплая, как летний солнечный свет, благоуханная и мягкая, поплыла вниз к ее разомкнутым губам. Но она улыбнулась, когда этот шарик лопнул, и теплые духи заиграли на ее улыбающихся устах, принесли розовый блеск на ее щеки. Глаза ее задвигались под нежными лепестками век – ей снова снились сны.

Шипя от злобы, жажды, зависти и отчаяния, ибо живой свет покинул Кощея (а чудовищу так хотелось сохранить его для себя, хотя он никогда бы не смог почувствовать это тепло), тонкая тень некроманта отодвинулась от постели, шагнула в дверь, завернулась в туман и застыла неподвижно.

Уронив руки, с мертвым лицом, не имея сил даже на то, чтоб испытывать муки зависти, некромант ждал. Он с ненавистью ощущал поселившийся в костях холод.

II.

Венди, лежащую на больничной койке, внезапно затопило ощущение блаженства. Боль, гнездившаяся в ее теле уже много недель, запульсировала, потускнела и совсем пропала.

Она подняла руки, закатала рукава и рассмотрела предплечья в лунном свете: они были чистые, без синяков. Даже крохотный шрам от внутривенной иглы исчез.

Душная ватная дремота, которой окутывали ее транквилизаторы и обезболивающие, ушла, оставив ясное ощущение покоя.

Венди посмотрела из окна на луну, на звезды, летящие в глубокой черноте неба над серебристыми облаками.

– Кто бы ни присматривал за мной оттуда сверху, – произнесла она, – я бы хотела от души его поблагодарить и сказать, что никогда не теряла веру в него. Я всегда знала, что чудеса случаются, что бы ни говорили люди. Они случаются каждый день: рассветы, рождение детей, любовь. Люди не считают их чудесами, потому что это происходит каждый день. А в исцеления или полеты люди не верят оттого, что никогда их не видели, поскольку такое не часто случается. – Она устроилась в подушках. – Но я всегда знала, что это может произойти.

III.

Спустя всего лишь секунду – или час, или бесконечность – Венди увидела юношу в серебряных доспехах, с копьем в руке. Сотканная из звездного блеска сеть развевалась, словно шарф, у него на шлеме. Он шагнул через окно по лунному лучу.

– Я, наверное, сплю! – воскликнула Венди. Юноша в панике озирался в больничной палате.

– Должно быть, я прошел сквозь врата Малых снов. Похоже на наше земное время. Где мое тело?!

– Ты потерял свое тело? – озабоченно спросила Венди. – Это ужасно. Ты ведь не призрак, верно? Бедняга! – И, подумав секунду, приставив пальчик к щеке, радостно продолжила: – Если я могу как-нибудь помочь вернуть твое тело, я с радостью помогу.

Юноша оглядывал комнату, его лицо стало озадаченным.

– С чего бы мне приснилась больница? Женщина, которая разговаривает, как девочка, видимо, символизирует невинность, а может быть, утраченные надежды. Но почему больница? Словно мои надежды мертвы или умирают. Какая пугающая мысль.

– Я только что поправилась, – услужливо сообщила Венди. – Кроме того, это ты мне снишься.

– Ненавижу, когда сны так говорят.

Он уселся на край кровати, поставив локти на колени, и задумчиво уставился в окно. Простыни не сморщились и матрас не прогнулся там, где он сел, словно гость не имел веса. Копье, без дела болтавшееся в руке, мерцало, будто хрустальное, оттенки капель предрассветной росы дрожали на узком клинке.

– Я правда ненавижу, когда сны так говорят. Но полагаю, это символизирует мое желание снова вернуться в реальный мир. Хорошо бы дедушка поднялся по лестнице, чтобы меня разбудить. Мне нужно рассказать ему, что происходит. Виндьямар пал; морской колокол разбит; черные корабли Настронда вышли в плавание. Нас предали. Проклятье! Ненавижу этот символический мусор! В глубинных снах легче. Там все гораздо… – Он махнул копьем на луну. – Как бы, ну, древнее. Величественнее. Огромнее.

Венди сказала:

– Мне снилось, что я разговариваю с летучим пони. Он напоминал стройную лошадку с головой оленя. Представь себе лошадь-балерину. Вот какой он был.

Он невесело фыркнул:

– Разумеется, мне снилась сон-лошадка. Она сказала, что отнесла бы меня к моему телу, но это не похоже на мой дом. Наверное, она тоже обратилась против нас. Где мой дом?

– Она говорила мне, что есть такой дом на востоке под названием Эвернесс. Забытые последние стражи сновидений держат закрытыми врата между миром яви и миром кошмаров. Она сказала, что врата разбиты и первый слуга императора ночи вошел в наши земли. – Венди призадумалась. – Но почему мне снилось, что это произошло, когда я была ребенком?

– Детские воспоминания сами по себе наполовину из того мира, – рассеянно ответил юноша. – По этой причине дети и невинные безумцы могут играть с воображаемыми товарищами. На самом деле они общаются наяву с людьми из сна.

Юноша выпрямился, повернулся к ней, глаза его потрясенно округлились.

– Боже мой! Вы настоящая! Не… не вставайте! Не двигайтесь и не пытайтесь включить свет или еще что-нибудь. Вы пребываете в состоянии полусна, которое называется сомнамбулизмом. Вы можете окончательно проснуться, шевельнувшись. Если вы все запишете – а я имею в виду все полностью, сразу, как только проснетесь, прежде чем встанете с постели или сделаете что-нибудь еще, – тогда, быть может, вы не забудете нашу беседу. Вы обещаете сделать это для меня? Обещаете? Это действительно важно. Возможно, это самая важная вещь на свете.

– Обещаю, – серьезно ответила Венди. – Но только если ты расскажешь мне историю целиком. Понимаешь, – добавила она доверительным шепотом, – я обожаю истории.

– Ладно. Ладно. – Он моргнул. – Гх-м… Меня зовут Гален Уэйлок. В данный момент я сплю в старом неудобном доме без канализации в северной части штата Мэн, на побережье около Бата.

– Очень приятно. Меня зовут Венди Воронсон. На самом деле в моих водительских правах написано «Венди Вранович», но это трудновато выговорить, вам не кажется?

– Ага. Точно. Гм… Ну, во-первых, рог, который предназначен, чтобы пробудить спящих стражей Запада… Нет, погодите… Ладно. Первый страж Эвернесса появился, когда Зенон был императором, а святой Гормидас – Папой. Его люди победили саксов в битве при Бадон-Хилл. Саксы молились драконам, которые были херувимами и возницами Утренней Звезды, притянутыми в мир через башню Вортигерна. Один дракон был белый, а другой – красный, и основатель связал их…

Нет. Давайте я перейду сразу к главному. Основатель отбывает наказание, потому что нарушил клятву. Он открыл черный ход в царство снов и впустил заразу, безумие, похитителей душ и домашних духов в души бодрствующих людей. На всем протяжении Темных веков повторялись массовые помешательства, ведьмины бунты, возникали одержимые деревни, видения призраков, чертей и демонов – это последствия его преступления. Второй страж Донблэз ле Фэй захватил контроль над башней, когда его отца заковали в цепи, а друидов выгнали с Авалона… Погодите. Я должен вернуться немного назад. Башня находится там, где были врата. Были и есть. Это башня Хроноса на оси времен года, с четырьмя крыльями и двенадцатью портиками. Но вы не знаете, какие они, врата. Гм… Ладно. В старину не было границы между миром реальности и миром сновидений, поэтому люди служили рабами и игрушками богов, фей и духов. И вот, дабы создать двухкамерную структуру сознания, была устроена сумеречная зона, позволяющая людям забывать страхи и ложные надежды при свете солнца. Но один из повелителей снов взбунтовался и ушел из Моммура, града Бесконечного, и увел с собой треть воинства старших сил. Их предводителя назвали в честь утренней звезды, а еще его называют императором ночи. Он со своими войсками погрузился в глубины моря, которых не достигают солнечные лучи, – в Ахерон, затонувший город из несокрушимого металла, утопленный в черном провале морского дна. Единственный свет там – бледное сияние чудовищных люминесцентных рыб. На самом деле город называется Дис, но произнесение этого имени может навлечь несчастье, поэтому мы называем его по имени реки, вытекающей из его забранных решеткой окон, реки из слез тамошних узников. И вот император ночи отправил послов к девяти расам девяти миров, включая сэлки из Хизер-Блезер… Нет, погоди. Этого тебе знать не надо. Гм… Правитель Солнца, Бельфан, по приказу Оберона послал единорога гонцом к королю Логриса. Единорог Эвринома учредила устав ордена Эвернесса и отворила врата между царствами Пана и Морфея: царством природы и царством снов. Морфей… не важно, кто это. Эвринома дала нам рог, или, может, основатель нашел рог, последовав за ней в ее собственное царство – оно не в этой стране и не в царстве снов, где-то совсем в другом месте. Или было когда-то там… Нет… Гм…

Он встал и принялся мерить шагами комнату, звеня кольчугой и размахивая руками. В такт взмахам вверх-вниз по копью пробегало мягкое, как лунный свет, мерцание.

– Ты не очень-то во всем этом разбираешься, да? – спросила Венди, невинно хлопая ресницами.

– Я просто не знаю, с чего начать! Ясно?

– Ясно, – согласилась она, с важным видом сложив руки на покрывале. – Почему бы мне не попробовать задавать тебе вопросы, чтоб ты по очереди отвечал на них?

– Здорово, – пробурчал Гален. – Просто отлично.

– У тебя есть идея получше?

– Нет-нет. Продолжай.

– Во-первых, почему мне снился сон, который я помню с детства, с участием лошадки?

Гален уселся и глубоко вздохнул. Потом заговорил медленно, с принужденным терпением.

– Скорее всего, твои детские воспоминания – это единственное, до чего ей удалось достучаться. Подобные существа могут говорить только с людьми под воздействием наркотиков или с теми, у которых не все в порядке с головой. Семьдесят третий страж Альберт Уэйлок написал об этом монографию, и его теория гласит, что таким людям дозволено хранить свои воспоминания о скрытых вещах, поскольку другие все равно не станут их слушать, просто засунут в психушку или еще куда-нибудь. Мы же сейчас в больнице? – Гален бросил на Венди скептический взгляд.

– Кто такая «она»?

– Эвриаль, дочь Эвриномы, одна из сон-лошадок, детей единорога. Мы ездим на них верхом. Они летают.

– Почему ты так одет? – Венди жестом обвела его отливающую серебром кольчугу, складчатые одежды из тонкой дорогой ткани и струящийся, словно туман, ламбрекен на верхушке остроконечного шлема.

– Это униформа, она является символом. А это доспехи. Они не дают острым предметам проткнуть тебя. А вот это копье. Им можно ткнуть кого-нибудь. Ты собираешься задавать вопросы по существу? Сквозь мглу в этот мир пытается пробраться некая тварь. Может, она уже здесь.

Венди погрозила ему пальчиком.

– Но-но. Давай по порядку. Где ты живешь?

– Ой, ради бога!

Венди принялась теребить простыни.

– Ну, если ты не готов сотрудничать, полагаю, я просто проснусь и забуду этот глупый сон…

– Нет, нет, нет! Не просыпайся! Э, ты выглядишь усталой, тебе явно надо поспать, и я расскажу тебе, что происходит! Я отвечу на твои глупые вопросы. То есть нет, я не хотел сказать, что они глупые… Какой был вопрос?

– Я хочу знать, где ты живешь, одетый таким образом, – весело сказала Венди. И хихикнула.

– Ага. Я живу в Эвернессе. На земле это дом по проселочной дороге номер четырнадцать в округе Сагадахок, штат Мэн. В царстве снов это место, называемое Высоким домом, на побережье моря Беспокойной Тьмы, последний бастион града Бесконечного, в первой сфере на этой стороне Утгарда и Нидвеллира, где высятся несокрушимые серебряные башни Тириона, под Глубинными вратами, в центре четырех четвертей луны. Не заблудишься.

– Как ты меня нашел?

– Послушай. Я тебя не искал. Я отправился поговорить с первым стражем. Он живет под сенью Тириона Несокрушимого, под темной луной, где океан вечно обрушивается в беззвездность. С края последней бездны низвергаются девять водопадов, а на скалах под ними помещается место пытки, называемое Кровавый Плач. Я отправился к нему, потому что мне так велела птица с эльфийской лампой. Во сне.

– Я понимаю, это очень важно, – сказала Венди. – Но сначала мне бы очень хотелось узнать кое-что другое. Что привело тебя сюда?

– Есть специальная молитва для призывания сон-лошадки. Заклинание. Они могут летать через море от одной луны к другой или спускаться в иные сферы.

– И сон-лошадка безо всякой причины принесла тебя сюда вместо того, чтобы отнести домой, как ты просил?

– Я вижу, к чему ты клонишь. Ты и я, должно быть, как-то связаны. Общая судьба или общее дело – иначе наши сны не соприкоснулись бы. Сорок третий страж написал трактат об этом. Он говорил о… Погоди минутку… Боже. Возможно, я не могу вернуться домой. Возможно, все, что я могу, это разговаривать с тобой. Возможно, я… Слушай, какой сегодня день? Месяц? Боже ты мой. Какой год?

Венди назвала ему число.

На лице Галена отразилось отчаяние.

– Я проспал шесть месяцев…

Он уселся на кровать, положив поблескивающее копье на колени. Затем медленно, словно падающая башня, наклонился вперед и спрятал лицо в ладонях.

Венди протянула руку и ласково погладила его по коленке.

– Ну, ну. Не расстраивайся. В море случаются вещи похуже. Я знаю. Мой муж раньше ходил в море, там творились жуткие вещи. А теперь выпрямись. Вдохни поглубже. Успокойся и расскажи мне, что случилось с тобой. Ты отправился повидать первого стража, которого за что-то наказывают у водопадов на краю мира в царстве снов. Расскажи мне по порядку, как ты туда попал и о чем ты с ним говорил. Твои первые слова, когда ты добрался туда.

– Он первым делом заявил, что сбросит меня в бездну…

IV.

Гален, испуганный угрозой, пытался вернуть себе самообладание. Он посмотрел Азраилу де Грэю в глаза и поднял руку, чтобы показать крохотный шрам на ладони.

– Видишь? Я пришел по твоему посланию. Я здесь, потому что призван. Ты позвал, я запомнил, я пришел. Ты не имеешь права угрожать мне. У тебя нет причин ненавидеть меня.

Только тишина была ему ответом.

Проползли неуютные полминуты. Юноша собрался с духом и заговорил снова.

– Э… Сэр, я пришел, потому что услышал набат морского колокола. Столько лет мы ждали его.

Молчание.

Он попытался снова.

– Вы основали наш дом! Вы оставили нас ждать. Мы делали, как вы велели, мой дед, мой прадед и все остальные, вплоть до самого истока. Разве это ничего не значит? Сейчас весь мир в опасности, и воинства тьмы уже на марше. Я пришел к вам за помощью. Вы сказали, что у вас есть нечто, что нам следует знать. Даже если вам нет дела до собственной семьи, неужели мир ничего не стоит?

Он говорил с достоинством и силой, на какие только был способен. Проходили мгновения, Азраил смотрел на него ровно, холодно, надменно, и Гален начал чувствовать себя маленьким и глупым.

Темное лицо основателя не выражало ни малейшего намека на смягчение, ни искры сочувствия. Наконец он произнес тихим ледяным голосом:

– Нет причин ненавидеть, говоришь? Назови мне, говорю я тебе, имена тех, кто на Земле с благодарностью вспоминает мои дела или хотя бы знает, что некогда и я жил среди них. Никто не помог хоть немного облегчить бесконечное страдание, которое я претерпеваю ради людей.

– Ну, честно говоря, сэр, гм… не думаю, что хоть один человек знает, кто вы такой. – Стоило этим словам слететь с языка, как Гален зажмурился. «Дурак, дурак! Не то говоришь». – Кроме меня и дедушки, конечно, – вяло продолжил он.

Снова повисло долгое молчание, пока юноша, неловко балансируя на цепи, сгорал от стыда под темным, величавым, бесстрастным взором старейшего Уэйлока. Лицо древнего существа казалось бесформенным сгущением теней. Гален мало что различал, кроме широких скул под грозовой тучей волос, двух озер еще более глубокой тьмы под черными бровями и ниже – ломаных линий, горьких и суровых, образующих какой-то намек на усмешку.

Гален в удивлении и тревоге подумал про себя: «Какие великие деяния? Я думал, этот парень – предатель, имевший дела с врагом».

Из клетки донеслись слова:

– Именно я первым вынес серебряный ключ из Моммура, несмотря на то, что Оберон и все его эльфийские рыцари поднялись в серебряном свете, чтоб помешать мне. Гордец Утренняя Звезда и все его дьявольское воинство гнались за мной по пятам до последних врат дня, предпочитая проклятие отступлению. Кровь бессмертных была пролита, чтобы завоевать ключ для этого мира. Благодаря ему врата в ад и чуждые царства снов были заперты накрепко – ценой неизмеримого терпения, мужества и боли. Моя жертва не ценится, говоришь? Забыта? Всеми? Неужели никто не помнит, где теперь спрятан ключ?

Ключ? Какой ключ?..

Нотка легкого удивления:

– Серебряный ключ Эвернесса, разумеется, – Клаваргент. Он запирает и отпирает врата. Ты его охраняешь. Ключ, делающий воинов сна осязаемыми и отбрасывающими тень под ясным солнцем. Ключ, с помощью которого можно сделать так, что все нормальные и осязаемые вещи растают, как туманный сон. Ключ, являющийся источником всей силы Эвернесса и единственной надеждой на победу человечества. Неужели ты никогда о нем не слышал?

Гален неохотно покачал головой.

Фигура слегка обмякла. Плечи поникли. Юноша различал шрамы и пятна крови там, где железные шипы порезали руки и плечи.

– Тогда ты не страж. – Голос стал горьким от тяжести поражения.

– Н-нет. Страж – мой дедушка Лемюэль. Но ваша птица прилетела ко мне. Я слышал послание. Я пришел. Он не придет.

Негромкий смешок.

– Как мило. Мальчик, не имеющий ни силы, ни власти, выслушает мое предостережение – и окажется слишком слабым, глупым и юным, чтобы последовать ему. Услышит мой план – и будет не в силах выполнить. Какой невероятной милостью является твое внимание! Без тебя я поделился бы своим знанием с морскими птицами или ползущим льдом. С тем же успехом я мог бы говорить с ними!

Гален ощутил ярость, словно желчь в горле.

– Я здесь. Я могу что-то сделать.

– Правда? А страж не говорил тебе, почему он не придет? Нет? Ты знаешь, какая сила приказала ему не отвечать мне? И тебе никогда не рассказывали, где спрятан серебряный ключ, да?

Юноша попытался ответить с достоинством, но почувствовал, как горит лицо.

– Он… не много мне рассказывал…

– Твоя гордость уязвлена, не так ли, дитя?

Голос из темноты клетки сделался ласковее. В нем послышалась нотка доброты. Однако окровавленная рука по-прежнему сжимала цепь.

– Как будто он не доверяет мне или вроде того.

– Тебе еще нет двадцати четырех лет, и ты еще не совершеннолетний.

– Я взрослый!

– Достаточно взрослый, чтобы держать серебряный ключ, который может, если его неразумно применить, необратимо уничтожить Землю?

Гален молчал. Снизу налетел холодный ветерок, заставивший его поежиться. Он плотнее завернулся в серый меховой плащ, гадая, из каких мест прилетел ветер и что за странный запах он принес.

Он недоумевал, что это за серебряный ключ и где он спрятан.

Азраил произнес:

– Может, тебе и удастся уговорить своего деда, мой потомок, открыть тебе тайное знание Эвернесса, если ты выкажешь себя благородным, мудрым и достойным. Какое-нибудь серьезное деяние в защиту дома может вызвать его доверие.

Это было так близко к невысказанной тайной надежде Галена, что он не смел проронить ни слова. Только кивнул, удивляясь: неужели его помыслы настолько очевидны?

Юноша вздрогнул от ветра и, почти чувствуя вину, потянул завязки плаща. Он скатал теплую ткань и осторожно протянул сверток в сторону клетки.

– Вот, – произнес он. – Вы, должно быть, замерзли. Фигура в клетке не шелохнулась.

– Ну же! Возьмите! – Гален помахал свернутым плащом в сторону клетки.

– Просунь свой плащ сквозь эти жестокие прутья ко мне, и я отблагодарю тебя сторицей.

Гален колебался.

– Или ты боишься приблизиться на расстояние вытянутой руки?

– Вы и сами могли бы дотянуться, – громко ответил юноша. – В чем дело? Боитесь отпустить цепь? Вы готовы сбросить меня в бездну, но не желаете принять подарок?

Молчание.

– Прекрасно! – воскликнул Гален. – Просто замечательно! Я собирался заключить с вами сделку, чтобы вам пришлось рассказать мне и про послание, и про ваш план, и про то, кто намерен вторгнуться к нам и как его остановить, прежде чем я отдам вам плащ. Но вместо этого я буду хорошим парнем и отдам его просто так. Если же вы не хотите дать шанс своей плоти и крови… Ладно! Ладно, мне и так хорошо!

И он швырнул разматывающийся сверток в клетку.

Плащ соскользнул и упал на окровавленную руку, а концы его хлопали на ветру, повиснув по обе стороны цепи.

– Неудивительно, что никто не пришел облегчить ваши «бесконечные страдания», если вы так себя ведете… – пробурчал Гален.

Почерневшие и испещренные шрамами пальцы медленно разжались, отпуская цепь, и осторожно втянули плащ сквозь прутья внутрь. Азраил останавливался, чтобы высвободить каждый кусочек, когда ткань прокалывала игла или цеплял крюк.

– Спасибо тебе. Я не стал бы продавать мудрость за плащ, какие бы муки холода ни испытывал. Я не изменил себе и за королевство, так чего стоит одежда? Но я искренне благодарю тебя. Я раскрою тебе свои тайны, юноша.

V.

Азраил говорил, и его слова плыли в холодной бескрайней ветреной тьме вокруг. Ночное небо было сверху над ними, ночное небо внизу.

– Ты помнишь, чему тебя учили? Оберон и дети Света не могли поддерживать сторожевой пост в запятнанном и грешном земном мире. Однако они не хотели, чтобы Утренняя Звезда легко завладел всем, дождавшись кончины своих смертных врагов. Но и смертным нельзя было полностью доверить оборону против врага. Некоторые люди, великие воины и рыцари, были опутаны сетями зачарованного сна, их доблесть и чистота сохранялись неизменными, чтобы проходящее время не дало бы преимущества вечному врагу мира. Другие – те, кто хранил серебряный ключ, не имели иного выбора, кроме как стоять на страже против наступления тьмы. Ибо только они могли пробудить Спящих.

– Я знаю. Нам полагается протрубить в рог и разбудить Спящих.

– Ага. Но знаешь ли, какой ценой? Спящие почивают не в этом мире, но в Келебрадоне. Когда Эвернесс разбудит Спящего короля и всех его рыцарей, Келебрадон победоносно спустится из круга Осенних Звезд. Ангелы и светлые альвы на его бастионах будут поднимать бледные знамена и петь хвалы Оберону. Оружие, хранившееся для последней битвы, выкованное в оружейнях небес, выйдет из укрытия и уничтожит слуг тьмы.

Битва грянет столь яростно, что запылают и содрогнутся небо и земля, а после победы Оберон заново создаст мир, основанный на самых прекрасных мечтах человечества – а может быть, на представлениях самого Оберона, – чтобы им правили верные ему люди. Гален кивнул.

– Да. Я слыхал об этом. Нам обещали место в этом новом мире.

– Со слугами Света обращаются лучше, чем со слугами Тьмы. Низшие рабы, которые служат черной башне Ахерона, боятся и ненавидят перспективу победы тьмы так же отчаянно, как и мы. Последняя война означает приговор для тех, кто процветал до нее, – для шпионов, лазутчиков и предателей.

– Вы имеете в виду похитителей облика.

– Я имею в виду похитителей облика. Сэлки. Они коварный народ, и они боятся и ненавидят своего хозяина Утреннюю Звезду не меньше, а то и больше, чем ты. Властитель черного Ахерона перестанет нуждаться в шпионах и сэлки, если тьма победит, а если падет, сэлки будут сожжены светом. Среди народа сэлки один знает об этом, и он обещал нам помочь.

Перебежчик говорил со мной и рассказал, что Ахерон обязательно пошлет в битву на земле своих низших рабов, прежде чем призвать внешних богов или злого серафима, ибо Утренняя Звезда не может знать, где и когда проснутся Спящие в Келебрадоне. Шпион служит в авангарде, брошенном в горнило войны, и обещал сделать так, что передовой отряд падет, если те, кто сторожит в Эвернессе, смогут хотя бы показать, что располагают оружием иного мира. Один вид этого оружия отгонит наиболее слабых рабов Ахерона. Если это получится, предатель клянется ложью и обманом преувеличить все победы Света, отравить своими речами советников Ахерона, лишить их мужества, подготовить отступление и если не победу, то мир.

– Что это за оружие?

– Девять талисманов. Ты что, совсем ничего не знаешь, мальчик?

Гален умолк, стыдясь своего невежества. Он уговаривал себя, что у него нет причин для этого, но все равно сгорал от стыда.

Азраил помолчал минуту и мягко продолжил:

– Чтобы победить девять великих зол, порожденных затонувшим Ахероном, в Каэр Леон из иного мира были принесены семь великих талисманов. Три хранились в Каэр Леоне у его величества Пендрагона; два были посланы его святейшеству Папе в Рим; один отправили императору в неприступный Константинополь, дом цезарей. Все они были могущественны, шесть талисманов памяти, но седьмой и самый могущественный из них был Клаваргент, серебряный ключ. Ни королю, ни священнику, ни императору не доверили серебряный ключ. Он был вручен Эвернессу, там скрыт и позабыт в доме памяти.

Азраил умолк. Гален ждал, не последует ли продолжение.

Затем Гален произнес:

– Ну, короля у нас больше нет… Папа по-прежнему в Риме. Мы не католики, но, наверное, он все равно поможет. И я даже не знаю, что за император имеется в виду. А Константинополь переименовали в Стамбул.

– Мрачные вести. Значит, талисманы рассеяны. Рассеяны, ибо уничтожить их нельзя. И только трем королевам ведомо, где они лежат теперь.

Основатель помолчал. Неуклюжими, медленными движениями он завернулся в плащ Галена.

– Нет императора? Да, мрачные вести.

Снова долгое молчание.

– Ну, а мне-то что делать? – спросил Гален. – Что мне сделать, чтобы найти эти талисманы?

Старший Уэйлок на некоторое время погрузился в глубокое раздумье, словно припоминая давний урок. Затем сказал:

– Смертным не положено ими пользоваться, ибо каждый из них проклят. Вот почему я говорил, что они должны быть показаны, но не применены. Каждый борется с одним из девяти зол, чье нашествие предсказывает морской колокол Виндьямара. Слушай, слушай внимательно и в здании твоей памяти помести каждую из этих вещей в центральный неф, на колонну, постамент или окно, чтобы вспомнить их, когда проснешься. Учти, я не могу повторять дважды.

VI.

Азраил говорил:

– Первый – искусный в ворожбе Могучий некромант. Ни зверь, ни человек, себе Он сердце вырвал сам. Чтоб отогнать сию напасть, Не нужен талисман: Лишь тот, кто меч ему подаст, Во власть его отдан.
Второе зло – гиганты тьмы, Их плоть огонь и лед, И жезл молнии один Погибель им несет. Но возвращается назад Суровый Торов дар. Лишь тот, кому неведом страх, Сей выдержит удар.
И третье зло – князья штормов В мятежной буре крыл. Из них бечевкой и ключом Один стреножен был. Маг Франклин молнию хранить Людской заставил кров, Но гром и ветер грозовых Седлают скакунов. Кольцо нибелунгов без хлопот, Их бешенство смирит. Сумеет взять его лишь тот, Кто от любви бежит.
И зло четвертое – лгуны Смеющиеся – сэлки. Крадут у смертных плоть они, Жестоки их проделки. Лицо их истинное вмиг Откроет жезл Моли, Но правда смертному сулит Пучину слез и боли. Терять всего больнее то, Во что всем сердцем верил, Но для невинного ничто Бесплотные потери.
Пятое – кэлпи табуны, Сочатся гноем раны. Грехом питаются они, Им страшен лук Бельфана. Ни гордый дух, ни сила рук Ни долгое упорство — Сгибает этот мощный лук Смиренных непокорство.
Шестое зло – могучий зверь По имени война. Богами в множество цепей Закована она. Но люди зверя из оков Впускают сами в мир, Победе, дочери его, Готовя сладкий пир. Лишь светозарный Калибурн, Меч праведных, уймет Чудовище, коль вещих рун Достойного найдет. Меч похоронен глубоко И крепко спит, доколь, Восстав во славе ото сна, Не явится король.

VII.

Азраил умолк. Во тьме под ногами завывал ветер, и цепь слегка покачивалась. Гален, старательно сохраняя равновесие и внимательно ловя каждое слово, ждал продолжения, но молчание затягивалось.

Теперь юношу терзало двойное смущение. В конце концов, он и раньше слышал об этих талисманах; он всю жизнь про них знал, но называл их иначе. Семь знаков Виндьямара (как его учили) были начертаны на стенах башни под названием Два Дракона – старейшей части Эвернесского поместья, которую называли сердцем дома. Барельефы в замысловатом готическом стиле изображали нескольких чудищ, людей-тюленей и великанов, каждый из них держал знак, предвещающий их приход: молот, кольцо, жезл, лук, меч. А еще два знака Азраил пока не упомянул: чашу и, разумеется, рог.

Гален и не подозревал, что эти знаки являлись изображением настоящего оружия. Его учили, что они служат иной цели. Он пытался придумать, как бы непринужденно упомянуть, что он знал, о каких талисманах идет речь, дабы показать Азраилу, что он не настолько невежествен. Но это следовало поднести так, чтобы не показаться пустым хвастуном.

– Ну? Это лишь шесть ударов колокола, – заметил юноша. – Пять талисманов. А как насчет чаши? И рога?

– Ни один талисман не может встретить то, что поднимается из моря при семи ударах, кроме самого Титана. А если колокол прозвонит восьмой или последний раз, явится такое, что тебе не по силам. Ты не совладал бы с предназначенными для этого талисманами. Ответь мне, страж, сколько раз прозвонил колокол?

– Он звонил, не переставая.

– Дошло ли до сорока пяти? Это сумма всех зол, о которых предостерегает морской колокол. Это значит, что сам Ахерон, цитадель Утренней Звезды, готовится подняться из неизмеримых глубин.

– Я… Я не знаю. Может быть…

– Или стражи Эвернесса позабыли искусство счета? Это не так сложно, если есть пальцы на руках – для чисел меньше десяти и пальцы на ногах – для ровного счета. Не важно. Какой знак послал страж Виндьямара?

– Я видел черную чайку, держащую светильник эльфов.

– Это моя птица, мною пойманная и прирученная, и этот фонарь могло создать лишь мое искусство – в знак того, что она прилетела именно от меня. Разве ты не видишь, что мой знак пришел не из Виндьямара? Страж Виндьямара прислал бы тебе сон-предостережение, и Нимуэ подняла бы из чрева волн знак, какой талисман готовить: меч или кольцо, жезл или чашу, в соответствии с тем, какую форму примет нападение – войны или ветра, обмана или смерти. Какой знак показали тебе? Или ты не страж Эвернесса? Или ты не смотрел?

Младший Уэйлок едва не умирал от стыда. Больше всего в жизни ему хотелось, чтобы из всех людей на свете хорошо думал о нем именно Азраил де Грэй, основатель его рода, дома и ордена.

Дедушка говорил ему, что должен быть знак из Виндьямара, где в хрустальной гавани хранится морской колокол. А он решил, будто черная чайка и есть знак, и приперся сюда, чтобы услышать от самого основателя, что дедушка был прав.

Но затем смущение превратилось в ужас.

– Знак? Знака не было.

– А-а. Значит, Виндьямар захвачен врагом. – Очень холодный тон, которым это было произнесено, и блеск в глазах Азраила Галену не понравились. – Есть чему ужаснуться. Стражи Виндьямара не могли не послать знак, от которого столько зависит. Только предательство могло помешать им. Только у врага достаточно сил, чтобы побороть их стойкость. Значит, трех королев схватили и увезли. В Настронд, в ужасный Настроил, к берегам, сложенным из костей убийц…

Холодный голос угас в молчании…

– И… и… что мне делать? Азраил склонил свою гордую голову.

– Нечего делать. Дело проиграно. Возвращайся домой и готовься погибнуть достойно. Самоубийство благороднее, чем пыточные ямы Ахерона.

– Должно быть что-то, что мы еще можем сделать!

– Лишь талисманы могут напугать авангард тьмы. Если передовой отряд победит, останется только разбудить Спящих и призвать на землю конец времен. Ты знаешь, где хранятся талисманы иного мира?

– Н-нет.

– И я не знаю.

– А кто знает?

– Три королевы Виндьямара. Но раз они не послали знак, призывающий тебя к войне, их можно считать захваченными или убитыми.

Гален долго стоял на цепи, глядя вниз между своих ступней. Головокружительная бескрайняя пустота, темнее полуночи, бесконечно проваливалась под его взглядом.

Но она не казалась темнее или глубже, чем бездна у него внутри. Слова основателя эхом отдавались у него в мозгу: «захвачены или убиты»…

Вдруг младший Уэйлок поднял глаза.

– Если их схватили, куда их увезли? – Он выпрямился, голос его был чист и резок. – Если они в плену, кто их охраняет? Где?

Азраил негромко произнес:

– Ага. Теперь я слышу речь не мальчика, но мужа.

VIII.

Азраил заговорил негромко и мрачно, и Галену пришлось наклониться ближе, чтобы расслышать его:

– Немногие знают, где лежит Настронд, что служит гаванью и местом встречи ужасного народа сэлки, но мне ведомо это скрытое место. Они могут унести трех пленных королев в затонувший и лишенный солнца Ахерон, или на замерзшие северные шхеры в Хизер-Блезер, или в башни без окон на унылых плоскогорьях Ухнумана на дальней стороне Луны – но сначала тюлениды волокут всех без исключения пленников на берег Настронда. Ибо так они проходят тайными путями в миры по ту сторону лунной сферы, в запретную верхнюю ночь, куда люди не могут попасть даже во сне. И ради этого сэлки обязаны угождать кровожадным нечеловеческим богам, охраняющим края, в которые никто в здравом уме соваться не смеет. Они подкупают богов, дабы те закрывали глаза на незаконные перемещения. Каждый пленник подготовлен – опутан песней, словно гусеница шелком, и эта песня сэлки, пусть и исполненная ужаса, своими звуками заглушает пение того, что обитает по ту сторону стоячих звезд. Говорят, что из тех, кто слышал нечеловеческую музыку потусторонних краев, лишь сновидец Куран сумел очнуться от сна, сохранив рассудок. И даже ему не позволили возвратиться в свое тело на земле, и его тело умерло. Но ему была дарована в королевское владение вневременная и несокрушимая цитадель Келефес в облаках над внутренним морем – одновременно и в утешение, и в награду за беспримерную храбрость и стойкость его души и разума.

И мне не доставляет удовольствия рассказывать, откуда я это знаю, поскольку дело я имел с существом не вполне человеческим и заключал с ним страшные сделки. А пришло оно ко мне, потому что я увидел в темноте одну вещь.

Я видел то, что неведомо больше никому, будь то люди бодрствующие, окутанные сновидениями или перешедшие в великие сновидения истинной смерти. Ибо злоба тюремщиков Тириона подвесила мою маленькую клетку на гораздо более длинную цепь, чем у остальных, и на рассвете я гораздо ближе к пылающему дыханию солнца, когда оно поднимается снизу, а в сумерки гораздо дальше отодвинут от его тепла и гораздо глубже погружен в холодную бездну под нами.

Благодаря этому заливы за краем мира открываются мне шире, чем другим. Я вижу дальше, чем мои собратья-заключенные, и дальше, сдается мне, чем астрономы, робко выглядывающие со своими телескопами и зеркалами из-за кромки над нами. Они слишком близко к солнцу, чтобы как следует видеть во мраке. В темном одиночестве взрастает темная мудрость. Ибо я видел, откуда приходят черные корабли.

Надо ли мне рассказывать вам о черных кораблях, молодой человек? В разное время они посетили каждый порт в стране сновидений: верные Моммуру хрустально-облачные гавани, управляемые эльфами, рядом с океанами света; порты из кирпича и дерева, населенные теми, кого мы признали бы за людей; и громадные укрепленные железные мысы Нидвеллира над океанами кипящего камня – на протяжении всех циклов и эонов записанного времени они страшились черных кораблей и никогда не знали, с какой стороны света или с какого уровня сновидений они пожалуют. Но я знаю. Они приходят не с Земли, а из-за ее пределов.

Раз, и два, и три видел я их: чудовищно огромные, идут они под парусами вверх из бездны, невесомые, как грозовые облака. Обросшую льдом громаду парусов надувают безымянные ветра дальних глубин. Когда они поднимаются, фонари на них горят блуждающими огоньками болотного газа или тем сиянием, которое носят на хвосте светляки. Через заливы ночного воздуха я иногда слышал одинокие воющие голоса, распевающие гимны тьме и боли – пеаны радости, какую находят в страданиях другого. И это доносящееся с кораблей пение перемежалось зловещим лающим смехом, резкими командами, щелканьем бичей и воплями муки. И ни в одном из этих голосов не было ничего человеческого.

Когда бы ни поднялся корабль, на определенном расстоянии от кромки мира все огни на нем мгновенно гаснут, а все певцы умолкают. Бесшумнее мотылька плывет судно по тщательно выверенному курсу, проложенному так, чтобы спускаться только по самой темной части ночного неба, вдали от созвездий, дабы громада корабля не заслонила ни одну звезду, предупредив тем самым гарнизон Тириона о своем появлении.

Однажды, осмелев от безнадежности и отчаяния, при виде поднимающегося черного корабля я принялся распевать услышанные ранее грубые гимны. Я не умолк, когда корабль погасил все огни, но орал еще громче, выкрикивая богохульства вверх, в сторону моих почивающих тюремщиков.

Черный корабль убрал паруса и лег в дрейф, не зажигая огней, от южной оконечности Ориона, мимо Ригеля, который тогда стоял вровень с горизонтом. Спустили лоцманский бот, и темные горбатые фигуры склонились над заглушёнными веслами и погнали лодку через сумрачный воздух ко мне.

Лоцманский ботик подплыл туда, где в пустоте висела моя клетка, и я увидел на корме человеческую фигуру без лица. Между кружевным шейным платком и треуголкой виднелись нос и усы, как у кошки, и большие темные и влажные глаза – веселые глаза зверя, полные жестокости и смеха. Шкура у него была черная и лоснящаяся. И когда он заговорил, обнажились острые клыки, белые и чистые, как у лисицы. Его теплое дыхание пахло сырой рыбой.

Он поднял руку в приветствии, и из кружевного рукава его роскошного морского камзола высунулась когтистая лапа, покрытая шерстью с тыльной стороны. Ладонь была бледная, с черными перепонками между фалангами пальцев.

Фыркая от смеха, наблюдал он жестокую пытку моего заключения и даже потрогал зазубренные крючья, украшающие эти прутья.

«Видать, народ наверху рыбачит, – заметил он. – Они оставили тебя висеть тут приманкой для левиафанов, что ворочаются в безымянных океанах, куда впадают эти ледяные воды. Но, по-моему, ты слишком маленький кусочек, чтобы заставить их проглотить столько крючков. Ха! Или ты по дружбе обещал тамошним рыбарям пищать и верещать, пока мы готовим свой милый сюрприз, обходя их незамысловатую оборону? Ты должен быть осторожен, мой тощий кусочек мяса, а то добрые люди, которые поместили тебя сюда, лишатся возможности ловить на живую приманку».

Я насмешливо посоветовал ему не рисковать и не бросаться угрозами. Он расхохотался и принялся описывать, каким пыткам он подверг бы меня, и наклонился к прутьям со своей саблей. Оружие оказалось в пределах моей досягаемости.

Следующая лодка с корабля принесла офицера рангом повыше и сохраняла почтительное расстояние, пока они со мной торговались. Не стану утомлять тебя рассказом о том, какие клятвы были принесены в ту ночь и к каким ужасным силам они обращались. Но я признаюсь, что получил очень много тайной информации, которая может принести огромную пользу моему делу, имей я возможность открыть все своему племени. Морской народ оставил мне саблю и тюленью шкуру моего первого собеседника, да и не посмели они подойти достаточно близко, чтобы снять его тело с прутьев клетки. Я неплохо питался почти месяц.

Гален слушал и разглядывал теперь кровавые пятна на прутьях клетки с новым ужасом.

А затем Азраил негромко велел ему:

– Подойди ближе.

IX.

Гален понимал, что мог в тот же миг повернуться, уйти и оказаться далеко от заключенного в клетке человека, вернуться к дедушке и больше не иметь ничего общего с этими темными делами. Но если он даже не попытается вызволить трех королев Виндьямара, если ничего не сделает, как сможет он стать достойным стражем?

Юноша наклонился ближе. Окровавленная рука Азраила протянулась и вцепилась ему в плечо. Гален поразился, какие это холодные и сильные пальцы. Ледяная длань протащила его вниз, пока лицо мальчика едва не коснулось шипов на прутьях. Юный маг в ужасе уставился на шипы и крючья в нескольких дюймах от своих глаз.

Азраил прошептал:

– Предатель – сам тюлений царь. Его тайное имя Мананнан. Его эмиссар и посредник Дилан Ньёрдинг, ты узнаешь его по приметам, которые я тебе опишу. Они не посмеют причинить вред королевам древнего Виндьямара. Тюлений царь отдаст тебе трех королев. У них ты узнаешь местонахождение талисманов. Ты прикинешься сэлки с помощью темного искусства, которому я научился. Вот тебе шкура, натяни ее на себя: теперь ты станешь сэлки…

ГЛАВА 6. ПЕСНЬ СЭЛКИ.

I.

Гален продолжал рассказ:

– Основатель разъяснил мне, как найти берег Настроила. Тюленья шкура лежала у него в клетке, и он протянул ее мне, сказав, что отдает ее в обмен на плащ. Мне пришлось подобраться к самой клетке, прежде чем он передал мне шкуру через прутья. С ее помощью мне предстояло обрести способность прикидываться сэлки, чтоб подобраться к ним незамеченным. Азраил сказал, что к его клетке приходил советник и заместитель тюленьего царя. Он описал большого белого тюленя в пятнистой шкуре. В человеческом обличье тюлень предстает седовласым стариком, борода у которого тоже с проседью, «соль с перцем». Одевается он в зеленое и серое и носит на пальце серебряное кольцо с лунным камнем. Зовут этого сэлки Дилан, сын Нерея из дома Ньёрда. Существуют три племени сэлки: из колдовского города Ис, из Атлантиды и из Кантриф Гвилодд… Ладно. Для тебя это не важно… Я спросил, как я докажу Дилану, что явился от Азраила, что это не ловушка? Азраил обещал доверить мне тайну своей жизни, нечто, чему он научился у некроманта, с которым его познакомили сэлки. А затем он вытащил из-за пазухи – словно из самой грудной клетки, но при этом не вскрикнул и не поморщился – маленький хрустальный шарик, внутри которого сиял свет, похожий на цветок, который мерцал и пульсировал. Размером он был с детский мраморный шарик. Основатель велел мне его беречь и иметь при себе, когда прибуду к Дилану. Связной поймет, что это такое, и данное обстоятельство обеспечит успех делу, которому Азраил посвятил себя. С моей помощью Дилан позаботится, чтобы несправедливо заключенные были освобождены и те, кто должен вернуться на Землю, вернулись. Таковы были его слова.

Венди, слушавшая рассказ с огромным интересом, нетерпеливо зашелестела простынями.

– Но почему ты ему поверил? Я думала, сэлки – ваши враги! Плохие парни.

– Это правда. Но, в конце концов, один из трех князей бури работает на нас, так почему бы и не сэлки?

– Сам додумался?

– Нет, честно говоря, это он мне сказал. Азраил.

– Я бы задала ему гораздо больше вопросов относительно этого Дилана. Поинтересовалась бы, кто предал Виндьямар… Как мне нравится это название! Ну? Разве ты ничего такого у него не выяснил?

– Ну, я пытался, но как только он передал мне сияющий мраморный шарик, то сразу словно заснул, рухнул на пол клетки. К тому же он сказал, что приближается рассвет и я должен отправляться немедля. Мне пришлось прыгать.

– С края мира?

– С края мира.

– И?.. – подтолкнула Венди.

– Что? – заморгал Га лен.

– И почему ты не сказал ему «нет»?

– Ну, не сказал, потому что… я хотел показать себя. А он был без сознания.

– Прыжки с края мира вряд ли полезны для здоровья. Неудивительно, что теперь ты призрак!

– Все было по-другому!

Венди вскинула бровь с выражением чрезвычайного недоверия. (Она тренировала этот взгляд перед зеркалом: так Вивьен Ли в «Унесенных ветром» смотрела на солдата армии северян перед тем, как его пристрелить. Это была одна из любимых гримас Венди.).

– Что ж, полагаю, ты исключительно юн и доверчив. Ой, не делай такое лицо – можно подумать, ты лягушку проглотил!

– Не глотал я лягушек… в смысле, ничего подобного я не делаю. – Гален покраснел как рак.

Он заметил, как хороша Венди в лунном свете, и ему больно было думать, что она старше него, тем более что вела она себя как младшая.

– Ты выглядишь именно так! – твердо заявила Венди, подкрепив слова кивком.

– Как?

– Словно у тебя совесть нечиста. Для начала, почему этот парень оказался в клетке? Потому что ему стоит доверять или потому что… Погоди, Ему нельзя доверять?

– Он сказал, что знает, как мне выжить при падении! Ну, и он основатель моего ордена, и моего рода, и…

– И если бы он велел тебе спрыгнуть с моста, ты бы его послушался? Ой, погоди, – поправила она себя с важным видом, – тебе же не надо отвечать именно на этот вопрос, верно?

– Черные корабли плавают! Сэлки знают секрет.

– Правда? – Теперь Венди села на кровати. – Когда-то я умела летать. Хотелось бы вспомнить, как это делается. В чем же секрет?

– Если окунуть судно в кровь и желчь тринадцати юных эльфиек, убитых одним ударом серебряного ножа, можно…

– Блин. Круто.

– В смысле, это заклинание.

– Круто. Блин.

– Понимаешь, основатель – настоящий волшебник!

– И первым делом он наколдовал, чтобы ты перестал различать, что такое «хорошо» и что такое «плохо», так?

– О чем ты?

– Магия! Все это очень весело, пока кто-нибудь себе глаз не выколет, как говорит моя мама. Ты начинаешь считать невероятные вещи абсолютно нормальными и недоумеваешь, что это все на тебя пялятся. Это как когда видишь слишком много убийств по телевизору и начинаешь думать, что убийство – это нормально. Мой папа убивает убийц. Твой волшебник просил тебя убивать фей?

– Красный рыцарь напал на меня первым! – возмутился юноша. – В смысле, нет. Я не убивал никаких… гм… фей.

– Тебе повезло!

– Нужды не было. У Азраила уже имелась бутылка крови и мозговой жидкости от…

– Пожалуйста. Выразить не могу, как мне не хочется слышать окончания этой фразы.

– Ладно. Основатель сказал мне, что он вымачивал плащ в крови достаточно долго и если я его надену…

– Круто. Ты полностью закутываешься в окровавленный плащ.

– Но ради доброго дела! Ну, типа того. Я думал, что спасаю трех королев Виндьямара!

– Он велел тебе напялить эту кровавую штуку и спрыгнуть с края мира. И ты поверил ему.

– Дедушка тоже волшебник! Мы все волшебники.

– И если бы дедушка велел тебе утереть лицо кровавой простыней и спрыгнуть с края мира, ты бы тоже послушался?

– Я всегда дедушку слушаюсь! Ну, как правило. Там была чрезвычайная ситуация, и мне надо было показать ему, что я знаю, что делаю, и…

– На самом деле? – весело спросила Венди.

– Что «на самом деле»?

– Ты знал, что делаешь?

– Ну, нет… Но основатель мне помогал.

Венди оставила эту реплику без комментария, хотя поджала алые губки с выражением девчачьего скептицизма. Она подалась вперед, приподняла подбородок, дабы иметь возможность взглянуть на своего призрачного посетителя снизу вверх сквозь путаницу черных кудрей, и вздернула бровь.

Под ее испытующим взглядом Гален повертел свое сияющее копье, пожал плечами и произнес:

– Ну, может, идея была и не самая хорошая, но иногда приходится действовать на удачу и прыгать.

– Ты прыгнул?

– Прыгнул.

II.

Гален падал сквозь незнакомые небеса и звездные системы, мимо проносились все знаки зодиака, а земные скалы слились в неясное пятно высоко за спиной. Час за часом, стремительно падая вниз, он наблюдал, как рассыпанные по бокам и под ногами созвездия становятся все четче, наполняются глубиной и оттенками за счет невидимых с родной планеты звезд: Рак теперь выглядел крабом с ногами и клешнями и похожими на хлысты усами; ясно различались мерцающие звездным светом борода и суровые глаза Ориона-охотника; Большой Пес оказался волкодавом, поджарым и рычащим, а Малый Пес – веселым колли.

Однако вскоре даже зимние созвездия остались позади, и Гален очутился среди неведомых людям светил, где разворачивались картины странные, словно не поддающиеся расшифровке иероглифы на древних ацтекских пирамидах. Здесь были задумчивые фигуры в капюшонах, проекции заляпанных комками грязи зиккуратов и развалин, морские чудовища со множеством щупалец, паукообразные твари, насекомые королевы, пожирающие своих возлюбленных, сциллоногие матриархи с отверстым лоном и кровавым последом, пожираемым их собственным чудовищным потомством.

Гален защелкнул застежки тюленьей шкуры, и его ноги мгновенно стали сильными плавниками, а руки – лапами. Потом он дернул носом и увидел качающиеся перед глазами длинные вибриссы.

Он в восторге принялся бултыхаться и плескаться в окружающем океане ночи, который каким-то образом сделался темным и соленым, иссеченным несущимися наперерез друг другу волнами. Он обнаружил, что может теперь скакать, нырять и мчаться сквозь пенящуюся воду с головокружительной скоростью.

Некоторое время он потренировался, стремясь усовершенствовать свою маскировку, и испытал звериную радость и детский восторг от новообретенного умения плавать.

Как можно находиться в океане и при этом по-прежнему падать, словно кругом воздух, он так и не понял, но принял данное противоречие с логикой сновидца.

А моря вокруг него по мере падения истончались. И вот уже внизу остались только одно или два созвездия, а за ними темнота, где проплывали неясные огромные формы и грузно ворочались чудовищные необъятные твари.

Слева Гален снова увидел серые крутые лики земных скал и у их подножия на маленькой полоске земли, прежде чем оборваться в беззвездную тьму безымянных океанов нижнего неба, – берег, где швартовались высокие корабли.

Он изо всех сил поплыл туда, разгребая тугие волны. Перед ним высокими утесами вставали корни земли. По обе стороны покоились на якоре флотилии черных кораблей, ряды широких черных парусов, убранных на время стоянки. Дюны под его тюленьим брюхом состояли из бледно-желтого песка, перемешанного с острыми осколками костей, россыпью зубов, там и сям виднелись фрагменты кисти или скалилась округлость черепа. В сумраке казалось, будто кости сложены в кучки и выстроены ветром в ряды, а между ними залегли глубокие темные тени.

Гален с помощью плавников вытянул тело на берег, и стоило ему это проделать, как море за спиной исчезло. Полоска дюн теперь была козырьком перед длинным обрывом во тьму. И уже не осталось возможности уплыть вверх навстречу приливам ночи, чтобы вернуться в верхний мир. Покинуть этот берег – значит немедленно кануть в преисподнюю. Он оказался в ловушке.

Когда глаза привыкли к сумраку, юный маг разглядел у основания гигантского скального выступа трех связанных коронованных женщин в белых, черных и красных одеяниях: руки прикручены к щиколоткам, цепи железных ошейников захлестнуты вокруг колен.

Здесь были и другие, не принадлежащие человеческой расе. В черной тени дюн, как он видел теперь, горбились мохнатые округлые тела. Так могли бы выглядеть жирные люди с кошачьими мордами и обрубками вместо рук и ног.

Это были сэлки. Они лежали, как и он, на брюхе, а если двигались, то мучительно и неуклюже переваливались по песку с боку на бок. Некоторые – немногие – размером не отличались от него, прочие же оказались гигантскими быками, чье глубокое дыхание напоминало свист ветра в подземных пещерах.

Но они не просто дышали. Во мраке, лежа среди бессчетных перемолотых человеческих костей, сэлки распевали:

В тиши глубин мы клича ждем, Чтоб плоть живую снова рвать; Нас ничему не удержать, Когда во мраке канет все.
Конец голодной полосе! Их жизнь и облик мы возьмем, Их жен насильно заберем, Когда во мраке канет все.
Среди людей во всей красе, Лицом – как ты, но зверь умом, Вдруг обернется друг врагом, Когда во мраке канет все.

Гален слушал с растущим беспокойством. Неуклюже горбясь, он пополз было по песку к пленницам, затем остановился, заметив, что на него направлен блеск множества темных глаз с тупых концов массивных тюленьих тел.

Он едва не сомлел от облегчения, заметив рядом гигантского пятнистого альбиноса. Когда огромный тюлень повернулся к нему, его звериная голова украдкой откинулась назад и из небольшого отверстия на шее выглянула человеческая. Волосы у человека были седые, а борода – «соль с перцем».

Правая лапа тюленя внезапно обмякла, из щелки на брюхе появилась человеческая рука и незаметным движением нетерпеливо поманила его.

На руке Гален заметил серебряное кольцо с геммой из лунного камня – символ дома Ньёрда.

Стараясь не потревожить тюленью личину, юноша осторожно выпростал руку из-под плаща. В высунувшейся из-под круглого пуза ладони был зажат мраморный шарик. Гонец плотно стискивал кулак, опасаясь пропустить меж пальцев хоть малейший лучик серебряного света, чтоб не сверкнул в темноте.

Внезапно громким и радостным крещендо грянул припев:

Восстанет древний Ахерон Увлечь людишек к их судьбе. Слепых твердынь ужасен стон, Предвечный мрак объем лет все!
Что им беда, отрада нам, Мы уничтожим солнца свет. Ослепнут люди навсегда. Предвечный мрак изгладит все!

Гигантская туша Дилана встала на дыбы, вскинула повыше тюленье рыло и пропела звонко и весело:

Вот маловерный дурачок, Он нас хотел перехитрить. Его раскроем как стручок, Чтоб мрак не смог его укрыть! Как нам проныру проучить, Что в гости к нам посмел заплыть?

Трио высоких, чистых голосов вступило в хор, и тут Гален заметил, что связанные женские фигуры как-то странно корчатся и извиваются. Руки и ноги у них обвисли, волосы и лица смялись и отвалились – из широких щелей в королевских горлах выглядывали черные мохнатые улыбающиеся тюленьи рожи. Актеры выбрались из своих костюмов – пустые одежды из белой кожи, свисающие с тюленьих лап, складками опали на песок.

Кожа трех красивых женщин была содрана с их трупов, догадался Гален, а души, вероятно, уже погружены на черный корабль и отправлены вниз, в Ахерон.

Передразнивая три царственных голоса, тюлени запели:

Мы плоть на шкурку запасем, А дух отправим в Ахерон. Приимет косточки Настронд, И мрак пожрет его совсем!

Гален скинул плащ сэлки и вскочил на ноги. Но Дилан схватил его за запястье той руки, в которой была зажата драгоценная огненная жемчужина. У человеческого лица Дилана остались острые, как у лисицы, зубы. Он наклонился, и челюсти сомкнулись на Галеновом запястье. Но юноша обнаружил, что снова облачен в доспехи и копье по-прежнему у него в руке. Зубы Дилана ударились об наручь, и сэлки отшатнулся, взвыв от боли. В следующее мгновение ему пришлось спешно уклониться и отпрянуть, дабы избежать удара звездного копья.

Все оказалось ловушкой. Азраил не мог бы так обмануться. Среди сэлки не нашлось предателя – предателем был сам Азраил, который завел сюда Галена.

Здесь копье сияло ярче, чем Галену снилось когда-либо раньше. Тюлени помельче пугались его сияния и неуклюже ковыляли прочь, вопя от боли. Но более крупные напирали, даже когда свет обжигал им лапы и морды. Щурясь, подрагивая усами от ярости, громадные сэлки смыкали кольцо вокруг Галена.

Юный маг, напрягая все силы, вновь и вновь разил острыми четкими отработанными ударами. Один тюленид лежал мертвым на песке, другой истекал кровью.

Сейчас младший Уэйлок молча благословлял своего дедушку, который ежедневно заставлял его по многу часов упражняться с оружием, на взгляд внука бесполезным и безнадежно устаревшим. В результате блоки, контрудары и смертельные выпады получались легко, как на тренировке.

Возможно, потому, что он подумал о дедушке, Гален в то же мгновение увидел его в отдалении, прикованного за шею на борту одного из вытащенных на пляж черных кораблей. Отчаянными жестами дед показывал внуку, чтобы тот обернулся. Тот, подозревая уловку, сосредоточился на округлых фигурах, вздымающихся перед ним.

Внезапно позади раздался смех, и произошло какое-то движение. Гален повернулся и нанес неловкий удар.

Огромный чудовищный тюлень, размером больше вагона, бросился на него со спины. Галеново копье вонзилось великану в кошачью морду, но выбило только струйку крови – тварь оказалась слишком велика для эффективного удара. Великан прокатился через противника, выбив из него дыхание, и превратился в человека. Он поставил ногу юноше на горло.

Раздался голос, подобный рокоту морских волн:

– Привет, лягушонок, жалкий маленький шпион! Не из тех ли ты, что караулят Эвернесс, а? Вы припадаете к земле, словно жабы, опасливо выглядывая из-за своей распрекрасной высокой дамбы, чтоб с ужасом взирать на наше широкое, черное, соленое море. Хо-хо. А теперь ты заглянул так далеко, так далеко, и увидишь ты свою смерть. Как бы мне хотелось освежевать тебя, сделать из твоей кожи красивый плащик и разгуливать в нем на человеческих ногах там, наверху, где, говорят, солнце светит! Но нет, нет, другой, а не я, будет носить твою красивую шкурку!

Гигантский оборотень без усилия поднял Галена и держал его одной рукой за запястье, ноги юноши брыкались высоко над костлявым песком. Гален мог достать его копьем, но достойный удар можно нанести только двумя руками, так что здоровенный тюлень лишь улыбался, когда свет наконечника жалил его.

Шагами величиной с фатом гигант направился по пляжу в сторону берега тьмы и длинного обрыва во мрак. Прочие тюлени лаяли, смеялись и вопили от восторга при виде этого.

Гален брыкался и извивался, но он был как маленький ребенок в руках высокого сильного мужчины. Тюленид хихикал, прищелкивал языком при виде столь отчаянной борьбы и жизнерадостно рокотал:

– Да не мучайся так! Проживу я без твоей белой шкурки на плащик! Хей-хо! У меня в гардеробе уже висит дюжина кавалеров из Виндьямара, и еще стражников, которых я заарканил, и девчонок, которых я удавил, и спящих младенцев, которых я вынул из колыбелей. Красивый город этот Виндьямар, словно синий цветок по волнам плывет, а Сапфировые башни такие гордые и высокие! Но есть и изнанка, темнота под его броней. Чародей дал нам пароль, открывающий нижние ворота. Мы убили стражей, присвоили их личины и отправились к ним домой, взяли их жен и отвели вниз по ступенями, где ждали в море остальные наши парни. А потом, понимаешь, был бал, и собралась вся знать. Но стражники, которым полагалось его охранять, к этому моменту уже все были наши. Только когда накрыли пиршественный стол и они увидели своих детей, разодетых в пух и прах и поданных в собственном соку с гарниром из риса, – только тогда они смекнули, что что-то не так, и догадались, почему плотно заперты двери. Скрипачи играли громко, заглушая вопли, а мы смеялись и пели. Те, кто слушал снаружи, сказали: «Да уж! Как весело проводит время знать на своем празднике! » После этого пригласить горожан во дворец, чтобы посмотреть на трех королев, было проще, чем глаз выколоть. И какими надутыми и гордыми они пришли туда! Они драили туфли, расчесывали парики и, только оказавшись в тронном зале, увидели царственных дам в роскошных одеждах распятыми на стене за тронами. Некромант, старый пожиратель падали, что вечно крадется поблизости, вытягивал их души, словно старые зубы, прямо из мягких женственных животов и упаковывал в кедровую шкатулку, дабы отправить вниз в Ахерон-Под-Морем… А я?! Мне тоже пришлось одеться и изображать верховного капитана колокола с серебряной цепью и посохом из слоновой кости. Мне пришлось звонить в колокол. Чародей велел нам это сделать – долго и громко звонить в великий колокол, чтобы разбудить вас. Но тогда мы привязали к билу несколько самых беспокойных девчонок, герцогинь и юных графинь, и крушили им кости, когда они ударялись о стенки колокола. Когда вся внутренняя часть волшебного колокола была залита девственной кровью, осквернена и запятнана, его магия испортилась, морской колокол треснул надвое и утонул. Где теперь твои прекрасные колокола и предупреждения, а, страж? Посмотри, как ты умираешь.

Гигант наклонился над краем песка, свесив добычу над беспокойной тьмой бездны.

Гален слышал дедушкин голос:

– Отпусти жемчужину! Не падай!

Юный Уэйлок не хотел, чтобы его снова перехитрили. Он не слушал существо, что прикидывалось дедушкой. В то самое мгновение, когда великан вытянул руку и собрался разжать пальцы, Гален одной рукой поднял копье и вонзил его в запястье держащей его громадной руки.

Без звука, все еще сжимая жемчужину, он упал.

III.

Некоторое время Гален приходил в себя и гадал, лучше умереть или сойти с ума, чтобы его душу пожрали безымянные ужасы, которые ворочаются внизу, на пороге ведомого людям мира.

Затем позади возник свет, и он ощутил на щеке теплое и ласковое дыхание, пахнущее весной. Развернувшись в воздухе, он увидел стройную изящную фигурку сон-лошадки и ее лицо, похожее на оленье. Она была окружена сиянием собственного света.

Ты забыл, любимый, что я обещала прикрывать твою спину. Хотя я и не могла отнести тебя в безымянные края по ту сторону благого Тириона, я не говорила, что не сумею вынести тебя оттуда! – пропела она. – Сколько же благословений собрано для человека, а он о них так стремительно забывает! Милый мой, что ты делаешь в этом темном месте, падая в глубочайший мрак, откуда даже я не смогу тебя вытащить? Садись! И я полечу со скоростью грезы обратно – туда, где лежит твоя жизнь.

IV.

– А потом я очутился здесь, – сказал Гален.

V.

Венди спросила:

– Но почему ты пришел ко мне? Она сказала, что отнесет тебя обратно туда, где твоя жизнь, а я определенно не прячу ее под подушкой, не так ли? Кроме того, чего хотят добиться тюлени? Они ведь не собирались убивать тебя, правда?

Гален ответил:

– Шестьдесят восьмой страж Пенте Уэйлок написал сочинение, где доказывал, что состояние, называемое безумием, является различными формами попыток сэлки пожрать человеческие души, опустошить их изнутри, так сказать, и ходить в них по земле. Но они не в состоянии приспособиться к ограничениям реальности и продолжают видеть вещи, которых другие люди не видят. Поэтому мы считаем их безумными.

– Ну, и что теперь?

– Гм… В каком смысле? Делать больше нечего. Время вышло.

– Хорошо. Но что мы можем сделать сейчас? Если народ морского колокола истреблен, их королев больше нет – значит, аварийная сигнализация больше не работает, так? Твари могут проникнуть в мир справа и слева, верно?

Гален печально покачал головой.

– По-моему, ты не понимаешь, что это значит. Я видел, как сэлки собираются во всей мощи. Виндьямар пал, три благие королевы убиты, их души забрали, вероятно, в Ахерон. Единственное, что осталось сделать, это протрубить в рог. Протрубить в рог и разбудить Спящих. Это будет последняя битва. Конец мира. Моя семья выполнит свою миссию. Нам было приказано стеречь границы между явным и сонным миром. И мы стерегли. Годы шли и шли, а мы стерегли. Все позабыли о нас, а мы стерегли. Теперь враги, от которых мы стерегли мир, пришли. Пора трубить в рог. Делать больше нечего. Час последней битвы настал.

Венди ничего не сказала, но смотрела на него, склонив голову набок.

– Понимаешь, – пробормотал он, – наша семья призвана подать последний сигнал, как меня учили в детстве. Я полагаю, что все это правда. Ужасные духи поднимутся из бездны и попытаются захватить Землю. Чтобы победить их, мы должны призвать сверхъестественных воинов Света. Но они могут уничтожить Землю во славе своего появления. Нам обещали. Давным-давно нам было обещано и скреплено страшными клятвами, что нам будет дарован новый и совершенный мир, новая родина – если нашей родине придет конец из-за чуждых сил, выпущенных на волю во время последней битвы. Это будет земля мира, сад восторга, совершенный и чистый. Но мне кажется, что если до этого дойдет, я предпочел бы мой старый грешный мир тому, новому. Я знаю теперь, на пороге тысячелетия, когда наша долгая служба почти окончена, что меня должна переполнять искренняя радость. Но я лишь напуган. Я еще молод. Я даже, кажется, не хочу искать последний рог. Но, полагаю, мне придется. Голос его был спокоен и мрачен.

– Ты способен уничтожить мир? Он ответил ей:

– Тебе надо найти моего дедушку и попросить его об этом.

VI.

Венди моргнула. Затем фыркнула и пожала плечами:

– Ой, не дури! Мы не можем позволить миру сгинуть. У тебя такой мрачный вид, когда ты это говоришь! Итак, что мы можем сделать? Я хочу сказать, как сразиться с плохими парнями самостоятельно, не поднимая этих спящих ребят, кто бы они ни были?

– Смертным врагов не одолеть, – неуверенно произнес Гален. – Кроме того, нам не так приказывали. В смысле…

– А может, найти эти талисманы?

– Найти талисманы?

– Конечно! Штуки, про которые рассказывал Азраил: жезл Моли, и волшебное кольцо, и меч, и прочие вещи. Мьёлльнир, лук и стрелы Бельфана. Предметы, которые побеждают тьму! В конце концов, зачем Азраилу выдумывать про них, какой смысл? Стало быть, нам надо их отыскать. Мы не можем просто торчать тут, разинув рот, как рыба на песке!

Гален, который как раз и стоял, отвесив челюсть, тут же закрыл рот.

– Моей семье положено лишь сторожить стену. Азраил сказал, что нам запрещено пользоваться этим оружием.

– Ну и что?! Может, он врет! Твари перебрались через стену! Что дальше?

– Полагаю, единственный, кто знает, где могут находиться талисманы, это дедушка. Он и раньше советовался во сне с королевами Виндьямара. Дед должен быть в доме. И инструменты нашего искусства тоже в нем. Там должен быть планетарий, построенный шестьдесят шестым стражем Архимедом Уэйлоком, где можно определить местонахождение сонных тварей, прошедших сквозь мглу. – Гален впервые заговорил четко и уверенно, словно речи Венди укрепили его решимость. – У нас есть еще целая библиотека, и большинство томов ее пребывают в мире яви. Из них можно почерпнуть информацию о том, с чем мы имеем дело. Но я не могу просить о помощи больную женщину…

– Ха! Да я прекрасно себя чувствую, к тому же я старше тебя и, скорее всего, гораздо умнее – если спросишь моего мнения, чего ты, судя по выражению твоего лица, и не думал делать. Ты такой смешной, когда у тебя отвисает челюсть!

Гален опять смущенно захлопнул рот с видом слегка ошеломленным. Он выпрямился и заговорил тоном снисходительного мужского превосходства:

– Итак, сначала нам надо… Хм… – В голосе его снова зазвучала юношеская неуверенность. – Что же нам надо сделать в первую очередь?

– Сначала?! Давай-ка взглянем на жемчужину и поймем, что это такое.

– Жемчужину?

Венди закатила глаза.

– Ну, ты даешь! Штука, которую тебе дал Азраил де Грэй. Она ведь по-прежнему при тебе?

Гален сунул руку в свисающий с боевого пояса кошель.

– Да, думаю… вот она…

Он вытащил руку, и у него на ладони засиял окруженный лучами мягкого света и нежными брызгами искр, похожих на огненных бабочек, крохотный хрустальный шарик живой красоты.

Венди благоговейно затаила дыхание.

VII.

Венди оторвала взгляд от живого света на Галеновой ладони и увидела, как бесшумно распахнулась дверь в коридор, хотя ничья рука не касалась ее. В дверном проеме встала похожая на труп жуткая черная фигура, узколицая и истощенная, облаченная в доспехи из человечьих костей и закутанная в саван из струящейся черноты.

Гален рывком сунул руку обратно в кошель, пряча свет, схватил копье и принял стойку en garde: вес сбалансирован, ноги следка расставлены, колени полусогнуты. Левая рука впереди по древку твердо держит сияющее оружие, а правая, ближе к пятке копья, пребывает в движении, так что наконечник начинает раскачиваться и кружить, угрожая, обманывая.

– Снова ты?! – заорала Венди. – Убирайся! Кощей пригнулся, задевая короной из ногтей мертвецов за притолоку, и втек в комнату в облаке плаща.

– Некромант, изыди! – выкрикнул Гален. – Именем самой справедливости приказываю тебе: убирайся! Ни одна рука здесь не обнажит кровавый клинок! Ни одно сердце не истечет кровью, чтобы заполнить пустоту там, где ты некогда держал свое сердце.

Кощей заговорил холодным гулким голосом, словно издалека.

– Сын Адама, не для битвы пришел я теперь (к счастью для тебя, ибо сила моя ошеломила и поглотила бы тебя), но чтобы служить вестником тому, более ужасному, чем я, кто идет забрать тебя. Праотец твоей расы смертным грехом обрек все ваше племя в жертву идущему за мной. Твоя жизнь является расплатой за его первородный грех. Ты отрицаешь это?

– Я… я не понимаю, о чем ты говоришь…

В это мгновение Венди услышала отдаленный звон колокола, вероятно, в церкви или на часовой башне.

– Я вестник того, кому никто больше не может служить. Отринув человечность, я избежал судьбы, на которую первый из людей обрек своих детей. – Кощей поднял костлявый палец, указывая на дверь, и произнес громче: – Вы свидетели, духи мира, что он не отрицал мои слова и, следовательно, сознается и соглашается. Приди, смерть, и забери его душу! Но смотри, не повреди маленькую жизнь, которую он несет в кошеле. Она предназначена для его плоти магией сэлки. Он носил их одеяния, теперь они носят его.

Громадная черная когтистая рука, с пальцами длиннее ноги взрослого человека, просунулась в дверь, окруженная, словно грозовой тучей, облаком смрадной тьмы. Ее покрывали бурые наслоения засохшей крови, и от нее исходил такой ужасный пронизывающий холод, что длинные черные когти покрывал иней.

Гален застыл парализованный, и черная лапа сомкнулась вокруг него, а перед Венди мелькнуло сквозь смыкающиеся просветы между пальцами, словно сквозь прутья клетки, искаженное ужасом лицо юноши.

Венди пронзительно закричала от страха и ярости, откинула покрывала и выпрыгнула из постели.

Как только ее ноги коснулись пола, она полностью проснулась и, моргая, уставилась в пустое пространство комнаты. Больничная палата выглядела точно так же, как прежде, в ней не было ни намека на присутствие Галена, Кощея или страшной когтистой лапы.

От окна на пол молча падал квадрат лунного света. Венди испытывала растущее чувство смертельного ужаса. Она была одна.

ГЛАВА 7. СТАРЫЕ РАНЫ.

I.

Ворон, прижав мускулистые руки к животу, словно там затаился узел боли, с поникшими плечами и остановившимся взглядом медленно брел прочь от реанимационной палаты.

– Что я натворил… святая Катерина, что я натворил… – снова и снова бормотал он про себя по-грузински.

В дальнем конце белого коридора молодая мать уводила маленькую дочь от конторки, где подписывала бумаги и заполняла бланки. Девочка выглядела веселой, хотя личико ее было бледное. Букет воздушных шариков плыл у нее над головой, привязанный яркими разноцветными ленточками к запястью.

– Пойдем, заинька! Пора домой! Теперь нам гораздо лучше. Тебе нравятся шарики?

Девчушка улыбнулась невинно и радостно и замахала ручкой, отчего разноцветные шарики задергались и заплясали.

Ворон отпрянул, не в силах выносить это зрелище. Коридоры казались ему тесными и душными. Он толкнул наружные двери и вышел на свежий ночной воздух.

Шатаясь, доплелся он до выходящей на парковку скамьи и уселся, тяжело дыша, положив локти на колени и свесив голову.

– Жарко нынче там внутри, а? – произнес грубый голос.

Ворон повернул голову. Рядом со скамьей в инвалидном кресле восседал коренастый мужчина. Залысины на лбу, мощная грудная клетка, здоровенные бицепсы, шейные и плечевые мышцы. Ноги его казались абсурдно тонкими и маленькими по сравнению с остальным телом. Ворон увидел его шрамы: один на щеке, один на руке, остальные, вероятно, скрывались под рубашкой. Лицо морщинистое и обветренное. Выглядел он лет на пятьдесят с хвостиком или на бодрые шестьдесят.

Мужчина в инвалидном кресле вынул из-за пазухи металлическую фляжку.

– Глотни, сынок. Похоже, тебе не повредит. – Он передал фляжку Ворону со словами: – Осторожно. Штука крепкая.

Ворон понюхал открытое горлышко фляги. От одного запаха алкоголя жгло глаза. Он запрокинул голову и сделал долгий глубокий глоток крепкого чистого напитка.

Питье яростным пламенем вспыхнуло у него в горле. Ворон не закашлялся и не ахнул, недрогнувшей рукой передал фляжку обратно.

Человек коротко смерил бородача взглядом и одобрительно кивнул.

Когда он сам отпил из фляги, то не сумел сделать это с лихостью сына гор. Его глоток был меньше, ему пришлось отнять флягу от губ, чтобы вдохнуть, а на глаза навернулись слезы.

Ворон с улыбкой покачал головой и протянул руку за флягой.

Человек молча передал ее, глядя при этом прямо в глаза соседу.

Ворон отпил еще – вдвое больше, вливая жидкое пламя себе в глотку. Отсалютовав фляжкой, он вернул ее владельцу. Щеки у него порозовели, но иных внешних признаков стресса не наблюдалось.

Человек в кресле вскинул брови и громко присвистнул от восхищения.

Ворон скромно кивнул в благодарность.

Другой улыбнулся в ответ. Его улыбка казалась крохотной трещиной на жестком, как железо, лице.

– Я Питер. А вы?

– Ворон.

– Где вы научились так пить, доктор Ворон?

– Я служил матросом на греческом сухогрузе, Питер. Я плавал по морям.

Питер хмыкнул и кивнул, отпив еще немного.

– Хороший человек.

Улыбка Ворона погасла. Он отвернулся и задумчиво уставился на огни парковки, на рельефную темноту кустов и деревьев за ней.

– Я не хороший. Вовсе нет.

– М-м? Что ж ты натворил?

– Я заставил человека умереть, – негромко произнес Ворон. – Чтобы позволить жить маленькой красивой женщине. Один из них должен был умереть.

Питер протянул ему флягу.

– Что уж теперь поделать. Врачи постоянно сталкиваются с подобным выбором. Это тяжко. Чертовски тяжко, выбирать вот так. Решать, кому жить, а кому умереть. Я понимаю.

Ворон недоумевал, почему Питер принял его за врача, пока не сообразил, что по-прежнему облачен в белый лабораторный халат, который он стянул вечером из прачечной, чтобы проникнуть в палату к жене.

– Нет, – сказал Ворон. – Это не такой выбор. Женщина – моя жена. А тот молодой человек – я как бы убил его. Я убил человека. – Ворон отпил и передал флягу.

– Да, я знаю, каково это. Вы справитесь.

Питер сделал последний глоток из фляги и расстегнул куртку, чтобы убрать ее во внутренний карман. Когда пола куртки откинулась, Ворон увидел тяжелый длинноствольный пистолет в наплечной кобуре.

– Но позвольте вам сказать, – продолжал Питер, – не важно, насколько все плохо, не важно, кто живет и кто умирает, не важно, насколько вам больно, – вы в состоянии это вынести. Жена уходит? Вы справитесь. Сын связался с наркотиками и сатанинскими культами? Справитесь. У отца едет крыша? Справитесь. Наступаете на мину и лишаетесь обеих ног: ни бега трусцой, ни скалолазания, ни танцев, ничего, никогда больше? Справитесь. Здесь один секрет: пока ваша совесть чиста, вы справитесь. Как будто между вами и миром трехдюймовая броня. Что бы ни происходило снаружи, пока ваша броня цела, мир вас не достанет и вы справитесь. Но если вы поступите неправильно – всё. Тогда граната пробила вашу броню, она внутри вас, и вся шрапнель достанется вам, от этого не убежать и не выбраться наружу, потому что вы носите ее в себе. Человек с чистой совестью, даже если он теряет все, справится. Человек с нечистой совестью, даже если ему принадлежит весь мир, не справится ни с чем, сломается. Просто сломается, как сухая ветка. Улавливаете?

Ворон не шевельнулся и не ответил, только взгляд его сделался пустым и равнодушным, а щеки побледнели.

Питер ворчливо произнес:

– Расскажи мне об этой твоей жене, которую ты спас.

II.

Ворон начал:

– Моя жена безумная. Не печально или страшно безумная, но все-таки. Безобидно безумная. Она бегает голышом по лесам в надежде вспомнить, как можно летать. Она разговаривает с животными, а если сказать ей, что звери не отвечают, она смеется и говорит: ну, они же не виноваты, правда? И все время рассказывает про своих папу и маму.

Он продолжал:

– Послушать ее, так мать у нее самая красивая и мудрая женщина в мире, милосердная и добрая, никогда не сердится и не раздражается. А про отца она говорит, что другого такого человека нет: ловкий юрист, изобретатель, строитель домов и исцелитель болезней. Настоящий гений, этот ее папочка! Она битком набита историями о его великих деяниях! Она рассказывает мне о нем и обещает отвезти познакомиться с ним в его большое имение в Калифорнии, но поездка вечно откладывается. Она счастлива тем, что любит своего отца, а тот любит ее. Рассказывает об этом всем и каждому; такое вот счастливое хвастовство… Понимаете, я верил ей. Потому что, думал я, мы же в Америке. Земля Джефферсона, страна Эдисона, других блистательных людей. Почему бы не быть и человеку вроде ее отца, мастеру на все руки? Изобретательному, как Эдисон, смыслящему в архитектуре, как Джефферсон… Питер проворчал:

– Похоже на чувака в Калифорнии, как же его зовут-то? Тот хирург-новатор, которого достали постоянными судебными исками, и он стал юристом, а когда его достали ругательные статьи в газетах, он основал собственный издательский дом. Классический случай «из грязи в князи», настоящий герой. Забавно, никак не припомню его имя. Не родственник, часом?

– Не думаю, что у нее вообще есть родственники.

– Как это?

– Я вам расскажу. Венди однажды пригласила кучу девчонок из своего колледжа на «прием гостей в доме невесты с преподнесением свадебных подарков». Мне не полагалось присутствовать там, понимаете, поскольку я мужчина. Но одна из девушек, ее одноклассница, разыскала меня, пока я не уехал, и спросила, где же отец невесты, о котором она столько слышала. Такой великий человек! Будет ли отец на свадьбе? И я не знал, как сказать… – Голос Ворона горестно прервался.

– Отец умер? – высказал догадку Питер.

– Нет. Хуже. Там не было ни отца, ни матери. Ни гениального папочки, не безупречно красивой и ласковой мамочки. Когда я пытался разыскать их перед свадьбой, я звонил по телефону. Искал записи. Не нашел его имени ни в одной коллегии адвокатов, ни записей в медицинской школе, ни архитектурной лицензии. По адресу, названному Венди, действительно стоит большой каменный особняк, но там уже много лет никто не живет. Я спрашивал жену об этом, а она смеется и говорит, что папа в отъезде, может, у мамы в гостях. А после свадьбы… после свадьбы Венди сказала…

– Что?

– Венди сказала, что ее отец был на приеме (мы устраивали прием в честь помолвки), что я жал ему руку, что я с ним разговаривал – но я об этом забыл. Я говорю, понимаете, что она сирота, а может быть, ее бросили. А она отвечает: ну и что? Разумеется, я безумная маленькая девочка (так она говорит), а как иначе я бы вышла за такого человека, как ты, и была бы счастлива? Вот что она говорила – что она счастлива. Как она смеялась! Так что я больше не ищу ее отца, поскольку думаю: а какая разница? – Ворон печально покачал головой.

– Кто оплачивал ее обучение в колледже? – спросил Питер.

– А… это странно. Понимаете, я не знаю, как она за него платит. У нее много красивых вещей, какие могли бы быть у дочери богатого человека. Я не знаю. Я не знаю, что и думать о ней. Но я очень сильно ее люблю. Я бы…

Ворон собирался сказать «я бы убил ради нее», но не смог произнести это вслух.

– Просто если человек не в себе, это еще не значит, что ты перестанешь его любить, – сказал Питер. – Я знаю. В моей семье есть такой.

III.

– Говорят, в жены берут девушек, похожих на собственную мать. Это не про меня. Я постарался заполучить самую практичную, самую хитрую женщину. Ее звали Эмили. Практичная – не то слово. Мой старик спятил, и я хотел держать своего сына подальше от этого дурдома. Псих, но богатый. Когда меня направляли за море, Эмили растила мальчика совершенно одна. Порой месяцами. Годами. Парню пришло время отправляться в пансион и получить образование. Государственные школы в нашей части света полное дерьмо. Мы хотели послать его в военную академию, но это дорого. Эмили думала, что мой отец может себе это позволить, но папа соглашался дать ей деньги, только если она будет привозить к нему внука на лето. Я не хотел, чтобы мой старик ошивался возле мальчишки. У меня есть принципы. Но не у Эмили. Она была практична. А я торчал за морем. Я ничего не мог с этим поделать… Знаешь, когда ребята достигают определенного возраста, они напрочь перестают слушать, что говорят им родители. Они шатаются по округе, они читают книжки, где доказывается, что они не существуют или что все это ничто, и они думают, что никому такое раньше в голову не приходило. Так они пытаются сформировать собственные идеи. Может, ты не знаешь. Как правило, это идет им на пользу. Как правило. Но мой старик повлиял на мальчишку как раз в этом возрасте. Забил ему голову всякой чушью. Это его религия. Странная разновидность сатанизма, барахло в духе нью-эйдж. Мол, наше племя давным-давно изгнали из Англии вместе с первыми колонистами, но те будто бы не были пуританами – нет, сэр, совсем не были… И вот, парень наслушался моего отца и очень скоро начал принимать наркотики, таращиться в кристаллы и изучать книги по колдовству. Ну, вернулся я домой из последней командировки и закатил страшный скандал. Видишь ли, я думал, что Эмили на моей стороне. Но когда я вернулся, ноги у меня уже не действовали. За все эти годы в адовой кухне Вьетнама я не получил ни царапины. Но затем, когда я отправился в какую-то вонючую дыру на Ближнем Востоке – даже не в зоне боевых действий! – мне снесло коленные чашечки. Ёптыть. И сидеть мне теперь сиднем до конца жизни. Эмили это не понравилось. Она младше меня, она еще была привлекательна, и ей не хотелось провести остаток жизни прикованной к калеке. Вы удивитесь, как часто это случается. А я всегда считал, что надо держаться за людей: своих солдат, друзей, семьи. Держаться за них, даже когда тебе от этого никакого проку, даже если приходится ради этого идти на жертвы. Но Эмили так не считала. Она была практична. Она наняла адвоката и дала мне развод. Возможно, она сообразила, что я не буду особенно сопротивляться. Что ж, она верно рассчитала. Эта история разбила мне сердце. Мне, солдату!.. Не знаю, откуда у нее взялись деньги на адвоката, но не удивлюсь, если это папенькина заслуга. Потому что она получила и дом, и львиную долю моих ветеранских льгот, и опеку над парнем. А затем, разумеется, будучи молодой и хорошенькой, она пожелала снова выйти замуж и не хотела, чтобы подросток болтался под ногами и отпугивал возможных претендентов. Поэтому она отправила сына жить к папаше, где он все глубже погружался в религиозную муть, пока не спятил окончательно. И я не мог заставить его вернуться домой. Судья сказал мне, что если я попытаюсь возобновить дело, то к тому времени, когда я отвоюю опеку, парень уже будет взрослый. На подобные дела уходят годы.

Ворон сказал:

– Думается мне, ужасно быть одиноким.

Питер мрачно кивнул.

– Прошло несколько месяцев, прежде чем мне хотя бы сообщили о том, что здесь происходит.

– Здесь?

– В больнице. Они не позвонили мне. Я даже не знал, что он здесь. Может быть, я вообще больше не числюсь его отцом. Мой пацан лежит в коме с весны. В августе я стал каждый день заезжать и сидеть рядом с ним, разговаривать или читать. Говорят, это помогает. Возможно, он слышит, а может быть, и нет. А он просто лежит, подключенный к машинам. Но для меня это не имеет значения. И его религия, и его безумие – ничто не имеет значения, понимаете? Я хочу, чтоб он жил. Чтобы он снова проснулся. Даже если он будет ненавидеть меня до конца своей жизни за то, как я с ним обращался, я предпочту, чтобы он был бодр, жив и здоров. Я понял, что и это не имеет значения… – Он похлопал ладонями по своим бесполезным ногам. – Я страшно жалел себя где-то с год, после того как это случилось. Может, это единственное, чего Эмили не могла вынести: моей жалости к себе. Но смотреть на лицо моего малыша, лежащего здесь, практически мертвого, когда жизнь в нем поддерживает машина… Но все-таки он жив. И я оправился. Мне повезло больше, чем моему мальчику. Ведь жалость к себе – просто другое название эгоизма. И я чувствовал, как эгоизм отваливается от меня, пока я сидел там день за днем, глядя на него. Знаете почему? Потому что я в любую секунду поменялся бы с ним местами. Я бы лег в кому, чтоб он снова жил. Я бы сделал это для любого из моих ребят в бою; почему же мне не сделать того же для собственного сына? А когда ты готов отдать за кого-то жизнь, не станешь обращать внимания на его безумные идеи. Не обязательно смотреть человеку в глаза, чтобы любить его. И мне очень хочется, чтобы мой мальчик проснулся снова, чтобы я мог сказать ему об этом. Что я люблю его. Просто сказать.

– Надеюсь, ваш ребенок поправится и будет здоров, – сказал Ворон. – Когда болеют молодые – это гораздо печальнее, понимаете?

– Ага. Несколько часов назад они меня вызвали и сказали, что его состояние изменилось. Новая мозговая активность. Отличная от прежних волновых характеристик. У него случился приступ. Он начал просыпаться, но затем у него остановилось сердце. Забрали в реанимацию. Может, вы видели его там. Его зовут Гален. Гален Уэйлок.

IV.

Ворон вскочил, на лице его был написан ужас.

– Он сказал, что тот человек останется мне неизвестен! Но теперь я его знаю! – Он спрятал лицо в ладонях и отвернулся от Питера.

– Что стряслось, приятель? Доктор Ворон? – Питер мощным движением ладоней развернул кресло на колесах вслед за собеседником.

Ворон взглянул сквозь пальцы как раз вовремя, чтобы увидеть, как распахнулись двери больницы. Там стояла Венди: сияющая и жизнерадостная, в бежевой юбке и жакетике, на ногах маленькие черные сапожки, одна рука размахивает дорожным чемоданчиком, с которым она прибыла в больницу. Она улыбалась, и ветер играл ее длинными черными волосами, разметавшимися и спутанными.

Венди протанцевала к Ворону и чмокнула его в щеку.

– Мне гораздо лучше! Перестань плакать. И… ой! Угадай, что?! Нам надо найти волшебные талисманы, чтобы изгнать темные силы, явившиеся из королевства кошмаров, прежде чем мир будет уничтожен. Мне помогает призрак, но его утащили, так что нам придется еще и его спасать. – Она повернулась к Питеру и сказала: – Привет! Меня зовут Венди!

Очень юная и встревоженная дамочка в блузке с тонкими розово-белыми полосками появилась в дверях, размахивая пачкой документов. Она торопливо бежала за Венди, выкрикивая, что та пока не может уйти, поскольку врач ее не осмотрел и не сделано никаких анализов, показывающих, что она здорова. Венди ущипнула девушку за щеку со словами:

– Ну, ну! Я прекрасно себя чувствую, спасибо. А теперь возвращайтесь к людям, которые действительно больны. Ворон! Они не хотят, чтобы я уехала, не подписав всю эту ерунду. Расскажи ей, как ты ненавидишь бумажную работу.

– Я Питер Уэйлок, мэм. Приятно познакомиться.

– Вы верите в исцеление верой? В чудеса? Со мной только что оно приключилось! Смотрите! – Венди закружилась на месте, волосы и подол летят, ладони раскрыты, лицо запрокинуто.

– Мэм, нам действительно нужно… – начала сотрудница больницы.

Ворон сказал:

– Слушайте, я подпишу! Здесь, здесь и здесь! В трех экземплярах! А теперь идите!

Он сердито нацарапал свое имя наугад поперек нескольких бумаг.

Женщина испуганно отпрянула.

– Э… да, доктор. – Она развернулась и сбежала.

– Что такое, Ворон? Ты не рад меня видеть?! – Венди, пискнув от радости, заключила мужа в объятия.

Супруг настолько превосходил ее ростом, что ноги у нее оторвались от земли, когда она сомкнула руки на его шее.

Венди поцеловала мужа в бородатую щеку, сияющими глазами взглянула из-за его плеча на Питера.

– Вы сказали, Уэйлок? Ваш сын пришел ко мне в палату по лунному лучу. И рассказал совершенно удивительную историю! Вы собираетесь помочь ему спасти мир? Почему он призрак?

– Призрак?! – переспросил Питер. Лицо его окаменело. – Доктор Ворон, что все это значит?

Ворон отстранил жену и отступил на шаг назад. Венди уставилась на мужа округлившимися глазами, ее алые губы от удивления сложились буквой «о». Ворон тяжело дышал, лицо у него было дикое. Затем он повернулся к Питеру и заговорил дрожащим голосом.

– Очень жаль, мне очень жаль. Очень жаль. Это о вашем сыне. Плохие новости. Ваш сын мертв.

Ворон задержал дыхание.

– Да нет же, – произнес Питер тоном спокойного нетерпения.

– Я боюсь, он мертв, – говорил Ворон. – Я… Я, это…

– Он не умер, – повторил Питер. – Он стоит у вас за спиной.

Ворон круто обернулся.

– Привет, Гален! Ты меня помнишь? – Венди махала появившемуся в дверях юноше.

Молодой человек стоял, держась обеими руками за створки, оглядывался по сторонам и часто моргал.

Ворон прижал руки к груди, и на лице его отразилось страшное смятение. Глаза его были красны от не пролитых слез, но черты озарились светом безумной надежды.

– Это была ложь. Дурной сон… Я не сделал ничего плохого…

Взгляд, обращенный молодым человеком в сторону Венди, был спокоен и отстранен. Он заговорил, и речь его была четкой и холодноватой:

– Мэм, простите меня, если я не очень хорошо припоминаю вас. Боюсь, затянувшееся выздоровление сказалось на моей памяти.

– Но я только что с тобой разговаривала!

– Как это возможно, если я едва очнулся после долгой и тяжелой болезни? – Юноша улыбнулся с прохладной вежливостью.

– Сын… – Голос Питера дрогнул. – Они сказали, что снова запустили твое сердце, но ты не проснешься до завтра. Говорили, что ты не сможешь ходить.

Молодой человек спокойно и пристально разглядывал лицо Питера.

– А, отец. Мне очень приятно снова увидеть тебя. – Он шагнул вперед, позволив дверям захлопнуться за спиной. – Пойдем отсюда. Хватит с меня этого места, оно тревожит меня. Молю тебя, вернемся в Эвернесс.

Венди прошла за ним несколько широких шагов и яростно произнесла:

– Ты Азраил де Грэй, не так ли? Ты хитростью заставил Галена вынести твою душу из клетки и послал его туда, где тюлений народ сделал из него оболочку, в которой мог бы ходить ты!

Взгляд, обращенный молодым человеком на нее, был столь холодным, змеиным, что Ворон машинально шагнул между ними. Юноша ничего не сказал, но повернулся и посмотрел на калеку, который сидел и моргал в нетерпеливом смятении.

Питер встретился глазами с Вороном и кивнул.

– Понимаю, что ты имел в виду, дружище. – Он постучал пальцем по виску. – Безобидна, а? Но чертовски хороша.

Юноша неподвижно наблюдал за отцом из-под полуопущенных век.

– Давай, – сказал Питер, поворачиваясь к мальчику, – пойдем. – И уже через плечо добавил: – Приятно было познакомиться с вами обоими…

Они двинулись прочь, к стоянке машин. Венди негромко сказала Ворону:

– Мы должны последовать за ними.

– Что-о-о? Почему это, птичка моя?

– Потому что это не Гален! – громко прошептала она. – Кто-то забрал его душу и поместил в его тело другого!

Ворон погладил бороду и, прищурившись, посмотрел на уходящего прочь под уличными фонарями юношу рядом с Питером. Затем он снова перевел озадаченный взгляд на жену.

V.

Множество чудес и красот повидал Азраил де Грэй Уэйлок за свою неестественно долгую жизнь в краях глубокого сна. Видал он издали сияние восхода над Зимиамвией, где обитают бессмертные. Испытал вонь и ужас пропастей Цина. Навестил и берега Настронда, где резвятся на кучах человеческих костей сэлки. Ступал по золотым улицам Келебрадона и сквозь слезы, вызванные сиянием крылатых существ, что проходили в неземной тишине по его проспектам, различал покойные сады, тенистые аллеи, тихие парки и соборы в том спящем увенчанном звездами городе.

Азраил де Грэй Уэйлок был одним из трех человеческих существ, кто когда-либо лицезрел глухие купола города палачей Ухнумана на плоскогорье на обратной стороне Луны. Он был одним из двоих людей, посетивших сложенную из оникса цитадель Великих, что дремлет на вершине неведомой горы в сумеречной холодной пустыне на севере мира сновидений. Он знал причину их отчужденного и величественного молчания. Он знал, почему, отпав от Моммура, они не присягнули Ахерону. И он был единственным человеком, кто знал край сияющих лугов, где в одиночестве гуляет единорог, легкими шагами тревожа поляны вечных, неувядающих прекрасных цветов. Он знал, где она обитает среди нежной красоты, не способной утолить ее печаль.

Несмотря на искушенность в сновидениях и все знания, полученные столь ужасной ценой, несмотря на свой бездонный опыт, Азраил де Грэй Уэйлок пережил настоящее изумление, когда вышел из дома целителей и снова вдохнул ночной воздух реального мира, завернувшись в плащ из кожи молодого человека.

VI.

Странные, полные чудес ландшафты превосходили все его ожидания.

Черная и твердая, подобная застывшей лаве вулкана Инкуанок, поверхность под ногами пестрела геометрическими узорами из белых линий, словно искусное творение мастеров Нидвеллира. Над головой, сияя восхитительным светом, стройные шесты или копья из какого-то неизвестного эльфийского металла поддерживали хрустальные светильники, в которых жило неподвижное чистое пламя. Свет от этих белых огней был столь ярок, что Азраил сначала не понял, день на дворе или ночь. Он видел такие же огни, парящие под потолком в доме целителей, где они разговаривали между собой на странном шипящем языке, жужжа, как пчелы.

Под копьями там и сям припали к черной поверхности группы металлических хижин или коробок, приподнятых над землей на плоских цилиндрах. Каждая из этих хижин была слишком низкой, чтобы там мог обитать нормальный человек, но зато ее украшали громадные панели восхитительного хрусталя, такие чистые и большие, что Азраил затруднялся высчитать их цену, и такие прозрачные, что можно было разглядеть внутренности хижин. Скамьи внутри хижин располагались слишком близко друг к другу, чтобы там можно было сидеть, и смотрели все в одну сторону, словно вложенные одна в другую. На многих сиденьях валялся мусор.

За странным двором поднималась тонкая полоска деревьев, дальше просматривалась река движущихся огней, сияющих и вспыхивающих, как падучие звезды.

Немолчный рев и рокот доносились от этой реки, будто рев множества зверей.

За рекой и далее вздымались высокие башни, усеянные чистыми, немигающими огнями. Столь высокие, что Азраил де Грэй сначала по ошибке принял их за утесы. Эти строения взмывали выше башен Ниневии или великого Вавилона. Когда он, спрятав руку под куртку и отвернувшись от остальных, сотворил над сердцем знак Коф, в ответ не поступило никакого сигнала присутствия. Он понял, что башни выстроены не богами или бессмертными эльфами, но людьми. И улыбнулся про себя, когда это знание вошло в него.

За дверями дома целителей находились три фигуры: молодой титан с черной бородой, еще не обогнавший ростом обычных людей, облаченный в белое, словно жрец, девушка из рода фей, и калека в хитроумной повозке, сработанной в виде кресла. Назначение повозки было очевидно: с помощью колес она перемещала калеку в пространстве. Азраил восхитился искусством ремесленника.

Де Грэй распознал, что бородач в белом родом, скорее всего, с Кавказских гор, где обитают самые красивые из смертных. Знак огня у него на лбу свидетельствовал, что некогда он встретился с одной из вечных и древних сил мира, что старше богов. Поскольку единственной подобной силой в Кавказских горах оставался Прометей, творец человечества, Азраил догадался, что молодой титан, пока еще слишком юный, чтобы выделяться ростом среди людей, послан расстроить планы Азраила.

Ночная бабочка запорхала в воздухе над титаном и трижды обернулась противосолонь – ясный знак, что это охотник, который обитал в глубине великих лесов и знаком с искусством выслеживания и преследования.

Азраил предвидел появление охотников, но не так сразу. Затем он разглядел бледность правой руки бородатого титана и понял, что тот прикасался к мечу Кощея Бессмертного. Знак слабости, проклятия. Де Грэй был уже почти готов пренебречь угрозой бородатого титана. Почти.

Когда юная фея подпрыгнула в воздух, чтобы обнять титана (очевидно, они были мужем и женой), Азраил внимательно проследил за ее ступнями. Он постарался заметить, насколько быстро тень девушки метнется обратно к ее ногам, когда фея снова коснется земли. Тени подошв, казалось, неохотно протянулись, чтобы охватить ее ноги, когда та опустилась на землю. Это был знак: ей ведома тайна полета.

Странное дело: одуванчики, росшие на небольшой полоске травы у дверей, не отреагировали, когда девочка-фея наступила на них. Азраил был озадачен. Может, волшебная кровь в ней не чистая?

Определенные предвещающие знаки привели его к пониманию, что в Эвернесс его отведет один из трех ожидающих. Которому из них судьба поручила отвезти Азраила туда?

Стоя на месте, де Грэй крепко зажмурился, пока не увидел плавающий во тьме свет Маспела, бесцветный и металлический. Затем, быстро-быстро моргая, посмотрел на каждую из трех фигур поочередно, дабы узреть тени, которые они отбрасывали в этом свете.

Переводя взгляд с одного лица на другое, Азраил узнал себя в разрезе глаз и форме подбородка калеки: это был человек из рода Уэйлоков. Цвета остаточного изображения и веера силы, исходящие от мужчины во всех направлениях, открыли Азраилу, что это не просто Уэйлок, но страж Эвернесса собственной персоной.

И все же, как мог этот израненный человек быть наследником серебряного ключа? Для дедушки, о котором говорил Гален, он выглядел слишком молодо. Более того, перед внутренним взором Азраила маячил человек с окровавленными руками и толпой черных теней за спиной, смертельно раненных и вопиющих о мести. Так он определил, что мужчина является воином кровожадного Ареса.

Однако, как ни странно, при пристальном взгляде на этого человека не ощущалось холода, и волосы у него на загривке не шевелились, а сие означало, что мужчину не охраняет ни один из духов-защитников, которых страж Эвернесса мог по праву призвать из вод. В воздухе за спиной у мужчины вились пылинки, и по тому, как они перемешивались и танцевали, Азраил понял, что под курткой у того спрятано холодное железо, оружие огромной мощи, которое этот человек считает талисманом. Но это всего лишь смертное оружие, не обладающее духовной силой.

Азраила захлестнуло презрение. Коль скоро обязанности стража возложены на такого калеку, значит, дедушка провалился в глубины, куда не доходит солнечный свет. Этот человек – отступник, несведущий в высоких искусствах. Он бродит по земле беспомощный, как младенец, не имея при себе даже серебряного ножа для защиты от оборотня или соли, чтобы изгонять бесенят, не говоря уж о принадлежащих ему по праву более мощных талисманах, способных отогнать древнейших воинов тьмы.

Чувство жаркого гнева стало для Азраила неожиданностью: он и не представлял, как гордится своей великой семьей, их вечным терпением и верностью, их силой, их древней традицией, пока не увидел одного из своих отдаленных потомков – невежественного и неграмотного предателя великого наследия. Де Грэя удивило, что подобные соображения по-прежнему могут ранить его.

Юная фея заговорила с ним и сообщила всем, что он не Гален Уэйлок. Однако, будучи смертными, они проигнорировали ее слова, хотя она выразилась предельно четко и ясно. Азраил не ответил ей (дразнить фей – дурная примета), но подождал, пока калека, благодаря своему тупому невежеству, сам отмахнется от ее доводов.

Распрощавшись, они вдвоем двинулись прочь через двор. Азраил шагал рядом с креслом-повозкой. Такое начало возвращения в Эвернесс доставляло ему мрачное удовольствие. И он заметил, что бородатый титан у него за спиной рассматривает его с большим любопытством.

VII.

Сын все больше беспокоил Питера Уэйлока – беспокоил, сердил и бесил. Во время посадки в отцовскую машину со специальным ручным управлением Гален был очень медлителен и дезориентирован, спрашивал, куда надо придвигать эти кресла, а когда Питер напомнил ему о необходимости пристегнуться, выяснилось, что он забыл, как это делается. Когда завелся двигатель, Гален вздрогнул и заворчал, ухватившись правой рукой за левое бедро, а после выезда на дорогу сидел с каменным лицом, будто пытался сдержать беспричинную панику.

Но затем он расслабился и получал от поездки почти детское удовольствие, опустив окно и высунув голову наружу. И при этом благоговейно улыбался, словно консервативные сорок пять или пятьдесят пять миль в час, которых придерживался Питер, были феерической скоростью саней на «русских горках». Однажды юноша отметил «уверенный и ровный почерк» на дорожных знаках.

Поначалу Питер думал, что Гален глазеет на пролетающие мимо уличные фонари и фары, но затем его пронзила одна леденящая мысль, после чего нетерпение и гнев отчасти угасли.

– Ты, небось, и не знал, что зима кончилась. Деревья зазеленели, пока ты спал, – произнес Питер.

В этом было нечто печальное, почти жуткое. Он украдкой вытер глаза, проворчав вполголоса морское ругательство.

Гален втянул голову обратно в окно и осторожно посмотрел на Питера. Лицо его ничего не выражало.

– Полагаю, мир сильно изменился с тех пор, как я видел его наяву. Я верю, что все мои странности ты извинишь, отец.

Но Питер был занят собственными мыслями и не ответил.

Они долго ехали молча. Гален время от времени делал резкие вдохи, словно от испуга или от удивления, и Питер, на секунду отрываясь от дороги, замечал, как сын таращится то на щит с рекламой купальников, то на огни пролетающего самолета. Но вскоре они выехали за город, где вдоль дороги не было ничего, кроме деревьев, и юноша успокоился.

В конце концов Питер произнес:

– Да, с радостью – извиню твои странности, я хочу сказать. Ты теперь даже говоришь по-другому. Понимаю, ты набрался этого от деда. Мы с ним никогда не ладили. Но я хочу, чтобы ты знал… Ну, вся эта чепуха во время развода и после… Черт подери, парень, я пытаюсь тебе сказать – когда ты лежал там беспомощный, как младенец…

Гален обратил на него отчужденно-печальный взгляд.

Питер продолжал говорить:

– Это напомнило мне о том времени, когда ты был совсем маленьким. Знаешь, ты срыгивал на меня, или пачкал памперсы, или делал то, что делают все младенцы, потому что они младенцы, и меня ничто не раздражало. Не действовало на нервы. Потом, когда ты подрос, а я бывал рядом не так уж часто, ты отправился жить к дедушке. И это меня задело. Но я просто забыл, понимаешь? Я забыл, что, даже если твой малыш вырос, ты не можешь перестать… ну, не можешь перестать переживать за него. Понимаешь?

– Не уверен, – холодно отозвался Гален. – Несомненно, дед хорошо знал традиции и мудрость нашего великого дома и, следовательно, мог подготовить меня должным образом, поскольку ты, по твоим словам, уезжал воевать.

Сказав это, он пристально наблюдал за Питером в ожидании реакции.

Питеру казалось, что под настороженностью сын прячет гнев, презрение и уязвленную гордость.

– Это я и пытаюсь сказать, сынок. Мне кое-что не нравилось, когда ты оставил меня, чтобы жить с дедом и его деньгами. Но я осознал, что я не прав. Ну вот, я это сказал. Прости. Я был не прав.

Гален сурово кивнул, и выражение его лица, казалось, смягчилось.

– Хорошо, что ты раскаиваешься. Я знаю, ты отвергаешь древние традиции нашего дома и позабыл клятву терпения и веры, которую мы, истинные стражи, должны блюсти. Но неписаный закон Эвернесса посылает зов, на который рано или поздно откликаются все, в ком течет наша кровь…

Теперь Гален погрузился в грезы, и суровость его черт на мгновение смягчилась, словно под гнетом вины и раскаяния.

С минуту они сидели в машине вместе, не глядя друг на друга, с одинаковым выражением лиц, наклонив головы вперед под одним и тем же углом, устремив озабоченный взгляд в одну и ту же точку.

– Я понимаю, – сказал Питер, – если я не сердился, когда ты на меня срыгивал, я не должен обижаться и на менее значительные вещи. Я пытаюсь сказать тебе, что до сих пор люблю тебя, сынок. По-прежнему люблю тебя.

Затравленное, виноватое выражение проступило в глазах Галена. Дрожащими губами он произнес:

– Я тоже должен сделать признание. Страшное. Но пока я не увидал лицо одного из членов моей собственной семьи, я не осознавал истинной глубины того, что натворил. Я не понимал до конца, что значит быть предателем нашего рода. Но мы имеем дело с ужасными врагами, и нет никого, кому я мог бы доверить свои советы. Твой сын не умер. И я не твой сын.

Питер напрягся.

– Я тут пытаюсь извиниться, а ты говоришь такие вещи! Твой дед как-то высказал мне в лицо практически то же самое. Ты не мой сын, сказал он. Но он не называл меня предателем. Предателем чего?! Кучки обманщиков и психопатов?!

Тон Галена был надменен, остер и холоден.

– Правда? Вероятно, я неверно расценил пафос твоего извинения.

– Я не утверждал, будто сожалею о том, что оставил позади всю эту дурь. Я не говорил, что это не дурь. Я знаю, что ты по-настоящему веришь в это.

– Действительно верю, – негромко отозвался Гален, и намек на улыбку тронул его губы.

– Я всего лишь пытаюсь сказать, как мне жаль, что я ополчился на тебя за это. Понимаешь? Я не против, если ты хочешь прожить жизнь в ожидании возвращения короля Артура, ночи напролет слушая вместе с дедом, не предупредят ли вас морские колокола о разрушении мира. Давай, жди. – Питер глубоко вздохнул, явно успокаивая себя. И негромко продолжал: – Я всего лишь хотел сказать, что могу теперь с этим смириться. Мои чувства к тебе не изменятся.

Гален сардонически заметил:

– Стало быть, ты не даешь себе труда служить чести нашей семьи, но не станешь более проклинать собственного сына за то, что он повинуется отвергнутым тобой законам? Ты простишь ему его веру и постоянство. Благодарю тебя за терпимость. – Он издал лающий саркастический смешок и умолк.

Питера охватил такой гнев, что он покраснел и почувствовал, как пульсирует кровь в щеках и висках. Но он взял себя в руки и тихо произнес:

– В больнице я думал, что могу потерять тебя. Я не хочу тебя терять. Я хочу, чтобы у нас все было правильно. Надо держаться своей семьи.

Гален молчал, погруженный в себя. Затем он положил руку Питеру на плечо и сжал его.

– Ты прав: верность семье – это все, что есть у нас, одиноких в пустыне среди врагов и ложных друзей. Мы одной крови, ты и я, и эту связь не порвать. Но даже если нам придется вступить в схватку – будем надеяться, что любовь отца и сына переживет смуту.

Питер погладил ладонь на своем плече, на его сердце потеплело.

– Ладно, сынок. Только не надо нам драться.

– Пусть у нас будет праздничное настроение, у тебя и у меня! Мы возвращаемся в родовое гнездо. Я знаю, что это единственное место, которое не изменилось с тех пор, как я заснул.

– Парень, дед совсем испортил твою манеру говорить. Чего ты только не набрался из его книг.

– Скоро мы приедем в Эвернесс?

– Мы едем не туда.

Гален, казалось, расслабился, лицо разгладилось, но глаза поблескивали опасной задумчивостью.

– Нет? Однако мы все ближе к центру силы дома.

– Ну, сынок, я подумал, что мы с тобой могли бы остановиться в доме Эмили. Когда-то он был моим. Она туда не ездит, живет теперь у Уилбура. Они разрешили мне останавливаться там, когда навещаю тебя. Тоже мне, большая услуга: позволять человеку останавливаться в собственном доме. – Он презрительно фыркнул.

Гален осторожно произнес:

– Несомненно, дедушка тоже хочет меня увидеть. Чтобы увериться в моем добром здравии.

– Мы будем недалеко, – сказал Питер. – Может, ты его и навестишь.

Но по его тону было ясно: Питер сделает все, что в его силах, лишь бы этого не допустить.

Юноша положил руку на приборный щиток, словно впитывая мощные вибрации движущегося автомобиля, слушал приглушенный рев двигателя, подобный голосу неведомого и непостижимого зверя, и наблюдал за сложными быстрыми движениями, которыми Питер управлял своей огромной повозкой. Мрачный взгляд Галена был полон недоумения, словно лампочки и цифры приборной панели представляли для него непостижимую тайну, разгадать которую выше его сил. Затем он вздохнул и опустился обратно в кресло.

– А, ладно. Возможно, ты сможешь научить меня говорить так, как я говорил раньше, пока я не попал к дедушке.

Но Питер не слушал. Он вглядывался в зеркало заднего вида.

– Кто-то преследует нас. Эта машина едет за нами уже более часа.

ГЛАВА 8. СТРАННЫЙ И ДРЕВНИЙ ДОМ НЕИЗМЕННЫЙ.

I.

Ворон устроился на пассажирском сиденье и наблюдал, как пролетают один за другим отражения уличных фонарей на капоте. Венди рассказывала ему все о приключениях Галена Уэйлока в городе снов у края мира. Ворон был не в состоянии следовать логике рассказа, да и не пытался. Он устал. Как обычно, он поднялся на рассвете, а теперь просто позволял словам перекатываться через себя, как теплым и приятным морским волнам, против которых не выплывешь.

Время от времени он задремывал, и в полусне перед глазами у него проплывали навеянные рассказом Венди странные образы.

Он видел строй воинов в конических шлемах, в серебряных чешуйчатых доспехах. Вооруженные копьями звездного света, они несли вахту на бастионах громадной темной стены над бурным морем. Далеко внизу под этими рыцарями, среди жестоких морских волн мелькали черные твари, похожие на тюленей со светящимися глазами. Они молча проплывали под волнами, выжидая и наблюдая. Глубоко внизу, ниже тюленидов, простиралась бездна, а в бездне проступали контуры семи башен из черного алмаза, обросших ракушками и водорослями. На самой высокой башне сиял свет – яркий, словно поднимающаяся из глубины утренняя звезда.

Задремывая, Ворон снова видел расставленных на стене рыцарей, но их становилось все меньше. Два десятка, дюжина, горстка. Потом осталось двое: юный мальчик и старик, одни на титанической дамбе, последние защитники.

А прилив поднимался. С каждой волной морские твари подбирались все ближе.

Ворон представлял, что тюлениды начали карабкаться по скользким камням на укрепления, перебрасываясь гортанным кашлем и лающим смехом. Некоторые были одеты в пропитанные водой отрепья тел мертвых моряков. Морды других прикрывали маски из кожи, аккуратно срезанной с лиц трупов и напяленной поверх усатых рыл.

Когда Венди описывала ужасную огромную руку, которая явилась за Галеном и утащила его прочь, Ворон в полудреме видел окутанную тьмой необъятную громаду в капюшоне, гигантскими шагами пересекающую ночной мир, перешагивающую через деревья и дома. В одной руке она держала серп из черного железа, а в другой – клетку, наполненную мерцанием гаснущего света. Под капюшоном не было ничего, и оттуда время от времени пробивались слабые лучи, словно лунный свет сквозь туман. И там, куда этот хилый серый свет падал, деревья засыхали, трава увядала, а мелкие юркие зверьки у дороги падали замертво.

Гигантская фигура в капюшоне перешагнула стену, сшибая камни, и побрела вброд по океану, оставляя косяки плавающей вверх брюхом рыбы там, куда падала тень ее плаща. Достигнув края мира, она поднялась по ступеням примостившегося на скале гигантского зиккурата и сделала знак кому-то у себя под ногами.

У лодыжек гиганта стояла еще одна тварь, облаченная в доспехи из мертвых человечьих костей, и выкрикивала в темноту тонким холодным голосом:

О Сулва, ты духов свирепых обитель! Край ледяной плоскогорий бесплодных, Повернись же скорее, чтоб мог ступить я На твою дальнюю темную сторону. Мне мертвого света понятна измена, Тобою свершенный известен мне грех. Последний из падших, пади на колена! Откройся, нижайшая сфера из всех!

По мере того как Кощей произносил эти слова, из-за горизонта поднимался шар Луны. Громадный, безжизненный, словно череп в небесах, он был во много раз крупнее, чем когда-либо доводилось видеть Ворону, и так близко к Земле, что великан одним широким медленным взмахом закутанной в развевающийся плащ руки сумел забросить клетку с заключенным в ней светом на бесплодную лунную поверхность.

И тут же целое стадо тучных слепых прокаженных выкарабкалось из кратеров и ям. Из пустых глазниц у них по дряблым щекам стекал гной. Они подхватили клетку, цепями приковали ее к тележке и потащили через горы на обратную сторону Луны. Один из этих слепых, гротескно тучных людей поднял покрытую струпьями тяжелую руку и указал вниз на Ворона, издавая встревоженное глухое уханье.

Кощей обернулся и посмотрел на Ворона.

– Здесь сновидец с Земли. Думаю, он слышал каждое произнесенное нами слово.

Ворон резко проснулся. Машина неслась по пустынной полосе скоростного шоссе на восток, навстречу полной луне, только начавшей подниматься между растущими вдоль дороги деревьями.

Венди произнесла сердитым, но почему-то жизнерадостным тоном:

– Ворон! Ты спишь? Ты не слышал ни слова из того, что я говорила!

II.

– Нет-нет, – запротестовал Ворон, протирая глаза. – Я все слышал. По-твоему, сидя в клетке, Азраил научился у тюленидов менять шкуру, а также овладел искусством извлекать душу из тела. Он не мог выбраться из клетки, но мог просунуть через прутья душу. Гален относит ее в… как назывался этот берег костей? Настронд? Настронд. А сэлки помещают душу Азраила в тело Галена, чтобы он проснулся, так? – Ворон снова зевнул.

– Совершенно верно! – Венди улыбнулась мужу.

Мгновение они молча улыбались, глядя друг на друга полными любви глазами. Для Ворона ее счастливый вид был сокровищем, которое он не надеялся обрести вновь. Затем он вспомнил, что это сокровище – краденное, купленное ценой убийства.

– Смотри на дорогу, а не на меня! – Затем, когда автомобиль выровнялся и вернулся в свой ряд, он спросил: – Где машина, за которой мы едем?

Как же он позволил вести машину женщине, которую только этим вечером выпустили из больницы?

– Должно быть, он нас заметил! Он прибавил скорость и повернул, и мы их потеряли. – Венди замотала головой, и ее черные локоны бешено заплясали. – Это страшное бедствие! Если Азраил доберется до Эвернесса первым, может произойти что угодно! Не могу поверить, что ты проспал первую автомобильную погоню в моей жизни! Это было точно как в кино! Он сделал обратный поворот и поехал в другую сторону! Тормоза визжали, валил дым, и мне пришлось нажать на газ до упора, чтоб не отстать! Здорово!

– Это было на самом деле? – удивленно спросил Ворон.

Он не мог представить, чтобы тот спокойный мужчина, с которым он познакомился в больнице, производил такие опасные маневры.

– Разумеется, нет. Он просто свернул прежде, чем я успела остановиться. Когда я развернулась и подъехала к повороту, его уже и след простыл. Но та версия мне больше нравится. Именно так я, пожалуй, запишу в дневнике. Или, по-твоему, дневники должны быть абсолютно честными? Как бы то ни было, меня это удивило, потому что он не должен был сворачивать с проселка еще пятнадцать миль. Он едет не туда.

Ворон прищурился, потирая глаза и лоб.

– А как получилось, что ты знаешь правильную дорогу, а он не знает?

– Глупенький! Гален рассказал мне, когда был привидением.

– И теперь мы едем в?..

– … Эвернесс. Скорее всего, он заперт, но, возможно, тебе удастся проникнуть внутрь. Нам надо найти серебряный ключ до того, как им завладеет Азраил, потому что, готова поклясться, он попытается открыть врата в мир снов, выпустить черные орды Ахерона на землю и завоевать ее! Только не устраивай кавардак во время обыска. Это не наш дом.

– Хм. Да. Конечно. На работу мне послезавтра. У меня вечерняя смена: вечер воскресенья и утро понедельника. Надо посчитать бревна, которые лесорубы вывозят с северного склона заказника.

– У нас в запасе целые выходные! Уверена, мы успеем спасти мир от покорения империей падших ангелов, лежащей по ту сторону времени и пространства.

– А.

Она искоса взглянула на него.

– И что это «а» должно означать?

– Это просто «а», ты же знаешь. Обычное «а».

– Это не обычное «а». Я знаю твои «а», Ворон, сын Ворона! Это гнусное «а».

– Нет, не гнусное.

– Нет, гнусное. Это самое гнусное «а», какое мне доводилось слышать. Как ты мог!

– Как я мог что?

– Ты мне что, не веришь? – спросила Венди. Ворон открыл рот, чтобы ответить, и замер.

III.

Верил ли он своей жене? Она безумна, он знал, но раньше этот вопрос никогда не волновал его. Ну и пусть она считает, что у нее есть всемогущий папа и мама сверхъестественной красоты. Пускай себе думает, что умела летать, когда болела в детстве. Неважно. Было это правдой или нет, такие вещи не призывали Ворона ни к чему.

И даже теперь вопрос о том, беседовала Венди с привидением или нет, не вынуждал Ворона совершать необратимые действия. Возможно, они побродят вокруг дома (если Венди и впрямь его найдет!), ничего страшного здесь нет. Даже если они ввяжутся в какое-то затяжное приключение – работа у него государственная, и его, скорее всего, не уволят, даже если он прогуляет несколько дней. Он был грузином и не сомневался, что в Америке относится к национальному меньшинству, а со слов регионального менеджера он знал, что квота на меньшинства у них в районе низкая.

Так что какая, по сути, разница, верит он Венди или нет?

Но все-таки…

До Ворона дошло: если он не верит жене, значит, ничего на самом деле и не было. Просто сон, иллюзия. Гален Уэйлок благополучно отправился домой с отцом, Венди чудом выздоровела. Не более того. Легче легкого. Всего-то надо забыть нависавшую над Вороном фигуру в костяном доспехе, а потом забыть, как он сам вложил бледное оружие убийства в тонкую серую руку…

Ворон яростно замотал головой. Презрение к себе прокралось на мгновение ему в душу, но тут же ушло.

– Конечно, я верю тебе, женушка моя. Я знаю, что в мире есть необычные вещи – вещи, о которых люди не знают. Я сам порой вижу такое, чего никто не может объяснить. Отец вывез меня из России непостижимым способом. Я не в силах забыть, что в этом мире есть магия, как не способен забыть собственное имя! И поэтому я знаю, что мы должны ехать в Эвернесс.

– Хорошо! Но мне непонятно, куда направляется Азраил.

Теперь рассмеялся Ворон. Ему-то было ясно.

– Азраил не умеет водить машину, так ведь? А ты не разговаривала с Питером, его отцом. Я разговаривал с Питером. Ха! Питер ни за что не повезет своего сына обратно в Эвернесс. Должно быть, они направляются в мотель или к Питеру домой. Сам он в Эвернессе не живет, не нравится ему это место.

– Спорим, он утратил веру. Ворон пожал плечами.

– По-моему, иногда очень легко уговорить себя не верить в какие-то вещи. Так проще. Не будь строга к нему, если тебя не искушали, понимаешь?

Венди рассмеялась.

– Меня тоже дразнили. Было бы гораздо легче сделать вид, что ничего необычного никогда не происходило. И, спорим, Иисусу было бы гораздо легче, притворись он, что не умеет превращать воду в вино или исцелять больных. Легче – не значит лучше.

Ворон погладил бороду.

Ему следовало быть умнее и не ожидать, что Венди проявит толику жалости или симпатии к тому, кто предал свои убеждения или поддался давлению со стороны себе подобных. Ни малейшего снисхождения.

Венди прищурилась.

– Может быть, неделя.

– Что «может быть, неделя»?

– Может быть, неделя пройдет, прежде чем Азраил сообразит, как добраться до дома. Вдруг он увидит по телевизору, как кто-то вызывает такси, и решит сделать так же. Или попросит соседа отвезти его.

Но Ворон снова задремывал. Когда подбородок уперся ему в грудь, он услышал прекрасный хрустальный женский голос: «Тебе показали это не случайно. Галена забрали в Ухнуман. Как раз теперь эхвиски прибыли на замороженное плато над равнинами Луука… ».

Ворон вздернул голову.

– Что?

Машина остановилась. Они находились на узкой проселочной дороге, и луна освещала высокие столбы ворот из темного кирпича. За открытыми воротами грунтовая аллея ныряла в тень между двойными рядами спящих в лунном свете деревьев. Вдалеке слышалось море.

Венди сказала:

– Мы приехали туда, где живет Гален. Смотри!

IV.

Место оказалось не таким, как ожидал Ворон. Небольшая одноэтажная хижина напоминала коробку с пристроенным к ней гаражом в алюминиевой облицовке. Невысокую квадратную хатку, притиснутую к клочку земли, окружали высокие деревья, словно скрывая от взглядов. Ворон слышал грохот волн и чуял аромат сада с лекарственными растениями, ловил шелест осенних листьев в океанском бризе. Но отсюда нельзя было разглядеть ни береговых скал, ни садов.

И с подъездной аллеи эта маленькая хижина не просматривалась. Только острые глаза Ворона уловили следы шин, ведущие к этому уединенному местечку. Усаженная деревьями дорога уходила к морю. А супруги еще не выяснили, что лежит впереди.

Ворон оторвал взгляд от травы перед порогом и выпрямился. В темноте было сложно разобрать что-либо даже с фонариком, но он сказал:

– Сюда несколько месяцев никто не приезжал. Смотри, там, где проходила колея, за лето выросли новые побеги. Теперь осень. Ни одного сломанного стебля.

– И ладно! – отозвалась Венди и протанцевала мимо него к двери, положила ладонь на ручку, повернула, толкнула и крикнула: – Привет! Привет! Кто-нибудь дома?

– Погоди, – встревожился Ворон. Дверь бесшумно распахнулась.

Венди замерла в темном дверном проеме, оглядываясь через плечо: бровь вздернута, сбоку улыбающегося рта мерцает ямочка.

– Ну? – шепнула она с хрипотцой. – Что теперь, большой мальчик?

Ворон знал, что бессмысленно спорить с женой, когда она примеривает свое любимое надменное выражение. Тем не менее он продолжил:

– Нельзя заходить в дом человека, если там его нет.

– Так не заперто же.

– В сельской местности, вдали от города, многим людям не приходит в голову запирать дома на ночь.

– Гален бы не возражал!

– Он привидение.

– Ну, Ворон! – Она топнула ножкой и откинула волосы назад. – Иногда ты такой глупый! Мы тут беспокоимся о нарушении закона, когда в мир, может быть, вторглись силы империи тьмы, смерти и судьбы! И худшее, что может случиться, если мы ворвемся внутрь, – нас расстреляют или бросят в тюрьму. Святая скорбь! Иногда мне кажется, что у тебя отсутствует чувство меры!

И она ускакала внутрь, включая по пути свет и выкрикивая веселые приветствия.

V.

Источники света в доме соединялись в цепь, которая прерывалась, если какая-то из тяжелых ставен оказывалась открыта. Венди это восхитило, и она провела несколько секунд, закрывая и открывая ставни, чтобы фонарики мигали.

– Точно маленькие лампочки в холодильнике! – сказала она.

Современная кухня отделялась стойкой от основного помещения, где находились несколько книжных полок, большая дорогая стереосистема и складной диван. Моргая от мелькания света, Ворон открыл раздвижные двери между двумя книжными полками.

– Там спортзал. Полно старомодного оружия, копий и мечей. Тренировочное седло на стенде и турнирные копья. А лошади нет.

Венди тем временем оставила в покое ставни и обнаружила маленький чулан с бетонным полом, где помещались стиральная машина и сушилка. Дверь за ними вела в пустующий гараж. Вторая дверь выходила из кухни в ванную с очень дорогими медицинскими препаратами, заполнявшими три стеклянных шкафа.

– Только три комнаты, – подвел итог Ворон, поднимая будильник со столика около складного дивана. – Кухня, спортзал, библиотека. Диван в библиотеке разложен для спанья. Что это значит?

Венди сказала:

– Два человека здесь жить не могли. Значит, это не главный дом. Идем.

– Минуточку. Я еще не проверил дверь за спортзалом.

За той дверью оказалась белая комната, где находилась какая-то цистерна с водой, куда уходили трубки и изолированные провода. Провода подсоединялись к медицинским записывающим инструментам возле цистерны. Полки в этой комнате ломились от компьютерных распечаток с данными о пульсе и дыхании и с кривыми электроэнцефалограмм.

– Венди, по-моему, это все очень странно, – сказал Ворон.

Жена его тем временем кружилась по темному спортзалу.

– Точно как мой балетный класс! Смотри, здесь зеркала, и брусья, и все прочее. Хм, я и не знала, что фехтовальщики пользовались щитами. А комната такая чистая и большая! Спорим, он использует ее для медитаций. Здесь как в дзенском монастыре, где я бывала. Отличный пол из твердого дерева. Тебе не кажется, что это хорошо для танцев?

Ворон открыл цистерну и заглянул внутрь. Там плавало ложе из надувных подушек. Пахло соленой водой. Венди отошла к двери, надев проволочную фехтовальную маску и держа в руке моргенштерн.

– Ты готов? – прощебетала она.

– Венди, тут самое странное. Это, как ты это называешь? Я не знаю английских слов. КГБ использовало подобные штуки, чтобы ломать заключенных, заставив их утратить ощущение времени и пространства.

– Камера сенсорной депривации, – ответила Венди. – По-моему, не так уж и странно. Эта комната служила ему для обучения сновидению. А та – для отработки боевых приемов. Вполне естественно для того, чья жизнь проходит в сражениях в царстве снов, не так ли? Но если ты хочешь увидеть нечто действительно необычное, спорим, надо пойти в главный дом!

VI.

Они увидели Высокий дом, Эвернесс, как и полагается, ночью, с клубящимися на переднем плане прядями таинственного светящегося тумана.

Туман внизу и темные облака наверху пронизывали серебряные отблески луны. С обеих сторон особняк окружали шепчущие тени вечнозеленых растений. Воздух дышал свежестью, приправленной ароматом трав из огороженного стеной садика. Молчание темного здания подчеркивалось приглушенным рокотом моря.

Они припарковались, потому что две высокие колонны в конце аллеи, черная и белая, стояли слишком близко друг к другу и машина между ними проехать не могла. Супруги прошли между черной и белой колоннами. Венди вздохнула и сказала:

– Ну, разве не чудесно? Я чувствую себя будто во сне. Или в романе! Могут ли люди переходить от бодрствования к сновидению, не ложась спать?

Перед ними вздымался, отливая серым железом, крутой скат крыши над хмурыми стенами без дверей. Над крышей и позади нее вырастала центральная башня из массивных блоков, прочная и очень древняя. Шпалеры плюща, ползучей розы и виноградных лоз лепились к ее стенам, благоуханными тенями смягчая суровый контур. Горгульи и морды гномов выглядывали из массы листьев у верхней части башни. На вершине купола била копытами статуя крылатого коня, вставшая на дыбы в звездном свете.

Налево и направо от ворот раскинулись западное и восточное крылья здания. Между ними лежал газон, так что домик привратника и колонны-близнецы оказывались как бы в объятиях главного строения. Западное крыло слева от них кончалось подобием крепости с увенчанными башенками стенами и тяжелыми дверьми, окованными тройными полосами железа. Окна здесь представляли собой щели для лучников.

Когда они постучали в эти двери, никакого ответа не последовало, и Венди, забравшись мужу на плечи, сумела разглядеть сквозь оконные щели множество доспехов и копий. На стенах висели собранные павлиньими хвостами мечи. Но людей не было.

Справа южное крыло выходило в громадную оранжерею, чья стеклянная крыша и многочисленные боковые стекла сияли в звездном свете, словно хрустальная пагода. За стеклянными панелями, как прожилки в мраморе, виднелись тени ветвей и сучьев.

Они обошли южное крыло и увидели под луной гармонически устроенный аптекарский огород. Вдоль осыпающейся черной стены на востоке выстроилась шеренга деревьев в кадках. В некоторых местах стена была по плечо, в других развалилась совсем. Через нее долетал запах и шум моря.

– Что ж! – сказала Венди, уперев руки в бока. – Это больше похоже на правду! Я сразу вижу, если дом волшебный!

Ворон потянул высокие двери резного стекла на южной стороне. Закрыто.

– Может, люди входят туда и выходят при помощи магии? Двери заперты. Наверное, все ушли. По-моему, нам следует сделать то же самое, а? Обыкновенным людям здесь не место.

Венди взяла его за руку и улыбнулась.

– Ну, ты мне обыкновенным не кажешься, что бы там папа ни говорил. Давай посмотрим с той стороны восточного крыла, ладно?

Ворон мрачно кивнул.

Молча пройдя между стеклянными стенами дендрария и аптекарским огородом, они вышли во дворик между южным и восточным крыльями здания. Мощные двойные двери между колоннами из потускневшей меди выходили в этот двор.

Справа от дверей восточное крыло оканчивалось подобием часовни. На шпиле строения помещался тяжелый каменный кельтский крест, крутую крышу из серой черепицы покрывал лишайник, а коричневые кирпичные стены прорезали узкие арки дымчатого стекла, чьи темные озерца ловили отблески света далекой луны. Возможно, это была и не часовня, поскольку на ее верхнем этаже имелись три широких балкона, выходящих на дамбу. Венди заявила, что видит стоящих у окон людей, и Ворон заметил неподвижные силуэты с высокими копьями, в шлемах с плюмажами, смотрящие на восток и на юг.

Во дворе Венди беспечно порхнула к безмолвному фонтану, ее распахнутые глаза сияли от восторга. Кромку чаши фонтана украшали двенадцать статуй. Молодая женщина забралась на край между мальчиком с кувшином в руках и натягивающим лук кентавром.

– Ворон, смотри! – воскликнула она, указывая. Дно водоема было покрыто металлом подобно гладкому серебристому зеркалу. – Это же я!

Ворон, заглянув через плечо припавшего к земле льва, подумал, что видит водяную нимфу – прекрасную, как его жена, только парящую вверх ногами, а звезды и черно-серебряные облака запутались у нее в волосах. Из ее руки, кувыркаясь, вверх взлетела монетка, которая коснулась монетки, брошенной Венди. Оба пенни исчезли в момент соприкосновения, а красивая перевернутая женщина и небо за ней распались на концентрические круги и растаяли в хаосе.

ГЛАВА 9. БИБЛИОТЕКА ПОВЕЛИТЕЛЕЙ СНОВ.

I.

Огромные двери из красного дерева, отделанные панелями с изображением двуликого профиля человека в римских доспехах, тоже оказались заперты.

– Там никого нет, – резюмировал Ворон, глядя на темное и безмолвное здание.

– Не может быть! Это просто ужасно! Без дедушки нам не найти волшебные вещи!

– Взгляни на сорняки на тропинке. У порога скопились опавшие листья. Петли заржавели. Думаю, никто не ступал здесь уже долгое время.

В окнах не было огней, ни шума, ни движения.

Венди, встав на цыпочки, прижалась лицом к щеке святого из темного стекла, словно целуя его, и загородила лицо ладонями.

– Я что-то вижу. Свет, скачущий вверх-вниз. Может, это эльф!

Супруги в молчании ждали перед запертыми темными дверями. Они взялись за руки. Лицо Ворона было мрачно, но Венди улыбалась, едва не подпрыгивая от возбуждения. Бородач, видя радость жены, сжал ее руку, и, когда она посмотрела на него, его мрачность дала трещину и усы медленно изогнулись в улыбке.

– Еще раз, что мы здесь делаем? – спросил он. – Я забыл.

Венди закатила глаза и подчеркнуто вздохнула.

– Нам надо найти магические штуки, чтобы отогнать тьму. Гален не знал, где они, ключ, рог и остальные, но дедушка должен знать. И как только он разберется, что пошло не так, мы сможем все исправить и спасти Галена!

Затем они снова умолкли, заслышав движение за дверью. Молчание тянулось. Прошла минута. Очень медленно, скрипя заржавленными петлями, дверь отворилась.

– Только посмотри! – воскликнула Венди. – Прямо как в кино!

Человек, открывший дверь, держал в руке коптящую лампу и моргал, явно пытаясь разгадать смысл последнего замечания Венди.

Прямая фигура незнакомца излучала достоинство. Седина окрасила густые волосы в цвет соли с перцем. Черные угловатые брови и усы придавали ему сардонический, мефистофельский вид. Эспаньолка вся побелела, только в углах рта оставались полоски черных волос. На нем было длинное пальто с капюшоном, какое мог бы носить офицер времен гражданской войны. Поднятый от холода воротник придавал ему чопорный, старомодный вид, и Ворон сначала принял его за министра в отставке.

Человек одной рукой поднял лампу, а другой водрузил на нос висевшее на цепочке пенсне со стеклами в форме полумесяцев и, прежде чем заговорить, внимательно рассмотрел пришельцев.

– Стало быть, вас прислали? – говорил он слегка в нос.

В угрюмом тоне четко слышался британский акцент. Тусклый взгляд и неверная походка навели Ворона на мысль, что незнакомец очень устал.

Венди радостно кивнула.

– Мы прибыли из больницы!

Человек заметил халат Ворона.

– Значит, не успели переодеться? Это очень хорошо. Я отстоял долгую вахту; уже двое суток без сна, и мне нужен хоть небольшой отдых. Сюда, пожалуйста. И, будьте добры, не включайте фонарик.

Медленными шагами незнакомец повел их через огромный зал. Свет лампы не достигал стен. Смутные отблески над головой намекали на присутствие люстры. Округлые металлические тени в отдалении заставляли предполагать наличие доспехов.

Трое двинулись по широкой лестнице на балкон.

– Как вас зовут? Я Венди! В смысле, как ваше имя? – выпалила юная женщина. – Я же не могу звать вас «дедушкой».

Перед ними открылся широкий коридор, расходящийся в обе стороны полукругом, словно обнимая центральную башню. Провожатый свернул направо.

Слева тянулась голая каменная стена, справа – высокие арочные проемы, охраняемые статуями. Перед ближней аркой бородатый старик с трезубцем трубил в морскую раковину. У следующего прохода восседал на орлином троне король с изломанным, словно молния, скипетром в руке. Дальше по кругу маячила задрапированная в тяжелые одеяния фигура, лицо ее скрывал тяжелый черный шлем. За этой статуей, охраняя соседнюю с хозяином трезубца арку, стоял юноша с арфой и луком. Из-за движения отбрасываемых мерцающей лампой теней казалось, будто слепые глаза статуй поворачиваются и наблюдают за ними.

– Можете называть меня доктором Дю Лаком. Имени своего я вам не открою, поскольку не выношу острот на тему Камелота.

Свернув в арку, которую охранял старик с трезубцем, они вступили в коридор, украшенный вырезанными на деревянных панелях кораблями и морскими чудищами. На потолочных балках парили резные чайки и поморники.

– Погодите! Вы не дедушка Галена? Не мистер Уэйлок? – удивилась и расстроилась Венди.

– Безусловно, нет.

Доктор Дю Лак остановился перед высокой, обрамленной трезубцами дверью в конце коридора. Замковый камень этой арки имел форму всевидящего ока. По расчетам Ворона, они находились в восточном крыле, выходящем на море.

Дю Лак повернулся и оглядел Венди.

– Кто прислал вас? – спросил он.

– Нас прислал Гален! Кто послал вас?

Доктор сказал:

– Я командирован Королевским фондом сохранения исторического наследия.

– Тогда вы не знаете, где спрятаны магические талисманы, которые могут отогнать агентов империи Ночи и спасти мир?

Доктор моргнул, очки свалились у него с носа и повисли на тонкой цепочке.

– Я и не в курсе, что миру угрожают опасности, барышня. За исключением обычных, я имею в виду. Произошло что-то новое?

Доктор взирал на них с вежливой тихой улыбкой, под которой, Ворон не сомневался, пряталось насмешливое подозрение. Он натянуто произнес:

– Извините. По-моему, наше пребывание здесь неуместно. Не уверен, законно ли оно…

Доктор кивнул.

– Может, и так, милостивый государь. К сожалению, в данный момент никого другого здесь нет.

Ворон смутился:

– Что?

– Исторический фонд сообщил мне, что мистера Уэйлока ни при каких условиях нельзя перемещать из его комнаты, разве что днем. Инструкции составлены точно, в соответствии, как я понимаю, с письменными указаниями самого мистера Уэйлока.

– Погодите… Мистер Уэйлок вас сюда не приглашал?

– Похоже, не больше, чем вас, – ответствовал доктор.

– Тогда мы все правонарушители, – заявил Ворон.

Дю Лак устало улыбнулся.

– Я предложил бы вам вызвать констеблей, милостивый государь, но в доме нет телефона. А мне действительно нужна ваша помощь, если вы друзья мистера Уэйлока. Я наблюдаю за ним уже довольно долгое время, и мне необходима смена.

– Конечно, мы поможем! – воскликнула Венди. – Что надо делать?

– Погодите минуточку, – пророкотал Ворон, – по-моему, если тут что-то не так, следовало бы вызвать полицию. Или позвонить в больницу.

Жена нетерпеливо шлепнула его по плечу.

– Ой, не дури! С каких это пор ты доверяешь правительственным чиновникам?! Что нам надо делать, доктор?

– Среди прочего вам придется отогнать машину, чтобы ее не было видно из дома. Относительно этого требования однозначны. Можете припарковать ее возле одного из внешних строений. Если хотите помочь, вы должны следовать всем инструкциям с огромным терпением и верой, даже если они покажутся эксцентричными. А помощь мне нужна. Помощь в присмотре за моим пациентом.

– Пациентом?! – встревоженным голосом переспросила Венди.

Доктор толкнул дверь.

II.

Широкие окна комнаты выходили на север, восток и юг. Перед окнами, глядя наружу, стояли на козлах по полному доспеху с оружием наготове. Каждая из четырех стен комнаты была оформлена в своем особом стиле. На дальней красовались восточные орнаменты, китайские драконы и лакированная мебель обрамляли самурайские доспехи, глядящие в то окно. Слева помещались деревянные идолы викингов и резные носы их кораблей, а в окно смотрел рогатый шлем. Справа варварские золотые украшения из Северной Африки окружали тюрбан, обернутый вокруг украшенного плюмажем шлема, и задрапированную шелком кольчугу, что охраняли правое окно. (Ворон узнал фигуру, замеченную им со двора.) По обеим сторонам двери, через которую они вошли, стояли козлы с надетыми на них пластинчатыми панцирями, покрытыми расшитыми геральдическими драконами Уэльса, сюркотами. Левый доспех изъела ржавчина, словно он долгое время простоял без дела. А тот, что справа, был отполирован и покрыт вмятинами, будто его недавно использовали по назначению.

В центре комнаты находилась кровать с пологом на четырех столбиках, на которой покоилась неподвижная фигура. Лысина блестела в свете луны, а густые белые брови поднимались над морщинистым лицом, словно облачка.

Помрачневшая Венди молча выступила вперед и уставилась на спящего, разглядывая его нос и подбородок.

– Как похож на Галена.

Она нерешительно протянула руку и прикоснулась к спящему. Она заметила, что в грудь и руки ему вставлены трубки и электроды и все спрятаны под покрывалами, чтобы их не было видно из комнаты.

– Бесполезно, – произнес доктор. – Он не может проснуться.

III.

Венди вприпрыжку спускалась по лестнице. От такого энтузиазма фонарь у нее в руке раскачивался и подпрыгивал, пламя мерцало, вспыхивало и плевалось искрами. Огромные тени метались над головой, пока она проходила, оставляя подобно комете неравномерный след из бледного прозрачного дыма, повисавшего в воздухе у нее за спиной. Она полагала, что находится в северном крыле, срезая дорогу.

Существовал определенный тип разговоров, который Венди называла «задом наперед». Ее муж и врач как раз имели классическую беседу из этой серии. Она началась с пожелания доктора, чтобы они остались и подежурили возле дедушки (дабы мистер Дю Лак мог немного поспать), но потом он захотел, чтобы они уехали на следующий день, поскольку они не из Исторического фонда и доктор вообще не представляет, кто они такие (это несмотря на то, что Венди произнесла собственное имя очень громко и четко несколько раз).

Муж ее, в свою очередь, начал с согласия остаться, но затем пожелал узнать, почему это доктор («И откуда мне знать, что вы настоящий врач, а? ») не отвез дедушку в больницу, как поступил бы ответственный человек. Закончил Ворон тем, что они должны уехать, поскольку, если доктор серьезный человек, он не станет доверять пациента попечению незнакомцев.

( – Я думаю, что настоящий врач не доверит пациента заботам человека вроде меня, которого он не знает!

– Но, дорогой коллега, само это замечание показывает, как вы на самом деле ответственны.).

В результате дедушка неминуемо остался бы и без присмотра, и не в больнице, а поступить так безответственно никоим образом было нельзя.

Мужчины как раз находились в середине путаной беседы, в точке, где оба согласились, что – поскольку ни один из них не может доверять другому – Ворону с супругой надлежит уехать, когда Венди взяла фонарь и вышла припарковать машину и отобрать кое-какие вещи для ночевки.

Времени у нее было предостаточно. Она знала, что пройдет еще минут двадцать, прежде чем эти двое вернутся к началу разговора и сообразят, что они с Вороном остаются на ночь дежурить возле дедушки.

Венди пересекала пространство затемненного холла, фонарь выхватывал лишь кружок черно-белого плиточного пола, когда ее внимание привлек отблеск света где-то слева. Смутное мерцание и, кажется, негромкий звук. Да, определенно звук: несколько аккордов нежной музыки повисли в воздухе.

– Может быть, это эльф! – прошептала Венди.

Забыв о деле, она очень тихо направилась через зал в сторону таинственного трепещущего мерцания.

IV.

Здесь находилась арка с деревянными колоннами по бокам, выточенными в виде двух деревьев. В переплетающихся ветвях капителей, среди искусно вырезанных дубовых и лавровых листьев виднелись мрачные совы и улыбающиеся дриады. За аркой оказалась библиотека с бесконечными рядами книг на высоких стеллажах. Каждый стеллаж украшали панели с изображением исторических сцен. На стене над каждой полкой висел в раме портрет кого-нибудь из английских монархов, а над ними располагались зодиакальные знаки и дома.

Высокие окна справа пропускали яркий лунный свет. Одно окно было открыто, и бледные занавеси трепетали на ветру, отбрасывая лунные блики по всей комнате. Отсюда и шло загадочное мерцание. Венди подошла закрыть окно и обнаружила, что звуки издает конструкция из полых трубок длиной около фута каждая, которую держит в руке одна из мраморных статуй в саду: крылатый пухлощекий человек, одетый в звериные шкуры. За спиной у него прятались бронзовые медведи, большой и маленький.

Венди закрыла окно, затаила дыхание и обернулась, не сомневаясь, что сейчас с ней произойдет какое-то великое чудо.

Она обожала книги, особенно сборники сказок. Перед ней была полка, на панелях которой были изображены тонущий в бурном море огромный флот, королева на плахе, какие-то битвы. Над стеллажом висел портрет Елизаветы I, а на верхней полке стоял бюст Шекспира.

Венди вытянула томик с этой полки, полагая, что раз уж рельефы такие занятные, то и рассказы в книжках должны быть восхитительны. Переплет из толстой коричневой кожи украшали тисненые эмблемы крылатых коней и скрещенных ключей.

К сожалению, исписанные от руки, вытертые и пожелтевшие страницы содержали слова на латыни – языке, для Венди непостижимом. Однако сразу за этой книгой обнаружился спрятанный между нею и стеной маленький красный томик в современном переплете. Заглянув за две соседние книги, она увидела, что за каждой книгой на полке скрывается маленький красный томик.

Тогда Венди взяла красную книжку, поставив тяжелую черную латинскую книгу боком, чтобы отметить место на полке.

Она опустила фонарь на стол и повернула маленький красный вентиль, увеличив приток масла к фитилю. По бокам стола были вделаны четыре маленьких зеркала, которые отражали свет в центр столешницы и усиливали его. После минуты сладостного промедления она открыла красную обложку.

Как она и надеялась, это был сборник сказок.

V.

«Я, Джон Ди, маг и духовник ее милосерднейшего величества Елизаветы, королевы-девственницы, вернулся в этот последний день Девы во время новолуния, спустя две недели после великой победы над "Непобедимой армадой", что была одержана бурей, призванной с помощью золотого кольца и зеркала сэра Фрэнсиса Дрейка. Величайшая армия, виданная когда-либо в христианском мире, полностью разбита и уничтожена князем бури Фулграторианом к вящей славе нашей королевы. Я вернулся в Высокий дом, в Эвернесс, дом истинных сновидений под вечно изменчивой луной, чтобы по требованию ее величества усмирить мятежных духов, потревоженных колдовством сэра Дрейка, для чего ее величество пожаловала мне три волоса с головы Брана, воина Аннуна. Сию голову охраняют вороны под Тауэром Лондона, и она всегда будет хранить королевство от вторжения, не допуская, чтобы вражеская нога ступила на нашу землю. И эти волосы были великим сокровищем. Первый я спалил в огне, второй бросил в море, как написано, третий положил под подушку, пока спал, а со мной находился мой домочадец Е. Келли, чтобы успокоить мое возбуждение и призвать мою душу назад, буде я переусердствую в процессе сна, ибо он имел при себе лавровый лист.

Сон, виденный мною в ту ночь (когда Меркурий находился в созвездии Девы и в оппозиции к Утренней Звезде), являлся продолжением сна, виденного двадцать четвертым стражем Эвернесса (Quod vide Oneiro-librum, Anno 871), который, в свою очередь, является продолжением сна седьмого стража (Anno 599), чьи отчеты имеются в написанных им томах этой библиотеки.

Здесь помещается заключительная часть сна, где выясняется, каково могло быть истинное имя сына ирландского короля и как был повержен Великан-С-Двумя-Факелами и снято проклятие с семерых братьев… ».

К этому моменту Венди была полностью захвачена текстом и только поудобнее угнездилась в кресле.

VI.

Дочитав книгу Джона Ди, Венди из любопытства просмотрела записи двадцать четвертого стража Эльфуайза Великого и седьмого стража Корбенека Карабасского. Эти люди видели во сне начало и вторую часть данной истории. Более того, заглядывая в другие тома в поисках начала повести о сыне ирландского короля, она по интригующим намекам поняла, что все книги в библиотеке – каждая! – являются дневниками сновидений. И не простых сновидений, не скучных снов, которые снятся большинству людей, – о том, как они пришли на работу голышом или бегут по коридору, который никуда не ведет. Нет, здесь были грезы великих сновидцев.

В этих снах являлись чудовища из темных уголков мира, твари из глубоких топей, сумрачных пещер и ветреных пустошей. Чудовища поклонялись утонувшей цитадели из несокрушимого металла, что вздымается среди страшно холодных илистых холмов в расселине на дне моря. Хозяин этой цитадели некогда был величайшим из благородных воинов Света, самым ярким до своего падения, но теперь обитал в величайшей тьме и склонил свой дух, гений и мощь мысли ко злу и мести. В бездне тьмы лелеял он ненависть.

Но существовали воины, противостоящие его великому злу. Венди переворачивала страницы, снимала книги с полок и осторожно ставила их на место, повсюду натыкаясь на слова, фразы и фрагменты сновидений о грандиозных войнах, погонях, жертвах и трагедиях повелителей снов.

Она прочла отрывок, описывающий поединок лесного короля в Неми. Проглотила историю об игре в загадки между рыцарем Эвернесса и драконом-людоедом. Ознакомилась с кратким описанием обретения потерянного Грааля в солончаковой пустыне. Еще один страж последовал за звуком морского колокола через тьму и океанские волны, чтобы найти плавучий эльфийский город Виндьямар.

Ее заворожил рассказ о конце войны, где юный оруженосец и старый рыцарь опрокинули семиглавого великана в земле Ар и воздвигли в его пустом доспехе гиганта башню Ар-Меннар. А известь для кирпичей они добыли из великаньих костей.

Венди не была уверена, но, судя по описанию, оруженосцем вполне мог оказаться Гален. Мог ли старый рыцарь быть Лемюэлем?

Из любопытства девушка раскрыла самый первый том на самой первой полке с барельефами, изображающими меч, который пронзает наковальню, круглый стол, спящего под корнями дуба волшебника с ветвями омелы и побегами плюща в волосах и битву при Стоунхендже.

Первые строки в первой книге гласили: «Во славу Царицы Земной, которая заставляет вращаться круги земные, чьей рукой земля рождается каждую весну и гибнет каждую зиму, и во славу Царя Небесного, чье копье есть гром, поражающий нечестивых, я, Блэз Авалонский, описываю тут буквами римлян деяния ученика моего Мерлина и особенно – башню, трижды виденную им во сне, под которой два дракона, белый и красный, свивались и бились в поединке великой ярости, дабы башня опрокидывалась вопреки всем попыткам поставить ее прямо. Король приказал выстроить башню в точности такую, какая снилась Мерлину, вследствие чего я должен написать о размерах и обстановке башни Четырех лун, которую видел мой ученик Мерлин. Ибо Дама Озера предсказала и обещала, что ее особое благословение будет на этой башне до тех пор, пока хранится в памяти, что сама башня и земли вокруг нее не должны меняться во сне и наяву. Аминь, аминь. Здесь следует отчет о сновидении… ».

VII.

В этой сказке Венди несколько раз натыкалась на кого-то, именуемого «даритель», который отдал башню Эвернесса ученикам Мерлина Донблэзу и Альфкиннигу и возложил на них обязанность нести вечный караул против надвигающегося вторжения. Но там не говорилось, кто этот даритель; автор, вероятно, считал данное обстоятельство слишком очевидным, чтобы упоминать о нем.

Уже зевая во весь рот, Венди тем не менее нашла последнюю книгу на полке за портретом Нейла Армстронг, стоящего с флагом в руке на испещренной кратерами пустынной поверхности Луны.

Это оказался тоненький том, запертый на замочек, который Венди ковыряла шпилькой, пока тот не открылся.

– Надеюсь, никто не возражает! – воскликнула она. – Но людям не следует прятать такие вещи – это только увеличивает любопытство!

Это был дневник Галенова дедушки.

Она задремала над книгой, уютно устроившись в кресле, наполовину бодрствуя, наполовину заснув, поэтому не была уверена, читала ли она о детстве Лемюэля, или видела его когда-то вместе с автором, или оно ей приснилось…

VIII.

Дедушку Галена звали Лемюэль Уэйлок. Он родился и вырос в ту эпоху, что теперь казалась более простой, более вежливой, более неторопливой и постоянной. Может, тогда было меньше бытовых удобств и роскоши, но жизнь в ином отношении казалась богаче, а мужчины, проходя по улице, приподнимали шляпы перед дамами. То было время достоинства, сдержанности, упорного труда, чести и уважения. А нынче и шляпы никто не носит.

Полученное в тридцать два года наследство явилось для Лемюэля абсолютным сюрпризом. После отцовских похорон, вместе с братьями, их женами и старшими из племянников, он оказался в комнате, где было нечем дышать от жары. Все облачились в самые мрачные наряды для выхода в церковь: мужчины в жестких накрахмаленных воротничках, женщины в шляпках с Цветами. Стояло солнечное и жаркое июльское утро, но никто и не подумал открыть окна.

Поверенный, прибывший пароходом из Англии, занял письменный стол его отца, наполовину погребенный под кипами документов. Некоторые были новые, отпечатанные на машинке; другие – старые и очень старые, написанные на пергаменте и веленевой бумаге, скрепленные восковыми печатями, перевязанные потускневшими лентами и подписанные именами, которые Лемюэль знал по учебникам истории.

Один из документов был завещанием отца. Поверенный прочел его сухим, твердым, лишенным эмоций голосом и объявил (годы спустя Лемюэль все еще недоумевал почему), что ему, Лемюэлю, причитаются права и средства на содержание старого дома у моря.

Лемюэль, третий из десяти братьев, не уродился ни самым умным, ни самым сильным в семье (брат Томас отправился в университет за границу, а Джордж работал десятником на соседней ферме и имел мускулатуру, как у коня); не отличался он и примерным послушанием (Абрахам никогда не злил отца, никогда не перечил ему); даже храбростью не выделялся (юный Теодор спас жизнь всему экипажу своего рыболовного траулера, когда попал в шторм у побережья Мэна).

Более того, Лемюэль всегда полагал, что наследство перейдет к младшему в семье – к Бенджамину, как это происходило в старых библейских рассказах.

Но честь выпала ему. Братья с семьями медленно покинули душную комнату, женщины отправились на кухню готовить роскошный поздний завтрак. Лемюэль остался наедине с поверенным, который старательно объяснил ему про майоратные пошлины, договоры и условия его владения старым домом.

Наследник не мог продать дом никому, кроме как члену семьи, не мог продать или даже изменить внутри дома положение любого предмета или части мебели. Ни одна тарелка на каминной полке, чаша в музее или книга в библиотеке не могла быть перенесена с места на место, даже в пределах комнаты. Любое повреждение должно быть немедленно устранено, а объект восстановлен в точном соответствии с исходным внешним видом за счет хранящейся в банке для этой цели суммы. В доме не допускаются никакие добавления или изменения.

Каждую без исключений ночь, каждую ночь своей жизни, кто-то из членов семьи или должным образом обученный заместитель должен спать под крышей дома в комнате, окна которой выходят на море.

Дом перейдет во владение его наследникам на правах заповедного имущества, в строгом соответствии с законом первородства, без разделения или выделения приданого или вдовьей части, если он умрет, окажется недееспособным в результате болезни, попытается изменить или продать дом или его содержимое или начнет страдать бессонницей.

Юрист продолжал бесстрастным тоном:

– Дар может быть отозван по воле изначального дарителя или того, кого он назначит, до времени, объявленного в исходной хартии и дарственной. Таковым временем является либо конец нынешней Земли, либо возвращение в мир Короля.

Исходная хартия была выгравирована на золотой пластине, которую поверенный извлек из массивного запирающегося футляра, и написана параллельно на латыни, староанглийском, французском и валлийском. Лемюэль разглядел имя, выгравированное внизу документа:

ARTHURUS PENDRAGON, REX QUONDAM ET REX QUE FUTURUS[1].

IX.

В глубине души Лемюэль никогда не сомневался, что старый дом предназначен ему.

Однажды летним днем, когда ему было девять лет, Лемюэль и его старший брат Эндрю проникли на соседский участок, дабы забраться на самую высокую сосну на самом высоком холме в округе. Согласно школьному поверью, подъем на это дерево являлся верхом древолазного искусства. Ибо сосновые ветви утыканы иглами и сидят очень близко друг к другу. Опасность быть пойманными на земле старого Тилдрама добавляла приключению блеска.

Вскоре, покрытые смолой, в перепачканной одежде, двое мальчишек уцепились за самые верхние ветви сосны, изображая беспечное отсутствие страха, когда налетающий ветерок заставлял их насест скрипеть и тревожно раскачиваться.

Все знакомые холмы и поля раскинулись у них под ногами, отливая желтым и зеленым в лучах солнца. А дальше тянулись неизведанные луга и коричневая лента таинственной дороги, ведущей непонятно куда.

Некоторое время мальчики спорили о географии, пытаясь решить, является ли дымка на горизонте настоящим морем. (Школьная легенда гласила, что с такой высоты и вправду можно увидеть океан.) А затем началось подспудное, дюйм за дюймом, соревнование, когда каждый из братьев пытался проползти еще несколько опасных шажков вверх. Юный Лемюэль, будучи легче, осмелился пробраться по ненадежной ветке дальше, чем его более осторожный старший брат.

Дабы сохранить лицо и подтвердить принцип, что младшие братья не могут победить старших, Эндрю презрительно заявил, что научился от папы ночному колдовству и секретам, которые Лемюэлю еще рано доверять, потому что он слишком маленький. Новые знания позволили бы Эндрю залезть гораздо выше, соблаговоли он к ним прибегнуть.

Колкостями и насмешками Лемюэль вытянул из брата секрет, и, прежде чем спуститься, Эндрю научил его песне для вызывания сон-лошадки.

В ту ночь, прочитав все молитвы, Лемюэль старательно прошептал песню, которой его научили. Он говорил тихонько, чтобы не разбудить брата на соседней кровати.

В нетерпении, с широко открытыми глазами, лежал он в темноте, глядя сквозь открытое окно на Полярную звезду. И он щурился в надежде каждый раз, когда ночной ветер царапал по стене дома веткой дерева, ибо с убежденностью ребенка не сомневался, что слышит стук копыт по крыше.

Между полуночью и рассветом, между сном и бодрствованием, лунный свет, будто иней, оседал на открытых рамах, и в этом свете похожая на оленью голова просунулась в окно и уставилась на Лемюэля большими темными влажными глазами. Шкура ее сияла как ночной снег, однако была чудесно теплая на ощупь, когда Лемюэль застенчиво протянул руку, чтобы погладить ее по носу. Поскольку окно его спальни находилось на втором этаже, он осознал, что лошадка, должно быть, стоит в воздухе.

Она заговорила, словно ветер зашумел в листве:

– Ты такой юный. Слишком юный, чтобы призвать меня сюда из высокого Келебрадона. В окруженной звездами цитадели стою я, вечно бессонная, и охраняю моего повелителя, вечно спящего, считая годы, пока боевая труба не разбудит его. И тогда он возьмет свое оружие и доспехи, вскочит мне на спину и крикнет: «Вперед! Ибо Ахерон поднимается из моря! Последняя битва зовет, и Земля в опасности! » – Она запрокинула голову и пылко заржала.

Лемюэль был потрясен.

Затем сон-лошадка опустила голову и мрачно произнесла:

– Я могу прервать свое бдение, только когда стражи Эвернесса в крайней нужде призывают меня. В крайне нужде я прихожу, и не ради удовольствия или гордости, не для игры. Теперь ты опозорил меня, маленький мальчик, ибо я отсутствую на посту без уважительной причины. Что, если последний рог протрубит, пока я так далеко? Моему хозяину придется идти на Рагнарёк пешком?

– Но я не сделал ничего плохого… – пролепетал Лемюэль.

– Терпение и вера – так клянется твой народ. Твой народ, как и мой, клялись ими, связав наши могучие клятвы граду Бесконечному воедино. Где терпение, коли ты посмел призвать меня сюда до времени? Где вера? Некогда стражи Эвернесса были могучим орденом. Многие семьи входили в него, и целое королевство могли они позвать на подмогу. Но теперь так часто Стена стоит пустая, неохраняемая. Твоя семья знает древние слова, чтобы призывать силы из Келебрадона, но для чего? Твой народ забыл нас, а если и помнит, то не соблюдает старые обычаи или не верит. Боюсь, иссякла вера в Эвернессе.

По этим словам Лемюэлю стало ясно, что его брат никогда не вызывал сон-лошадку. Теперь он растерянно, почти испуганно пытался понять, делал ли это когда-нибудь его отец. Неужели не осталось никого, кто еще верит?

– Прости меня. Правда, мне очень жаль. Погоди! Не уходи! Смотри, я припас тебе гостинец. Видишь? Это яблоко. Я вынес его из кухни под пижамой.

С минуту она молчала, шевеля ноздрями.

– Большинство из тех, кто молит о дожде, не носят зонтиков, – негромко сказала она самой себе, и ее тихий голос дышал теплом. Вслух она произнесла: – А что это за сверток у тебя под подушкой?

– Мое пальто.

– Ночь-то летняя.

– Понимаешь, я подумал, – застеснялся он вдруг, – если мы поднимемся высоко, может стать холодно…

Невыразимо прекрасный голос ответил ему:

– За твое нетерпение тебе должно быть стыдно, а значит, ты никогда не должен хвастать перед своим братом или говорить отцу, что я здесь была. Но за твою веру полагается награда. Садись мне на спину! И я полечу с тобой в любую страну, какую ты назовешь, вокруг света и обратно сюда до зари. Да, я могу обогнать рассвет, ибо я быстрее солнца. Натягивай пальто.

Босым ногам было холодно на подоконнике, когда он вылезал наружу.

Оседлав сон-лошадку, Лемюэль наклонился вперед, крепко обнял ее за шею и прижался щекой к ее теплой ароматной гриве. Сердце стучало от страха и радости.

– Я не был нетерпелив, – прошептал он. – Просто ты пришла слишком быстро, и я не успел показать тебе, как я умею ждать. Я бы подождал. Тебя. Я бы ждал вечно. Честно.

ГЛАВА 10. УЗНИК АХЕРОНА.

I.

Венди резко вскинула голову. Она не знала, сколько пролежала щекой на книжках на столе, а лампа погасла. Что-то заставило ее поднять голову. Шум?

Затем она снова услышала его. Морские валы с рваным протяжным грохотом разбивались о скалы внизу. Но за грохотом волн слышались более частые и резкие удары. Оба звука раздавались одновременно, и их было трудно отличить друг от друга.

Венди с любопытством вылезла в окно. Она увидела статую Борея, а у него за спиной – созвездия Большой и Малой Медведиц, сверкающие в свете тоненького месяца.

Под окном рос могучий вяз, и Венди решила перебраться по его ветвям на дамбу. Она полезла вперед, испуганная внезапным ветром, который дергал ее за юбку и развевал ее волосы, словно черное знамя. Высоко вверху сияли яркие звезды.

Эту высокую часть стены она до сих пор не видела. Широкий парапет с прорезанными в нем амбразурами и оборонительными приспособлениями, высокие каменные башни на его концах прекрасно сохранились.

Венди выглянула между зубцов стены. Внизу расстилалось море – равнина неукротимых волн. Разъяренные валы черной воды, окаймленные бело-зеленой пеной, грохотали о прибрежные скалы.

Под водой виднелся косяк светящихся рыб. Жуткие твари таращили глаза, зубы у них торчали, словно связки белых ножей. С ними плавали отливающие зловещей бледностью медузы и переливались множеством цветов гигантские светящиеся кальмары с мудрыми глазами.

В гуще морской живности, подсвеченные мертвенным сиянием их холодных тел, два великана держали ствол дерева, как таран. Когда волна отбегала, они могучими руками заносили его назад. А когда море с грохотом ударялось о скалы под стеной, они посылали передний конец тарана в облако брызг под таким углом, чтобы попасть по камням стены одновременно с волнами.

Между ног у них весело резвилось стадо тюленей. Некоторые тюлени плавали, выставив головы над водой, и распевали лающими голосами гимны во славу тьмы.

Еще ниже на дне моря, держа копья под одинаковым углом, выстроилась рядами кавалькада рыцарей-утопленников. Их кони были покрыты язвами и изуродованы различными болезнями. А всадников окружали расплывающиеся облака крови.

В небесах над морем, окруженная темными тучами, высилась облаченная в килт и длинный плащ фигура с длинными всклокоченными волосами. Полы отливающего угольной чернотой и серой сталью плаща развевались на ветру, словно крылья летучей мыши. В руках гигант держал волынку, и из этой волынки вылетали стремительные грозовые потоки.

За его спиной маячил второй, облаченный в древнегреческие доспехи, вооруженный длинным копьем и щитом круглым и блестящим, как луна. Когда этот воин ударял копьем о щит, гром с рокотом прокатывался по небесам от края до края.

Как раз в те несколько мгновений, когда Венди смотрела на них, штормовые облака начали собираться, подобно флотилии огромных черных кораблей. Там и сям среди облаков появились и сами корабли без огней – сплошные ряды надутых парусов. С этих кораблей раздавались команды и доносилась песня, вплетенная в раскаты грома.

А за ними на горизонте, переходя океан вброд, словно ребенок – мелкий пруд, надвигались громадные черные тени. Морские волны пенились у них вокруг пояса и бедер. Они находились слишком далеко, чтобы разобрать детали, за исключением того, что центральная тень в капюшоне несла фонарь, в котором билось множество красивых маленьких огоньков, мерцающих, словно огненные бабочки.

Таран с грохотом ударялся о камни стены, окруженный летящими брызгами.

Ветры визжали, словно от боли.

Венди повернулась и побежала, оступаясь, под натиском бури.

II.

Раз или два она падала на четвереньки, когда стена вздрагивала под титаническими ударами. Каменные блоки под ногами стонали, в воздухе висела пыль, выбитая из трещин кладки штормовыми ветрами.

Длинный пролет ступеней, ведущий во двор, она то ли перепрыгнула, то ли пролетела. В глубоком бассейне, окруженном светящимися созвездиями, отражение неба разливалось концентрическими кругами, возникающими при каждом подземном толчке. Деревья в саду скрипели на ветру и бешено мотали зелеными головами.

За спиной у нее с грохотом рухнул огромный блок. Раздался гром и тюлений лай, снизу донеслись радостные вопли и победный вой труб.

Ближайшие двери были заперты. Но внезапно она очутилась на карнизе высокого окна, сама не понимая, запрыгнула она туда, или залезла, или вспорхнула одним шагом.

Окно оказалось не заперто. Она вошла.

Коридор внутри был темен и тих.

III.

На то мгновение, пока глаза привыкали к сумраку, Венди прислонилась спиной к косяку окна, прижав руки к стене по бокам от себя и часто дыша.

– Уж не вспомнила ли я, как летать? – спросила она сама себя. – Спустя все это время? Или я просто вскарабкалась сюда и только думаю, будто вспомнила, как летать. С другой стороны, я могла взлететь, а теперь думаю, что залезла. Может, этот дом и на самом деле волшебный. Почему я больше не слышу шума?

И правда – сотрясающие землю удары и визг ветра не долетали сюда. Венди огляделась и двинулась по странному коридору, по пути слегка касаясь пальцами занавесей на стене и дверных косяков.

На притолоке каждой двери было вырезано по несколько белых ворон, словно стая птиц расселась на верхней части дверных проемов. На некоторых дверях ворон попадалось больше, на некоторых меньше. Сюжеты, изображенные на гобеленах, едва угадывались во мраке, и то лишь тогда, когда они оказывались напротив окна, освещенного прибывающей луной: маленькая девочка играет в саду, два бегущих мальчика, похороны, четыре женщины поднимают кубки, жонглер вертит монетки в воздухе.

Венди пыталась отыскать дорогу обратно в дедушкину спальню, где остался ее муж. Некоторое время спустя, испробовав несколько дверей и поблуждав по коридорам (причем все они были украшены очень странно), Венди оказалась в конторе, где слабый лунный свет позволял различить взятые в рамочку долларовые купюры над сундуками с монетами. Маленькая дверца, спрятанная за чуланом, открывалась на короткую винтовую лесенку, которая привела Венди обратно в украшенный воронами коридор – как раз напротив гобелена с драконом, свернувшимся вокруг кучи сокровищ. Его скорпионий хвост касался дымящихся ноздрей. На дверном косяке рядом сидели шесть воронов.

– А! Теперь я поняла, – воскликнула про себя Венди. – Это дом-памятка. Тут сплошная мнемоника. Вещи расположены таким образом, чтобы сохраняться в памяти в определенном порядке, как обещала их хранить Дама Озера в той книжке. Неудивительно, что их нельзя двигать. Этот коридор представляет собой детский стишок. Посмотрим-ка…

Раз – ворона принесет Хитрую девчонку, Две вороны принесут Шустрого мальчонку. Три вороны принесут Горькое похмелье, А четыре принесут Радость и веселье. Пять ворон принесут Серебра кусочек, Шесть ворон принесут Золота горшочек. Семь ворон принесут Нам большой секрет…

Венди умолкла и принялась разглядывать гобелены. В конце коридора она нашла около дверного косяка с тремя воронами тот, на котором были изображены похороны. Через ту дверь она спустилась вниз по короткому винтовому пролету и попала в центральный круговой коридор. Она вышла рядом со статуей в шлеме и плодом граната в руке.

– Так я и думала! – воскликнула исследовательница. – В доме четыре крыла. Земля, вода, воздух, огонь. Юг, восток, север, запад. Каждому соответствует свое древнегреческое божество. Гадес, бог погребений, полагаю, представляет землю. А Аполлону полагается быть огнем?

В прошлый раз, благодаря свету лампы, статуи просматривались издалека. Теперь же лунный свет падал из маленьких окон высоко в стенах под странными углами, освещал фрески на потолке, складывавшиеся в узоры из летящих птиц.

Венди подняла голову.

– Теперь я поняла!

Над статуей Гадеса парила целая стая ворон и отдельные экземпляры других птиц – сокол, орел, чайка. Венди последовала за чередой чаек, пока не набрела на их стаю. Тогда она опустила глаза вниз, где стояла статуя Посейдона, трубящего в раковину.

Сквозь маленькое окошко над морским богом светила полная луна, и это казалось странным, ибо Венди ясно помнила, что видела луну в три четверти, когда была в южном крыле, в вороньем коридоре. И ее не покидало ощущение, что, когда она выглядывала из библиотечных окон, луна едва народилась.

Венди миновала статую. Коридор по какой-то причине казался запутанным и полным теней, и ей никак не удавалось найти большие двери в его конце. Затем она заметила корабли в орнаменте, на картинах и в виде поставленных на пьедесталы маленьких моделей. У джонки был один парус, у шлюпа – два, у яла – три, у шхуны – четыре.

Она нашла изображения клипера «Янки» между двумя картинами – «Плывущим в зарю» и «Нагльфаром». Обернувшись, Венди увидела большие двери с трезубцами по бокам и изображением открытого глаза наверху.

Из-под двери виднелась полоска резкого белого света. Что-то в этом свете было странное, и Венди так пристально всматривалась в него, что у нее закружилась голова. Она постучала.

– Ворон! Ты там? Злодеи лезут через стену! Сэлки, и великаны, и вообще все!

В ответ раздался голос Ворона:

– Чш-ш! Чш-ш! Тихо!

Она слышала скрип стула, а затем звук легких шагов Ворона по полу (Венди гордилась тем, как тихо умеет ступать ее муж, когда захочет).

Когда дверь открылась, странный резкий свет хлынул наружу, подхватил Венди и швырнул ее вдаль по коридору.

Затем она проснулась.

IV.

Венди оторвала голову от стопки книг, на которых заснула, и удивленно заморгала, оглядывая темную библиотеку. Метнувшись к окну, она увидела за линией деревьев невысокую дамбу. Просто кирпичная стена, не выше ее плеча, а то и ниже. Эта маленькая стенка не выглядела ни широкой, ни прочной, и, пока Венди смотрела, набирающие силу штормовые ветра опрокинули один или два разболтанных кирпича с осыпающейся части. Несколько осколков изъеденного дождями и ветром камня бесшумно упали на траву.

Донесся раскат грома. В отдалении она слышала лай собаки, взвизгивающей от радости, и пронзительный крик потревоженной во сне чайки, который лишь отдаленно напоминал боевую трубу.

V.

Поднявшись, Венди разглядела в тени между двумя стеллажами маленький огонек, неяркий, но ясный, словно свет падающей звезды. Шагнув вперед, она увидела арку, за которой открылась ранее не замеченная комната.

Здесь длинные, словно стволы деревьев, колонны поддерживали утопающую в тени крышу. Высокие узкие окна пропускали звездный свет. Одна рама была открыта, и туманный ветер залетал в комнату.

Над головой мерцали изображения выгравированных на серебре полумесяцев и многолучевых звезд. На противоположной стороне огромного покоя смутно маячили две статуи в доспехах по бокам от кровати с пологом, на которой вроде бы распростерлась темная фигура.

Странный свет исходил от подножия ложа: из окруженной неясным ореолом точки били серебряные лучи. Там, словно кот на приступочке, свернулась клубком крохотная фигурка.

– Может, это эльф! – прошептала Венди и на цыпочках двинулась вперед.

VI.

Ворон изъял кинжал у одного из охраняющих окна вооруженных манекенов и, убедившись, что клинок не слишком тупой, сунул его себе за пояс острием вверх, чтобы внезапный укол будил его, когда он начнет задремывать.

Много часов просидел сын гор в потемках, осунувшийся, с красными от усталости глазами, мучительно выпрямившись и наблюдая за спящим Лемюэлем Уэйлоком. Время от времени он откидывал покрывала, чтобы проверить при свете лампы приборы, контролирующие пульс, дыхание и кровяное давление. И, как доктор повторил несколько раз, ни разу не воспользовался фонариком и всегда накрывал приборы после проверки.

Однако доктор не проинструктировал сменщика, где добыть еще масла для прогорающей лампы. Ворон держал ее в режиме слабой искорки, прибавляя свет только во время регулярных осмотров спящего.

Доктор был безмерно уязвлен, обнаружив в конце концов, что вновь прибывший вовсе не врач. Ворону его реакция показалась неоправданно острой. Бородач недоумевал, что он делает в доме незнакомца, охраняя сон больного человека вместо того, чтобы находиться дома, в постели с собственной женой. Куда он попал?

Он говорил себе, что это дежурство не длиннее и не опаснее, чем его вахты на борту корабля. Но ему хотелось занять руки вязанием или макраме, чтобы скоротать ожидание. Тут заняться было нечем.

Около трех часов утра (так он определил по положению звезд) последняя искорка в лампе погасла. Он проверил спящего еще раз, примерно через час, теперь уже воспользовавшись фонариком.

Шло время, и он смотрел, как лунный свет перебирается из восточных окон, охраняемых самураем, в южные, под охрану мамелюка.

Вид луны сквозь южные окна пронзил его сердце ужасом. Темные пятна на ее лике казались настоящими морями – безжизненными пространствами океана, катящего волны на ледяные берега бесплодных каменных пустынь.

Перед его мысленным взором возник купол без окон над замерзшим плоскогорьем, окруженный обелисками и слепыми башнями, из которых непрестанно неслись вопли и приглушенные стоны боли. Воображение нарисовало цепочку невероятно толстых и бледных, как слизни, людей с выдавленными глазницами вместо глаз, марширующих через серые, заметенные снегом пески к черным дверям этого купола. В руках они держали клещи и железные бичи, ложки для выковыривания глаз и крючья для вытягивания кишок, шилья и железные клейма. Слушая исполненные муки вопли, они расплывались в идиотских ухмылках.

Укол в подбородок разбудил Ворона.

Он протянул руку и потряс спящего старика за плечо.

– Я не убивал вашего внука! Я не собирался его убивать! Мне пришлось! Это ради моей жены! Почему я должен жалеть вас, когда моя жена жива, а? Скажите мне, а? – Но затем его голос упал до горестного шепота. – Нет, я знаю. Вы любите своего внука не меньше, чем я люблю свою жену.

Он поднялся и встал у окна, устало облокотившись на закованное в броню плечо язычника. Затем оторвал взгляд от луны и посмотрел вниз. Там во дворе мерцал серебристый бассейн, окруженный двенадцатью изваяниями зодиакальных символов.

– Эй, вы, там, в бассейне, – прошептал он. – Наверное, моя жена не загадала желание, когда бросала монетку, а? Можно я загадаю за нее? Я хочу узнать, как исправить то, что я натворил. Не слишком ли много всего за один пенни? Думается мне, всей воды в мире не хватит, чтобы смыть кровь с моих рук. Но все равно, таково мое желание.

Сев рядом со спящим, он включил фонарик и проверил приборы. Пульс и дыхание были в норме. В ярком электрическом свете он заметил, что глаза у Лемюэля Уэйлока двигаются под веками. В слабом свете масляной лампы это не бросалось в глаза.

– Ему что-то снится, – пробормотал Ворон. – Интересно, что именно.

Он поднес фонарик прямо к глазам спящего, но тот не проснулся.

– Старик видит что-то во сне, – сообразил он. Врач говорил ему, что у Лемюэля до сих пор бывают периоды ФБС раз или два за ночь, но его не разбудить даже во время этой фазы. – Посмотрите на него – туда, сюда, туда, туда… влево, влево, вправо, пауза, вправо, влево.

Ворон наклонился ближе.

– Святая Катерина! – выдохнул он. – Это же код! Азбука Морзе!

Он по буквам прочел послание:

«Гален помоги мне я в плену в Ахероне».

VII.

«Гален помоги мне я в плену в Ахероне Виндьямар захвачен когда я отправился туда три королевы оказались сэлки и забрали меня в Настронд затем опутали меня песней и отвезли в Ахерон я в камере пяти черных башен снаружи мне отрезали руки чтобы я не мог сотворить знак Коф и я вишу на крюках, угри приплывают в окна сосать мои раны когда я пытался призвать песней сон-лошадку вода заливалась мне в горло и я не мог издать никакого звука и я забыл как звучит нормальная музыка когда меня потащили к Утренней Звезде и он такой яркий и красивый и я не мог перестать отвечать на его вопросы поэтому я откусил себе язык Гален отправляйся в гостиную за портретом Азраила найдешь рог труби в него чтобы разбудить Спящих в моей камере я чувствую сотрясение Ахерон поднимается из глубин худшее случилось мы все потеряны найди рог труби в рог не жалей обо мне эти раны исчезнут когда я проснусь и новый мир был обещан нам я не устаю повторять себе что это кошмар я не знаю получаешь ли ты это послание Гален я столько забыл уже из моей жизни наяву и я не знаю сколько я проспал Гален разбуди меня пожалуйста боже разбуди меня я пленник в Ахероне и музыка падшего серафима уносит мою волю и сердце я уже едва могу вспомнить твое лицо Гален но отправляйся в гостиную за картиной труби в рог труби в рог труби в рог жезл чтобы обнаружить сэлки и остальные талисманы в стране золота рог за портретом основателя в гостиной труби в рог и пробуди Спящих Ахерон поднимается и мрак покрывает все».

VIII.

Ворон нашарил в кармане старый огрызок карандаша, но не нашел, на чем писать, кроме оборотной стороны водительских прав (страницы, куда вписывают сведения о донорских органах). Строчил он в отчаянной спешке, микроскопическими буковками.

Когда смысл послания стал ясен, Ворона бросило в пот и затрясло. Он не понимал, что за вести пытается передать Лемюэль, но когда попытался списать это на кошмары старого больного человека, то понял, что это неправда.

Когда старик движениями глаз передавал «мрак покрывает все», Ворон услышал шаги в коридоре, затем стук в дверь.

– Ворон, ты здесь? Злодеи лезут через стену! Сэлки, и великаны, и вообще все!

Ворон, на секунду позабыв, что Лемюэль не может проснуться, бросил:

– Чш-ш! Чш-ш! Тихо!

Затем быстро подошел к двери и открыл ее. Никого. Ворон озадаченно посветил фонариком в обе стороны по коридору. Он не увидел никакого места, куда успела бы спрятаться Венди за мгновение, потраченное им на открывание двери.

Он быстро вернулся к кровати, но момент был упущен. Лемюэль снова погрузился в глубокий сон, глаза его стали неподвижны.

Ворон посмотрел на смятую записочку в своей руке и произнес дрогнувшим голосом.

– Ну-ну. Ну-ну. Всему этому должно найтись логическое объяснение. Я не могу до него додуматься. Но это не значит, что его не существует.

Он сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и поднес бумагу к глазам, едва не касаясь ее носом.

– И где же эта гостиная, а? И откуда мне знать, как выглядит основатель?

Затем он выпрямился, моргая.

– Она сказала, идут великаны?

Сердитый голос донесся из коридора за дверью.

– Выключите свет! Вы что, с ума сошли?! Ворон резко вырубил фонарик. Доктор с лампой в руках вошел в комнату. Он повернулся, поставил лампу и напустился на Ворона.

– Как вы посмели грубо нарушить наши правила?! – рявкнул Дю Лак, топорща усы и сверкая очками.

– Доктор, – медленно произнес Ворон, – почему я не слышал ваших шагов по коридору снаружи? Пол деревянный. Вы в ботинках.

– Возможно, вы меня и не слышали, милостивый государь. Что это у вас в руке, куда вы смотрите?

– Я бы услышал. У меня очень тонкий слух, – ответил Ворон и показал пустую ладонь, поскольку успел сунуть маленькую карточку в карман, когда доктор повернулся спиной.

ГЛАВА 11. ПЯТЬ ИМЕН МАЛЫХ ТАЙН.

I.

Питер Уэйлок приглушенно ругался, пока его рычащая машина (Азраил де Грэй убедился, что это машина, ибо незаметная проверка подтвердила отсутствие у нее души) втягивалась на подъездную аллею перед большим, приземистым одноэтажным домом. Азраил не мог понять, какая опасность заставляет его спутника проклинать своих богов. Правда, здесь с верхушки шеста тоже сиял ярче луны световой маяк – зрелище, вселявшее в мага благоговейный ужас и тревогу. Он уже догадался, что в нынешнем мире это обычные предметы. Питер проклинал, несомненно, что-то иное.

Но, помогая калеке вылезти из машины, Азраил заметил пять ворон, спящих на сосне в нескольких фатомах от него: три, сидевшие порознь, означали девочку, две вместе – мальчика. Вылезая из машины, он ухитрился выронить из кармана кусок бечевки. Нагнувшись подобрать ее, он заметил, что бечевка свернулась дважды противосолонь: верный знак прибытия гостей, к тому же знакомых.

Ромашка, рядом с которой упала бечевка, имела шесть поникших лепестков. Четное число, «не любит». Значит, кто-то есть внутри дома, там есть женщина и мужчина, и эта знакомая женщина не испытывает любви к Питеру.

– Черт! – пробормотал Питер. – Только посмотри. Какого черта она тут забыла? – Затем, повернув голову к Азраилу: – Здесь твоя мать со своим хахалем. Ее машина загораживает проезд. Вероятно, явилась кудахтать над тобой. Вместо того чтобы навестить тебя, когда это было нужно. Наверное, им позвонили из больницы.

Азраил, который не видел ни повозки, ни иного гужевого транспорта, скрыл восхищение способностью Питера читать знаки. Тот обнаружил больше, чем сам Азраил, взглянув лишь мельком и явно различив нечто, непонятное магу.

Де Грэй обошел вокруг большой металлической коробки на колесах со стеклянными боками, загораживающей тропу, взглянул на звезды, облака и ближайшие деревья, чтобы понять, откуда его потомок черпает ключи для предсказаний. Но не смог определить ничего, кроме очевидного (дом не охраняется; в лесу есть олени, волков нет; кто-то прольет слезы еще до конца вечера), и снова напомнил себе, что не стоит недооценивать Питера. Даже если калека отрекся от крови Эвернесса, древняя магия все равно течет в нем глубоко и сильно и силы мира не могут долго прятать от него тайны.

II.

Впоследствии Азраил не сумел бы припомнить имен Двух людей, встреченных в этом странном доме. Он счел их незначительными, следовательно, не привязал к их именам волшебные картинки и не отвел им места в многомерной башне своего духа.

Первая – его (вернее, Галенова) мать – оказалась еще большим предателем Эвернесса, чем Питер, ибо покинула своего господина и повелителя, сбежав с другим мужчиной. Азраил сначала неверно расценил ее присутствие. Когда она обняла и поцеловала его, осыпая множеством ласковых (хотя и неискренних) слов, он предположил, что раскаянье и угрызения совести, вызванные нависшей над сыном угрозой смерти, выманили ее из укрытия и что ей было милосердно дозволено в последний раз повидать свое дитя, перед тем как ее препроводят в руки властей. Но нет: очевидно, в этой стране можно наставить рога своему повелителю и не понести за это никакого наказания.

Разумеется, дальше он ожидал, что Питер вытащит ее спутника-блондина на улицу и прикончит. Именно убьет, а не вызовет на поединок, поскольку, в отличие от Питера, блондин не имел при себе оружия, а значит, не принадлежал к рыцарскому сословию. Поскольку он не имел права носить оружие, он был крестьянином и при этом выказывал изумительное высокомерие и наглость. Он обращался с Питером и Азраилом весьма фамильярно. Де Грэй заключил, что Питер, в силу слабости характера или недостатка решимости, позволил этому отвратительному созданию жить, и, ободренный этим, смерд сполна воспользовался данным преимуществом и безнаказанно щеголял презрением к вышестоящим.

Изумление Азраила возросло, когда они расселись вокруг небольшого стола за трапезой. Крестьянин сел вместе с ними, и сидел он, что совсем изумительно, ближе к солонке, чем де Грэй.

Азраил ждал обеда, поскольку в узком конце большой комнаты, где они находились, имелся камин. Очаг казался маловат для приготовления пищи, да и крючья для котелков отсутствовали, но Азраилу не терпелось снова узреть форму и дух пламени. Оно рассказало бы ему обо всем больше и быстрее, чем многие другие виды ворожбы.

Но его ожидало разочарование. Еду готовили на металлической коробке, заполненной молниями. Молнию заставили циркулировать по знаку лабиринта, по спирали, что охраняет границу между светом и тьмой. Она давала беспламенный жар, на котором и готовили. Тут Азраил определенно решил, что эти люди раскрыли его и просто играют с ним. Зачем еще пускаться на такие замысловатые ухищрения, лишь бы не дать ему увидеть пламя?

Однако в процессе поглощения пищи его подозрения улеглись. Это была его первая трапеза (за исключением сырой рыбы) за бессчетные обороты небес.

Тарелки, круглые как луна, были так красивы и сработаны столь искусно, как Азраилу не доводилось видеть, но без единого пятнышка украшений или намека на позолоту, чтобы добавить им роскоши. Насколько помнил Азраил, никакого праздника в календаре не значилось, но к столу подали мясо да еще свежие фрукты, хотя, на взгляд де Грэя, стояла ранняя зима.

Обед получился прекрасным и вкусным, однако не было ни крепостных девок, ни прислуживающих чашников, ни собак, чтобы подбирать объедки. Лары или местные домовые, вероятно, связали этих людей строгой клятвой, поскольку, когда он сбросил объедки на пол, хозяева развели жуткую суету, приговаривая, что он, должно быть, сделал это случайно (они использовали слово «просыпал»). И они сразу все убрали обрывками бумаги из свитка. Зачем им понадобилось наносить такое оскорбление свитку и какой вражеской библиотеке он принадлежал, осталось за пределами Азраиловой способности к ясновидению. Он недостаточно ясно видел бумагу, но разглядел вытисненный на ней замысловатый узор из цветов, явно по всей длине: работа, для выполнения которой монахам потребовались бы долгие годы.

Но когда люди собрали все объедки и мусор и сложили их в закрывающуюся емкость, стало ясно: они боялись, что какой-нибудь враг сумеет заклясть или отравить их, нарисовав руны на костях, которых касались их губы. Поэтому им приходилось избавляться от костей со столь дорого стоящей тщательностью. Он снова напомнил себе, что нельзя недооценивать таких людей.

К этому моменту Азраилу уже не терпелось приступить к делу. Во время трапезы он совершил немало мелких и крупных ошибок, и по их колебаниям и изучающим взглядам было видно, что легенда о пострадавшей за время болезни памяти начинает ползти по швам.

Крестьянин извлек небольшую белую бумажную трубочку и вставил ее в рот, затем вытащил драгоценный камень и вызвал из воздуха огонь. Огнем он поджег бумагу, и Азраил учуял благовоние, которое крестьянин вдохнул. Обстоятельства опять подверглись пересмотру. Крестьянин, как многие представители его сословия, явно вступил в ряды духовенства. Следовательно, ему запрещено носить оружие и он не подпадает под дуэльный кодекс, к тому же достиг некой власти над огнем.

У Азраила была только секунда, чтобы взглянуть на пламя, прежде чем оно погасло. Одного взгляда хватило. Во-первых, оно сказало ему, что крестьянин никакой не священник; магии у него даже меньше, чем у животного, нет ни охранных заклятий, ни иной защиты. Во-вторых, силы империи Ночи выступают на Эвернесс как раз сегодня вечером. В-третьих, девочка-фея и посланный Прометеем охотник-титан в данный момент находятся в Эвернессе. (Как умно! Пока Азраил тут попусту растрачивает время с мелкими сошками, силы Оберона маневрируют, чтобы довести до конца его поражение!) В Эвернессе присутствует еще одно существо, переодетое священником… нет, переодетое врачом, которое…

Но тут пламя погасло, и крестьянин выдохнул благовоние через ноздри.

Азраил встал и извинился, мол, он очень устал и хочет спать. Галенова мать проводила его в отведенную ему комнату и некоторое время с ним разговаривала. (На ней тоже не было защиты, хотя знаки сказали ему, что она как минимум одну ночь спала под крышей Эвернесса.).

Она говорила, как ему показалось, долго. Азраил не был уверен, чего хочет эта проститутка, да его это и не волновало. Но внезапно до него дошло. Хотя вслух она не сказала бы этого никогда, она просила прощения. Она винила себя, что оставила сына на попечение дедушки и это привело, как она себе воображала, к тому, что казалось ей безумием и болезнью.

– Мэм, – ответствовал он, – я благодарен вам, что вы отдали меня на попечение деда. Болезнь, от которой я столь недавно оправился, и вправду не приключилась бы, не будь я там. Но вы не правы, полагая, что это дурно меня повлияло. Нет, на самом деле я доволен более, чем могу выразить.

– Знаешь, это твой отец вечно бросал нас, уезжая в командировки на месяцы и годы. Я всегда думала, что мы особенно близки. Но мне не за что извиняться! Он оскорбительно вел себя по отношению ко мне, ты это знал? Не физически, конечно, он никогда бы не поднял на меня руки, но психологически оскорбительно. Он никогда не заботился о твоем образовании так, как я. Твой дедушка имел возможность отправить тебя в самую лучшую школу. Это бы хорошо смотрелось в твоем резюме. Если бы ты когда-нибудь составил резюме, как я тебе не раз советовала.

Она перескакивала с одного на другое, и Азраил не мог уследить за направлением ее мысли. Он догадывался, что ее заявление, будто ей не за что извиняться, означало как раз противоположное. Де Грэй решил, что недостаток суровости со стороны Питера испортил ее, но ему было приятно, что она признавала образование, которое мог бы дать Галенов дедушка.

Затем его настигло прозрение. Эта женщина, какой бы предательницей она ни была, по-прежнему любила сына и заботилась о своем маленьком мальчике, место которого Азраил так жестоко узурпировал. И кто он такой, со всеми его черными преступлениями за спиной и еще худшими на уме, чтобы осуждать женскую слабость? Она предала своего господина, это правда, но что это по сравнению с предательством Азраила?

Он взял ее руки в свои и склонил голову.

– Возможно, есть прощение для всех нас, мать моя. Я молюсь, чтобы было так. Ибо в противном случае впереди нет ничего, кроме тьмы. Тьмы, которая поглотит нас всех.

Она встала и поцеловала его в макушку склоненной головы.

– Не надо так мрачно! В книжке о позитивном мышлении, которую я прочитала, говорилось, что никогда нельзя терять надежду. Я постоянно представляла себе, как ты возвращаешься домой из больницы живой и здоровый, и смотри! Вот ты и вернулся. Даже если отцу на тебя наплевать, я рада, что ты вернулся. Усни!

И она вышла.

Он видел линии у нее на ладонях, когда держал ее руки в своих, и знал, что, несмотря на жалобы и пустую болтовню, она искренне любит своего мальчика, который был, пусть и через многие поколения, и Азраиловым сыном.

Он моргнул и с удивлением обнаружил, что слезы, предсказанные им на этот вечер, оказались его собственными.

III.

Уилбур Рэнсом был счастливым человеком – счастливее, чем он того заслуживал, по собственному мнению. В своем возрасте он никак не ожидал, что его полюбит молодая и привлекательная женщина. И после свадьбы он никак не ожидал, что она сумеет так ловко управляться с чековой книжкой и семейным бюджетом. Она всегда думала вперед, всегда искала наиболее выгодные варианты, старалась – и успешно – сделать его жизнь комфортной, приятной и счастливой.

Только несколько вещей омрачали это счастье. Одной из них являлся этот здоровенный мужлан, ее бывший муж. Уилу следовало понимать, что такая женщина, как Эмили, представляет собой слишком лакомую добычу, чтобы ею не интересовались другие мужчины, включая ее бывшего. Другим недостатком был ее придурковатый сынок. Уил, как мог, старался скрыть, как он ненавидит лупоглазую, мямлящую, застенчивую и сонную физиономию слоняющегося по дому Галена и как он обрадовался, когда парня переправили к дедушке.

Но он никогда этого не показывал. Нет, Уил всегда обращался с парнем с дружелюбной сердечностью старшего брата, уверенный, что его истинные чувства надежно скрыты под ней. Не было такого, чего бы он ни сделал для этого парня. Уил не сомневался, что одурачил всех.

Если бы парень знал, как он к нему относится, мрачная ярость и отвращение, витавшие вокруг мальчишки, словно дурной запах, имели бы законное основание, но, поскольку он не знал, оправдания не было. Этот парень ведет себя просто нечестно. Испорченный сопляк. Что извиняло, по мнению Уила, его ненависть к пасынку.

Через пять минут после того, как Гален извинился и отправился спать (хотя он явно не устал, маленький лгун), выходя из ванной, Уил услышал шум спора и нарастающей ссоры в маленьком кабинете в конце коридора. Визгливый голос Эмили срывался на крик, а саркастическое фырканье Питера нарастало вместе с ним, как в контрапункте.

В этот момент Уил поравнялся со спальней Галена и увидел под дверью полоску света. Рэнсом не был трусом, он просто предпочитал избегать сцен. К тому же самое время войти и поздороваться с мальчиком.

– Эй, парень! Как ты? Ты уже спишь… гм…

На мгновение ему показалось, будто Гален парит в воздухе. Сотканные из серебристого света рыцари в доспехах стоят по бокам от него в каком-то громадном присутственном зале, выстроенном из лунного света и теней. Бледную крышу зала с вырезанными изображениями полумесяцев и многолучевых звезд поддерживают могучие серебряные колонны, а широкие окна и балконы выходят на бескрайнее бурное море, океан из теней и серебряных волн. Среди них лишь Гален, полностью одетый, спящий головой к У илу на кровати с пологом, был окрашен в живые цвета.

Затем Рэнсом сообразил, что смотрит в зеркало, которое раньше висело на обратной стороне дверцы чулана, а теперь поставлено над Галеновой кроватью и покрыто линиями и штриховкой, сделанными каким-то белым карандашом. Это был искусный сложный рисунок с безупречной перспективой, словно концептуальный план архитектора. Гален лежал на подушках поверх постели, головой к двери. Глаза закрыты, руки скрещены, так что его отражение полностью вписывалось в парящую над ним в зеркале кровать с пологом.

Однако на одно странное мгновение Уила посетила уверенность, что фигура на кровати перед ним – отражение, а фигура на кровати с пологом – настоящая.

Гален открыл глаза.

IV.

Уил отпрянул, напуганный выражением неподвижного лица Галена. Юноша не произнес ни слова, но смотрел на него с холодным величественным презрением, выходящим за пределы обыкновенной ненависти.

Рэнсом спасовал под этим взглядом, но не мог позволить себе отступить молча. Он выпрямился и скроил дружелюбную гримасу.

– Привет, парень! Чувствуем себя лучше? Спорю, что так.

Гален не шевельнул ни единым мускулом, но его холодные глаза пронзили глаза Уила.

– Послушай, сынок, ты же знаешь, я не имел в виду ничего такого, когда говорил там за ужином, верно же? Это была шутка. Ну, не понимает твой батя шуток…

Молчание.

– Эй, ха-ха, классный рисунок. Я и не знал, что ты так умеешь. Похоже на комнату в доме у твоего дедушки. Знаешь, на одну из тех нелепых старомодных комнат…

– Это покой Срединного Сна во владениях Гермеса Вестника, под Козерогом, в северном крыле Эвернесса, Высокого дома. Тебе не следует отзываться о нем дурно перед любым его изображением. Все подобные изображения имеют силу. Видит мир, клятва обязывает меня наказывать тех, кто бесчестит мой дом, и я держу слово. – И он снова погрузился в спокойное мрачное молчание.

– Эй, приятель. Я хочу сказать, что я сожалею.

– Я принимаю твои извинения. Я сам решу, какая вира удовлетворит меня, и сам выберу время.

Уила не отпускало странное ощущение, будто Гален разговаривает с кем-то другим. Он понял, что пацан окончательно спятил – пребывание в больнице сорвало его с катушек. Это принесло Рэнсому удовольствие и облегчение: теперь он наконец сумеет заставить Эмили отправить парня в учреждение, где ему самое место.

Поэтому его улыбка сделалась острой и жесткой, самообладание восстановилось, и он положил ладонь на дверную ручку.

– Гален, я и правда не хотел будить тебя, мальчик. Извини.

– Я снова принимаю твои извинения. Вторую виру получу я, когда пожелаю, мир свидетель.

– Ага, гм. Но я не думаю, что ты действительно мог так быстро заснуть. Хотел бы я уметь вырубаться с такой скоростью. Тебе что-то снилось…

– Я исполню твое желание!

И юноша дугой выпрыгнул из кровати. Он шагнул вперед и взял отчима за локоть с удивительно крепкой для своих лет хваткой. Немигающий взгляд Галена не отрывался от взгляда У ила.

– Эй, что…

Рэнсома подтащили в квадрат лунного света, падающего сквозь окно. Его пасынок нарисовал на стекле белым карандашом пятиконечную звезду; пятиугольная тень упала на грудь и лицо Уила.

– Смотри на луну, – негромко и властно произнес Гален, указывая туда, где над тенистыми деревьями, в самом центре пяти линий пентаграммы, висела полная луна. – Видишь ее?

– Да… – пробормотал Уил, и глаза у него сделались круглые и пустые.

– Ее тайное имя – Сулва, и она царица ночной магии, снов, иллюзий и порождений тени. Ты никогда не дивился ее стерильности, ее бесплодным, лишенным воздуха пепельным равнинам, ее морям из замерзшей лавы и шлака? Какой грех совершили Адам и Ева этого бледного мира, если он наказан еще более сурово, чем наш собственный? Даже свет, отраженный от ее холодного лица, несет безумие. Насколько хуже бродить по ее безжизненным степям и гранитным пикам? Однако я летал туда на бурном ветре, чтобы ценой неимоверных усилий вырвать у черных хозяев Ухнумана, которым служат слепые, пять тайных имен, что управляют малыми снами. Смотри на эту пентаграмму! Это врата в малые сны. Вот пять имен!

Гален указывал по очереди на каждый из углов звезды, чьи белые линии, казалось, светились и дрожали от лунного света, в который всматривался Уил.

– Морфей! Фантазм! Сомнус! Онейрос! Гипнос! Каждый управляет своей частью сновидения. Вот Морфей, который мгновенно погружает в сон тех, кто попался в его сети, как ты сейчас уснул согласно своему желанию. Вот Фантазм, отнимающий способность судить здраво и заставляющий все странные явления казаться обычными. Таким образом, никакой мой поступок или желание не покажется тебе странным или незнакомым. Ты убежден, что все нормально. Вот Сомнус, управляющий человеческими побуждениями: благодаря ему люди не могут бродить во сне. Его власть я сейчас приостанавливаю. Ты лунатик: говори, ходи и двигайся, словно наяву. Вот Онейрос, пастырь образов и видений. По его воле реальные звуки и облик предметов временами являются в наши сны. Я дарую твоим глазам видение вещей вокруг тебя. Вот Гипнос, повелитель памяти. Все твои воспоминания отдаю я тебе. Когда ты проснешься, то не вспомнишь ничего из происходящего сейчас. Заклятие пропето, дело сделано. Да будет так. В качестве первой положенной мне виры я принимаю твое согласие с сотканным мной заклинанием, и так ты становишься моим рабом. Произнеси слова «я согласен».

– Я согласен, – промямлил Уил.

– Духи мира, вы слышали это!

За окном трижды проухала сова, и Гален поклонился.

– Скажи мне свое тайное внутреннее имя, которое ты никому не открывал, которое является сущностью твоей души.

– Ну, – замялся Уил, – когда я был ребенком, мама звала меня Винки. Когда я был совсем маленьким. Крошка Вилли-Винки. Черт, как я ненавидел это имя. А ребята в школе прознали… и они говорили… говорили… – Слезы стыда навернулись Уилу на глаза при воспоминании об этом.

– Тихо, Винки. Я должен отправить послание другому человеку, который живет на вашей земле, но я не знаю способа. Имеется ли почтовый тракт или почтовая станция, где можно нанять гонца?

– Фу ты, парень, почему просто не воспользоваться телефоном?

– Объясни мне, что за штука телефон.

Вокруг этого и всех последующих объяснений возникло некоторое замешательство. Но вскоре Гален сказал:

– Теперь услышь меня. Ты сделал восхитительное открытие: твое тело тверже железа и не может быть повреждено. Более того, ты много раз бросался в высоты, приземлялся с пугающим шумом в облаке пыли, только чтобы восстать совершенно невредимым. Это игра, которой ты наслаждаешься тайком, ибо долгие падения порождают состояние сродни опьянению, и ты знаешь, что многие завидуют твоей неуязвимости и остановили бы тебя, если бы могли, не из добрых побуждений, а просто из зависти. Теперь ты в дурном настроении, и тебе хочется найти высокую колокольню или скалу, чтобы поупражняться в своем искусстве. Отправляйся же со всей поспешностью и проделай это, никому не рассказывая, иначе тебе испортят удовольствие.

В качестве второй положенной мне виры я прошу тебя совершить это. Ступай.

Уил улыбнулся, пожелал Галену спокойной ночи и вышел из комнаты.

Уилбур Рэнсом был, в общем, счастливым человеком, счастливее, чем он того заслуживал. Он не только женился на красивой женщине, но и обнаружил, что тело его крепче железа и он может прыгать с самых высоких скал без малейшего вреда для себя. Единственное, что омрачало его счастье, это неудовольствие жены (а может, она ревновала).

И поэтому, проходя мимо Питера с Эмили, Уил в ответ на их вопросы лишь весело помахал рукой и вышел из дома.

ГЛАВА 12. ОН ОБРЕЧЕН И ДОЛЖЕН УМЕРЕТЬ.

I.

– Смурной он какой-то, – проворчал Питер. – Смурнее, чем обычно, в смысле. Странно что-то. Эмили стояла у окна.

– Он уезжает на нашей машине! – Голос ее звучал сердито.

Она обернулась вовремя, чтобы увидеть на лице Питера выражение, которое уже тысячу раз видела раньше. Это выражение говорило: «Такую возможность нельзя упускать». Питер обожал сбегать посреди спора.

Бывший муж покатился к двери и не потрудился ответить, когда она крикнула ему вслед:

– Ну и куда ты направляешься? Ты всегда уходишь прежде, чем мы закончим разговор! Долг зовет, да? Только что ты можешь сделать? Ты же не в состоянии за ним побежать? – Она еще много чего сказала.

Затем он оказался снаружи. Трогательно было наблюдать за ним через окно, видеть, как медленно и неуклюже он управляется со специальным подъемным механизмом, чтобы затолкать кресло в заднюю часть машины. Питеру пришлось стоять, опираясь на костыли, пока это происходило. А к этому времени Уил уехал так давно, что Питеру совершенно незачем было продолжать погоню.

Но он, естественно, продолжал. Этот раз ничем не отличался от других. Эмили позволила занавеске упасть, загородив ей вид из окна. Она не хотела видеть это снова – Питер, пытающийся преодолеть физический недостаток глупым неотступным упрямством.

Занавеска всколыхнулась, и она поймала секундный проблеск габаритных огней, две красные точки, исчезающие в отдалении на подъездной аллее.

Эмили вздрогнула и обхватила себя руками, удивляясь, чего это она так рассердилась и испугалась.

Секунду спустя она услышала хриплый крик с другого конца коридора. Она перешла с быстрого шага на рысь. Дверь Галеновой комнаты была распахнута, постель пуста, но шум исходил откуда-то дальше по коридору, из хозяйской спальни.

В той спальне телефон упал с тумбочки и валялся в путанице проводов на ковре. Гален стоял на коленях на другом конце комнаты, наставив пальцы на телефон, с перекошенным от ужаса лицом. Он вытянул руки в странном жесте: средние пальцы согнуты, мизинцы и указательные вытянуты в стороны.

Из трубки доносился механический голос:

– Если вы хотите позвонить, пожалуйста, повесьте трубку и наберите номер заново. – Затем раздавалась настойчивая трель, и Гален напрягался от ужаса.

Эмили подошла, подняла телефон и повесила трубку. Она медленно повернулась, мысли на ее лице не отражались.

– Гален, с тобой все в порядке? – ласково спросила она. – Может, приляжешь?

Молодой человек встал, явно потрясенный.

– Голос не принадлежит ничему живому. Даже голоса вампиров звучат для моего слуха более человечно: они некогда были живыми! Я не слышу души! Нет души! Нет души!

– Гален?..

Казалось, он снова овладел собой, лицо его разгладилось.

– Мама, мне надо, чтобы телефонный гонец передал послание одному человеку.

– Гален?.. Ты забыл, как пользоваться телефоном? – Она опасливо протянула ему телефон.

Мама, правда, ничего особенного.

Она помахала перед ним телефоном.

– Нет, давай. Какой номер тебе нужен? Гален моргнул.

– Номер? (Азраил думал, что раскрыл секрет механизма. В конце концов, он имел форму магического квадрата. Он старательно, буква за буквой, произнес имя.).

– Если не знаешь, спроси оператора. – В голосе ее появилась нотка страха, и она обеспокоено смотрела на Галена. – В каком он городе?

– В столице этой страны. Я забыл название. Там есть обелиск, смотрящий на водоем, а в другом месте защитный пятиугольник, охраняющий нацию от бед.

Эмили подняла трубку, набрала номер и попросила помощи оператора в Вашингтоне. Затем медленно протянула трубку Галену.

– Скажи тёте, с кем ты хочешь поговорить.

Гален поднес трубку к уху, затем снова отодвинул. Издал недоверчивый смешок. Приложив ладонь к лицу, он уставился на трубку: сначала в просвет между большим и указательным пальцем, затем между указательным и средним, затем между средним и безымянным и так далее, как будто эти просветы служили своего рода микроскопом. В глазах его появилось странное выражение радости и триумфа.

– В этом механизме спрятан магнитный железняк, не так ли?

Эмили отпрянула.

– Ты не Гален, да?

Юный незнакомец, который выглядел как ее сын, поднял на нее темные сияющие глаза. На губах его играла зловещая улыбка.

– Там внутри находится железка, которая указывает на Полярную звезду, не так ли, мэм?

– Во всех динамиках есть магнит. Кто вы, черт подери, такой? Как вы, черт подери, сумели принять облик моего сына? Где он?

– Во всех? Значит, они здесь обычное дело? – Тут он взялся за крышку микрофона, отделил ее, и на ладонь ему выпал металлический диск.

Он выпрямился, высоко подняв крохотную металлическую пластинку, и рассмеялся.

– Самый могущественный из волшебных помощников! Самый дивный и редкий! И они здесь обычное дело? Ток в магните протянется из моей руки к Полярной звезде. Все, в пределах его досягаемости, досягаемо и для меня! Не надо больше охотиться за оброненными волосками или подстерегать тень в зеркале, чтобы проткнуть ее ножом! Теперь у меня есть меч, который достанет до края небес!

Эмили повернулась, выскочила в коридор и бросилась прочь от него. Насмешливый голос юного незнакомца беспечно произнес:

– Мэм, полагаете, что можете убежать от Полярной звезды так же легко, как убежали от своей совести и брачных обетов? Сомнус! Свяжи конечности Эмили цепями иллюзий!

Она успела добежать до гостиной, когда руки и ноги у нее отяжелели. Она упала на колени, потом на пол. Это было кошмарное ощущение, странно знакомое, когда знаешь, что не спишь, но не в состоянии шевельнуться.

Юноша вошел в комнату. В его руках была швабра, изъятая из чулана в прихожей, и он перешагнул через женщину на полу, словно она какая-то вещь. Швабра задергалась у него в руке и указала на кухонный телефон.

Он вернулся, держа телефон за шнур, и взял из высокой коробки на камине горсть длинных спичек.

Он опустился на колени и зажег спичку, заворожено глядя на ее маленькое пламя. Устремив взгляд на пламя, а не на Эмили, он заговорил.

– Сомнус дарует тебе дар речи. Фантазм приостанавливает способность трезво судить. Все вещи покажутся тебе, как бывает во сне, не странными, но знакомыми, и ты ответишь на мои вопросы. Ты поможешь мне в совершении ритуала. Есть много людей, которые присягнули мне на верность во сне, люди могущественные и влиятельные, короли и бароны. Мы посмотрим, преклонят ли они передо мной колено в знак верности теперь, когда их сны сбываются. Мы призовем их голоса в эту комнату, а пламя скажет нам, говорят ли они правду. Поможешь ли ты мне призвать сюда их голоса?

– Где мой сын?

Эмили казалось, ее голос слишком слаб, чтобы быть услышанным, словно она только вообразила, а не произнесла эти слова. Но он ответил.

– Он на обратной стороне Луны, в пустыне Мук, где слепые приносят боль других в жертву жутким внешним богам Фалегу, Бетору и Аратрону. Не отчаивайся, ибо скоро я намерен снова заключиться в собственную плоть. И я знаю, что королева-волшебница посылает сны (втайне, она полагает, хотя я их раскрыл), чтобы призвать спасителя твоего сына. А! Но ты мне не веришь? – Он улыбнулся, зажег еще одну длинную спичку и начал подносить пламя все ближе к ее глазам.

– Видишь?

II.

Узкая дорога вилась по густо поросшим лесом холмам. Голые ветви, ощетинившиеся толпами сучьев, выделялись паутинными силуэтами на фоне зимних звезд. То и дело чернота пейзажа нарушалась бледными пятнами фонарей над ступенями у соседских дверей или бликами лунного света от бегущей речной воды внизу.

Питер сгорбился над рулем машины, следя за кругами света, которые неслись перед ним по дороге и расталкивали густую темноту впереди. Он видел, как Уил свернул с подъездной аллеи налево. Рэнсом направлялся не к главной дороге. Нет, в том направлении до самого водохранилища нет ни одной развилки.

Вписываясь в поворот, где дорога на минуту выходила в долину реки, Питер уловил отблеск фар вверху впереди. Кто-то припарковался на дамбе возле насосной станции.

Питер утопил акселератор до упора, и машина, виляя, пронеслась по узкому изгибу и со стонами запрыгала по выпуклостям и впадинам дороги. Деревья здесь росли густо, их никто не подстригал, и сучья скребли по крыше и бокам.

Затем лес по обе стороны расступился, и обзор улучшился. Впереди дорога пересекала дамбу. Справа раскинулась под звездами черная гладь водохранилища. Слева створки шлюза пропускали поток несущейся воды, который обрушивался вниз с крутого бока дамбы в реку далеко внизу, издавая шум, напоминающий нескончаемые раскаты грома.

Там, где дамба встречалась со скалой, располагалась небольшая заросль кустов и деревьев. Земля там кренилась под опасным углом, прежде чем рухнуть крутым обрывом. Уил перегнулся через край, держась одной рукой за самый конец согнутой ветки дерева, и заворожено глядел вниз.

Питер знал, что внизу там ничего нет, кроме долгого падения в мелкую воду с каменистым дном.

Он подъехал ближе, притормаживая, опасаясь спугнуть Уила. Дорога позволила ему подобраться к Рэнсому на расстояние нескольких метров.

Детский стишок, которому научил его отец, неотступно вертелся в голове:

Ты спишь, хотя сверкает день. Ты вроде бодр, но это ложь, Украл твой разум чародей, Ты обречен и ты умрешь.

Машина смяла мелкие кусты на пути, но потом пошли деревья, и ближе Питеру было не подобраться. Он открыл дверь и позвал:

– Эй, Уил, что ты затеял?

Сам он тем временем шарил под сиденьем в поисках коленных скоб.

Тот обернулся и помахал свободной рукой. Взгляд у Уила был стеклянный, на губах застыла отсутствующая улыбка.

– Я собирался прыгнуть со скалы или высокой колокольни. Знаешь, чтоб мозги проветрить. Я обнаружил, что тело у меня крепче железа. Со мной ничего не случится. Я уже много раз так делал. – Тут его идиотская улыбка превратилась в гримасу преувеличенного беспокойства. – Э… ты ведь не скажешь Эмили, правда?

Питер шарил под пассажирским сиденьем в поисках второй скобы и не мог ее найти. Он отозвался:

– Конечно нет. Но сначала одна вещь. Можешь оказать мне услугу?

– Что такое?

Одна нога Рэнсома стояла на земле, другая болталась в воздухе, ветка слегка покачивалась под весом мужчины.

Питер наклонился, поставил оба костыля на землю и рывком сдвинулся вперед, удержавшись за счет силы мощных плеч. Он крякнул.

– Эй… тебе оттуда видно мои номера, а? Уил неохотно отвел глаза от провала.

– А? Конечно видно, ясно как день.

Плечи Питера вздыбились, и он перенес тело вперед, волоча бесполезные ноги по грязи и опавшим листьям.

– Прочитай!

– Что?

Еще шаг. Склон начал опасно крениться.

– Прочитай эти чертовы буквы на номерном знаке.

– Э…

Еще шаг. Впереди его ожидало переплетение ветвей, короткое падение, затем Уил. Затем долгое падение. Питер уже находился на ненадежной земле.

– Не забавно ли, что ты разучился читать? – крикнул он лунатику. – Отчего это, по-твоему? Подумай об этом, мужик!

Вися на одной руке на ветке дерева, стоя одной ногой на склоне, Уил бессмысленно таращился на номерной знак. На лице у него проступало выражение сосредоточенности. Затем он повернул голову и уставился на луну. Лицо его было таким внимательным, будто он ловил неслышные голоса. Затем голова Уила начала медленно опускаться, словно его взгляд притягивала пустота внизу.

Питер, зажмурившись, бросился вперед толчком плеч. Костылям не за что было уцепиться на склоне. Ветви деревьев хлестнули его, когда он упал. Последовал хаос боли и головокружения, пока он кувыркался и катился вниз. Затем удар: он врезался в дерево. Один из костылей полетел в воздушный провал, медленно и бесшумно вращался при падении.

В спине и бедрах стреляла боль, но он проглотил стоны и стиснул зубы.

Голос Уила раздался рядом:

– Ты ранен? Знаешь, а мне падения никогда не вредят. Тело мое твердо, как железо, так что я могу прыгать со скал и высоких колоколен…

Питер, лежа на животе в опавшей хвое и жесткой, как проволока, сухой траве, взглянул на горстку зажатых в кулаке листьев. Лицо у него перекосилось от мучительного сосредоточения, губы шевелились, словно он пытался припомнить давно позабытое слово или фразу. Он смутно думал о чем-то, что его отец когда-то заставил его выучить наизусть. Что-то глупое, какой-то Дурацкий детский стишок; нечто выброшенное из головы.

Затем лицо его прояснилось, глаза засияли. Питер крикнул:

– Дерево, за которое ты держишься! Посмотри на него! Посмотри на эту чертову штуку! Ты споришь, что это лавровое дерево?

На самом деле это был клен, но Питер надеялся, что Уил не сообразит.

И действительно, тот ответил:

– А? Я ничего не знаю про деревья, кроме того, что я могу прыгать так далеко, так далеко…

– Духи мира! Он не возразил, что держится за лавр! Эй, Уил, послушай! Есть песенка про лавровые деревья, меня папа научил! Не хочешь послушать, черт тебя дери?

– Я поговорю с тобой, когда залезу обратно. Пока…

Питер запел:

Дриада Дафна! Скромности едва ли Подобной красоте пристал обет! Ночь не придет туда, где целовали Ту, о которой грезил дерзкий свет.
Обманы сна бегут от стрел полудня, Их разгоняет струн волшебный гром. Лишь тот способен одолеть безумье,
Кто коронован лавровым венком.
День, Гелиос, Аполлон, Гиперион! Ты лунное безумие смиряешь, Тобой повержен полночи дракон!

И внезапно Уил, панически вереща, вцепился в ветку обеими руками.

Пока он взбирался по склону к безопасному месту, Питер лежал в спутанном подлеске, колотя кулаком по земле, по его перекошенному лицу текли слезы, и он стонал: «Иисусе, ёпть, Христе, сработало. Будь старик проклят, сработало. Будь проклят этот старый дом, сработало. Все работает. Это все правда. Будь они прокляты! ».

Прошло немало времени, прежде чем он нашел силы подтянуть себя обратно.

ГЛАВА 13. ЛЮДИ, НЕ СВЯЗАННЫЕ ЗАКОНАМИ МАГИИ.

I.

Рядовой первого класса Нэт Фарлоу стоял по стойке «смирно», как он надеялся, в последний раз. Перед ним на столе у сержанта лежали увольнительные документы: позорные документы. Он слишком часто сиживал на гауптвахте, слишком часто напивался.

Но за столом сидел не его сержант, а младший лейтенант. На именном бейдже было написано: «Моклир». Знаки различия он носил странные: Фарлоу не распознал ни нашивки, ни номер подразделения. СВОР – что это такое? И вместо кепки на мужике красовался голубой берет, каких Фарлоу ни в одном подразделении не видел.

Фарлоу видел: что-то с мужиком не так. И сидит он как-то странно, и руками двигает… Офицер сутулился под неудобным углом, словно у него искривление позвоночника, а пальцы его непрестанно шевелились и бегали туда-сюда по столу, трогая вещи, играя с ними. Неправильно как-то. Кривая посадка, кривая улыбка. Фарлоу не мог представить себе этого человека на параде. Все в нем было не то. Несмотря на униформу, Фарлоу решил, что военным этот человек являться не может.

Они находились в маленьком деревянном строении, где из-за отсутствия обогревателя было холодно до судорог. Далее на гауптвахте уютнее. Отсюда в распахнутое окно справа виднелся парадный плац, флаг был приспущен из-за недавней неожиданной гибели одного из офицеров базы в авиакатастрофе. Ходили слухи, что первый и второй пилоты просто заснули за штурвалом и шмякнулись вверх ногами… Фарлоу был не из тех, кто верит слухам. Откуда человек может знать, что произошло в кокпите, если все погибли? Он недоумевал, кто мог пустить подобную сплетню.

Лейтенант поднял глаза.

– Полагаю, вы будете счастливы выбраться отсюда. Как только ваш сержант это подпишет, вы свободны.

– Сэр! Да, сэр!

– Вольно, солдат. Присаживайтесь. Хотите пончик? Кофе?

Фарлоу сел на жесткий деревянный стул, выкрашенный в оливково-зеленый цвет. Предложенный кофе солдат не взял. Он решил сразу перейти к делу.

– Сэр, что вы предлагаете?

В глазах у офицера вспыхнула искорка веселья. Это тоже было странно. Кривая полуулыбка снова появилась на его узком лице.

– Может, и ничего, солдат. Может, ваше будущее. Вы уже подыскали, чем заняться по возвращении домой? Мало кому нужен человек, выброшенный из армии, верно?

– Так, – сказал Фарлоу, – это вербовка? Продолжайте. Выкладывайте.

Моклир помолчал с минуту.

– Кук с вами разговаривал?

Фарлоу виду не показал. Он не хотел неприятностей для Кука. Они побывали вместе на гауптвахте, а потом дружно напились за огневым барьером.

Поэтому он небрежно ответил:

– Просто шизовый треп, сэр. Не уверен, что вообще помню, чего он там нес. Мы оба изрядно нализались.

– Нализались?

– Напились, сэр.

– И что он вам говорил?

Кук нашептывал ему странные и безумные вещи.

II.

Они стояли во рву за огневым рубежом после отбоя. Часовые в ров никогда не заглядывали, отсюда было далеко от казарм, но при этом достаточно легко попасть обратно к себе на койку (быстренько прошмыгнув мимо двух гофрированных ангаров с запчастями), если никто ничего не заметит.

Кук говорил нетвердым голосом:

– Любая баба, какую захочешь, Фарлоу. Прямо к тебе в постель, одетая, раздетая – в любом виде. Выбирай из журналов. С телека. Даже не обязательно живую. Нравится тебе Мэрилин Монро? Мисс Декабрь-шестьдесят восемь? Девочка, по которой ты сох в старших классах? Она явится такой же юной, как тогда. Даже не надо, чтоб они были настоящие. Джонсон говорит, что поимел Женщину-Кошку.

Фарлоу ответил:

– Но если это просто сон, в чем, черт подери, смысл?

– Смысл! – выкрикнул Кук в пьяном веселье. – В этом-то и смысл. С реальной телкой тебе надо беспокоиться, как бы ее не обрюхатить, и чтоб она все время была довольна, и о ее бывшем или родственниках… А с дамой из твоих снов – никаких тревог, никаких забот.

Фарлоу сказал:

– Не могу поверить, что ты только что произнес «дама». Кто так говорит?

– «Дама лучше книг и злата, дама – лучшая услада! » – ответил тот с задушевным смешком. – Но не зли их. Черт! Не раздражай. А то вместо женщин они посылают пауков. Больших. Клешни такие, чтобы отстричь тебе член, как ты боялся в детстве. Помнишь, как боялся в детстве? «Вот ложусь я сейчас спать, а вдруг умру до того, как проснусь», и все такое? Помнишь, как ты думал, что твоя собственная подушка упадет тебе на лицо и задушит? Помнишь человека в чулане, человека с крюком, который ждал, пока мама погасит ночник? Если ты переступишь черту, они посылают плохие сны. Что тебя похоронили заживо. И крысы едят тебе лицо. Ненавижу ощущение, как маленькие зубы раздирают щеку (ну, знаешь, как это), и можно просунуть язык в дырку. Или гниение. Есть такой сон, когда все твое тело гниет и разваливается, с хрустом, по кусочку, выпадают зубы, потом глаза. Нет. Нет. Не зли их. Как от них уйдешь? Никак. Спать-то иногда надо.

– Кого не злить, мужик? Кого?

– Его держат в клетке. Он выходит.

– Кто? Кто выходит?

– Волшебник.

– Что?

Чудес-с-ный волш-ш-шебник Оз-з. Йэх!

После этого беседа потонула в невразумительном бурчании.

III.

Фарлоу решил не отвечать.

– Кук. Да ничего он не говорил, сэр.

Моклир оперся на локоть и склонил голову набок.

– Стало быть, вы умеете хранить тайны. Это мне нравится. Нет, Кука не накажут. Мы просили его намекнуть вам о нашем новом подразделении, чтобы посмотреть, не заинтересуетесь ли вы.

– Посмотреть, не расскажу ли я сержанту, вы хотите сказать.

Фарлоу видел эту игру с самого начала: если он скажет кому-нибудь, то все нашептанное Куком окажется пьяным бредом. Промолчит – придут сами.

Так и вышло.

Он сказал:

– Кук говорил, что снова поступает на службу. Это показалось мне смешным – ведь его вышвырнули, как и меня.

Моклир склонил голову на другую сторону. Фарлоу заметил, что глаза у него разъезжаются. Может, у парня что-то не в порядке с нервной системой? Болезнь или еще что?

Моклир сказал:

– Мы набираем людей.

– Куда?

– В Систему военного оперативного резерва. Видите ли, нынче мир стал гораздо опаснее – эти террористы, иностранцы и прочая шваль. Наркодиллеры вооружаются все более и более серьезным оружием – вы не поверите, где порой всплывает бывшее советское добро. И бунты, мятежи, протесты. Множество людей слетает с катушек. Вам известно, что уровень душевных расстройств растет? Наркозависимость, убийства… Так что в верхах сформировали при участии БАТФ гибкое оперативное подразделение, не подчиняющееся обычной командной иерархии. Элитное соединение, способное быстро развернуться на материковой части США, чтобы иметь дело с новыми угрозами, которые выдвигает новый мир. Восстания, мятежи, протесты и всякое такое.

– Кто угрожает бунтом?

– Ой, – отмахнулся Моклир, – элитное подразделение формируется исключительно в превентивных целях.

– Элитное? Дядя, вы не с тем разговариваете. – Фарлоу ткнул в бумаги на столе. – Вы же читали мою характеристику.

– Ах, друг мой, – произнес лейтенант тоном, в котором начисто отсутствовало дружелюбие. – Подразделение не ищет людей, проявивших обычные добродетели вроде дисциплины, мужества, патриотизма и верности. Есть иные психологические факторы, которые более полезны. Кук не распространялся относительно нашей программы поощрений? Насчет того, каким нам видится будущее?

– Он сказал много такого, что звучало для меня как измена.

– О, это слово! Какое путаное, старомодное, неизящное слово! Измена чему? Кому? Мы живем в великой стране – несомненно, величайшей в истории, и в нынешний момент мощи нации не противостоит ни один серьезный враг. Кто бы ни вступил с нами в открытый бой, он быстро будет сокрушен. Так чего этой нации бояться? Внутренних врагов. Проникающих через наши границы иностранцев. Предательства. Террора. Инакомыслия. Голосов, осуждающих нашу систему власти. Единственное, чего надо бояться, – слабости. Брожения. Бунтов. Единственное, чего нам стоит опасаться, это предательства по отношению к людям. А люди хотят безопасности. А! Но, похоже, я не убедил вас, рядовой Фарлоу! Что ж, вероятно, мы ошиблись.

И он собрал увольнительные документы, взял ручку с подставки и сделал вид, что собирается подписать их.

– Погодите минуту, – подал голос Фарлоу.

Офицер пригнулся низко к столу, едва не прижав ухо к бумагам, и искоса глянул на рядового ярким глазом.

Солдат медленно произнес:

– Кук говорил что-то насчет того, что мое дело будет опечатано.

Моклир ответил:

– Ему полагалось сказать «ликвидировано». Мы не прибегаем к полумерам.

– Кто именно «мы»? Моклир криво улыбнулся.

– Мы – побеждающая сторона. Вы ведь хотите быть на стороне победителя?

– Не припоминаю, чтобы объявляли войну.

– О, война идет всегда.

– Между?..

– Между теми, кто играет по правилам, и теми, кто идет вперед. И на какой стороне предпочли бы оказаться вы? – Пальцы Моклира дернулись, и он взял бумаги со стола. – Вы знаете, что все ваши будущие хозяева это увидят, не так ли? Если они у вас будут. Да, полагаю, всегда можно прожить на пособие, но тогда придется иметь дело с социальными работниками и прочими, а они не особенно отличаются от любой другой бюрократии, где бы то ни было, так ведь? У них тоже есть люди, которые следуют правилам, и люди, которые эти правила используют.

Фарлоу с минуту ничего не говорил. Он пытался понять, угрожает ли ему этот скрюченный человечек, и если так, то что он, Нэт Фарлоу, может с этим поделать. Хорошо бы дать ему от души в рыло, но лишние шесть месяцев на гауптвахте кажутся мрачной перспективой, когда лишь несколько минут отделяют человека от того, чтобы снять эту дурацкую форму и надеть штатскую одежду.

Он подумал: «Будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы развернулся и вышел в эту дверь прямо сейчас. Они просто банда психов. Может, они и в форме, но с армией ничего общего не имеют. Трюмные крысы тоже живут на корабле, но никто не считает их частью экипажа».

Вслух он произнес:

– Кук, похоже, думает, что вы, парни, – ну, ваша сторона – собираетесь изменить мир к лучшему. Прижать богатых, избавиться от коррупции в правительстве и в большом бизнесе, проследить, чтобы со всеми поступали по-честному. Накормить бедных. Но Джонсон говорил…

Лицо у Моклира перекосилось. Одна бровь поехала вверх, а другая вниз.

– Вы разговаривали с Джонсоном? Интересно.

Фарлоу догадался, что Джонсону не полагалось с ним беседовать. Черт. Он не собирался подкладывать Джонсону свинью. Нэту нравилось думать о себе как о человеке, который не раскрывает карты, но он промахнулся.

– Джонсон, похоже, считает, что ваше новое особое подразделение намерено помочь восстановить закон и порядок, снести несколько голов, убрать бомжей с улиц и грязь из Голливуда, швырнуть в тюрьму несколько предателей и подстрекателей. Стало быть, вы рассказали этим двоим разные истории, так? Мне вот интересно, можно ли это называть стратегией победителей? И нашим, и вашим. Потому что одного мужика хватит, чтобы выслушать обе стороны и разобраться, что вы на самом деле затеваете.

Моклир развел руками и улыбнулся.

– Ох уж эти парни. Им пришлось рассказать то, что они хотели услышать. Что еще можно поделать с такими людьми?

Хоть и кривая получилась улыбка, но ощущалось в ней нечто теплое и братское. Да, Фарлоу знал, насколько люди бывают тупы. Что с ними поделаешь?

Интонация лейтенанта сделалась задушевной:

– Но люди вроде нас – те, которые хотят быть на победившей стороне, – не питают подобных иллюзий, верно?

Моклир умолк на мгновение, дабы собеседник проникся этой мыслью, а затем продолжал доверительным тоном:

– Я выложу карты на стол. Мне надо заполнить квоту. График передвинули. У нас есть босс, который всем заправляет, и он скоро выйдет на сцену. Поэтому нам надо быть готовыми раньше, чем мы рассчитывали. Поэтому мне необходимо набрать людей быстро. Все, что мне нужно, – чтобы человек знал, с какого конца ствола вылетает снаряд, и слушался приказов. Но нам нужны и люди с мозгами. Смышленые ребята. Люди, которые знают, как идет игра. Люди без иллюзий, идеалов, запутанных обязательств. Люди, которых нельзя одурачить лестью или фокусами. Вы такой человек, Фарлоу?

На Нэта Фарлоу намек на то, что он выше обычных человеческих иллюзий, подействовал неотразимо. То, что он не падок на лесть, было самым приятным – давно он ни от кого не слышал таких комплиментов.

Словно маленький язычок жаркого пламени загорелся внутри него, и он почувствовал темное дикарское удовлетворение, когда услышал то, что сам всегда думал. Словно он вернулся домой – к людям, подобным ему. К людям, которые знают, что мир это мешок дерьма, что все кости мечены, но тем не менее ухитряются выигрывать.

(Мысль, что это также всего лишь ложь и приманка, которую ему предлагают, поскольку именно это он и хочет услышать, украдкой высунула нос, будто сурок из норы. Но эта мысль была для него нелестной, ей не понравилась собственная тень, и она спряталась обратно.).

– Я подумаю об этом, – сказал Фарлоу. – Если я решу принять ваше предложение, к кому мне обратиться?

Моклир назвал размер жалованья, более чем в десять раз превышающий жалкий оклад по третьему разряду, который сейчас получал рядовой.

– Есть и другие блага. Кук упоминал о некоторых из них. Мы о своих заботимся. Заинтересовались?

Фарлоу хотел бы спрятать голодное выражение лица, но знал, что скрюченный человечек его заметил. Очередной промах. Теперь нечего разыгрывать скромность.

– Что ж, возможно, тут не о чем раздумывать. Да. Я заинтересован.

Моклир сказал:

– Разумеется, нужно пройти тест.

– Типа посвящения?

Фарлоу знал, как устроены банды. Стоит новобранцу совершить нечто ужасное, чего власти не смогут простить, – и верность его гарантирована. Идти ему больше некуда, и его шантажом удерживают в рамках.

– Ничего такого ужасного. Уэнтворт набирает особую группу из людей, имеющих определенные… психологические факторы. – Он вынул пачку бумаги из ящика стола. – Заполните анкету и прошение о переводе…

– Я по-прежнему останусь в армии? Или нет?

– Вы получите армейский чин, но спецподразделение будет проводить операции там, где понадобится, и за морем, и на территории США. Иногда в форме, иногда нет.

Фарлоу просмотрел вопросы.

– Смотрю, вы тут спрашиваете об очень личных вещах.

– Это для психологической оценки.

– Вам позволено задавать подобные вопросы? Люди в наши дни используют слово «содомия»? А что случилось с правилом «не спрашивают, не говори»?

Моклир развел руками и поднял брови с видом оскорбленной невинности.

– Мы стараемся быть открытыми для всех, а новое подразделение ищет людей с нетрадиционной сексуальной ориентацией. Это часть нашей программы разнообразия.

– Почему вы здесь спрашиваете о моих сексуальных партнерах?… «Или, если с женой, была ли церемония проведена в церкви»?..

– Это просто медицинская информация. Венерические заболевания, знаете ли. К тому же люди, прошедшие через венчание, обычно дольше остаются в браке. Нам нужно это знать, потому что данные обстоятельства влияют на наши страховые взносы, поскольку МАФ занимается бракоразводными и опекунскими делами, а эти суммы изымаются из наших операционных накладных расходов. Вы ж понимаете.

– А как насчет вот этого: «Имели ли вы когда-нибудь сексуальные отношения или интимный физический контакт с еврейкой, язычницей или некрещеной женщиной?» Кому какое дело? К чему, черт подери, это все?

– Часть наших обязательств по отделению церкви от государства. Говоря о которых… не могли бы вы встать, пожалуйста?

Из другого шкафа Моклир извлек распятие и с грохотом уронил его на доски пола. Это был маленький деревянный крест, тщательно отполированный, с выполненной из слоновой кости фигуркой страдающего Христа. Красивая, простая и изящная ручная работа.

Моклир произнес, как само собой разумеющееся:

– Наступите на распятие, пожалуйста, и мы сможем перейти к вашему прошению о переводе.

Фарлоу посмотрел на крест на полу.

– Затруднения, рядовой?

– Вы, должно быть, шутите?

– Всего лишь психологический тест, – успокоил его Моклир.

Солдат медленно покачал головой.

– Вы, ребята… необычные… так? Это похоже на…

IV.

У Фарлоу была тетя, которую все звали Безумной Джейн. Он полагал, что в каждой семье есть кто-то вроде нее. Для некоторых людей безумием становилось коллекционирование марок или наблюдение за птицами, а для нее это были рыцари-тамплиеры. Материалы по теории заговоров, интересные лишь медиевистам. Безумная Джейн не сомневалась, что существуют огромные сокровища, включая, может, даже Ковчег завета, спрятанные где-то в старых европейских монастырях, – сокровища тамплиеров.

Безумная Джейн посвящала в свои изыскания всех. Несмотря на отчаянное сопротивление Фарлоу, ему она тоже обо всем рассказала. Когда французский король Филипп Красивый изничтожал рыцарей ордена Храма Иерусалимского, те под пытками сознавались во всевозможных эксцентричных вещах и поступках, шокирующих сознание среднего бюргера Темных веков. Среднему бюргеру полагалось думать, что Филипп Красивый – честный король, а не просто проходимец, затеявший ограбить богатых рыцарей. Естественно, тамплиеры признавались во всем, чего хотели от них мучители: акты содомии и поклонения дьяволу, совокупление с еврейками, ведьмами и некрещеными наложницами с Востока, – иными словами, в поступках, которые плохо выглядели только в глазах людей того времени. На подобные вещи ни один современный человек не обратил бы внимания – прелюбодеяние, поклонение природе, неуважение к церкви.

Тамплиеры не исповедались ни в чем таком, что осудил бы современный человек вроде Фарлоу. Черт, никто из его знакомых не ходил в церковь, кроме как по приказу, и не избегал женщин. Шлюхи для того и существуют. У человека не все дома, если он беспокоится о подобных вещах. Только девушки с глубинными психологическими проблемами хранили девственность до свадьбы, а ни один мужчина, знакомый Фарлоу, – никогда.

Какой-то привет из прошлого. Наступить на крест? Каким людям может быть дело до этого в наши дни?

Фарлоу всегда думал, что жители заморских краев похожи на американцев или хотят быть таковыми. Он не мог представить себе страны или народа, где бы человека попросили наступить на крест и стали бы переживать, если б он это сделал.

Прямо какой-то вудуистский ритуал. Будто этот парень и его босс из родного городка тети Джейн в Шизоленде.

Поэтому Фарлоу стоял столбом, слегка приоткрыв рот и прищурившись, и пытался сообразить, что к чему. Откуда эти парни?

V.

– Если тест для вас слишком труден, рядовой Фарлоу, это будет отмечено в вашем деле, – устало произнес Моклир. – Естественно, дело сугубо добровольное,

– Но я слегка удивлен. Я думал, вы принадлежите к высшему личностному типу, к тем, кто сознает глубинную бессмысленность ритуалов, икон и материальных объектов, а?

– А волшебник на самом деле существует? Кук говорил что-то насчет волшебника.

Вопрос сорвался у него с языка сам по себе.

Произнося эти слова, Фарлоу вдруг осознал, что мысль, казавшаяся столь комичной и книжной, вдруг перестала быть такой уж забавной. Существо, способное подчинить ткань реальности собственной ужасной воле, существо, стоящее вне любых законов, человеческих и природных, способное трансформировать вещи и искажать их… как иначе назвать его, если не словом из детских волшебных сказок?

Давным-давно Нэт где-то прочитал, что изначально волшебные сказки были куда мрачнее и кровавее, чем их мультяшные версии, которые разрешается смотреть детям.

Моклир вежливо пояснил:

– Мы установили контакт с человеком, умеющим делать то, что мы затрудняемся объяснить или объясняем поверхностно. Я уверен, наука парапсихология в самом скором времени сумеет найти ответ. Разумеется, непосвященным это кажется магией, но, опять же, существует множество чудес науки и техники, которые поразили бы людей из примитивных времен и отсталых стран. Такая ли уж большая разница? Несомненно, Куку наш хозяин мог показаться очень впечатляющей и пугающей фигурой, способной на необъяснимые чудеса, и человек с ограниченным интеллектом, вроде Кука, вполне мог воспользоваться словом «волшебник» для описания явления, которое его мелкий ум не в состоянии охватить. Эта загадочность – часть приемов психологической войны. Вы же понимаете. Но… – И тут кривая улыбка сделалась шире, и слишком много зубов показалось между тонкими бесцветными губами Моклира. – Но предположите, что мир еще более странен, чем вам снилось. Подумайте, вдруг там снаружи что-то есть? Может, на темной стороне Луны или в глубинах моря. Допустите, что в безумных советских экспериментах с телепатией и в исследованиях совпадающих сновидений имелось рациональное зерно. Или в огнях, которые люди иногда видят в небе. Что бы вы сделали, если бы было так?

– В каком смысле «что бы я сделал»?

– Если бы обнаружились существа, способные подчинять законы природы, использовать их, метить кости. Нам бы они показались волшебниками, не так ли? Если бы подобные создания существовали, у нас не осталось бы выбора, верно? Пришлось бы заполучить хоть одного на свою сторону. Найти такого, который защитил бы нас от всех остальных. Это всего лишь здравый смысл. И конечно, конечно, вам пришлось бы хранить все это в тайне.

– В тайне… Почему? – не понял Фарлоу. – Это попало бы во все газеты. Величайшая сенсация. Все равно что открыть жизнь на других планетах!

– В тайне, потому что мы говорим о жизни на нашей планете, о темных существах, скрытых с самого начала. В тайне, потому что люди, которые распространяются о подобных вещах средь бела дня, исчезают и бывают забыты. Мир имеет свои защитные механизмы.

Фарлоу сказал:

– Вы убили того летчика, так ведь? Заставили экипаж заснуть.

Моклир произнес самым ласковым и неубедительным тоном:

– Не говорите глупостей. Если бы мы умели делать подобные вещи, мы могли бы творить все, что угодно. Что угодно с кем угодно. Где угодно. И как бы люди этого избегали? Спать-то иногда надо. – Он расплылся в зубастой улыбке. – И если бы мы могли делать подобные вещи, кто захотел бы оставаться на нашей стороне, а?

Фарлоу наступил на крест. Моклир сказал:

– Добро пожаловать на борт, юнга. У нас есть вступительный бонус, если порекомендуешь еще одного соискателя.

VI.

Позже, сняв маску, позволявшую ему выглядеть по-человечески, дабы прохладный бриз проветрил мех на настоящем лице под ней, Моклир (его настоящее имя было Мак-и-Ллейрр, но он устал от того, как люди его коверкали) сидел, заполняя оставшиеся документы. Свет не горел (он ненавидел человеческие фонари), а его глазам вполне хватало лунного блеска. Искусству чтения и письма он выучился давным-давно у пленного моряка, которому дарили лишние сутки жизни за каждый день, в который он учил Моклира чему-нибудь новому.

Он писал: «Испытуемый охотно поцеловал задний проход статуи Бафомета, но отказался плюнуть на экземпляр США, когда его об этом попросили. Субъект слишком любопытен и слишком умен и может впоследствии оказать сопротивление организации».

Моклир нахмурился и принялся грызть ручку острыми белыми зубами. Ему надо было собрать квоту, а отдуваться за поставку Уэнтворту или двору Настронда некачественных рекрутов не хотелось. Он принялся строчить дальше:

«Соответственно, рекомендуется отправка субъекта в "горячие" точки КОНША (Континентальных Штатов Америки), где от него потребуется открывать огонь по мирным жителям или совершать иные действия, которые более прочно свяжут его с движением. Включите его в операции по Эвернессу, но не позволяйте действовать за пределами досягаемости "наставников". Однако при условии ослабления верности субъекта его нынешнему королю он может быть переведен в резерв для пополнения офицерского состава».

Спохватившись, Моклир зачеркнул слово «королю» и написал над ним аккуратными мелкими буквами: «республике».

Его лапа заколебалась над графой для заметок интервьюера, где значилось: «По прибытии соплеменника перевести в оболочку. Да/Нет».

Его народ на самом деле не мог похвастать избытком храбрости и точным выполнением приказов. К тому же, в отличие от смертных, тюленидов связывали законы магии. С другой стороны, Моклир видел подружку Фарлоу, и она показалась ему весьма привлекательной, так что, если парня заменить, коллега в его шкуре неплохо проведет время…

Он обвел кружочком «да».

Затем поднял документ к лунному свету, довольно оскалившись. Есть.

Моклир взял очередной бланк из лотка с входящими документами. Высота бумажной стопки не удивляла его. Если из тысячи человек только одного удавалось склонить к предательству, то шансы набрать пятьдесят рекрутов при исходных пятидесяти тысячах оценивались выше средних.

Фокус заключался в том, чтобы отобрать эти полсотни, не привлекая внимания пятидесяти тысяч честных людей. Хотя, имея в руках Виндьямарский планетарий и сверяющихся по звездам пленных астрологов, да еще чародея, заглядывающего в сны, дабы выведать тайные страхи и слабости кандидатов, риск ошибки сводился к минимуму.

Покончив с бумажной работой, Моклир извлек маленькую глиняную трубку, набил ее табаком из кисета и, натянув на минутку человеческое лицо, чтобы зажечь спичку (огонь не казался таким страшным, если смотреть на него человеческими глазами), устроился насладиться одним из многочисленных пороков, приобретенных за время ношения смертной оболочки.

Он снял человеческое лицо и позволил ночному ветерку из окна ласкать свой черный мех. Откинув узкую голову назад, он выпустил в потолок изящное дымное колечко.

Даже если вызов поступит сегодня (а он, честно говоря, допускал такую возможность), для небольшой операции людей у него хватит. Они будут выглядеть как солдаты армии США, в соответствующей униформе и с соответствующим флагом. Большинство в его подразделении до сих пор составляли люди типа Фарлоу, которые продали души и понимали это, сознательно предавая свой мундир. Но некоторые – поглупее, вроде Кука – вполне способны убедить себя, что по-прежнему каким-то образом остаются верными солдатами собственной страны.

Таков был обычай его народа: пусть враг сражается с врагом, брат восстает на брата, человек убивает человека. Невинный либо убьет невинного, либо расстанется с жизнью. В этом-то самая прелесть! Не важно, сознают ли предатели измену – люди, в которых они стреляют, все равно умрут, каждый порядочный военный запятнает свою честь, и ни один человек доброй воли не рискнет довериться тем, кому только и нужно доверять. Таков обычай.

VII.

Позже по определенным знамениям Моклир заключил, что следует ожидать посещения. Когда луна зашла за облако, пустую комнату заполнили черные тени. Он почувствовал холодное прикосновение страха и понял – это из-за того, что он смотрит на темноту смертными глазами. Мананнан стянул человеческое лицо с черного меха.

Тонкая и высокая черная тень, заключенная в костяной доспех, маячила в самом дальнем от окна углу, словно была там всегда.

– Ну? – проворчал Моклир. Раздался холодный голос:

– Сегодня. Убийца Белого Оленя поднимается.

– А стражи? Если они подуют в свой проклятый рог…

Но голос у него сел от страха при одной мысли об этом, и он не договорил. Ему не хотелось сгореть заживо, навсегда, в безжалостном и сияющем свете.

Неживой и лишенный дыхания голос продолжал:

– Рог находится в доме, куда может войти только смертный. У тебя есть смертные люди?

– Люди у меня имеются, и самые что ни на есть смертные. Где?

– Мэн. Ты знаешь это место?

– Ха-хар, Старый Костяк. Каждый корабль, потопленный норд-остом, я знаю. Каждую скалу, на которой бледные матросские жены напрасно ждали возвращения своих мужчин из жестоких волн, я знаю. Где стена между явью и кошмарным сном тонка – это место я знаю лучше всего.

– Тогда собери там своих людей, не связанных законами магии, и вложи им в руки людское оружие из холодного железа. Уэнтворт говорит.

Уэнтворт! Один из трех, кто путешествовал во сне, побеседовал с чародеем и выжил. Его шкурку стоило бы заполучить, когда хозяин осыплет его дарами, но перестанет нуждаться в нем для исполнения грязной работы.

Ибо это также обычай его народа.

Когда луна выплыла из-за облака, запах могильной земли еще держался, но Кощей Бессмертный исчез.

Натянув обратно человеческое лицо, Моклир снял телефонную трубку. Он протянул мохнатую лапу (человеческие перчатки он снял) и нажал кнопку, моргнувшую, словно огненная бабочка.

Ответил всхлипывающий голос. Он произнес пароль и дождался отзыва.

Моклир сказал:

– Нынче у меня намечается довольно грязная работенка и, эй, некоторая опасность. Поэтому я сверну свою шкуру и положу ее в наше место. Если надеешься снова увидеть твою самку и щенков, не станешь проявлять неуважение к имени Мак-и-Ллейрра!

Снова слезы и рыдания, но вскоре он заставил дублера согласиться. После дополнительных уговоров, всхлипываний и обоюдных угроз двое договорились относительно знаков и паролей для следующей беседы.

– И заруби себе на носу, шавка подхалимская, – предупредил Моклир, – шкурку мою как следует расчесать и почистить, когда перестанешь носить мое милое личико! Чтоб больше никаких дурацких колтунов и сигаретных ожогов на моей замечательной шубке! Р-р-р! Без фокусов! Если снова выставишь меня на посмешище, клянусь Сетебом, ты горько пожалеешь об этом дне!

После последнего звонка трубочный дым отдавал горечью у него во рту. Бывали случаи, когда Моклир плевать хотел на обычаи своего народа.

ГЛАВА 14. ЭЛЬФИЙСКИЙ ФОНАРЬ.

I.

Двое мужчин разговаривали в круге света, отбрасываемом масляной лампой, которую доктор поставил на пол слева от двери, у подножия не заржавленного доспеха.

– Если у вас в руке что-то есть, нет причин прятать это от меня, – сказал Дю Лак. – В конце концов, вы у меня в гостях.

– Если вы и вправду врач, – пророкотал в ответ Ворон, – думается мне, нет причин скрывать, кто вы на самом деле. Понимаете, я же не знаю, как вы попали в дом. Может, вы вводите старику наркотики, нет?

– А вы, сэр, возможно…

Но его перебили. В открытую дверь собеседники увидели появившуюся в отдалении точку серебряного света. По коридору, словно окруженная сияющим ореолом вечерняя звезда, видимая сквозь прозрачные туманы, приближался свет. По мере его приближения слух уловил звук легких быстрых шагов.

Глаза Ворона не отрывались от коридора, но он взял и стиснул руку врача.

– Что такое мы видим? – спросил он приглушенным шепотом.

– Сверхъестественное явление, – хрипло отозвался доктор. – Не понимаю, что оно значит. Я ничего не знаю об этом проклятом доме и его тайнах. Те, кто меня послал, не посвятили в свои секреты…

Свет двигался вперед, и это оказалась улыбающаяся Венди, бегущая по коридору – черные волосы развеваются вокруг лица, юбки хлопают, как крылья. На ладони она несла миниатюрный фонарик, не больше женского мизинчика, с крохотными квадратными стеклянными створками и кольцом, слишком маленьким, чтобы просунуть в него палец. Внутри помещалась хрустальная призма, сияющая ослепительным огнем, словно отраженным от какого-то невидимого источника.

– Привет! – окликнула Венди. – Вы что, меня не узнаете? Это же я, Венди!

– Юная леди, – спросил доктор, – где вы взяли эту лампу?

Но Венди уже тараторила Ворону:

– .. . Великаны, и тюлени, и мертвые кони, и всё! Они бьются в стены! Надо что-то делать! – Затем повернулась к доктору и скороговоркой ответила: – Я была в библиотеке. Думаю, лучше держать ее здесь, чтобы не повредить книгам. Видите? Огня нет. – Она гордо подняла фонарик.

– Это волшебная лампа, – сказал доктор. – Из Альфхейма. Она не станет гореть в смертных руках.

– Но ведь снаружи ничего нет! – возразил Ворон. – Только штормовой ветер да бурное море. Как нам бороться с морскими волнами?

– Найти магию! – нетерпеливо ответила ему супруга, топая ножкой. И, обернувшись к доктору, крикнула: – На! Лови! – И кинула ему лампу.

Результат оказался поразительным. Быстрее, чем нападающая змея, слишком быстро для человеческого глаза, врач протянул руку к поясу доспеха, стоящего у двери, выхватил меч и отбил летящую лампу в воздухе. Та рикошетом отлетела на пол и зазвенела, словно тонкий хрусталь, пылая подобно падающей звезде.

На одно леденящее мгновение доктор невесомо застыл: полы сюртука развевались, пенсне зависло в воздухе на кончике цепочки, в одной руке сияющий меч, другая элегантным жестом отведена за плечо, глаза спокойные и беспощадные. Лицо его на миг предстало безмятежным, красивым, полным жизни.

Звон металла о металл прозвучал в комнате, как куранты, – долгий чистый звук.

В следующее мгновение доктор стоял смущенный, открыв от удивления рот, оглушенный, словно проявленная им в обращении с мечом безупречная грация была рефлексом, ошибкой. Крохотный фонарик подкатился к его ногам и остановился.

Все еще рассеянно доктор наклонился подобрать серебряный огонек.

Тот погас при его прикосновении. Когда Дю Лак выпрямился, прежнее сардоническое выражение вернулось к нему, и в свете масляной лампы (по контрасту слабом и неясном) Венди увидела, как маленькие морщинки горечи вновь проступают вокруг его рта и носа.

– Ну и ну! – воскликнула она. – Такого я не ожидала!

II.

– Я тоже, милая, – сухо ответил доктор и передал ей маленькую лампу.

– Значит, вы человек, – кивнула она. Пятнышко света, поначалу еле заметное, снова появилось в глубине фонарика.

– Возможно, даже слишком, – сухо отозвался он. – Здешняя магия не станет служить мне. Она распознает во мне предателя и клятвопреступника.

Ворон спросил:

– Кто послал вас? Кто вы?

– Я врач. И бухгалтер, и адвокат, и моряк, и водопроводчик. А до того я побывал священником и, ох, еще кем только не был. Бремя множества жизней, потраченных на приобретение бесполезных навыков, лежит на моих плечах. Но теперь я должен вернуться к своим обязанностям. – Он повернулся к ним спиной и шагнул в сторону коридора.

– Погодите! – Ворон было двинулся за ним.

– Вы должны присматривать за пациентом, сударь! – напомнил доктор.

– Только если вы останетесь и ответите на вопросы! – возразил бородач.

– Нет времени! – Доктор взмахнул мечом, указывая на восточные окна. – Отродья Нидхёгга надвигаются на нас.

Венди сказала:

– Тогда три вопроса.

– Пардон?

– Три вопроса, и мы поможем вам надеть доспехи. Они же ваши, не так ли? Для севера и юга по одному комплекту, но для запада два, и тот, другой, ржавый, а не новехонький, как этот.

Доктор поклонился с куртуазным изяществом.

– Спрашивайте, миледи. – И, откинув плащ, указал на кольчугу.

– Кто послал вас? – повторил свой вопрос Ворон и начал натягивать кольчугу на плечи доктору.

Набирающий силу шторм бился в окна. Донесся раскат грома.

– Я призван вновь из башни Осенних Звезд, где спит мой повелитель, советом добрых волшебниц, охраняющих Англию от вторжений. Ох! Поаккуратнее, пожалуйста. Нет, это для руки. Члены совета слишком стары и слабы, чтобы явиться самолично. Одна служит архивариусом в маленьком музее… Соедините застежки… Другая ведет неприметную жизнь среди комнатных растений в компании сотни кошек… Левое плечо, левое… Последняя пребывает в женском монастыре Святой Анны в Оксфорде. Они дали мне эту одежду, самую современную, какая у них нашлась.

Венди улыбнулась и спросила:

– Почему они послали за вами?

– Я непобедим в бою. Но… – Тут он поднял глаза к потолку, глубоко вздохнул и сморгнул. Когда он снова опустил голову, губы его были сжаты в мрачную линию. – Я предал лучшего друга, который был и моим королем. И не каким-нибудь королем – большинство из тех, кто носит корону, негодяи и трусы, лжецы и мошенники, какими становятся все люди, облеченные властью, – но самым справедливым и беспристрастным человеком… Ладно. Довольно об этом. В наказание мне не дано сразиться в последней битве. В это время мой меч, храбрый Дюрандаль, будет ржаветь в бездействии, пока другие мужи завоевывают славу. Они спят сном праведников и улыбаются во сне. А я должен бодрствовать все эти медленные века, бдеть и охранять. Как маленький мальчик, оставленный стеречь рождественскую елку, совершенно один в Сочельник, – но его отошлют прочь, едва колокола прозвонят к заутрене. Его удел – охранять подарки, которые откроют другие маленькие мальчики. Довольно! Моих ответов хватит уже на дюжину вопросов!

Он выдернул из рук Венди шлем с плюмажем и отвернулся.

– Погодите! – остановила его Венди. – Давайте, я застегну вам пояс.

Он медленно повернулся обратно.

– Моя госпожа, я… Женщина не делает таких вещей, кроме как для мужчины, который… То есть…

Венди опустилась на колени, обхватила его руками за талию и начала оборачивать длинный пояс вокруг него.

– Ой, помолчите! Я сделаю это, если захочу. У вас лицо протрется по швам, если не перестанете хмуриться! А ну улыбнитесь, а то платок не дам!

– У вас есть платок?

– Ну, в косметичке найдется пачка «клинекса». Думаю, сойдет.

И он улыбался, стоя с разведенными в стороны руками, пока она оборачивала пояс в третий раз.

Венди застегнула тяжелую пряжку боевого пояса.

– Ну вот. Третий вопрос! Что это за дом? Доктор глубоко вздохнул.

– Это последний дом, где обитает магия. Он един и в явном мире, и в царстве снов. Здесь два мира соприкасаются. По этой причине дом также является вратами, через которые твари, населяющие людские кошмары, должны пройти, если собираются завоевать Землю. Если этот дом меняется даже в мельчайшей детали – например, зажигается электрический фонарик, – он отходит от своего двойника в другом мире. Но он охраняет и врата, через которые прилетают добрые сны. Если он падет, все сновидения погибнут.

– Если дом так важен, почему здесь больше нет людей? Армии? – удивился Ворон.

– Кто в наши дни станет заботиться о сохранности сновидений?

– А вы? – возразила Венди.

– Миледи, теперь, когда я снова одет как обитатель волшебной страны, я снова должен выйти в двери сна. Вы не увидите меня после восхода солнца; но я не пущу их сюда. Ужас перед моим мечом заставит их отпрянуть, если будет на то воля Божья, пока рыцарь красного креста и королева войны присматривают за мной.

– Пригодится, а? – Ворон протянул ему щит, украшенный тремя лилиями на лазурном поле.

Венди вынула бумажный платочек и заткнула его за крагу латной рукавицы, затем поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку.

Теперь он улыбнулся по-настоящему, и некоторые из горьких морщинок вокруг рта разгладились, чтобы уже не вернуться. И в этот миг лицо его излучало юность, смелость и достоинство.

Он опустился на одно колено и взял меч за лезвие рукоятью вверх, чтобы тень от крестовины легла между ними.

– Да проследят святой Георгий и Красная Мален, а с ними ангелы-воины Траяновых небес, чтобы все, кто поднимает оружие за правое дело, вышли из битвы невредимыми или упокоились в сладостном отдохновении на небесах!

Он встал, перевернул меч и вскинул клинок в резком салюте, затем лихо развернулся на каблуках и зашагал прочь, звеня шпорами – в одной руке обнаженный меч, в другой сияющий щит. Он уходил все дальше по коридору и наконец исчез. Звенящее эхо его шагов потускнело и стихло.

III.

К северу от хозяйской спальни имелась маленькая комнатка. Окна ее выходили на восток. Одна стена состояла из раздвижных панелей. Сдвинув их, Венди и Ворон смогли усесться за маленький столик и по-прежнему видеть дедушкину кровать и слышать его негромкое безмятежное похрапывание.

Посередине стола сияла странными серебряными лучами крохотная лампа. Серебристое сияние играло на их лицах и руках, волосы и одежда казались по контрасту темными и далекими. Остальная часть комнаты по-прежнему пребывала в тени. Ворон, чтобы защититься от холода, нацепил оставленный доктором плащ с капюшоном и застегнул его на шее. (Венди сочла, что этот наряд очень идет к его темным волосам и бороде и подчеркивает серый цвет глаз.) Тень Ворона на стене у него за спиной лежала темной громадой; тень Венди, более стройная, ни секунды не оставалась в неподвижности, но скакала, танцуя, со стены на потолок и обратно. Барельеф на сдвинутых панелях то появлялся, то пропадал в такт колебаниям ее тени: тут однорукий человек связывает волка нитью паутины, там слепой лучник выпускает сделанную из омелы стрелу в сторону солнца.

– Знаешь, что? – Венди наклонилась вперед, глаза ее сияли от восторга. – Угадай, кого я встретила?

– Нет, птичка моя, сначала я. Я знаю, где хранятся магические талисманы. Дедушка сказал мне во сне. Смотри.

И Ворон вытащил свою карточку.

– Ты выяснил! Вот здорово!

– Не так уж и здорово. Дедушка пребывает в кошмарном месте.

Теперь он смотрел на карточку при свете лампы, но буквы плыли и путались у него перед глазами. Однако когда он вынул из кармана фонарик и включил его, то легко смог прочитать написанное, хотя тускнеющая желтая лампочка горела слабее серебряного светильника.

Ворон читал пугающее послание (опуская упоминания о пытках и расчленении), а Венди смотрела на него округлившимися глазами.

Когда он закончил, она воскликнула:

– Это ужасно! Какая подлость! Может, мы сможем разбудить дедушку? Бедняга! В одной из прочитанных мной сказок говорилось что-то насчет исцеления подобных случаев с помощью лавровых листьев.

Но Ворон пристально смотрел на крохотную лампу. Она погасла, когда луч фонарика коснулся ее, и зажглась снова, стоило его потушить. Бородач принялся мигать лучом, быстро шевеля пальцем, заставляя лампу пульсировать, как стробоскоп. Тени бешено метались.

Венди положила свою маленькую белую ручку на большую мускулистую ладонь мужа.

– Прекрати!

– Извини. У тебя от этого голова болит, да? – Он потер глаза. – Знаешь, я так устал.

– Мой друг говорит, что не выйдет, пока фонарик так мигает.

Ворон вздернул голову.

– Друг?

– Я нашла его в спальне внизу, рядом с мистером и миссис Рыцарь. Там спал высокий темноволосый мужчина, а этот мальчик стоял на столбике кровати. – Теперь она гладила супруга по волосам, пряча шкодливую улыбку, а глаза ее, отведенные в сторону, сияли озорным весельем. – Выходи, малыш! Давай! Он тебя не тронет.

Ворону почудилось движение у жены в волосах, словно на плече у нее, прячась за челкой, как за занавеской, пристроилось нечто размером с белку.

Тоненький голосок прочирикал:

– А ведь клялась спрятать меня! Не хватай меня так, ты, девчонка, или я поквитаюсь с тобой своим верным клинком!

В волосах у Венди что-то завозилось, она потянулась вверх обеими руками, но вдруг сморщила нос и вскрикнула, словно ее оцарапала кошка.

Ворон в смятении вскочил на ноги, моргая и вращая глазами.

Его жена опустила руки и с глухим стуком уронила в центр стола маленького человечка. Он резво вскочил на свои крошечные ножки.

Существо девяти дюймов ростом было одето во все зеленое, его головку украшала маленькая красная шапочка с пером. Он носил камзол без рукавов и штаны в обтяжку, а завершали наряд остроконечные туфли с загнутыми носами. В одной руке малыш сжимал крохотный меч и отчаянно размахивал им в направлении Венди.

Венди сунула порезанный палец в рот.

– Оставь меня, вероломная девчонка! Ты поклялась страшной клятвой, что меня никто не увидит! Клянусь глазом Балора, этот день принесет тебе истинное горе! Настоящее горе! Ты еще пожалеешь!

– Но это же Ворон, – оправдывалась Венди. – Он не считается.

Ее муж, прищурившись, нагнулся над столом, протянул ладонь и щелчком выбил меч из руки человечка. Клинок, кувыркаясь, пролетел через всю комнату и звякнул о дальнюю стену, словно булавка упала.

Сын гор положил свои большие мускулистые руки на стол по обе стороны от человечка и наклонился к нему.

– Извинись. Обещай мне, что ни словом, ни делом не повредишь моей жене. Обещай. Или я раздавлю тебя как жука.

Маленький человечек закатил глаза и надул щеки, хлопая правой рукой по бедру, словно там засела заноза. Затем он сорвал шапочку и поклонился Венди столь очаровательным образом, что та хихикнула. Человечек произнес:

– Извини, красавица, вспылил я. Ничто из того, что я говорю или делаю, никоим образом тебе не повредит.

– Кто ты? – спросил Ворон, уставясь вниз. Лицо его побелело от усилий справиться с изумлением.

Человечек снова сорвал шапочку и поклонился: одна рука уперта в бедро, опорная нога подогнута, другая прямо выставлена вперед, перо на шапочке кончиком подметает столешницу.

– Зовите меня Том О'Лампкин, если угодно вашему лордству. Придворный сапожник его величества финна Финбарры, Короля-Под-Горой, к вашим услугам. Я делаю только левые туфли.

Сверкая глазами, Венди наклонилась вперед и произнесла громким театральным шепотом:

– По-моему, это эльф!

IV.

Ворон спросил:

– Человечек, ты не знаешь, где здесь гостиная? Или как выглядит человек, который был основателем этого места, где его портрет, а?

Том О'Лампкин стянул шапочку и почесал в затылке, вращая глазами и надувая щеки. Он произвел такую демонстрацию озадаченности и глубоких размышлений, что Венди снова хихикнула.

– Только не бедный Том, сэр, – у меня ни тени мысли в голове. Никогда раньше не был в Высоком доме, нет, ибо я вежлив (как и надлежит маленькому народцу, поскольку для грубости нам не хватает роста, если вы понимаете, о чем я), и мы никогда не ходим туда, куда нас не приглашали, нет, сэр.

Ветер снаружи, перераставший в шторм, теперь уменьшался. Раздался последний раскат грома, затем тишина. Грохот волн о дамбу сделался тише.

Венди захлопала в ладоши:

– Сэр Ланселот прогнал бурю и великанов!

– Или только дал им передышку, пока они набирают силу, – заметил Том.

– А теперь давайте найдем талисманы! – прощебетала Венди.

– Где их искать? – спросил ее муж. – Которая из комнат гостиная?

Юная женщина вскочила на ноги.

– Я поищу! А ты оставайся здесь и сторожи дедушку!

Ворон мрачно взглянул на спящую фигуру в соседней комнате. Плечи у него поникли, глаза покраснели от усталости. Он, в конце концов, на ногах с раннего утра предыдущего дня. А уже скоро рассвет.

Бородач плюхнулся на стул возле кровати спящего.

– Почему я несу эту вахту? Может, не стоило отпускать жену одну… Но, с другой стороны, какой от этого вред? Здесь нет ничего, кроме плохих снов. Они не могут нам повредить. Ба! Я даже не верю в это! Магия и все такое. Глупости!

Том О'Лампкин вскарабкался на подставку для ног.

– Что правда, то правда! Магия вообще грязное дело, и человеку не следует туда впутываться. Но слушай! Я помогу тебе не заснуть! Играешь ли ты в шахматы и есть ли у тебя доска?

ГЛАВА 15. СЛУХИ О ВОЙНЕ.

I.

– Эой, друг! Эой! Есть новости с поля боя!

– Хой, соплеменник! Вылезай на берег вместе со мной, покинем волну и морской прибой. Неизвестно, кто слышит твои слова, когда слишком близко морская вода.

– Хуу, ха! Славное место, красивый вид! За тем пригорком мы спрячемся от тех двоих. Эй! Давай теперь шепотом, мы ж не хотим, чтобы они услышали, о чем мы говорим!

– Они вскоре тоже услышат достаточно. Капитаны всех экипажей обязаны докладывать великому маршалу; такой слух дошел до меня.

– Слух?

– Приказ. Я слышал приказ.

– А. Ага. Ха! Ха! Ты прекрасно выглядишь! Ничуть не изменился с нашей последней встречи, старый друг!

– И когда именно это было? Может, у тебя что-то выскользнуло из памяти?

– Ты велел мне не говорить тебе, друг. Помнишь? Никаких тайных паролей, сказал ты. Так тайной полиции слишком трудно поймать осведомителей.

– Ага. Ха! Ха-ха! Но это все было в шутку! Кроме того, тайной полиции не существует! Их шеф как-то сказал мне об этом.

– Или кто-то, кто выглядел, как он, если я правильно тебя понял?

– Хо-хо! Очень смешно! Уж вы-то всегда были не прочь пошутить, сэр. Я хорошо вас помню.

– Я никогда не шучу.

– Это я тоже помню. Ну, так в чем заключается ваш доклад, мой друг?

– Мне? Докладывать тебе? С каких это пор капитаны отчитываются перед членами экипажа?

– Никогда, ха! Ха! Вот почему я жду вашего доклада, приятель.

– Э, нет. Я знаю из надежного источника (надежного, слышишь!), что капитаном здесь назначен я.

– О.

– У вас подавленный вид. Что стряслось, коллега?

– Я сам был назначен – Мананнаном, между прочим, – прежде чем мы подняли паруса.

– Вы имеете в виду, назначен в присутствии свидетелей? Независимых свидетелей?

– Трудно сказать, трудно сказать. Один изо всех сил старался выглядеть соответственно, так что, возможно, он не из Мананнановых жуликов, готовых притвориться кем угодно, а настоящий честный свидетель. То ли по ошибке, то ли он только делал вид… Если вы понимаете, к чему я веду.

– И меня назначил капитаном лично Мананнан.

– Сам Мананнан? Или кто-то на него похожий?

– Ар! Арргх! Ох уж этот Мананнан с его фокусами! Он сполна поплатится, когда мы выясним, кто настоящий тюлений царь! Он не может прятаться вечно! Лично я убежден, что это казначей. У казначея был такой хитрый вид, когда я последний раз заплывал в Хизер-Блезер.

– Хранитель тайной мошны. Как еще он может обеспечить повиновение своим приказам?

– Нар! Гар! Если он настоящий тюлений царь, мы его никогда не найдем. Все настоящие тюленьи цари, которых мы находили раньше, совсем не похожи на него.

– Лично я думаю, что это мог быть Мананнан.

– Выглядящий как тюлений царь: с золотой короной на голове, с усами, с окровавленными зубами и все такое? Слишком хитроумно. Чересчур.

– Ладно. Пока тюлений царь не найдется, один из нас капитан и должен выслушать рапорт и передать великому маршалу.

– Хм-ф. Ха! Аха-ха! Здесь никого нет. Если спросят меня, я скажу, что доложил тебе; если спросят тебя, ты скажешь, что доложил мне. Если никто не знает, кто на самом деле капитан, то никто не виноват и никакой ответственности!

– Охо! Охо! Говорить такое явно противозаконно. Ты, верно, просто пытаешься подставить меня, беднягу. Я за это на тебя тайную полицию спущу.

– Я лейтенант тайной полиции! Не пытайся меня сдать!

– Да, капитан! Это приказ, сэр? Ха!

– Охо! Аха! Ха-ха! Не пытайся спихнуть вину на меня! Ты бы не толкал меня в капитаны, если бы сам не запутался! Каковы новости с фронта?

– Ты собирался мне рассказать!

– Не собирался.

– Ты сам сказал!

– Не говорил.

– Сказал! Ха!

– Я только спрашивал. Есть новости с фронта? Так я сказал. Вроде того. Это был вопрос.

– Стало быть, новости плохие.

– Что-то жуткое. Э… Или так я слышал.

– Арггх! Ха-ха! Знаешь, наш народ мог бы захватить Ахерон и править ими всеми – всей тамошней шантрапой, сумей мы когда-нибудь разобраться между собой, организовать все четко и ясно, как следует.

– Ага. А если бы луна была сыром, мы могли бы съесть ее на обед.

II.

Они оба некоторое время сидели в хмуром молчании, наблюдая, как волны моря снов омывают берег. Глубокие сумерки в небе над ними отражались в черных водах.

– Ар! Люблю море.

– Ага. Если вошло в кровь, уже не отпустит. Вдалеке над волнами они услышали звук, напоминающий гром и лязг оружия и вопли боли.

III.

– А. Вот я что подумал, приятель! Там, за холмом, ребята из кэлпи, должно быть, тоже получают рапорт. Давай-ка подползем на брюхе и навострим уши. Услышим, что они говорят. Это и будет доклад. Кто ни спросит, я скажу, что получил его от тебя.

– Я закусаю тебя до крови, если ты так сделаешь!

– Хо-хо-ха. И как ты меня завтра узнаешь? Я только притворяюсь, что это я. Когда настоящий я обнаружит, что у него в гардеробе не хватает этой шкурки, он будет уверен, что ее взял ты!

– Он даже не знает, кто я.

– Вы же лучшие друзья! Сам сказал!

– Не говорил! Я только спрашивал. Это был как бы вопрос.

– Ладно, я ползу наверх. Оставайся здесь. Я тебе расскажу, что они говорили, когда вернусь.

– И я должен буду поверить лживому подонку вроде тебя, приятель? Дай дорогу! Лежать! Тихо! Я тоже иду!

– Пест!

– Чего?

– Правда ли, что похититель ключа и убийца Белого Оленя Азраил де Грэй – правда ли, что теперь он один из нас? Я слышал, он убил и сожрал Ньёрда из Скуле Скерри. Потом чародей взял его шкуру и стал одним из нас!

– А! Не следует верить всему, что слышишь.

– Значит, это неправда?

– Нет, это правда, наверняка. Но не следует верить всему, что слышишь. Чародей сейчас в доме, или ему это снится, и он может заполучить внутрь одного из наших людей. Я видел, как он махал из окна и сигналил капитану Эгею из Атлантиды.

– Эгей мертв. Это тритон из Кантрифф Гвилодд, но в его шкуре.

– Нет-нет, коллега. Я из надежного источника знаю, что Эгей стянул костюм из гардероба у Мананнана и теперь служит на корабле переодетый. Ха! Из очень надежного источника. Теперь тихо! Давай послушаем, что там говорят ребята-кэлпи внизу.

IV.

Из моря появился высокий, прямой и красивый рыцарь в серебряных латах верхом на еле живом скакуне. Коня рвало, он был изранен, изъязвлен и ковылял вперед на подгибающихся ногах. На сюркоте[2] у рыцаря красовалось геральдическое изображение покрытого нарывами и язвами лица.

На траве над урезом воды стоял другой серебряный рыцарь. На украшенном короной шлеме колыхался высокий командирский плюмаж, а прокаженный конь, чья сухая кожа отслаивалась длинными полосами, стоял рядом, нюхая траву, слишком измученный, чтобы есть. На сюркоте у рыцаря и на доспехах его коня повторялось изображение изуродованного проказой лица.

Вышедший из моря рыцарь спешился, поднял забрало и преклонил колена. Лицо его было суровым и прекрасным, хотя несколько бледным, но взгляд выражал тревогу и неуверенность.

Рыцарь со знаком проказы тоже поднял забрало. Он походил на первого, как родной брат, в лице его не было ни малейшего изъяна или несоразмерности. Но глаза были грустны – глаза человека печального, усталого, потерявшего надежду.

Коленопреклоненный рыцарь произнес:

– Служение и самоотречение! Я, не достойный жить, ничтожный, нечистый и падший, не имеющий имени, но называемый рыцарем оспы, молю о позволении говорить.

Второй наклонился, чтобы поднять его за плечо.

– Встань, брат, во имя служения и самоотречения. Я, не имеющий имени, но называемый рыцарем проказы, столь же недостойный, как и ты, или еще хуже. Одна мысль, что я могу послужить этой армии, исполнив насильно возложенные на меня обязанности командира, удерживает мою руку от самоубийства.

Коленопреклоненный рыцарь поднялся.

– Твои добрые слова вонзают шипы в мое сердце, которое знает, что я не заслуживаю такого милосердия.

– Милосердие даруется тем, кто не заслуживает его, брат рыцарь, – вот почему оно столь драгоценно. Возрадуйся в своей боли, ибо боль есть единственное истинное счастье. Поведай мне новости с фронта.

– Сын Света (мы не знаем кто, ибо он слишком ярок, чтобы смотреть на него) сошел из града Осенней Звезды и стоит на стене. Оружие его ужасно и безжалостно, несгибаемо, нечеловечно. Он единственный, кого мы боимся, – человек без вины, и наше оружие не может причинить ему вреда. Рыцари тифа, черной смерти, бубонной и скрытой чумы были сметены обратно в море. Они заявляют, что их скакуны подвели их.

Рыцарь проказы недовольно покачал головой, но тем не менее голос его звучал взвешенно и ровно.

– Кого нам винить? Не нам судить.

– Рыцарь лихорадки и рыцарь бешенства нанесли немало добрых ударов.

– Интересно. Возможно, сын Света не так совершенен, как кажется. Если он из тех людей, которые считают свой пыл и страсть пороками.

– Однако они потерпели поражение. Леди-рыцарь сифилиса ударила и пролила кровь, так что у него подогнулась нога. Но он опустился на одно колено и продолжал сражаться.

– Стало быть, он повинен в адюльтере. Теперь я знаю, что это за рыцарь. Он так же повинен в измене – болезни, что заставляет неметь и гнить государство.

– Ваша хворь, милорд. Мы молим вас присоединиться к битве. Из всех напастей, что показывают человечеству его ничтожество, есть ли более грозная, чем великая проказа? Из всех грехов, наказуемых в нашем темном мире, кого терзают больнее, чем предателей?

– Ваши добрые слова смущают меня, я недостоин. И, однако, этот человек должен пасть. Вы сказали, леди-рыцарь ранила его. Если так, то какая-то часть его должна признавать, сколь слабы и жалки все люди, включая и его, и нас. Превратились ли его гордость и высокомерие в мудрость?

– Нет, милорд, удар не был смертельным. Рыцари-кэлпи были отброшены прочь.

– Это послано, чтобы научить нас смирению.

– Действительно.

– Что случилось дальше?

– Великан Суртвитнир бросился на него с пылающими факелами в каждой руке, но был отброшен назад. Сын Света ослеп, волосы полностью сгорели, однако теперь он сражался еще яростнее, чем раньше.

– Суртвитнир отброшен? Возможно, сын Света в своем высокомерии и глупости воображает, будто способен контролировать собственные гнев и страсть.

– Однако великан Бергельмир сбил его на землю.

– А, хорошо! Сын Света возблагодарит нас, ибо Бергельмир научит его, что человек есть существо, состоящее из вины и муки. Что дальше?

– Князья бури спустились с черных небес в мощи и славе, подобные горам смерча, огня и ветра. Все предводители сэлки, и кэлпи, и трое великих – смерть, рок и ненависть – теперь набросились на него разом так плотно, что земля и море скрылись под их бесчисленным войском и от их боевых кличей сотрясались небеса.

– И?

– Милорд, человек рожден страдать. Высокомерие и гордость – худшие из пороков, и поражение научит нас величайшей мудрости.

– Ослепленный, поставленный на колени и с переломанными костями, рыцарь поднялся снова, чтобы отбросить нас?

– Да, господин.

– Ни один кэлпи не пересек стену?

– Ни один. Но и никто из наших союзников. Целые армии и флоты были опрокинуты, потоплены, перебиты. Трое великих отступили, истекая кровью. Даже океанские волны были рассечены, и вода кровоточила.

– Никто? Ни один?

– Ну, милорд, мы думаем, возможно, один детеныш сэлки в суматохе успел проскользнуть через стену. Не хватает также Бергельмира. Возможно, он одолел дамбу.

– Один детеныш сэлки?

– И, возможно, Бергельмир. Либо так, либо его тело отброшено так далеко, что приземлилось вне нашего поля зрения.

– Как мог один человек столько совершить?

– Возможно, милорд, сын Света обманут и все еще верит, что один человек может творить чудеса.

– Бедняга – так заблуждаться!

– Что ж, милорд, мы не лучше него.

– И все же, будь он безгрешен, пребывал бы в Келебрадоне, Звездной цитадели. Если он предатель из старой легенды, его вина может позволить моему оружию ранить его там, где потерпели поражение тысячи. Я отправлюсь и преподам этому сыну Света урок.

– И что мы доложим великому маршалу?

– Правду, ибо правда покажет наше смирение.

– А сэлки?

– А-а. Высокомерие и гордость могут ослепить их, если будет доложено, что один из их числа преуспел там, где добрый и милосердный народ кэлпи потерпел неудачу. Если кто-то совершает благие дела, они должны сохраняться втайне.

– Мудро, мудро! Сэлки поблагодарили бы вас, если им суждено было об этом узнать.

– И я сам выступлю против сына Света. В его доспехах есть один уязвимый участок, ибо они треснули в том месте, где он стал предателем.

Две фигуры в серебряных доспехах после минутной молитвы повернулись и ступили в морские воды, ведя коней в поводу. И там, где они прошли, морская вода обернулась гнилой кровью, и тучи мух и мошкары следовали за ними.

V.

– Х-с-с-т, коллега. Так кто же этот юнга, которого мы протащили в дом? Он из Хизер-Блезер или из Скуле Скерри?

– А! Аха! Ха-ха! Не важно, кто он. Я тебе не скажу. На следующую же ночь он покойник, ободранный и растянутый на просушку, а к полудню уже на вешалке у меня в гардеробе. К тому времени, когда явится Мананнан с какой-нибудь наградой, коллекционером стану я!

– О нет. Мы не должны охотиться друг на друга. Скрытые судьи карают такие преступления смертью!

– А? Говорят, гардеробы скрытых судей набиты плотнее, чем у любого другого. Говорят, что Мананнан хуже всех и в один прекрасный день в его королевстве не останется никого, кроме него одного.

– Кто так говорит?

– А кто говорит, что закон есть закон? Только твои уши говорят тебе так, а их можно обмануть!

– Верно, но я не верю, что ты это говорил.

– Может, и не говорил. Ты знаешь наш закон: всяк невинен, если улики ненадежны. Невинен, как весенний дождь.

Двое некоторое время молчали, глядя на волны. Один сказал:

– Мы живем в холодных и жестоких волнах, у которых вкус человеческих слез. Думаю, моя жена-тюлениха – не та самая женщина, на которой я женился давным-давно. Мои детеныши выросли, и некоторые превратились в незнакомцев, а то и во врагов. И все долгие годы, что я провел в море, волны никогда не находили покоя, никогда не находили формы, которая бы их удовлетворила. Вечно вздымаются и опадают они, рушатся и встают снова, зыбкие и ненадежные, и не на что опереться среди них. Что, если кэлпи обманут нас в том, что нам положено по праву? Мы не можем быть уверены – по-настоящему уверены, я хочу сказать, – что они собираются так поступить или что вещи есть то, чем они кажутся.

– Откуда такая меланхолия, коллега? Дело, как я догадываюсь, в женщине.

– И ты прав. Я увидел ее издалека в окнах библиотеки, освещенную светом серебряным, как полуночное море, эльфийской лампы, – красивую, словно русалка, с волосами черными, как тюленья шкура, и глаза ее мерцали весельем! Она волшебно прекрасна, парень, и я поклялся, что она будет моей! Я переберусь через стену, как только рыцарь проказы прогонит Светозарного.

– Я донесу на тебя Мананнану, если ты так сделаешь. Видишь ли, я теперь знаю, кто ты: ты капитан Эгей из Атлантиды.

– Нет. Это ты. Я – сам Мананнан. Отойди, или я сотку ожерелье из твоей красной крови своими белыми зубами.

– Я не стану связываться с вами, господин, но я накладываю на вас такой гейс: вы не двигаетесь, пока я пою вам песню. Если вы нарушите мой гейс, милорд, я опозорю ваше имя от Исландии до мыса Бурь.

– Я не связываюсь с поэтами, парень. Пой свою песню.

И другой запел:

На дочь Оркнейских островов Излил он много нежных слов, Но припасла его любовь Погибель Скуле Скерри.
К любимой ночью он вошел, Примяв травы Оркнейской шелк — В ней колдовскую смерть нашел Тот зверь из Скуле Скерри!

Затем он добавил:

– В старых песнях таится старая мудрость, милорд. Берегитесь земных женщин.

– Ха! Ха! И кто станет обнимать одну из наших холодных дев, пахнущих морской рыбой и солью, когда может поиметь дневную любовницу, пахнущую цветами, которые, по слухам, растут там, наверху.

– Оркнейская трава тоже там растет. Как и растение, из которого сделан жезл Моли. Кроме того, она может оказаться не такой красивой и свежей, как вам помстилось, милорд. Вы же видели ее только своими глазами, понимаете.

– Увы, увы, это правда. – Он шумно вздохнул и закатил глаза. А затем подытожил: – Что ж, говорят, когда мрак, мрак накроет все и всякое зрение потеряет силу, наши глаза прекратят обманывать нас.

– Ха! И ты поверил?

ГЛАВА 16. МОРОЗНЫЙ ВЕЛИКАН.

I.

Входя в дом, Питер и Уил продолжали спорить. Оба резко остановились, увидев посреди рабочего кабинета лежащую перед камином Эмили. Рядом с ней валялись остатки разобранного телефона, а также выдранный из стереосистемы динамик. Поверх выжженных пятен на ковре вокруг нее виднелась россыпь горелых спичек.

Уил метнулся к супруге и принялся трясти за плечо, но она не просыпалась. Более осторожный Питер тщательно оглядел комнату, прежде чем войти. В пепельнице лежали три окурка разных марок, на кухонной стойке красовались три немытые кофейные чашки, из одной еще шел пар.

От ярости кровь бросилась Питеру в лицо, а костяшки стискивавших подлокотники кресла пальцев побелели. Он чувствовал себя так, будто его изнасиловали. Короткими сердитыми рывками рук он покатил кресло через кабинет и дальше по коридору.

Мгновение спустя Уил ворвался в комнату и в панике зачастил:

– Ты должен что-то делать! Позвони в больницу! Кто-то разломал оба телефона! Еще одна выходка твоего психованного сынка! Это ты виноват! Ты! Куда он отправился? Где он?!

Питер указал на пентаграмму, начертанную мелом на оконном стекле.

– Это он применил к тебе, не так ли? Помнишь имена, которые он называл? Не произноси их, если помнишь, но тебе придется написать их для меня. Это было очень давно, я не помню ничего из этой ерунды.

– Какое мне дело до вашего вудуистского бреда! – взвизгнул Уил. – Разумеется, не помню! Я подаю на тебя и твоего психованного сынка в суд! Должно быть, он накачал меня наркотиками! Точно! Подсыпал что-то в еду за ужином! А теперь добрался и до Эмили!

Питер подался вперед и дал Уилу пощечину. Он ударил открытой ладонью, но руки и плечи у калеки были сильные. Рэнсом отлетел на другой конец комнаты и сполз по косяку на пол. Он поднялся, скользя спиной по двери чулана, потирая щеку. Глаза его пылали, и он тяжело дышал.

Затем он шагнул вперед, сжимая кулак.

– Давай, – кивнул старый вояка. – Может, я даже позволю тебе ударить первым. Потом сломаю тебе обе руки. Давай. Боишься напасть на калеку?

Уил попятился.

Питер покатился вперед.

– Эмили можно разбудить тем детским стишком, который я читал тебе. Я намерен отправиться на поиски своего сына и троих людей – может, их было больше, – которые его забрали. Мне нужно знать имя, которым он вырубил тебя. Оно – часть той чепухи, которой пытался учить меня отец. Ты поможешь мне наверстать упущенное время.

Рэнсом по-прежнему пятился. Он таращился на белеющую на стекле пентаграмму, и лицо его бледнело от плохо скрываемого суеверного страха.

– Но ты не знаешь, где твой сын…

– Я знаю, откуда начинать поиски. Имя!

– Морфин. Что-то в этом роде. Морфей…

– Не произноси!

Но Уил уже сползал в обморок. Питер, сидя в кресле, протянул руку, но не сумел его подхватить. Рэнсом упал на пол и с громким стуком приложился головой о ковер.

Питер опустил взгляд на распростертое тело. Возможно, он в этот момент припоминал, как Уил не спустился по склону, чтобы помочь ему подняться там, у водохранилища. Глубокие складки возле носа изогнулись в ухмылке.

– Говорили тебе, помалкивай.

Затем он поднял взгляд и увидел нарисованный мелом на зеркале в мельчайших деталях покой Срединного Сна, даже статуи святого Георгия и Мален, красной королевы войны, стоящие возле ложа.

– Да, – проворчал он. – Я знаю, откуда начинать поиски.

II.

Ворон резко проснулся и сел прямо, кутаясь в серый плащ с пристяжным капюшоном. Он заснул на стуле возле постели Лемюэля Уэйлока. Что разбудило его?

Он смутно помнил, как играл в шахматы с маленьким человечком и пытался задавать тому вопросы о его жизни и обычаях, но не получал в ответ ничего, кроме запутанных побасенок, мифов и загадок – длинных усыпляющих повествований, расцвеченных не имеющими отношения к делу отступлениями, убаюкивающими лучше любой колыбельной.

Сын гор услышал птичье пение. Подойдя к окну, он заметил, что небо побледнело, хотя землю еще окутывала ночная тень. Солнце пока пряталось за горизонтом, но облака на востоке уже подернулись розовым на фоне тускнеющих звезд.

Заря, как всегда, пробудила его, несмотря на острое желание поспать подольше.

– Доктор Дю Лак еще не вернулся, – зевнул Ворон. – А жена где? Где… а?!

Теперь он выглядывал в окно, опираясь одной рукой на наплечник самурая, а другой на подоконник.

Часть кирпичной стены осыпалась кучей мусора. Через пыль и осколки битого кирпича вели следы крупнее слоновьих.

Бородач припал к окну, словно кот на охоте, волосы у него на загривке зашевелились. Глаза обшаривали пространство перед окном, но лицо его оставалось неподвижным, за исключением, пожалуй, усов, когда он щурился.

Не позволив серому плащу издать ни единого шороха, он скользнул прочь от окна и покинул комнату быстро и бесшумно. Внутри дома было по-прежнему темно, как ночью, но Ворон отличался острым зрением и без труда находил дорогу. Он спустился по полускрытой в арке винтовой лестнице и вышел в покой со стропилами, покрытыми резным узором из серебряных звезд и полумесяцев.

Высокие окна в дальнем конце казались серыми от призрачного света. Ворон снял рогатину со стены, где та висела на крючках, затем резко обернулся.

По бокам от кровати с пологом стояли две статуи: одна изображала мужчину в кольчуге, вторая – женщину в шлеме, килте и нагруднике. Мужчина попирал и пронзал копьем змею, обвившуюся вокруг его ноги.

Том О'Лампкин стоял на наплечнике женщины, завязывая на затылке у статуи кусок ткани. У мужского изваяния напротив поверх шлема уже была надета закрывающая глаза повязка.

– Том! – окликнул Ворон, кладя ладонь на раму французского окна. – Ступай, отыщи Венди и убедись, что она в безопасности. Передай ей, что я пошел прогуляться. Пусть она посторожит спящего дедушку! Мне надо на охоту. Что-то злое перелезло ночью через стену.

– Правда, что ли? Что-то злое? Нет, вы только подумайте!

Но Ворон уже ушел.

III.

Ворон нагнулся и кончиками пальцев потрогал сломанные стебли травы в саду. След был огромный, больше слоновьего, круглый и беспалый, но походка напоминала человеческую. Ноздри сжались от странного, еле уловимого запаха. Несмотря на слабое освещение, Ворон изучил следы вверх и вниз по холму. Сам он в длинном сером плаще представлял собой чуть заметную тень, беззвучно проплывающую по траве. Не будь следы такими большими и четкими, он не смог бы идти по ним в тускнеющем свете звезд.

Ворон заметил, что след неровный: тварь явно была ранена. Разглядев кое-где на земле зеленовато-белые капли, снял одну кончиком пальца с палого листа и коснулся ее языком. Кровь твари оказалась словно из горького инея и морской соли, она пахла медью. Солнце еще не поднялось. Потеряв в потемках след на газоне за садом, Ворон, не колеблясь, пошел напрямую к лесу. Там он отыскал место, где ветки и сучья на высоте вдвое больше его роста оказались смяты, погнуты и сломаны.

След был слишком явный, чтобы его пропустить. Охотник помчался вперед с копьем в руке, капюшон бился за плечами, холодный ветер гулял в бороде и волосах.

Становилось темнее. Недоумевая, уж не повернула ли заря каким-то образом вспять, Ворон посмотрел вверх. Легкий, как перышко, холод коснулся его лица: сначала одна капля, потом другая. Начался снегопад, и тучи заслонили наступающий рассвет.

Стало темно, как под землей. Следопыт повертел головой. Отовсюду раздавалось птичье пение – со всех сторон, кроме одной. В том направлении птицы выкликали сигналы опасности, слышался шелест крыльев. Его острый слух уловил звук барабанящих по земле задних лап – предупредительный сигнал заячьего племени.

Ворон двинулся вперед, нащупывая путь рогатиной, словно слепец клюкой. Затем вдалеке забрезжил свет.

Прошло несколько секунд, прежде чем он добрался до места, где глазам его предстала странная сцена.

По обеим сторонам асфальтовой дороги тянулся лес. В кювете, задрав два колеса, валялся знакомый автомобиль. Одна фара разбилась и ослепла, вторая посылала луч под безумным углом в падающий снег. Лобовое стекло треснуло, крыша пробита и вдавлена внутрь.

Дорогу на дюжину ярдов вокруг машины покрывала скользкая ледяная корка. На ближних ветвях поблескивали сосульки, снег окутывал все белизной. Но это только поблизости от автомобиля, а дальше дорога лежала чистая.

По ту сторону машины маячила во мраке громадная белесая туша. Когда она двинулась в обход машины, блики от единственной фары на миг осветили ее. Сама тварь не полезла в луч света, но вскинула сломанный сук дерева, как дубину, чтобы разбить фару.

Ворон разглядел чудовищное создание: тварь вдвое выше высокого человека, а то и больше. Шкура ее поблескивала, словно бледный лед. То, что бородач поначалу принял за усы, оказалось всего-навсего гроздьями сосулек, стекающих из ротового отверстия куполообразного черепа, увенчивавшего это порождение мрака. Лицо отсутствовало, вернее, лицевую пластину из толстого льда прорезывали лишь две щелки для глаз и одна более широкая щель внизу – для рта.

Затем фара погасла. Тут же заморгали габаритные огни. Теперь сцену освещали периодические желтые вспышки аварийной сигнализации. Прогремел выстрел, но сердце у Ворона подпрыгнуло от радости, поскольку он понял, что застрявший внутри машины Питер еще жив.

Скользя неясной громадной тенью, великан отступил. И тут донесся шум, словно от набирающего силу арктического ветра, и Ворона ударило холодом столь жестоким, что на глазах выступили слезы и пришлось хватать воздух ртом.

Желтый свет включился, затем погас, затем включился снова, затем погас опять. Ворон, щурясь, разглядывал громадный округлый силуэт и бледные облака пара, поднимающиеся от его лицевой пластины. Великан дышал на автомобиль, и вокруг него вырастали сугробы: на сломанной машине, на дороге, на деревьях, на траве.

Ворон дождался мига темноты и метнулся через дорогу, бесшумно нырнул в лесок на той стороне. Пробраться сквозь спутанный подлесок и сухие сучья и очутиться примерно за спиной у приземистой туши чудовища было делом нескольких мгновений (темно, неясный свет, опять темно), а шума он производил не больше, чем лиса на охоте.

За спиной у великана бородач спрятался от выдуваемого порождением тьмы ветра. Он по-прежнему мерз, но легкие перестали болеть от холода. Ворон понимал, что в сердцевине этого ветра Питер не сможет долго выдерживать напор мороза.

Желтый свет погас. Ворон вылетел из-за деревьев, держа двумя руками рогатину, и бесшумно помчался вперед. Серый плащ бился за его спиной, точно крылья. Свет вспыхнул. Он уперся ногами покрепче, взревел и ударил.

Наконечник копья отскочил от ледяных пластин, доспехами прикрывавших громадную округлую спину чудовища, скользнул вверх и погрузился под мышку твари.

Стало темно. Сын гор с громким криком налег на копье всем своим весом и вогнал наконечник до упора.

Без единого звука чудовище грузно и медлительно повернуло куполообразную голову. Ворон разглядел безносый профиль твари. Снова темнота. Затем глазам его предстало лишенное черт лицо. Голова у твари поворачивалась, как у совы.

Темно. Ладони вспыхнули огнем, когда великан ударом дубины выбил копье из рук Ворона. Охотник услышал, как с треском переломилось древко.

Свет. Наконечник копья засел у великана под мышкой. Одна рука свисала вяло и бесполезно, другая поднимала громадную деревянную дубину.

Темно. Ворон шагнул назад, поскользнулся, удержался на кончиках пальцев, колени не успели коснуться земли. Движения его были бесшумны. Удар пока не настиг его.

Свет. Долгое мгновение ничего не выражающие глазные щели взирали сверху вниз на припавшего к заснеженной траве Ворона. Тот в свою очередь уставился на лишенное черт нечеловеческое лицо. Раздалось долгое шипение, великан набирал воздух.

Бородач пошарил пяткой сзади, нашел не скользкий от снега булыжник.

«По-моему, теперь я знаю, как должен чувствовать себя эльф Венди».

Темно. Порыв леденящего ветра из ротовой щели великана пролетел мимо, но подхватил длинные полы плаща, сбив Ворона с ног, и швырнул его через обледенелую дорогу.

Свет. Великан, массивный и безмолвный, как айсберг, поплыл через шоссе к нему с занесенной для удара дубиной. Ворон метнулся к кювету, цепляясь пальцами за лед на дороге.

Темно. Человек свалился в кювет под машиной, где, он надеялся, великан не сможет его достать.

Тишина.

Свет. Опустив дубину, великан застыл посередине дороги и наклонил свою громадную безликую голову, словно прислушивался.

Темно. Ворон ждал в холоде, пока огромные руки перевернут машину или пошарят под колесами, как человек тычет шваброй под диван, чтобы убить юркнувшую туда мышь.

Свет. Великан повернулся и медленно заскользил прочь по дороге. Опять тьма, за ней снова свет. Великан затерялся во мраке, скрытый завесой падающего снега. Но Ворон видел, как медленно и мучительно двигается это создание, и гадал, насколько серьезно ранил чудовище.

Темнота. Мигалки отключились.

Сверху упал луч фонарика.

– Надеюсь, с вами все в порядке.

– В порядке.

– Хорошо. Вам придется помочь мне выбраться. Один костыль я потерял, а подъемник под таким безумным углом не выдвинется.

IV.

Морщась от боли, Ворон поднялся, весь в синяках, но чудесным образом невредимый. Через разбитые стекла машины он разглядел Питера, лежащего на животе с фонариком в одной руке и пистолетом в другой. На запястье той руки, в которой он держал фонарик, висел костыль.

– Спасибо. Спасли мне жизнь. Не забуду. И как раз вовремя.

– Что происходит? Что за странные вещи тут творятся?

– Ну, Большой Беляк столкнул мою машину с дороги руками, когда я врезался в него. Коробку передач сломал. Но внутрь он попасть не мог, разве что я бы его пригласил (полагаю, он счел машину чем-то вроде дома). Но он выбил мне окна и ждал, пока я замерзну.

– Но что это за гигантская тварь?

– Великан.

– О… – Ворон погладил бороду. – Почему копье поразило его, а пули отскакивали?

– Не знаю. Мне думается, копья ему знакомы, а пули – нет. Верил в копья, типа того. И не знаю, почему он ушел, когда уже почти одолел нас. Вы собираетесь мне помочь или будете стоять, отвесив челюсть?

К моменту, когда Ворон извлек Питера из убитой машины, посадил на землю, вытащил кресло, поднял калеку и устроил его в кресле, приближавшаяся к ним через лес точка мерцающего желтого света обрела четкость. Это был человек с огнем в руке.

По мере приближения Ворон разглядел Галена Уэйлока, одетого в джинсы и фланелевую рубашку, с лиловой занавеской, обернутой вокруг плеч наподобие плаща. На бечевке вокруг шеи красовались шесть крохотных металлических дисков, походившие на детали какого-то механизма. В одной руке юноша держал черенок от швабры, в другой – сковороду с горящими промасленными тряпками. От нее и исходил свет. Продвигаясь вперед, Гален каждые несколько секунд взглядывал на огонь, сосредоточенно поджав губы.

Теперь он поднял глаза.

– Отец, Высокий дом подвергается нападению. Мы должны пойти туда. Ты мне позволишь?

По мне, так дом может катиться к чертям!

Гален моргнул.

– Значит, ты отказываешься от своих притязаний на него?

Ворон предостерегающе положил руку на плечо Питеру и начал говорить, но Питер сердито перебил:

– По мне, так пусть этот дом хоть в море прыгает! Я хочу знать, что ты сделал с Эмили!

Ворон негромко сказал ему на ухо:

– Это не Гален! Человек по имени Азраил де Грэй захватил его тело!

– А? Откуда вы знаете? – прошептал Питер в ответ.

– Венди сказала! Ну, знаете, моя безумная жена.

– Этого мне вполне достаточно! – проворчал Питер и потянул из-за пазухи пистолет.

Гален навел на него черенок от швабры.

– Морфей! Сомнус!

Правая рука Питера онемела, он выронил пистолет и зевнул. Он бросил фонарик и поднял левую руку, сложив пальцы колечком, отставив указательный и мизинец. Фонарик ударился об асфальт и выключился. Питер выкрикивал:

– Аполлон! Гиперион! Гелион!

Ворон тем временем, не испугавшись, метнулся вперед через дорогу с поднятыми руками, готовый подставить парню подножку.

Гален бросил сковородку в снег. Свет погас, все сделалось совершенно черным. Следопыт обшарил руками все вокруг, но ничего не нащупал.

Он припал к земле, вслушиваясь. Никто не может ходить по снегу беззвучно, однако он никого не слышал.

Пока Питер подбирал оброненный фонарик и включал его обратно, Гален успел испариться. Питер спросил:

Сколько до восхода солнца?

Ворон понюхал воздух.

– В это время года? Полчаса, может, меньше. А что?

– Его власть слабее всего на рассвете, особенно на заре воскресенья. Он наверняка страшно спешит. Ему надо попасть в дом в течение ближайшего получаса. Думаю, с ним есть еще люди, в смысле, другие человеческие существа. Мы должны добраться туда первыми. Вы хорошо бегаете?

И тогда они помчались по дороге. Ворон несся на предельной скорости, ноги его ходили, как поршни, толкая кресло, колеса гудели, а Питер сидел, подавшись вперед и вытянув перед собой руки: в одной пистолет, в другой фонарик, луч которого мерцал в падающем снегу.

Затем бородач произнес:

– Венди!

И побежал еще быстрее.

ГЛАВА 17. УБИЙСТВО ЕДИНОРОГА.

I.

Венди не сомневалась, что нашла правильную комнату: она казалась безупречно подходящей для гостиной. Здесь стояли большие удобные кресла, низкий стол, диван. Над громадным камином висел щит с изображением крылатого коня над скрещенными ключами. Напротив красовался портрет темноволосого человека с суровым взглядом и резкими чертами лица, держащего на коленях череп. Череп был вроде оленьего, а из середины лба закрученной спиралью выходил единственный рог.

Портрет казался привинченным к стене. Подняв повыше миниатюрную лампу, Венди поискала какой-нибудь скрытый шпингалет или задвижку, но напрасно. Серебряный свет ничего такого не показал.

Венди была озадачена. Она отошла в угол и встала на голову, подол закрыл ей плечи. Когда лицо покраснело, юная женщина приняла нормальное положение, нахмурилась и села, постукивая пальцами по вискам.

– Поняла! – Она резко открыла глаза. – Талисман должен находиться за этой картиной в царстве снов. Чтобы добыть эти штуки, надо заснуть и шагнуть в картину во сне!.. Мне всегда приходят в голову отличные мысли, когда кажется, будто мозги вот-вот выплеснутся через край.

Венди очень устала, но подумала, что огонь оживит комнату. Понадобилось всего несколько минут, чтобы найти вязанку дров, сложенную в странном маленьком чуланчике дальше по коридору вместе с трутницей. Запал был выполнен в виде ухмыляющегося дракона.

Еще через несколько минут она уютно устроилась перед пылающим огнем. Венди завернулась в покрывало из медвежьей шкуры. Густой, теплый и мягкий мех убаюкивал.

Она лежала на диване, глядя на темноглазого человека, и его пугающие глаза, казалось, двигались и мигали в свете камина. Юная женщина перевернулась и положила голову на другой подлокотник, чтобы вместо портрета смотреть на крылатого коня.

Лампа на каминной полке горела словно звезда.

– Интересно, как эта штука выключается? – зевнула она. – Эх, жалко я не взяла из библиотеки ничего почитать. – И после паузы продолжила: – То-то забавно было бы, разыщи меня муж в таком виде. «Жина, чьто ти дэлаишь, спя на работи так? » – «Да ну тебя, Ворон, я талисманы ищу». Хе-хе.

Глаза ее слипались, волосы рассыпались по белой медвежьей шкуре.

– Вот бы Ворон оказался здесь, подоткнул бы одеяло, поцеловал и крепко обнял меня. Он такой сильный! Он может поднять меня одной рукой. И удержать одной рукой, чтоб не убежала. Мой Ворон!

А потом она заснула.

II.

Венди встала и нашла загнутый металлический крюк, на котором картина крепилась к стене, хотя раньше не заметила его в этом месте. Но теперь он торчал на виду, поблескивая в свете камина. Она откинула крюк, и картина распахнулась на петлях, словно дверь.

III.

За ней открылся лес стройных серебристых деревьев с узкими белоснежными листьями – лес прекрасный и бледный, словно вишневая роща в цвету, и благоухающий тонкими ароматами. Прохлада и свежесть наполняли воздух, и каждый вдох рождал восхищение. Яркий, как в полдень, свет не давал теней, все представало глазу чистым и нетронутым. Тем не менее звезды над головой сияли яркими алмазными иглами.

Это был лес, неведомый миру.

И все предметы: деревья, трава, россыпи драгоценных камней – казались верхом совершенства, такими, какими они должны быть по-настоящему, будто их земные тени – не более чем отражения, призванные напоминать человеческим глазам о вещах из горних миров. Так портрет в медальоне призван напоминать человеку о его любви, когда возлюбленный далеко, но обещал вернуться.

Венди не успела углубиться в это царство чистой красоты, как ее счастье обернулось ужасом и страхом. Небо потемнело, словно затянутое облаками, и лепестки чистых белых листьев начали сворачиваться и опадать. Будто листва клена осенью, эти белые листья в полете становились красными, как кровь, и вскоре траву покрыла рубиновая россыпь.

Венди откуда-то знала, что эта осень никогда не сменится весной; что в отличие от земных деревьев, которые умирают и возрождаются каждый год, эти деревья вечной весны перейдут в бесконечную ледяную зиму, чтобы никогда не проснуться снова.

Юная женщина расплакалась, и слезы ее текли так же густо, как падавшие листья.

А листья продолжали сворачиваться и падать, и Венди начала различать среди ближайших деревьев изящное создание, то и дело пропадавшее из виду на фоне белоснежных крон. Его очертания становились тем яснее, чем больше листьев стекало кровью с нагих ветвей.

Создание было изящно, словно лань, и сильнее арабского скакуна. Шкура белела, как снег, грива и хвост казались сотканными из лунного света, а чистый лоб венчал единственный рог, подобный закрученному спиралью узкому клинку.

Все больше листьев умирали у нее за спиной, их белизна покидала мир, и ее жуткая красота становилась все видней, ибо постепенно все четче проступала на фоне углов и теней нагих ветвей и сухих сучьев.

Она шагнула ближе, ее раздвоенные копытца вздымали шелестящие облачка сухих листьев, а те немногие, что еще не утратили своей белизны, медленно кружась, опускались на землю вокруг нее, словно ласковый, теплый и ароматный снег. Внезапный порыв ветра пригнул все древесные кроны, и в метели бледных белых листьев пропало все, кроме склонившей голову царственной фигуры, подходившей все ближе.

Единорог коснулась плеча Венди рогом, словно королева, посвящающая своего пажа в рыцари. Печаль тут же улетучилась, и юную женщину наполнило ощущение тихой радости и нерушимой силы. Ей показалось, что создавший это место, кто бы он ни был, воссоздаст его в прежнем блеске, если пожелает, исцелив и очистив от скверны. И эта сила находится так же близко, как единорог, когда листья были в цвету: незаметная для смертных глаз, хотя и прямо на виду.

Единорог положила голову Венди на колени, и та нежно погладила ласкового зверя. Затем юная женщина хихикнула:

– Что бы сказал Ворон! Точно обиделся бы, узнай он, что ты сочла меня девственницей.

Единорог подняла свою благородную голову, и Венди опечалилась, увидев дрожащие в лавандовых глазах две хрустальные слезы.

– Ой… Что такое? Ну что?.. – Она расстроилась еще сильнее, потому что, утешенная дивным созданием, не могла утешить ее в ответ.

Единорог отступила на шаг, изогнула красивую шею и указала куда-то рогом.

Два дерева, чьи листья уже совсем покраснели, теперь почернели. Стволы их начали разлагаться, пошла ужасная вонь. Между гниющими стволами появился человек, чью фигуру окутывали глубокие сумерки, ибо павшая на лес тень исходила от него. Плечи его укрывал плащ из белого меха зимних лис, а стальной шпиль венчал острие шлема. Под забралом, сделанным из конского черепа, виднелось лицо…

Это был суровый темноглазый человек, которого Венди видела на портрете.

За поясом у него торчал спиральный серебряный рог.

Призрачное сияние окружало рог, словно его сняли с живого существа всего несколько минут назад и он еще не утратил жизненную силу. В одной руке человек держал окровавленный нож. Кровь была темно-красная, почти лиловая, а там, где она капала на землю, даже если капли попадали на сгнившую под следами человека траву, вырастали цветы.

Единорог заговорила, словно ветер зашумел в лесу:

– Почему ты убил моего спутника, единственного в мире, кроме меня, представителя нашего племени? Мы не тронули Адама, когда его изгнали из сада, хотя он заслужил смерти, вкусив предназначенный лишь для нас плод.

Человек ответил:

– Единорогам дано проходить живыми и невредимыми между мирами. Эту способность я намерен даровать человечеству. Я пролил кровь твоего супруга и забрал у него рог, ибо он содержит ключ этой способности.

Единорог наклонила голову. Рог ее сиял, словно звездный свет на снегу.

– Ты хвалишься убийством, но берегись! Престолы, власти и силы небесные сходят на мою защиту. Я уже чувствую, как моя кровь превращается в ихор – мне даровано бессмертие, дабы мой род не угас окончательно, хотя я теперь единственный его представитель. Ты уже лишен своего прежнего имени: птица, что хранит его для тебя, больше никогда не слетит тебе на руку. Я нарекаю тебя заново, и да зовешься ты Азраилом, подобно ангелу смерти.

– Я горжусь этим именем, супруга Белого Оленя! Ибо я стану смертью небесной власти и новым рождением земной жизни!

Но глаза его исполнились глухого ужаса, несмотря на звенящую дерзость его слов.

Единорог отступала, львиный хвост хлестал ее по бокам.

– Если ты посягнешь на скипетр Всевышнего, то получишь его только в виде палки поперек спины. Ибо все твари служат Ему: и те, кто бунтует, и те, кто повинуется.

– На данный момент я удовольствуюсь скипетром, который носите вы, мадам, у себя на лбу.

И он широкими шагами двинулся вперед, обагренный нож дымился, а деревья и цветы чернели, сворачивались и погибали там, куда падала его тень.

Единорог повернулась к нему спиной и оглянулась через плечо.

– Если хочешь сражаться, берегись! Утренняя Звезда, светлейший из князей небесных, что является повелителем ночи, спустился со звездных небес защитить меня.

Между деревьев брызнуло бело-голубое и золотое сияние. Чистые лучи дробились среди ветвей, словно на заре, но становились все ближе, как будто солнце шло по лесу пешком. Грянула музыка. Дальняя сторона леса сделалась слишком яркой для глаз, хотя носитель света еще не показывался.

Он надвигался с грохотом лавины, шелест могучих крыл едва не сбивал с ног. Музыка потонула в реве труб, от которого сотрясались и земля, и небо.

Крик единорога вознесся над всепоглощающим громом, словно набатный колокол:

– Отдай рог, раскайся и спаси себя!

Но Азраил как можно крепче стиснул заткнутый за пояс рог и повернул нож против надвигающегося урагана света.

Единорог обернулась к Венди:

– Садись ко мне на спину, и я верну тебя в надлежащие тебе мир и эпоху, ибо теперешние гораздо раньше твоего времени. Держись крепко! Я быстра и могу обогнать забывчивость, которая в противном случае овладеет тобой. Все это тебе показали неспроста. Готова?

– Ода!

И Венди снилась скорость, скорость, скорость, и она смеялась и визжала от радости.

Обняв руками сильную шею единорога, Венди наклонилась вперед и прошептала ей на ухо, пока под ногами проносились звезды и облака:

– Пожалуйста, пожалуйста, не могла бы ты позволить мне вспомнить, как летать?

И зарылась лицом в благоуханную единорожью гриву.

IV.

Грива менялась у нее под руками, превращаясь в густую мягкость медвежьей шкуры.

Сияющий рог уменьшился и превратился в крохотную лампу на каминной полке. Венди снова благополучно возлежала на диване, а слабый огонь распространял красноватое тепло по затемненной комнате, но ощущение полета пронизывало все тело.

Венди встала и обнаружила загнутый металлический крюк, которым картина крепилась к стене, хотя раньше уже искала в этом месте. Но вот он здесь, поблескивает в свете камина. Из любопытства она взяла миниатюрную лампу-звездочку и поднесла ее поближе: крюк, казалось, начал терять четкость и ускользать от взора.

Поставив лампу обратно, она откинула крюк, и картина распахнулась на петлях, будто дверь.

V.

Внутри обнаружился небольшой шкафчик. На бархатной подушке покоился закрученный спиралью рог из слоновой кости, на конце его блестела крохотная серебряная точка.

Венди припомнила слова Галена:

– Форма серебряного ключа была придана рогу единорога Уайзкрафтом Каделлином. Он дал нам ключ. Ключ может открывать врата.

Она протянула руку и взяла его. Пальцы слегка покалывало.

– Ладно. Самый могущественный волшебный предмет на свете я добыла. И что мне теперь с ним делать?

В окнах послышался шум. Она обернулась и увидела множество заглядывающих внутрь глаз. Снаружи собралась толпа. Там стояли матросы в шапочках с помпонами, тельняшках и шейных платках, но глаза их были совершенно черные, словно у зверей. У припавших к оконным рамам существ в длинных черных мундирах с начищенными пуговицами и треуголках лица лоснились черным мехом и трепетали длинные кошачьи усы.

Один окликнул ее:

– Эвоэ, красавица. Можно нам войти? – И улыбнулся, показав белые и кровожадно острые зубы.

Венди взвизгнула:

– Нет! Оставайтесь там! – и с такой горячностью задернула портьеры, что ее развернуло лицом к комнате.

На дальней стене суровое темное лицо на портрете повернулось и посмотрело на нее:

– Отдай мне Клаваргент, – произнесли нарисованные губы.

VI.

Она наставила на него рог.

– Оставайся на месте! – крикнула она.

Портрет тут же стал неподвижным – просто картина на стене. Но голова у изображенного на нем человека осталась наклоненной под иным углом, нежели в течение предыдущих столетий.

Это зрелище испугало ее. Голос из-за занавесок негромко позвал:

– Ну же, красавица, ты ведь не возражаешь, если мы войдем? Мы покажем тебе замечательные фокусы!

Она схватила серебряную лампу и бросилась вон из комнаты, шлепая босыми ногами по каменному полу.

Венди бежала куда глаза глядят. Она взлетела по лестнице. Широкий балкон выходил в сад: там одетый в плащ из пепла великан с волосами и бородой цвета дыма перешагивал через деревья. На лицо его страшно было смотреть: зубы стиснуты, глаза пылают, глубокие морщины гнева избороздили щеки. Оно дышало такой злобой и гневом, словно никогда не знало покоя. Как только Венди выглянула, гигант вытащил из-за пояса два факела, уставился на них, и его огненный взгляд запалил оба ярким пламенем.

Она побежала по коридору. Здесь висело множество картин с охотничьими сценами. Юная женщина наставила рог единорога на сфинкса, припавшего к земле под сенью миртового дерева.

– Где страна золота, в которой хранятся талисманы? – потребовала она.

Изображение повернулось к ней: завораживающий взгляд, загадочная улыбка.

– Ты знаешь, где она лежит, и тысячу раз видела вход в нее.

– Спасибо! Возвращайся в сон! Венди побежала.

Детский стишок вертелся у нее в голове: «Пять ворон принесут серебра кусочек, шесть ворон принесут золота горшочек… » Она высматривала коридор с воронами.

В окна по правую руку рвался свет факелов. Там закованные в латы рыцари проезжали на гниющих конях через бухту, с мечей у них капали кровь и гной, а долетавший запах напомнил Венди больницу.

Один из рыцарей закричал, призывая ее смирить эгоизм и гордость и не пытаться в одиночку обороняться от них. Она не ответила, но побежала быстрее.

Прямо перед ней оказалось открытое окно, оттуда ухмылялась усатая тюленья морда. Скаля острые зубы, зверь сделал непристойный жест перепончатой лапой.

– Сюда, моя красотка!

Венди взвизгнула и метнулась в другую сторону, зовя Ворона.

И неожиданно выскочила на балкон, выходящий на крышу.

Балкон тянулся вдоль всего южного крыла. Сквозь открытую дверь на другом его конце виднелись гобелены и вороны нужного коридора. Но путь туда лежал по галерее, где от шевелящейся внизу во дворе армии ее не отделяло даже окно – ничего, кроме ряда столбов, поддерживающих край крыши.

Облаченная в сутану титаническая громадина, гораздо больше огненного великана, неоглядная, словно космос, перешагнула через здание во двор. Женское лицо чудовища было выковано из железа. В руках она держала бич, свитый из кандалов и цепей. За ней, вброд по морю, двигалась другая огромная тень в капюшоне, несущая лампу с заключенными в ней маленькими огоньками (похожими на тот, что она видела некогда в руке у Галена) и огромный серп.

Сделав еще шаг, жуткая фигура оказалась уже на другой стороне дома.

Венди спрятала лампу в карман и осторожно, крадучись, двинулась по балкону. Она затаила дыхание и шла на цыпочках, шаг, еще…

– Хой, парни, она там!

Мгновенно поднялся страшный гвалт, крики, вопли и смех. Венди сорвалась на бег, выкрикивая имя Ворона. Она недоумевала, почему никто из чудовищ во дворе не стреляет в нее, хотя у некоторых рыцарей были луки, а тюлени, одетые пиратами, имели при себе кремневые пистолеты и мушкеты.

Она миновала уже половину галереи, когда визг и хохот резко стихли. Венди хотела поднажать, но бежать по холодным каменным плитам в одних носках больно, к тому же она начала выдыхаться.

В наступивший тишине послышалось негромкое жалобное ржание.

Волшебник, облаченный в тело Галена, бесшумно спускался с неба верхом на крылатой лошадке. Он приземлился на крышу, куда выходил балкон, почти прямо между беглянкой и ее целью. В руке вместо посоха он держал черенок от швабры, занавеска цвета королевского пурпура окутывала его плечи. Шею охватывала цепочка с амулетами силы.

Венди резко затормозила, глаза у нее округлились.

Чародей спешился. С сон-лошадкой явно обошлись жестоко: черные вожжи туго охватывали морду, бока покрывали кровоточащие отметины от шпор и хлыста. Лошадка подняла на нее печальные глаза того же лавандового цвета, что и у единорога.

Внезапная ярость и жалость к животному придали Венди мужества.

Она выпрямилась, вытащила из кармана лампу и, держа рог единорога будто меч, пошла на волшебника, хотя ноги у нее дрожали.

Тот же голос, что говорил с портрета, теперь раздался из уст Галена. Его пылающий взгляд излучал такую пронзительную притягательность, что Венди недоумевала, как можно было хоть на миг обмануться и принять его за Галена.

– Юница, то, что ты держишь в руке, – мое. Ты сомневаешься в моем праве?

Подойдя ближе, Венди разглядела, что узурпатор стоит не на самом балконе, а на крыше рядом с ним. Чтобы добраться до двери, придется пройти мимо него, но дорогу он не загораживает.

– У тебя нет никаких прав! – ответила она. – Сгинь!

– Ты хотя бы не возражаешь, если мы обсудим этот вопрос? Ты наверняка хочешь знать, где находится твой молодой муж? – И он шагнул было между столбов.

– Нет! – крикнула она. – Нам нечего обсуждать! Я не хочу с тобой разговаривать!

Он небрежно убрал ногу, но Венди видела, как она у него дернулась, словно он обо что-то стукнулся, и рассмеялась.

И она подошла к нему так близко, что он мог бы протянуть руку и коснуться ее, но не сделал этого. Поначалу она ступала неуверенно, затем ее шаги сделались более твердыми, и она храбро прошла мимо него.

Теперь чародей двинулся вдоль по крыше, на расстоянии вытянутой руки от противницы, приноравливаясь к ее шагам. Он по-прежнему не прикасался к ней, хотя, казалось, ничто ему не мешало.

– Я принес тебе дар…

– Он мне не нужен!

– Ты вошла в мой дом без разрешения…

– Неправда! Он больше не твой!

– Я уйду, юная барышня, если вы извинитесь хотя бы за…

Она повернулась к нему с пылающими глазами и выпалила:

– Птица, которая хранит твое имя, больше не слетит к тебе на руку, когда ты позовешь!

Лицо его исказилось от ужаса и горя, и он отшатнулся, уронив швабру, одну руку прижав к животу, а другой закрывая лицо.

Венди побежала к двери, но сухое рыдание за спиной долетало до ее слуха. У двери она обернулась.

Азраил стоял всего в нескольких футах от нее, снова выпрямившись. Холодная гордость задушила уязвившее его минутное раскаяние. Он крикнул безжалостно и повелительно:

– Все, что я сделал, я сделал для блага человечества! Я бросаю вызов богам и проклинаю их! Их духи и ангелы станут рабами людей, как мы некогда были их рабами!

Венди крикнула в ответ:

– Я знаю таких, как ты! Спорим, ты делал это исключительно ради себя!

– Пари! Я принимаю его. Я заберу выигрыш в то время и таким образом, каким сам выберу, и мир будет свидетелем.

И он шагнул на балкон, протянув одну руку к Венди, а другой касаясь своего ожерелья.

Лошадка у него за спиной произнесла женским голосом:

– Запрети ему переступать порог.

И Венди запрыгнула спиной вперед в открытую дверь.

– Я объявляю балкон находящимся за пределами дома! Ты не можешь переступить этот порог, равно как и войти через любое другое окно, или дверь, или трубу, или отверстие в доме!

– Призови духов мира в свидетели, – подсказала лошадка.

Азраил сгреб ожерелье.

– Эвриаль, повелеваю древними именами, которые связывают тебя, умолкни.

– Духи мира, – произнесла Венди, – будьте свидетелями: тот, кого единорог назвала Азраилом, не может ни войти в этот дом, ни передать что-либо! Ни в какое время, никакими средствами!

– От чьего имени ты говоришь? – потребовал ответа Азраил и шагнул к двери, но не вошел внутрь.

У него за спиной лошадка отчаянно замотала головой.

– Я не обязана отвечать тебе! – крикнула Венди и топнула ногой.

Жестокая улыбка осветила лицо де Грэя.

– Может, и нет. Но у меня имеются слуги из явного мира, люди, не связанные законами магии. И в данный момент они идут на приступ. Слушай.

Где-то далеко внизу слышалось, как обутые в ботинки ноги пинками отворяют дверь, и до них долетали крики:

– Откройте! ФБР! Все арестованы! Рассредоточиться! Оцепить территорию! Преступники вооружены и опасны, поэтому стрелять без предупреждения!

Второй голос, более далекий, но все же отчетливый:

– Следуйте за ними. Добудем вещи, получим деньги. Пусть полицейские идут первыми и полягут. Мы как раз тут, чтобы порезвиться. Убивайте мужчин, насилуйте женщин.

Из другой части дома донесся звон разбитого стекла. Странные голоса, бессвязные и пьяные, затянули песню, и вместе с ними еще один голос закричал:

– Вперед, дети, ибо темный мессия повелевает! Аллилуйя!

Дом полнился эхом криков.

– Я охраню тебя от них. И благополучно разыщу и верну тебе твоего отсутствующего мужа, – произнес Азраил, сверкнув глазами, и протянул руку. – Отдай же мне серебряный ключ.

– Никогда! – крикнула она и помчалась прочь по коридору.

ГЛАВА 18. БИТВА ПРИ ВЫСОКОМ ДОМЕ.

I.

Темнота по-прежнему не отступала, хотя розовые облака предвещали зарю. Ворон и Питер остановились на главной аллее, ведущей к дому. Ряды деревьев по обе стороны от них перешептывались на ночном ветру. В отдалении просматривался Высокий дом.

Вокруг здания плясали огни – кто-то поджег беседки. Клубящийся черный дым несся вверх от садовых стен, пляска пламени подбиралась к южному крылу.

Здесь трава была чиста, словно снег шел только рядом с морозным великаном. Следопыт припал к траве, держа в руках фонарик Питера. Он сделал стойку.

– Три группы людей направляются сюда. Первая группа – в ботинках, перемещается строевым шагом; вторая – в дорогих кроссовках, идут медленно и развязно, как напуганные люди, которые стараются выглядеть внушительно; третья группа – мужчины и женщины в длинных одеяниях, волочащихся по земле, а на их вожаке домашние тапочки. Он старше, у него больные ноги. Третья группа идет медленно, в колонну по одному. Некоторые покачиваются на ходу.

Теперь Ворон указывал:

– Третья группа идет к северному крылу, вон туда. Двадцать мужчин, пять женщин. Вторая группа идет к южному крылу – туда. Десять мужчин. Первая группа идет прямо по этой дороге. Тридцать пять мужчин, двое несут тяжелый груз. Будь посветлее, я бы сказал тебе больше.

– Боже, мне бы такого, как ты, когда я ходил в дозор.

– Вот еще группа отделяется от основного отряда. Шестеро уходят, семеро возвращаются. Вновь пришедший молод, носит кроссовки, одет либо в рясу, либо в плащ, который волочится по земле, ходит с палкой. Но ступает он, я бы сказал, величественно. Он главный. Азраил.

– Если они оставили патрули по периметру, прямо войти в дом нам не удастся, – рассудил Питер. – Но мы имеем дело со смешанным командованием, вероятно, без радиосвязи между подразделениями, а атакуют они укрепленную позицию.

– Ваш дом укреплен?

– Нет. Но если они умные, то станут действовать, как если бы он был укреплен. Это значит, что их внимание будет направлено вперед: они попытаются остановить людей, выходящих из дому, а не входящих. Если со связью у них плохо, их фронты могут перекрывать друг друга и иметь бреши. Нам надо найти одну из таких брешей. Следовало бы попробовать место между северным и восточным крылом, так называемый покой Срединного Сна. Там есть вход, но это не главная дверь, где, полагаю, враг сосредоточит огневую мощь.

– Однако вы забываете, что Азраил или Гален знает дом не хуже вас.

Справа, к югу от дома, между ними и распространяющимся пламенем, возник силуэт: медленно надвигалось нечто громадное с факелами в обеих руках.

Ворон притушил свет.

Питер выхватил пистолет и выругался.

– Я не могу достать их, не выдав нашей позиции. – Он махнул в сторону кустов высотой по грудь. – Давай туда. Если у тебя хватит силы протащить меня через кусты, сделай это немедленно. В противном случае оставь меня, и я проберусь в дом самостоятельно.

– Ха! Уж в силе-то у меня нет недостатка!

Сын гор поднял инвалидное кресло вместе с Питером и пошел через кусты.

Он толкал кресло по лужайке, но не мог двигаться очень быстро, потому что колеса путались в высокой траве.

Питер сказал:

– Оставь меня. Я тебя задерживаю.

При этих словах Ворон расслышал легкую дрожь в его голосе, словно это было самое трудное и душераздирающее признание в жизни старого воина.

– Я… – начал было Ворон.

И тут из дома донесся вопль – голос его жены, выкликающей его имя.

– Извини, Питер! – И он умчался прочь.

– Черт тебя подери! Пистолет возьми! – выкрикнул калека.

И тут же зажал себе рот ладонью.

Перебегая лужайку к северу от дома, Ворон издавал не больше шума, чем лист, несомый ветром по траве. Он перепрыгнул низкую стену – плащ развевался за его спиной – и приземлился в саду за ней, пропав из глаз Питера.

В тени рядом с Питером произошло какое-то движение, в кустах позади зашелестело. Но напарник исчез вместе с фонариком, и он не видел, что надвигается.

II.

В саду около ворот Ворон наткнулся на следы шести человек, шедших в одном направлении, и семерых – в другом. Здесь Азраил встретился с вожаками трех групп.

Ворон рискнул включить на секунду свет и увидел смятые окровавленные листья. Странно. Здесь были дополнительные следы, которые сходились с первыми: существа с когтистыми перепончатыми лапами или в тупоносых, не по размеру туфлях. По тому, как распределялся вес на отпечатках стоп, Ворон понял, что, чьи бы ноги ни втиснулись в эти туфли, людям они не принадлежали. Эти твари напали исподтишка на людей Азраила, подкараулив их в роще за кустами рододендрона.

Здесь также были крохотные следы, как будто посреди грунтовой дорожки побывал олень. Следы возникали вдруг, словно олень явился из ниоткуда. Ворон снова посмотрел и нашел на земле маленькие пятнышки темно-лиловой крови. Больше не было никаких следов оленя, ни в ту, ни в другую сторону. След Азраила вел прочь от места, где появился олень, но не к нему. Очередная загадка.

Охотник притушил свет, прополз вперед и раздвинул кусты.

Он увидел черную узкую тень, облаченную в кости мертвецов, воняющую могильной землей, увенчанную отсеченными кистями рук. Стоя к Ворону спиной, Кощей склонился над окровавленными освежеванными трупами шести человек, распростертыми на траве в лужах свежей крови.

Вены и мышцы людей выделялись на их ободранной плоти, и кровь скапливалась между костями и органами. Трупы застыли в позах агонии и ужаса.

В руке у Кощея светились огоньки, напоминающие мерцание огненных бабочек. Они да еще булавочные головки его глаз составляли единственное освещение жуткой сцены. Когда некромант поворачивал голову, Ворон со своего места различал двойные кружки бледного призрачного света, ласкающие тела.

Длинным когтем Кощей рассек ногу мертвеца, вытащил берцовую кость и принялся прилаживать ее к своей кирасе. Затем нагнулся и начал разрезать грудину покойника длинными плавными ударами ногтей.

– Холодно! Всегда так холодно… – бормотал про себя мрачный шипящий голос. – Зачем им тепло внутри мозговых костей? Почему это тепло никогда не передается мне? Мне нужно больше костей. Больше костей. Кости маленькой девочки Венди богаты теплом и радостью… Мне нужно их живое тепло, чтобы одеть меня в моем бесконечном, глубоком холоде…

Из-за невысоких деревьев напротив послышался другой голос:

– Ар! Ты, шакал! Ни один плащ не согреет тебя, когда твои кости – лед.

На поляну вышло человекоподобное существо с кровавым грузом на плечах. Оно было одето в старинный военно-морской мундир великолепного покроя с двойными рядами блестящих пуговиц, взбегающих по широкой груди, и скрещенными двойными поясами, на которых висели абордажная сабля и кремневый пистолет. Поверх напудренного парика красовалась адмиральская шляпа с гребнем из перьев по изгибу. Из-под нее выглядывало покрытое черной шерстью усатое лицо, мерцали влажные звериные глаза, белели острые зубы.

Тюлень сбросил свою ношу, и труп тюлененка покатился по земле.

– Тюлений царь Мананнан здесь, в том или ином обличье. Больше никому из нашего племени не дозволено убивать сородичей. Это точно он! Посмотри на отметины зубов на шее.

– Что мне в этом, похититель облика? Тюленид пнул Кощея, и призрачная тварь упала, клацнув костями, чтобы вскочить на четвереньки, словно чудовищный паук или угловатое пятно мрака.

– Хой! Ха-ха! – воскликнул лже-адмирал. – Возможно, наш добрый Мананнан не хочет, чтобы мы узнали о его присутствии здесь, гробокопатель. Ты грабишь тут тело моего друга, но где улика? Все невиновны, если нет надежных улик, – таков наш закон. По-моему, Мананнану это понравилось бы.

– Убийца Белого Оленя сказал, что Мананнан не должен участвовать в этой битве.

– Гарн! Он? Он пока лишь преодолел барьеры, а один из наших уже внутри, как я слышал. Ха-хар! У него в кармане – капля крови Северной Звезды, а он не в состоянии даже заклятие через порог бросить, если те, что внутри, не попросят его об этом.

– Барьеры всего лишь первая из трех защит Эвернесса, шкуродер.

– Заткни пасть, гробокопатель, трупоед! Те, внутри, еще не произнесли ни одного слова силы, а их там, я слышал, немного – кроме хорошенькой цыпочки, которую хочет тюлений царь. Они не знают, как пробудить молнию или заставить камни проснуться и танцевать! Они все забыли! Ха! Мы, народ сэлки, одолеем эти барьеры, вот увидишь, и станем пировать в главном зале, пока чародей скребется в окна, умоляя о приглашении! Ха-хар! Мы приготовим свой пир на кострах из волшебных книг! Сожжем книги и все записи о нас: не станет ни прошлого, ни преступлений, как только воспоминания о них исчезнут.

Очередной всплеск лающего смеха. Затем тюленид прислушался:

– Харк! Не девичий ли это визг? Ручаюсь, там тюлений царь. Он не из тех, кто нежен в любовных играх, и может покусать девку, прежде чем взять ее, ха-ха!

Ворон снова услышал голос Венди, высокий и испуганный, выкликающий его имя. У него не было оружия, и он не знал, как попасть в дом из этой части сада. Ему нужен был Питер, чтобы показывать дорогу.

Бесшумный, подобно мимолетной тени, сын гор отполз, скользнул обратно через стену и с разрывающимся от страха и ярости сердцем бросился туда, где оставил Питера.

Там никого не было.

III.

Следы колес не скроешь. Ворон нагнулся к траве, рискнул мигнуть фонариком и побежал.

Он вернулся к главной аллее, куда ноги в ботинках оттащили кресло, выключил свет и пошел вперед. Затем проскользнул на четвереньках сквозь живую изгородь рядом с парадными дверями западного крыла и затаился. Здесь охраняла двери группа из четырех человек в шлемах, в громоздких бронежилетах, вооруженная автоматическими винтовками. У одного был фонарь.

Ворон опустил голову и подполз поближе. Слышал он хорошо, но листья загораживали обзор.

Изнутри доносился топот обутых в тяжелые ботинки ног, треск разбиваемого дерева и звон стекла, хриплые выкрики.

Питер был здесь и ругался.

– Какая еще Федеральная военная полиция? Нет такой штуки… Ага… Ладно, где ваш ордер?.. Ах, у вас нет ордера? Да? За что арестован?.. Он не был спрятан, я, черт подери, держал его в руке! Кроме того, с каких пор это государственное преступление?.. Я скажу, что поговорю с вашим начальством! И с моим конгрессменом, а то и с вашим хозяином! Ладно! Ваши имена!.. Я гражданин США и задаю законный вопрос! Откуда я знаю, что вы не просто переодетые хулиганы, если вы не показали мне какое-нибудь чертово удостоверение личности!

Затем Ворон различил, как старый вояка вполголоса произнес:

– Морфей! Духи мира, будьте свидетелями, они сдали мне свои имена! Выруби их!

И когда Ворон поднялся, он увидел Питера, нагнувшегося с кресла и забирающего винтовки из рук людей, без сознания храпящих на земле вокруг него.

IV.

Ворон видел распростертые на земле четыре посапывающие фигуры. Теперь он разглядел тяжелую черную униформу для уличных боев с полосами кевлара на груди и спине. На вооружении у них имелись М-16. Шлемы были голубые. Буквы на спине курток складывались в аббревиатуру СВОР. Ни бейджей, ни нашивок с именами, ни шевронов, ни каких-либо иных опознавательных знаков. Странное дело, из нагрудных карманов курток у всех солдат торчали пожухлые коричневые листья, а у одного на шее красовался целый венок.

– Что это за люди? – спросил бородач. – Спецподразделение полиции для разгона демонстраций? Солдаты?

– Нет. Психи какие-то переодетые. Это Америка. Солдаты не арестовывают гражданских на территории США. Смотри, здесь, сразу под ключицей, где рубашка не закрывает. Видишь?

– Ожог?

– Ведовское клеймо. Кое-что из той чертовщины, которую давным-давно вдолбил мне мой папаша. Для каждого типа клейм существует собственный маленький стишок. Как бы то ни было, это знак из тех, что ставятся, когда человек присягает чародею.

– То есть? Что это значит, а?

– Это значит, что они пошли добровольцами. Подписали договор кровью. На. Знаешь, как такими пользоваться?

– Нет, но я знаю пистолеты. Питер бросил ему пистолет.

– Лови! И сними с того парня ожерелье из листьев – это, должно быть, некая разновидность магического ОДВ.

Ворон понюхал.

– Я знаю этот запах. Как вы это назвали? О-дэ-вэ? Это же табак.

– Определитель «друг-враг». Как пароль. Лист табака снимает заклятие.

Ворон втащил Питерово кресло по ступеням и через разбитые двери внутрь. Поставив его на пол, он снова взялся за ручки, и они помчались, гремя колесами, через огромный холл, украшенный мечами и копьями.

– Питер! Вы знаете, как пробудить три защиты Эвернесса, да?

– Черт, нет. Одна для земли, одна для воздуха, одна для огня. Это все, что я помню. Думаю, воздушная – это магия, которая удерживает тех образин снаружи.

Они попали в зал, из которого выходило множество дверей и коридоров. Некоторые коридоры оказались декоративными – неглубокими иллюзиями, утопленными в стену всего на несколько дюймов. Света не хватало – до восхода еще оставалось минут пятнадцать – двадцать.

– Куда?

– Глянь наверх! Следуй любому морскому мотиву: чайки, корабли, и всякое такое. Он приведет нас в восточное крыло.

– Чудовища не попадут внутрь, пока барьеры не рухнут.

– Проклятые чудища меня не волнуют. Меня беспокоит эта ложная пехота. Может, они и самозванцы, но некоторая выучка у них имеется, они передвигаются и прикрывают друг друга, словно…

Грохот орудийного выстрела раскатился по дому. Ворон припустил быстрее, толкая перед собой кресло. Питер приговаривал:

– Черт! Это же тридцать шестой калибр! У пехоты такого не было; значит, другая группа. Тяжелый снаряд прошьет эти стены, как нечего делать!

Он по очереди снял с предохранителей отобранные у солдат автоматические винтовки и взял по одной в каждую руку. Третья лежала у него поперек колен, запасные магазины он рассовал по карманам рубашки.

Они добрались до лестницы, ведущей вверх мимо окон на площадке к следующей двери.

– Не останавливайся! – прокричал Питер.

– Держитесь за кресло! Я вас отнесу наверх!

– Ты не сможешь! Вместе с креслом я вешу тонну!

– Смотрите!

Ворон опустился на колени, отклонился назад, взялся за подлокотники кресла, наклонился вперед и встал. Лицо у него потемнело от напряжения, глаза сверкали, зубы казались проблеском молнии во мраке бороды.

– Не уверен… О черт! Черт! Голову береги! Сын гор повернулся и побежал вверх по ступеням огромными тяжелыми шагами, неся Питера на спине.

Внезапно сверху донесся рокот, и лучи факельного света снаружи заиграли на стенах.

Питер крикнул:

– Что-то в окне за нами! Осторожно!

Но Ворон не замедлил своего бега. Грохот выстрелов в футе над ухом оглушал его, а от отдачи кресло на плечах брыкалось и подпрыгивало. Питер отстреливался короткими, сдержанными очередями. Стекло разлеталось, факелы погасли, снаружи раздавались вопли.

Отдача бросила Ворона вперед, он споткнулся на последних двух ступеньках. Кресло вырвалось у него из рук, перелетело через голову, но осталось в вертикальном положении и, прокатившись по площадке, врезалось в перила балкона.

Бородач отклеил лицо от пола.

– С вами все в порядке?

Питер, держа дымящуюся винтовку в одной руке, другой развернул колеса и выехал с разбитого балкона.

– Великолепно, приятель.

– Что за чертовщина там приключилась?

Сорванные балконные рамы внизу сверкали осколками стекла. Что бы там ни находилось, теперь оно исчезло.

– Тебе лучше не знать.

– А сейчас куда?

Перед ними лежал коридор. Слева три стеклянные двери открывались в музыкальную галерею, выходящую на громадный покой с вырезанными на стропилах звездами и лунами. Из окон первого этажа сюда проникал свет пламени, крики и вопли невидимой огромной толпы.

Свет освещал две статуи возле кровати.

– О, черт!

– Что не так, Питер?

– Кто-то завязал статуям глаза!

– Это сделал маленький эльф. Плохо?

– Это святой Георгий и, как ее, красная королева войны. Это часть защиты дома. Погоди! Вернись!

Но Ворон уже миновал двери и красивой дугой перелетал через край балкона, дабы оказаться этажом ниже. Он приземлился с кошачьей легкостью, только темный плащ громко хлопал за спиной, и метнулся через зал к статуям. В памяти у него звенели слова: «Ужас моего меча сможет отогнать ночных чудищ, если будет на то воля Божья, пока святой Георгий и Мален, красная королева войны, присматривают за мной».

Ворон сорвал повязки с глаз первой статуи, шепотом приговаривая:

– Ты снова можешь видеть, святой Георгий! Присмотри за ним еще разок!

Спящая на постели фигура, невидимая в темных тенях факелов, застонала и пошевелилась.

Ворон снова услышал крик Венди, почти прямо над головой:

– Том! Нет! Вернись!

Голос Питера с балкона на другом конце зала:

– Плохо дело.

И он услышал щелканье взводимого затвора.

Ворон обернулся.

Снаружи, прямо перед ним, через широкие окна он узрел сцену из кошмара. Толпа чудовищ и злых тварей скакала, размахивая факелами: тюлениды и суровые рыцари с мечами, с которых капала кровь, великаны и другие. Вниз с балкона по веревке спускался маленький эльф, ухватив спящее тело Лемюэля Уэйлока за воротник ночной сорочки и каким-то невозможным образом удерживая крохотной ручкой его полный вес.

Сверху и сзади Ворон услышал утробные человеческие голоса:

– Эй, смотрите! Старый хрен с ружьем! В расход его!

Ворон обернулся вовремя, чтобы посмотреть на Питера в раме балконных дверей, с винтовками в обеих руках, поливающего очередями какую-то невидимую для Ворона цель в коридоре справа от него. Оглушительный грохот выстрелов перекрыли вопли. Отдача отбросила кресло Питера назад и влево, и бородач слышал ужасный грохот падающего по ступеням инвалидного кресла вместе с хозяином.

Раздавшийся откуда-то снаружи голос Азраила де Грэя прогремел по всей округе:

– Духи мира! Лемюэль Уэйлок не спал эту ночь в назначенном месте! Его притязания на пост стража недействительны! Питер Уэйлок отказался от своих притязаний! Я, Гален Уэйлок, теперь заявляю права на все права, силы и привилегии стража! Я объявляю себя стражем Эвернесса!

Пропела труба.

Венди кричала сверху, но Ворон не мог расслышать слова.

Питер! Вы живы? – окликнул он товарища.

Голос Азраила продолжал:

– Мой первый приказ: барьеры должны пропустить идущих за мной!

Дверь распахнулась, и стадо чудовищ, размахивая факелами и выкрикивая страшные ругательства, испуская боевые кличи и возглашая гимны тьме, хлынуло в зал, где находился Ворон.

ГЛАВА 19. ВОИН СВЕТА.

I.

Когда толпа хлынула в разбитые двери, Ворон выхватил пистолет, который дал ему Питер. Красивые рыцари с печальными лицами, с истекающими кровью смрадными мечами входили строем, за ними следовали хихикающие, распевающие песни моряки со звериными лицами. Великан с безумным от ярости лицом встал на колени и просунул в комнату руку, круша окна и стены. От его факела огонь перекинулся на крышу.

Сын гор не мог заставить себя стрелять в людей, но вскинул пистолет и выстрелил в великана. Пули не оказали никакого действия.

Человек на кровати пошевелился, застонал и сел. В свете факела и пожирающего крышу пламени Ворон увидел доктора, по-прежнему облаченного в сияющие доспехи. Правая нога по колено отсутствовала, и кровоточащий обрубок был кое-как перебинтован шарфом. Обожженное лицо покрывали волдыри, глаза вытекли. Доспехи по всей левой стороне были покорежены, тело кровоточило с той стороны от плеча до стопы, а плоть вокруг раны распадалась сухими, мертвенно-бледными полосами, словно у прокаженного.

Ворон испуганно сглотнул, когда раненый доктор встал на ноги. Голос его прогремел по всему дому – сильный, ясный и властный:

– Порождения тьмы! Бегите или погибните! Ибо вы не смеете противостоять Ланселоту Дю Лаку, непобедимому воину Света!

И он со звоном выхватил меч из ножен.

Клинок испускал мягкое золотое сияние. Оно коснулось Ворона приятным теплом, словно солнце в весенний день. Однако рыцари и сэлки закрывали глаза и лица, вереща, словно их ослепили, и как безумные разбегались во все стороны.

Ланселот спрыгнул на одной ноге с кровати, приземлился на колени и взмахнул мечом, зажимая свою огромную рану левой рукой. Кровь хлынула у него между пальцами, когда он выпрямился. Он наклонил голову, прислушиваясь, и замахал мечом вокруг себя с недоступной зрению скоростью. Трое из убегающих чудищ упали и больше не поднялись.

Факел размером с дерево опустился, чтобы расплющить его. Ланселот парировал удар и откатился, снова приземлившись на колени, ударил через плечо, и еще двое убегающих тварей упали замертво. Великан с пронзенным запястьем, вопя, отдернул свою могучую руку, и комната погрузилась в темноту.

– Доктор! Это я, Ворон!

– Помоги мне подняться, добрый человек.

– Как вы можете так сражаться?

– Репутация, дорогой коллега. Вы слышали легенды, что меня нельзя победить в бою? Видите ли, легендарные существа обязаны твердо придерживаться легенд.

Твари бежали. Некоторые удрали через двери во внутренние части дома, другие метнулись обратно наружу. Натиск рвущихся к спасению чудовищ был столь велик, что огненного великана оттеснили от дверей и дальше, почти к самой дамбе.

Поэтому, когда Ворон подпер правым плечом Ланселота, помогая тому выбраться во двор, ни одной темной твари не оказалось под посапывающим телом Лемюэля Уэйлока, раскачивающимся на веревке, за которую цеплялся Том О'Лампкин.

Бородач бросился вперед, волоча за собой Ланселота, и поймал старика за ноги, как раз когда Том, напуганный и ослепленный мечом легендарного рыцаря, отпустил тело и юркнул по веревке обратно наверх. Ворон, потеряв равновесие от неожиданно навалившегося веса и отчаянно пытаясь предотвратить падение дедушки на каменные плиты пола, рухнул наземь так, чтобы старик упал на него сверху.

Ланселот пошатнулся, но устоял. В этот момент мужчины и женщины в лиловых сутанах, вооруженные охотничьими карабинами и обрезами, выбежали из-за угла с криками:

– Азраил! Азраил! Темный мессия грядет!

Поскольку Ворон лежал, его не застрелили, когда люди в сутанах выкрикнули: «Смерть неверному! » – и открыли огонь по Ланселоту. Обстрел, похоже, не оказывал на Дю Лака никакого действия: пули даже не касались его. Он, улыбаясь, размахивал мечом в воздухе, словно парировал удары, и сектанты смешались. Одна женщина бросила пистолет и побежала прочь.

Рыцарь на гниющем коне перепрыгнул через низкую стенку, отделяющую эту часть двора от фонтана с зодиакальными статуями. Его шлем венчали три плюмажа, а на щите красовалось обезображенное проказой лицо.

– Изменник! – выкрикнул он. – Неверный развратник и ложный друг своего господина! Повернись и сразись со мною снова! Мой меч Разложение уже пил твою кровь, теперь он выпьет твою жизнь!

Он спешился и выхватил меч. С клинка стекали кровь и слизь.

– Повернись и сразись со мной!

– Беги! – подал голос с земли Ворон.

Ланселот повернулся к злому рыцарю.

– Ах нет, мой добрый друг, – негромко ответил он. – Видите ли, чтобы легенды вас защищали, приходится по ним жить.

Лицо его, почерневшее, безглазое и покрытое шрамами, все равно казалось юным, когда он улыбался.

Двое рыцарей обменялись быстрыми ударами, и, хотя Ланселот не мог ни нападать, ни отступать, ни видеть, его мастерства и храбрости хватало, чтобы сдерживать злого рыцаря. Отравленный меч проказы пару раз оцарапал доспехи Ланселота, оставив следы вонючей крови, но не пробил их.

Ворон, лежа на спине, видел, что на крыше южного крыла появился Азраил – быстрый, словно падучая звезда, верхом на крылатом скакуне. Широкие крылья коня испускали свет.

В окне наверху показалась Венди и, перегнувшись через плечо самурайского доспеха, крикнула:

– Ворон! Где ты был? Берегись! Азраил идет!

В руке она держала белую витую палку с посеребренным концом.

Азраил хлестнул скакуна черенком от швабры, отчего на боках у животного появились новые синяки. Стройная лошадка сложила крылья и нырнула к Венди.

Азраил смотрел только на витой рог.

Он подлетел к окну, где была Венди, мельком взглянул на Ланселота, небрежно коснулся своего ожерелья и указал вниз.

– Я отзываю защиту этого дома! Сын Озера теперь полностью в явном мире и подчиняется его законам! Морфей!

Венди поникла. Волна непреодолимой усталости накатила на Ворона. Ланселот покачнулся, выронил меч и упал бы, но злой рыцарь обнял его и до упора вонзил отравленный клинок в его тело с такой силой, что металл с треском переломился, оставив добрую часть гнилого лезвия в ране.

Из последних сил сын гор поднял руку, как делал при нем Питер: сложив средние пальцы колечком и растопырив остальные. Он повторил имена, которые слышал от старого вояки:

– Аполлон! Гиперион! – Тут он зевнул и выдавил сквозь немеющие челюсти: – Гелион!..

Один из сектантов выстрелил и промахнулся, затем выстрелил другой. Пуля не коснулась злого рыцаря, но пробила кровавую дыру в левой руке Ланселота.

Ворон указал сложенными пальцами на доктора, затем на Венди. Воин Света проснулся, но злой рыцарь обхватил его, пригвоздил обе руки к телу и, оторвав искалеченное тело от земли, рванул пальцами рану в боку противника. Он крикнул сектантам:

– Избавьте его от убожества жизни!

Дю Лак поднял обожженную и окровавленную голову, вызывая:

– Сойдитесь со мной меч на меч, трусы! Или вы боитесь слепого?

Сектанты снова открыли огонь. Окровавленное тело Ланселота пролетело через двор, доспехи его рассыпались на кусочки, а злой рыцарь в туче пуль оставался нетронутым.

Венди проснулась, как раз когда Азраил, нагнувшись в окно со спины парящей лошади, схватил ее за руку.

– Отдай мне Клаваргент!

Пули свистели над головой у Ворона, а сектанты продолжали стрелять по упавшему телу легендарного воина. Он не поднимался.

Злой рыцарь стоял, глядя на поверженного врага, и бормотал какую-то благочестиво-снисходительную проповедь о мудрости смерти и греховном эгоизме желания жить.

Слабый, дрожащий и задыхающийся голос Ланселота произнес:

– Леди! Я умираю у тебя на службе… Тебе моя последняя молитва…

– Дом! Помоги мне! У меня волшебная палочка! – крикнула Венди.

Азраил сказал:

– Ты должна отдать мне его добровольно, или я сброшу тебя на камни вниз.

И он потащил ее из окна.

Пронзительный голосок с ирландским акцентом раздался у Венди за спиной:

– Красавица, призови камни подняться и защитить их землю именем рога Белого Оленя!

Камни! Как он сказал! – взвизгнула Венди.

Пустой самурайский доспех рядом с Венди выхватил катану и отсалютовал. Из двора рядом с Вороном послышались львиный рев, щелканье клешней, козлиное блеяние, пение тетивы, мычание быка, а затем стук камня о камень, словно надвигалась лавина.

Азраил расхохотался, игнорируя самурайский меч.

– Дурак! Камни не могут проливать ни кровь Эвернесса, ни кровь коней Келебрадона! Ты не можешь ударить меня!

Самурайский доспех наклонился и рассек вожжи в руках у Азраила. По самому де Грэю он не попал, только по вожжам, они-то и распались. Крылатая лошадка попятилась и, заржав, встала на дыбы, а старший Уэйлок отпустил Венди и обеими руками вцепился в белую гриву.

Ланселот прошептал:

– Отвези меня в свое царство, госпожа, в место, предназначенное мне, если я заслужил наконец твое прощение, дабы там исцелили меня от этой великой раны.

Крылатая лошадка взвилась и заплясала в воздухе, словно снежинка в зимнюю бурю высоко над океаном. Азраил завопил:

– Эвриаль! Клятвами от рождения мира повелеваю тебе! Ты на службе у крови Эвернесса!

Крылатая лошадь пропела:

Мы клятвою связаны с воинами Света! Более древней, чем дом Неизменный. Они призывают нас в боли безмерной — Мы мчимся, отринув иные обеты!

С этими словами она сбросила Азраила со спины, и он с воплем полетел в море.

Через низкую стенку из соседнего двора надвигалась фантастическая армия. Каменный лев, статуя с кувшином воды, мраморная дева с завязанными глазами и с весами в руках, каменный скорпион, мраморный бык. И многие другие.

– Эге! Похоже, кто-то наконец вспомнил, что является второй защитой Эвернесса, – пробормотал про себя Ворон. – Но мне почудился голос Тома, а он вроде бы предатель…

Сектанты в лиловых рясах стреляли и стреляли в надвигающуюся кавалькаду статуй. Пули отскакивали от камня или отбивали мелкие осколки. Двое побежали. Остальных смяли каменные лапы, клешни и копыта. Сын гор видел, как приплясывает на месте каменный лев, чьи мраморные лапы покраснели от свежей крови.

Ворон протянул руку, ухватился за ногу злого рыцаря и встал.

Рыцарь воззвал:

– Не будь столь горд! Мы рождены страдать! Он ударил бородача в лицо, заставив его отцепиться, и замахнулся обрубком кровоточащего меча.

Ворону и раньше доводилось участвовать в уличных драках. Пусть он ничего не знал о благородной игре мечей, но тут складывалась банальная поножовщина, поскольку клинок оказался сильно укорочен.

Рыцарь сделал выпад. Улучив момент, более опытный противник поймал его за запястье, ухватил за плечо и переломил его локоть о колено. Кэлпи заверещал и обмяк в полуобмороке.

– Благодарю! – выдохнул он.

Бородач ухватил его за плечо и бедро, поднял над головой и швырнул вперед головой оземь. Раздался тошнотворный хруст. Ворон не знал, помер тот или нет, да его это и не волновало. Он крикнул вверх:

– С тобой все в порядке?

– Не задавай глупых вопросов! Что случилось с доктором? – откликнулась Венди.

Огненный великан обернулся и поднял факелы, пересекая двор одним шагом. Ворон подобрал меч Ланселота и принялся им размахивать. Огненный великан зажмурился, прикрывая руками глаза. Тут из-за деревьев внезапно выскочила статуя огромного краба и взмахом клешней перерезала ему подколенные сухожилия. Искры, дым и кровь хлынули из великаньей ноги, причем кровь на воздухе вспыхивала. Когда великан упал, к его лицу направился скорпион, а кентавр с луком и стрелой вскочил ему на грудь.

Сын гор слышал выстрел из другого крыла дома, крики и уханье поблизости, однако подбежал к Ланселоту.

Пока он взирал на неподвижное и окровавленное тело, вокруг разлился мягкий теплый свет. Сияние исходило от крыльев сон-лошадки, приземлившейся мягко, словно бабочка.

Серебром прозвенел ее голос:

– Перекинь его мне через спину. Быстро! До рассвета времени едва хватит на молитву, а я должна обогнать врата дня!

Ворон перекинул Ланселота через седло и захлестнул обрывки поводьев вокруг его пояса для страховки.

Затем он взглянул на сияющий клинок в своей руке. Только этот меч может пустить кровь потусторонним гадам. Самый блеск его сводит их с ума.

Лошадка резко сказала:

– Верни меч! Не для тебя сошел он из небесной оружейной, и не воссияет он вновь, пока его хозяин не оправится от ран. Обречешь ли ты этого рыцаря на судьбу бессчастного Фрейра – идти в последний бой с пустыми руками?

– Но, гм, я думал, понимаешь, я мог бы положить его на место потом, после…

– Не кради небесное оружие! Я вижу, ты сын своего отца. Это его оружие, ты должен найти, более подходящее твоему племени, прежде чем все кончится.

– Что? Кто? – изумился Ворон. Венди крикнула из окна:

– Ворон! Отдай ей этот меч и давай ко мне! По-моему, сюда идут! К тому же ты не умеешь фехтовать.

Неуклюже и хмуро бородач сунул меч в ножны.

Снова выстрелы, обрывки песен, славящих тьму. Огненный великан поднялся и грузно перевалился спиной вперед через дамбу. Мраморный кентавр запрыгнул на край стены и выпустил ему вслед каменную стрелу.

Ворон на мгновение положил руку на окровавленную спину Ланселота. Он коротко шепнул «прощай», а сон-лошадка уже поднималась в воздух, окруженная коконом света. Сладкий освежающий аромат исходил от нее.

Он держит путь в обитель высших благ, Где смерти нет, где дышат лишь любовью. Лови мгновенье, купленное кровью, Лишь этот миг тебе отпустит враг.

– Постой! Не поможешь нам, а? Хотя бы отвези меня наверх, чтобы мне не пришлось лезть по веревке!

Она величественно расправила крылья, и на перьях заиграли серебряные радуги. Легко, словно пушинка, она поднималась, падая от земли вверх. И когда она замахала крыльями и понеслась вверх к тускнеющим звездам, казалось, будто красные лучи зари преследуют ее, хотя она мчалась со скоростью кометы. Лошадка превратилась в звездочку, метнулась к северу в Малый Ковш, мигнула и пропала.

– Ой, Ворон, как красиво! Но он ушел, – всхлипнула Венди. – Он ушел и никогда не вернется! Бедные старушки в Англии опечалятся – та, с котами, и музейная сотрудница, и все! Они будут так по нему скучать…

ГЛАВА 20. «МОЙ ДОМ НА СКУЛЕ СКЕРРИ».

I.

Из дома и около него по-прежнему доносился шум боя. Ворон слышал отдаленные щелчки отскакивающих от камня пуль, вопли.

В небе над головой струи красного света пронизывали черные облака, но землю все еще окутывал мрак. До восхода солнца оставалось несколько минут.

– Лезь по веревке! – Венди замахала рукой. – Давай сюда, быстро! Я по тебе соскучилась!

Ворон нагнулся, поднял Лемюэля Уэйлока, перекинул старика через плечо и взялся за веревку.

В этот момент раздался раскатистый громоподобный выстрел: где-то рядом била короткими очередями автоматическая винтовка. Сквозь брешь, проделанную в стене дома великаном, донесся голос Питера:

– Никогда не шарь у людей по карманам, пока не убедишься, что они мертвы, сопляк!

Сердитый крик, новый выстрел, визг, когда он срикошетил. Голос Питера:

– Контролируй цель. Вот так.

Раздался короткий сдержанный залп, затем быстрое-быстрое щелканье, как от пустого оружия.

Снова голос Питера:

– Ну, салага. Ты стрелять собираешься или как? Твои друзья мертвы. Что с тобой? Не так уж легко хладнокровно убить человека, а?

Ворон с Лемюэлем на плече побежал в покой Срединного Сна. Прямо под хорами он обнаружил дверь на этот этаж, ведущую, теоретически, к подножию лестницы, с которой полетел Питер.

Но короткий загнутый коридор за ней оказался увешан резными масками, а за ним открывалась арка в красивую библиотеку с резными полками, где двое тюленей в матросской форме, стоя к Ворону спиной, бросали в камин книги.

Прогремел очередной выстрел.

Ворон оценивающе разглядывал маски на стене. Трагедии и Комедии хмурились и улыбались ему сверху вниз: и Скарамуш, и Коломбина, и Арлекин, и Панталоне, и Пьеро. Лестница должна проходить прямо над головой. Если вообще туда ведет какая-нибудь дверь, она должна находиться…

Он положил ладонь на маску Трагедии. Та шевельнулась под его напором, и дверь открылась. За ней бородач увидел Питера, лежащего на спине среди обломков кресла. Рядом рухнули два тела, одно еще корчилось. Кровь и мозги разбрызгались по лестнице и по стенам, пропитывая и безнадежно портя гобелены. Над Питером склонился молодой человек с бритой головой, в кожаной куртке, в каждом ухе по дюжине сережек, золотые цепочки на шее. Он дрожал, пистолет в его руке едва не касался лица калеки.

Не способный встать, Питер с лицом спокойным, словно высеченным из камня, лежал на спине, подняв одну руку и тыча в парня пальцем.

Ворон попытался выхватить пистолет, но старик на плече замедлял его движения.

Юноша опустился на колени, упал на лицо и издал печальный, задушенный, булькающий звук. Затем он перекатился на бок, его вырвало, и Ворон увидел торчащую у него из шеи рукоятку ножа.

– Нелегко убить человека, когда смотришь ему в глаза. – Питер потянулся, ухватил нож за рукоять, слегка шевельнул. Парень издал шумный вздох и перестал двигаться. – Когда проделаешь это достаточное количество раз, становится легче.

Из-под парня толчками, в такт биению сердца, натекала лужа красной крови. Через несколько секунд пульсация угасла, и кровь расползалась по полу, как слизняк. Ворон с некоторым смутным удивлением узнал запах: так же пахло, когда он убивал в лесу оленя или гризли. В этом было нечто неправильное, нечестное.

Питер вытащил нож, вытер его о куртку парня и сложил. Получилась пряжка ремня, которую Питер вернул на пояс.

– Ношение скрытого оружия, осел, – со вздохом пробурчал он. – Разве это преступление? Не будь оно скрытое, кто-нибудь увидел бы, где оно есть… – И мучительно пополз через комнату к ближайшему оброненному пулемету.

Ворон стряхнул с себя грезы.

– Питер, – негромко окликнул он, не желая пугать калеку.

– А? Ворон? Я несколько не в форме, приятель.

– Сэлки поблизости. Давай, я тебя понесу.

– Папа? Это мой отец? Какого черта он здесь делает?

Бородач, ни слова не говоря, двинулся вперед. Кресло ремонту не подлежало, а Питер был весь в синяках и в крови. Не ясно чьей. Из курса первой помощи Ворон знал, что раненых нельзя трогать с места, но неподалеку несколько лающих голосов затянули морскую песню.

Он одной рукой поднял Питера и закинул его на правое плечо.

Старый вояка, теперь висящий вверх ногами, бормотал:

– Да уж. Отец, я хотел сказать тебе, я был не прав насчет дома. Понимаешь, ну, это довольно тяжело говорить, но мне очень жаль…

– Он спит, он под заклятием, – прошептал Ворон. – Его душа унесена в Ахерон.

– Ептыть… Мы мрем как мухи, вся семейка, не так ли?

Питер измученно затих. Возможно, его одолели раны или сломило горе.

II.

Ворон помнил, что из покоя Срединного Сна в коридор перед хозяйской спальней вела маленькая винтовая лесенка. Однако, когда он вышел в коридор с масками, слабый стон Питера заставил оборотней в библиотеке напрячься и обернуться.

Но к тому моменту бородач находился уже в покое, чьи луны и многолучевые звезды почернели и обуглились. Он отыскал маленькую дверку, ведущую на винтовую лестницу, и как раз закрывал ее за собой, когда услышал, что двое тюленидов вышли из коридора масок, вытаскивая абордажные сабли. Сквозь щель в закрывающейся двери Ворон видел их: один нес горящую книгу, используя ее в качестве факела. За ним шел тюленид повыше, разодетый в кружева и напудренный парик, длинный красный камзол и панталоны до колен. На туфлях у него красовались квадратные пряжки.

Двое тварей впереди натянули на свои черные мохнатые морды белые кожаные капюшоны и внезапно стали выглядеть как нормальные люди: один с усами, а другой косоглазый и рыжеволосый с проседью. Тюлень в длинном красном камзоле ткнул вперед пальцем и пролаял приказ. Они подошли к двери, приближаясь к Ворону.

Сын гор бесшумно поднимался по винтовой лестнице, неся по человеку на каждом плече. За спиной у него скрипнула открывающаяся дверь, затем послышался топот босых ног по деревянным ступеням.

На этой лестнице не было ни площадок, ни выходов – некуда свернуть. Босые шаги раздавались за спиной, к ним присоединился стук тяжелых башмаков.

Затем вверху, за очередным витком, мелькнула полоска света. Здесь обнаружилась открытая дверь, вроде бы запирающаяся на засов с обратной стороны.

Ворон шагнул туда.

Десятки набившихся в коридор тюленидов обернулись и уставились на него. Последовала минутная пауза. Влажные черные глаза с любопытством смотрели на него. Усатые лица выглядывали из-под треуголок, напудренных париков или бандан. У некоторых имелись кремневые пистолеты, другие запаслись дубинками, абордажными саблями или кофель-нагелями.

Ворон открыл рот.

– Ар, колле-е-еги! Мананнан, тюлений царь, тут, и я – это он! – проорал Ворон со своим жутким русско-грузинским акцентом. – Я говорил, что мы, народ сэлки, хитростью преодолеем барьеры и станем пировать в Большом зале, пока волшебник скребется в окна, умоляя, чтобы его впустили. И так оно и есть!

И он надменно шагнул вперед.

Один или два сэлки переглянулись неуверенно и посторонились. Однако здоровенный тюленид в черном камзоле и треуголке шагнул вперед и потянул из-за пояса кремневый пистолет.

– Кто скажет, что ты Мананнан? Где твои свидетели?

– Всяк невинен, когда улики ненадежны, – произнес Ворон. – Таков наш закон, думается мне, ты знаешь? Где твои свидетели, что я не он, а? – Не дожидаясь ответа, бородач грубо оттер тюленида плечом, оттолкнув его обратно к стене, и заорал: – Посторонись! Прочь с дороги! Кто загородит мне путь, пущу по доске, так и знайте!

С двумя телами на плечах сын гор все же сумел устоять на одной ноге и, подняв ботинок к груди ближайшего тюленида, яростно отпихнуть его в сторону.

Упавший проехался по ковру и сбил с пьедестала очередной бюст.

– Гарн! Это Мананнан, ручаюсь, все в порядке. И силен же он, да.

Другой указал на ожерелье из коричневых листьев, которое Ворон забрал у павшего стрелка в униформе, да и позабыл, что оно на нем надето.

– У него знак. Это друг.

Все больше тюленидов отступали. Между Вороном и дверью с трезубцами по бокам лежал открытый коридор. Два мускулистых пирата пытались вышибить дверь. Деревянные створки покрывали царапины, но Венди явно задвинула засов с другой стороны, а сама дверь была из толстых дубовых досок.

Ворон сделал шаг, потом еще один, затем еще.

Раздался крик:

– Хо-ха! Что вы за дурни! Он не Мананнан, ручаюсь, да и в море он никогда не был! Спорим, ты не можешь сказать, как поднять кормовой кливер!

Бородач ответил:

– Ни на одном из кораблей, на которых я ходил, не бывает кливеров на корме, ты, карась! Чтобы поднять кливер на корабле, примотай его к штагу, прицепи фал к головке паруса и присоедини кливерные полотнища. Не скажу ничего о судах, на которых служил ты, но, если у тебя кливера на корме, думается мне, это многое объясняет.

Тюлениды засмеялись.

Ворон добрался до двери. Осмотрел шрамы и царапины. Он судорожно искал, что бы такое сказать или сделать. Грохот собственного сердца оглушал его. Вес двоих людей на плечах, казалось, становился тяжелее, пока он стоял, измотанный, отчаянно напрягая разом опустевшие мозги.

Тюлениды за спиной продолжали наблюдать за ним.

Кто-то кашлянул. Послышалось нервное шарканье. Ворон медленно обернулся.

– Чья… это… была… идея?.. – Не дожидаясь ответа, он продолжал: – Или мы не сэлки? Мы что, дубасим и налетаем с разбега, как дураки? Вы, дилетанты, отойдите! Посторонись! Быстро!

Они неохотно зашаркали назад. Ворон возвысил голос:

– Венди! Птичка моя! Это я, Ворон! Венди крикнула:

– Я не верю тебе! Ты сэлки! Уходи!

За спиной у Ворона прокатился нервный шепоток. Он слышал, как один тюленид неуверенно прошептал другому: «Это не Мананнан». Слышал шум вынимаемой из ножен абордажной сабли.

Ворон обернулся и подмигнул оборотням.

– Смотрите, что щас будет!

Тот, что пробирался вперед с саблей, отпрянул. Ворон снова обернулся к двери:

– Ты права! Мое имя Вран Вранович, что означает «Ворон, сын Ворона» на твоем языке. Позволь рассказать тебе историю о том, как я получил это имя…

Дверь открылась, и Венди втащила его внутрь, зажав ему рот горячими губами, пока захлопывала дверь. Потеряв равновесие, ее муж упал на пол, перегруженный весом Питера и Лемюэля.

В коридоре затопали, в дверь грохнули, но пустой доспех рядом с ней поднял засов и сунул его в скобы.

Тяжелые створки даже не шелохнулись под ударами.

Ворон, крича и ругаясь, пнул дверь ногой. Тюлениды умолкли. Сын гор прогремел:

– Уходите! Я хочу потолковать с моей женушкой наедине, поняли?! А если она немного попищит, вы ж понимаете, я время от времени ее покусываю и могу казаться грубоватым в любовной игре!

С той стороны двери раздался добродушный хохот. Чей-то голос пролаял:

– Хой, парни, это Мананнан. Кто еще станет говорить такие вещи, а?

Раздались призывы:

– Ура Мананнану! Споем, ребята!

И твари переместились чуть дальше по коридору.

Странные, нечеловеческие голоса грянули:

На земле я человек, Сэлки средь морей я. Глубже всех озер и рек Мой дом на Скуле Скерри!

III.

Трое человек стояли на небольшом холме к северу от поместья. Согласно инструкции, они оставили свои автомобили за территорией поместья. Над головой сияли звезды, но приближающаяся заря окрасила облачное небо над морем в смесь черного и кроваво-красного. Впереди, между ними и главным зданием, темнел лесок. Холм был достаточно высок, и ничто не загораживало прилепившийся к береговой скале дом. В предрассветных сумерках лес казался шепчущей массой теней. За домом поднимались столбы дыма от горящих садов.

Позади, у подножия холма, собирались раненые. Стоны и проклятия доносились оттуда, где истекающие кровью люди лежали во мраке на одеялах и на собственных пожитках. В траве горели фонари, и двое медиков в черной униформе СВОР развертывали полевую операционную. Они готовились ампутировать раздавленную ногу небритому мужику в кожаной куртке. Тот верещал и отбивался. Немного влево жрицы в лиловых рясах кружком стояли над несколькими еще теплыми трупами, чьи лица также покрывали сутаны.

Один из троих, седой мужчина с грубым лицом, в черной спортивной куртке поверх делового костюма, держал в руке полевой телефон. На спине куртки красовались буквы: СВОР. Он обратился к остальным:

– Азраил упал в море. Мы понесли тяжелые потери. Я намерен отозвать моих людей и начать отправку раненых в ближайшую больницу. Могу оставить достаточно людей, чтобы оцепить это место…

– Уэнтворт, – негромким шепотом произнес второй, лысый косоглазый старик с заячьей губой, чье изрытое оспой лицо казалось искаженным злорадной усмешкой. На нем была богато украшенная лиловая сутана, а на цепи на шее – перевернутый крест внутри перевернутой пятиконечной звезды. – О, этого я ждал. Вы так гордитесь своими солдатами и ружьями, но что ружья против тварей ночного мира? Почему вы тогда не убегаете? Я должен был стать правой рукой хозяина, а не вы. Когда он вернется…

– Мистер Колдгрейв, – холодно ответил Уэнтворт, – Азраил только что рухнул в океан с высоты несколько сотен метров. Я знаю, что он призрак, но тело в котором он обитает, несомненно, мертво. Если вы двое не захотите передать мне командование над вашими подразделениями, вождя у нас нет. Азраил, может, и жив – если это слово имеет для него какой-то смысл, – но у нас нет инструкций. Нам придется снова отправиться на его поиски. Мои ученые по-прежнему обслуживают камеры сенсорной депривации в Дэнверской лаборатории, а комиссия до сих пор не выяснила, что я делаю с оперативными фондами. Также я получил из приюта новый объект для опытов и могу заставить ее войти в контакт с Азраилом в мире снов.

– Вы насмехаетесь надо мной, – взвизгнул Колдгрейв. – Теперь меня зовут отец Малигнус: я наследник Парацельса. Ваши экспериментальные наркотики и цистерны для сна просто хлам. Мои последователи способны проникать в царство снов одной силой веры, путем медитаций, с помощью открытых в древних рукописях алхимических тайн. Мы останемся грабить Эвернесс. Кто владеет серебряным ключом, тот способен запирать и отпирать врата сновидений. Темный мессия – хозяин – не может умереть. Он восстанет и вознаградит нас за наше терпение и веру.

Третий, со стеклянными глазами, лежал на траве у их ног. Голова его была обрита и покрыта татуировками с изображением орущих лиц, так что дополнительные рты помещались на щеках, а дополнительные глаза – на лбу. В ушах болталось по дюжине сережек. Он дрожал, поглаживая крупнокалиберный револьвер в руке.

– Н-не, мужик. Вы оба дырявые задницы. Мы с этого ничего не поимеем. Мы не выйдем отсюда живыми. Оно идет. Оно надвигается из черноты, из холода, из сонных черных вод на дне моря. Врата откроются, откроются, словно пасти, – и все голодные, понимаете? Как зубы. А потом выйдет ОН. Выйдет. Выйдет и сыграет с миром. А что вы делаете с игрушкой, когда наигрались? Ломаете ее. Ломаете, и мама выбрасывает ее на помойку. Так случилось со мной. Моя жизнь сломана и выброшена. И это случится с вами. И, черт, я буду смеяться и смеяться, когда это случится с вами. И то же случится с хозяином, с человеком-кошмаром, с Азраилом де Грэем. Потому что ОН – всемогущ. И даже Азраил боится ЕГО.

Колдгрейв покосился на молодого человека в татуировках.

– Анджело, ты, подонок обдолбанный, что намерены делать твои животные? Остаться со мной или удрать в Уэнтвортом? Ты даже не соображаешь толком, а?

Анджело поднялся на ноги, размахивая револьвером.

– Я мыслю ясно! Мир свихнулся. Вы двое не знаете, что произойдет с вашими людьми, а? Они видели слишком много. Они видели, как оживают статуи, и шли плечом к плечу с тюленями-людоедами, одетыми в человеческие тела. Да, да: слишком много, слишком много. Вы не знаете, что творится с теми, кто слишком много видел? Отчего, по-вашему, мы не помним, что делали во сне, когда просыпаемся? Вы не знаете о мгле. Мгла надвигается. А там, во мгле, люди – люди, которым мы очень не нравимся.

– Ты имеешь в виду Пендрагона? – уточнил Колдгрейв. – Амнезия взяла его.

– Он вернулся, – возразил Анджело. – Я видел его, когда пребывал под кайфом. Мое сознание может находиться в двух местах одновременно. Это называется наркотическим ясновидением. Вот почему моя банда запомнит все, что происходит здесь сегодня, тогда как ваши люди, солдатики, и ваши, молящиеся дьяволу придурки, поедут на «скорой» в дурдом. Хе. Можете занять мою старую палату.

У Колдгрейва встревожено дернулось лицо. Он сказал:

– Двое из моих людей позапрошлой ночью пропали. Это случилось как раз перед тем, как во сне нам велели встретиться у мальчишкиного дома. Пендрагон, не исключено, жив. Он может преследовать нас.

– Он всего лишь человек, – отмахнулся Уэнтворт.

– Вы дурак и пустомеля, – окрысился Колдгрейв. – Вы что, не знаете, кто такой Пендрагон? Не знаете, чья кровь течет в его жилах? Не знаете, какую женщину он выкрал у короля эльфов себе в жены? Некоторым из моих людей было видение Инкуанока, где высится базальтовая твердыня заточенного в ней короля, и они знают, кого Оберон заключил в ее несокрушимом куполе, охраняемом птицами шантак. Вы с вашим оборудованием, вашими цистернами сенсорной депривации, с вашей финансируемой государством лабораторией по исследованию сновидений… Вы ничего не знаете.

Уэнтворт проигнорировал его и обратился к Анджело:

– Твою банду порежут на кусочки. Ты собираешься отойти вместе с моими и обложить поместье? Лобовой атакой дом не взять. По крайней мере, без Азраила.

Анджело фыркнул и плюхнулся обратно на траву. Он безразлично пожал плечами:

– Парень, они животные. Как этот сказал. Я не могу отозвать их, когда у них приход. Я накачал их перед тем, как отправить туда. Поразительные вещи можно делать с людьми, если они тебе доверяют, при помощи правильной комбинации химикатов. Они не чувствуют боли.

– Тогда берите своих людей, Уэнтворт, и уходите, – сказал Колдгрейв. – Темный мессия услышит о вашем вероломстве, когда вернется во славе.

Уэнтворт нахмурился.

– Нам надо связаться с некромантом. Я могу позвонить в Неваду и велеть своей сон-команде подвергнуться…

Анджело рассмеялся над ним.

– Вы идиот. Вы что, не понимаете, где находитесь? Это ж Эвернесс. Это место, как я, – наполовину спит, наполовину бодрствует. И бодрствует, и спит, и не надо быть нелюдем-полукровкой, чтобы всякое тут увидеть! Хотите поговорить с Кощеем? С костяным человеком? Смотрите! Смотрите! Вон он!

Когда Анджело указал, двое других разглядели внизу, у подножия холма, где жрицы Колдгрейва присматривали за мертвыми, сгусток черной мглы, закованный в доспехи из человеческих костей, в короне из мертвых рук. Существо медленно и бесшумно кралось вокруг жриц, словно ища проход внутрь их круга. За высокой и тощей черной тварью шлейфом ползли сотканные из тьмы одеяния. Даже в сумерках трудно было не заметить такую своеобразную фигуру. И все же каким-то образом, пока накачанный наркотиками Анджело не ткнул пальцем, ни Уэнтворт, ни Колдгрейв призрака не видели.

Существо медленно повернуло к ним узкий череп, в глазницах у него звездами светились две крохотные точки холодного света. Оно подняло узкую длиннопалую руку ладонью внутрь и поманило их к себе.

Уэнтворт сказал Колдгрейву:

– Придется скормить ему несколько ваших людей. – Он указал на лежащие на траве трупы. – Иначе он не станет говорить с нами.

Колдгрейв ухмыльнулся ему.

– Не важно, что скажет некромант, мы продолжим наступление. Неужели для хозяина не найдется нового пустого тела?

И он двинулся вниз с холма на поклон к Кощею.

IV.

У Анджело стучали зубы, и он обхватил себя руками, словно пытаясь удержать какую-то внутреннюю боль или голод, пожирающие его. Сфокусировав один глаз на Уэнтворте, чтобы отвлечься от лихорадки, он медленно произнес:

– Ему нужно, чтобы кто-то говорил, будто все его мерзкие, гнусные, мелкие привычки – это хорошо. И никакая религия ему этого не скажет, поэтому он молится дьяволу, а чародей говорит ему то, что он хочет слышать. Я – тоже понятно. У меня ничего нет, мне нечего терять. Когда мне снится человек в сделанной из крючьев окровавленной клетке и велит куда-то пойти и что-то сделать, почему нет? Я иду и делаю, а сны говорят мне, как добыть денег на наркотики и оружие. Но вы-то… У вас есть все. Богатство, хорошая работа. Люди встречают вас аплодисментами. Вы – я не понимаю.

Уэнтворт сказал:

– Этого недостаточно.

– Чего недостаточно?

– Этой страны. Этой жизни. Образа жизни в наши дни.

– Мы живем очень хорошо. По сравнению… не знаю… с Кубой. Даже у меня есть мобильник.

– Живи Наполеон сегодня в Америке, кем бы, по-вашему, он стал? Чьим-то наемным служащим? Политик – всего лишь наемный служащий избирателей. А пресса – как сварливая жена, мегера, с которой он не может развестись и которую должен постоянно ублаготворять. Военная верхушка работает на политиков. Богатые, если вдуматься, на самом деле работают на налоговиков. Всяк кому-то кланяется. И этого недостаточно.

– А чего будет достаточно? – спросил Анджело. – В смысле, для такого человека, как вы. Ну, разве у вас не все есть?

Уэнтворт холодно взглянул на него и издал короткий резкий смешок.

– Анджело, ты веришь в демократию? Я – нет. Чернь, которая кусает руку, что ее кормит, плюет на воина, который ее защищает, – вот и вся демократия. Это неестественно. Во вселенной должен быть порядок. Лучшие должны править, а остальные – повиноваться. В этом отношении я очень старомоден. – Он поднес к глазам бинокль и просканировал дом в отдалении. – В доме есть дверь. Дверь в иной мир. Мир больше нашего. Темнее. Старше. Иррациональнее. В том мире есть существа, что алчут этого мира. Существа, что некогда правили здесь. И люди были беспомощными игрушками в их руках. Я в свое время работал на… назовем это организацией… которая знала о таких существах. Но людям, на которых я работал, не хватало воображения. Они почли за лучшее не пускать тот мир к нам. Но я, я обнаружил здесь существенный потенциал. Потенциал для великих свершений. Врата Эвернесса охранял лишь один старик. Сэлки проскользнули мимо него – горстка, меньше дюжины. Я нашел их. Они обладали полезными для меня талантами. И они рассказали мне об Азраиле.

Уэнтворт опустил бинокль.

– Я тоже одного нашел, – кивнул Анджело. – Тюленида. Он сожрал моего соседа по комнате. Им нравятся люди вроде меня – люди, по которым никто не станет скучать. Нарассказывал мне всякого. Про НЕГО рассказал. Знаете, я один раз ЕГО видел. Когда я был не в себе, еще в учреждении. Когда ОН поднимется из бездны, никакой награды вам не будет. Только боль, бесконечная боль, боль без смерти.

– Чародей утверждает, он готовит дорогу для короля, для того, что приведет этот мир в порядок, – возразил Уэнтворт. – Достаточно сильного и способного защитить нас от других существ ночного мира. Я намерен устроиться при этом новом порядке на наилучших условиях. – Он снова поднял бинокль, отворачиваясь от Анджело. – Я рожден придворным. В этом маленьком мире, среди этих глупых людей мне нет места.

– А что, если чародей лжет, так же как вы лжете своим людям? Вдруг он умер?

– Что ж, тогда упомянутая дверь послужит мне запасным выходом, не так ли? И как только она станет моей… Я хотел сказать, как только она станет нашей, разумеется…

– Вы собираетесь убить нас обоих, как только вам представится шанс, верно? Сатаниста и меня, да? – констатировал Анджело.

Уэнтворт не потрудился ему возразить.

V.

– У-у-у-ухххх… отвратительно. Где я, черт подери?

– Лежите смирно, Питер, – донесся голос Ворона. – У вас в плече застряла пуля, но кость не задета. Я нашел спрятанную под кроватью сумку доктора Ланселота, теперь прочищаю и перевязываю рану. Давление у вас постоянное. Оно бы падало, если бы имелось обширное внутреннее кровотечение, верно?

– Сопляк пользовался двадцать вторым калибром, подлые крохотные пульки. Эй, уберите свет от глаз!

– У вас черепная травма, но зрачки реагируют нормально.

Питер поднялся, опираясь на локти, увидел лежащего рядом на кровати отца.

– Что это за шум?

– Привет! – Венди, стоя за спиной у мужа, энергично махала рукой и улыбалась.

– Лежите! – велел бородач. – Статуи ожили и сражаются. Азраил де Грэй упал в море. Вы нездоровы. Лежите!

Из-за главных дверей доносился шум, лающий смех, песни, в которых восхвалялись кошмары, тьма и боль. Судя по звукам, к первой группе тюленидов присоединилась вторая.

– Иисусе! А это что за чертовщина? – Питер уставился в восточные окна, и голос его дрогнул.

Стоя по щиколотку в бурлящих океанских волнах на фоне облаков, теперь тронутых розовым и жемчужно-серым в предвещание скорой зари, высились два силуэта в плащах с капюшонами – громадные, черные и жуткие, выше столбов торнадо. Склонив покрытые капюшонами головы, они смотрели вниз на дом и прибрежные скалы. Женское лицо одного из призраков казалось выкованным из железа, в руках она держала бич. У другого был череп из черной слоновой кости и серп в руках. Они маячили в восточных окнах, такие неестественные и огромные, словно темные созвездия какого-то чуждого зодиака вдруг ожили и шагнули с неба на землю.

– Лежите! Вы нездоровы, – настаивал Ворон. Венди подняла витой жезл из слоновой кости с посеребренным кончиком.

– Это серебряный ключ. Я хотела вас им полечить, но Ворон мне не разрешил. По-моему, он волшебный!

Он заставляет картины в доме разговаривать. Вы знаете, как он работает? Мы можем их взорвать с его помощью?

– Извините, барышня. Этот день в школе я проспал. Гален, вероятно, мог бы рассказать вам стишок, который и я знал когда-то. Там-да-дам ключ сновидений, там-та-там ворота бдений, пам-па-пам врата иллюзий… но… Галена больше нет…

– Нет! – воскликнула Венди. – Это был Азраил!

Питер встряхнулся.

– Эта дверь заперта на засов? Хорошо. Справа и слева тоже имеются двери, спрятанные за теми панелями. Вы не можете их запереть, но в смежных комнатах двери крепкие…

– Лежите. Обо всем уже позаботились, – заверил Ворон. – Мы нашли потайные двери. В северном коридоре тоже сэлки, за комнатой с панелями. В южном коридоре получше. Всего один серебряный рыцарь с кровоточащим мечом в коридоре за комнатой с атласами. Думаю, оранжерея в южном крыле сгорела, огонь распространяется медленно. Однако, юг, по-моему, – все же наилучший путь отступления.

– Давайте позовем сон-лошадок и улетим! – предложила Венди.

Питер посмотрел в восточные окна на титанические фигуры в плащах, что неподвижно маячили там выше гор.

– Я не стану лежать, и мы не станем отступать, пока в силах удерживать данную позицию. Я не знаю, что произойдет, если враг займет этот дом, но, по-моему, нечто по-настоящему поганое, типа конца света или вроде того. Имеется труба, которую нам надо найти и протрубить в нее. Призывает гнев Божий или что-то в этом роде.

– Нет, – сказала Венди, – если подуть в трубу, мир кончится. По-моему, нам лучше вместо этого улететь. Так веселей. Кроме того, Ланселот же улетел. На лошади. Он был мертв, и его забрали вверх, к звездам. – При этих словах голос ее сделался очень печальным.

– Говорите, статуи ожили? – резко спросил Питер. – Это вторая защита Эвернесса. Я только не могу припомнить, какая же последняя. Нам надо разбудить отца. Коснитесь его рогом, Венди! Аполлон, Гиперион, Гелион, День!

– Я ж тебе говорила, он для лечения! – прошептала Венди мужу, наклоняясь и слегка касаясь Лемюэля белым жезлом.

Но старый Уэйлок не проснулся. Ворон показал Питеру маленькую карточку с дедушкиным посланием из Ахерона.

Питер молча прочел. Затем он сказал:

– В центральной ротонде за статуей Аполлона висит лавровый венок. Если мы добудем его и прочитаем стихотворение полностью, это может получить больше силы или вроде того. Потом отправим кого-нибудь в страну золота на поиски.

– Маленькая комната в южном крыле, рядом с драконьим гобеленом? – уточнила Венди. – Я только что оттуда. Никаких магических талисманов не нашла.

Она улыбнулась и пожала плечами.

– А картины?

– Нет. Не то чтобы… В смысле, там были штуки в рамах на стенах, но…

С севера донесся рев, треск, вопль, и через садовую стену перелетели обломки разбитого льва. Из-за угла в расширяющемся пятне инея выскользнул великан – бледная тень в два человеческих роста.

За великаном трусцой бежали люди с винтовками, дыхание их превращалось в пар, а воротники были подняты для защиты от холода.

В южных окнах плясали отсветы пламени. Из моря с бурлением вырвалось грозовое облако шипящего пара, и громадная рука, сжимающая факел, который все еще горел, словно магний, несмотря на длительное погружение в воду, перекинулась через дамбу и подожгла маленькое дерево в изгибе огромного локтя. Над краем стены показалось перекошенное от запредельной ярости лицо, борода и грива словно дым, глаза как угли.

– Снимите картины в золотом покое, заберите лавровый венок со стены за Аполлоном и возвращайтесь сюда, – велел Питер.

– Кто, я? – не понял Ворон.

Едва заметное отвращение промелькнуло в глазах Питера:

– Ладно, приятель. Кого бы ты хотел послать вместо себя?

– Я пойду! – встряла Венди.

Бородача только начало отпускать напряжение в шее и плечах. Теперь все снова скрутило узлом, и он чувствовал, как пульсирует в висках кровь. Странное дело: пока ему угрожала непосредственная опасность, страх совершенно не беспокоил его, но появился теперь, когда представилась секунда перевести дух и подумать об этом.

– Разумеется, пойду я, – кивнул Ворон, делая глубокий вдох и выпрямляясь.

– Я тоже хочу! У меня волшебная палочка! – воскликнула Венди.

Муж взял ее за руки со словами:

– Жена, я прошу тебя – ради меня… К тому же ты нужна Питеру. Я умею передвигаться в темноте бесшумно, как волк, ты же знаешь, и тюлениды принимают меня за своего царя. Сейчас не время для тебя.

– Но что, если тебя ранят!

– Мой дом. Мое слово, – отрезал Питер. – Он идет. Ты остаешься. Усекли? Нет времени спорить.

– Это самая большая чушь, которую мне доводилось слышать в жизни! Если вы думаете, что вы такие мачо…

– Заткнитесь, барышня! – прикрикнул на нее Питер. Затем холодно продолжал: – Я вынужден признать, что сегодня утром не в состоянии продолжать бой. Физически не в состоянии, улавливаете? Я не люблю признавать такие вещи. Если у вас недостаточно мужества, чтобы признать это, у вас его недостаточно и для этого задания. Хорошо? Используйте мозги, а не самолюбие. Идет?

Венди надулась, но кивнула. Она печально повернулась к мужу, встала на цыпочки и поцеловала его в щеку.

– Но я буду по тебе скучать!

– Больше никогда не разговаривайте так с моей женой, слышите? – сказал Ворон Питеру.

– Можешь потом съездить мне по морде, – ответил старый вояка. – Но сначала передай сюда одно из тех ружей. Нет, большой карабин.

Затем, обращаясь к супруге, бородач пообещал:

– Я вернусь.

Он старался говорить убедительно. Но в его голосе слышались только печаль и страх.

ГЛАВА 21. КНЯЗЬ СВЕТА.

I.

Венди подоткнула одеяла обоим Уэйлокам. Затем удостоверилась, что у калеки хватает пуль для пистолета, перезарядила винтовки магазинами, которые нашла у него в карманах рубашки. Она аккуратно сложила рубашку, водрузила ее на стул и только-только начала рассказывать Питеру о своем отце и о том, какие чудесные вещи умеет делать Ворон, как услышала крик мужа. Звук шел через южные окна.

Венди, не чуя ног, пронеслась по комнате, увешанной картами, глобусами Земли и Марса, Венеры и Мидгарда. Центральная колонна имела форму высокого обнаженного человека с мукой на лице, держащего на плечах потолок, руки его распростерлись вдоль поперечной балки. Между картами Плутона и горы Чистилища в стене имелась потайная дверца.

Хотя Питер кричал ей, чтобы она этого не делала, Венди сняла засов, приоткрыла дверь и выглянула.

Тонкие щупальца дыма плыли по коридору на уровне груди, а отсветы пламени скакали и метались за дымчатыми стеклами окон, отчего изображенные на них пери, ангелы и светлые альвы извивались в странном танце.

В дальнем углу коридора совершенно нормальный на вид рыцарь в серебряном доспехе тихонько плакал, спрятав лицо в ладонях. Однако, заслышав доносящиеся из-за угла вопли Ворона, он поднял щит с изображением покрытого оспой лица и выхватил меч, с которого капала черная кровь и хлопья гноя.

Из-за угла выбежали двое в лиловых сутанах. Впереди несся Ворон с сумкой на плече и пистолетом в руке. Ряса оказалась ему не только коротка, но и (Венди разглядела, когда муж повернулся спиной) лопнула по центральному шву из-за ширины Вороновых плеч. Второго человека Венди раньше не видела. Он был светловолос, мускулист, с квадратным подбородком, а в руках держал копье и щит – слегка пыльные, словно их сорвали с какой-то стены. На щите красовался крылатый конь, встающий на дыбы над скрещенными ключами.

За спиной у людей из-за угла доносился рев, складывавшийся из глумливых окриков, лая, смеха и обрывков злых песен.

Бородач вскинул пистолет. Грохнул выстрел. Из-за угла донесся ответный взрыв, затем послышались лающие крики и нарастающий топот множества бегущих ног.

Блондин закричал:

– Русский! У нас впереди проблема!

– Ворон! – взвизгнула Венди.

Серебряный рыцарь возгласил печальным голосом:

– Жизнь всего лишь мука, и вся мудрость – печаль. Сразись со мной! Забвенье ждет!

Ворон заткнул пистолет за пояс и подхватил маленький столик. Стоявшая на нем ваза упала и разбилась.

– Макс, мы сумеем его взять? – спросил он.

– Давай, русский, – ответил блондин. – Он не сможет достать нас обоих. Куда ему с эдакой жаботыкалкой?

Дюжина тюленидов в белой матросской форме и кепках, размахивая абордажными саблями и кофель-нагелями, стремительно выскочила из-за угла. Во главе их несся толстый белый человек с тюленьей мордой, одетый в красный камзол. В одной руке он сжимал дымящийся кремневый пистолет. Оборотень принял стойку и поднял другую руку, в которой тоже оказался пистолет. По обе стороны от него тюлениды расступились, словно волны.

Ворон с товарищем с воплями бросились на рыцаря. Блондин ткнул копьем, а сын гор одной рукой, словно дубину, обрушил столик на противника. Тот легким движением, приобретаемым долгой практикой, отбил столик щитом, отвел наконечник копья, шагнул внутрь защиты блондина и вонзил ему острие меча в центр груди.

Кэлпи выдернул клинок и развернулся к Ворону. Тот поднял столик как щит, но он разлетелся под ударом меча, и бородач упал с перерезанной и кровоточащей рукой. Венди слышала треск, когда у мужа сломалась рука. В ту же секунду капитан тюленидов выстрелил из пистолета, целясь беглецу в затылок. Но поскольку раненый падал, пуля угодила в голову рыцарю.

Отброшенный ударом пули, он лежал, согнув шею под невозможным углом. Капитан-тюлень исчез в облаке дыма от черного пороха, а кэлпи постепенно растворялся в море крови, фонтаном бьющей из отвратительных останков его лица.

Тюлени-матросы, притормозившие, пока их предводитель стрелял, теперь бросились вперед.

Ворон швырнул сумку Венди, схватил за руку упавшего блондина и побежал вперед неуклюжими скачками. Его сломанная рука болталась, как тряпка, лицо блестело от пота, глаза сверкали яростной решимостью.

Венди кинула сумку в дверь за спиной, в другую комнату, где лежал Питер, и указала костяным жезлом на поддерживающую потолок статую.

– Именем рога Белого Оленя повелеваю тебе: проснись! Спаси моего мужа!

Ворон ввалился в дверь, все еще таща за собой блондина. Тюлени-матросы, наступающие ему на пятки, подняли абордажные сабли и засмеялись. И тогда высокая статуя зашевелилась, ожила и медленным широким движением плеч начала с треском вынимать конек крыши из пазов, снимая стонущий потолок с рамы.

Оборотни на мгновение замерли в ужасе, глядя вверх. Венди бросилась к мужу, схватила его за сутану и попыталась рывком поставить на ноги. Ворон с трудом поднялся, потянул товарища за руку, заковылял вперед и упал через дверь в спальню.

Вопль страха и ужаса вырвался у него, когда он увидел, что тащит всего лишь гнилой обрубок руки – почерневший, покрытый волдырями и воняющий жуткой болезнью. Приступ отвращения заставил Ворона отбросить его прочь.

Тюлениды колебались, не спуская глаз со скрипящего потолка и оцепенев от ужаса. Один с остановившимся взглядом произнес мертвенным голосом:

– Ладно, ребята, у меня есть план…

Статуя сняла потолок и обрушила его на толпу оборотней. Зал карт исчез в лавине кирпича и камней, а стулья и диваны из комнаты выше этажом рухнули вниз в туче пыли. Дверной проем заполнился упавшими балками и кирпичом, и поток обломков хлынул в спальню.

Ворон, шатаясь, поднялся. В глазах его плескалось безумие:

– Венди! Венди! Святой боже!

– Спокойно, приятель, – окликнул его Питер. – Она рядом с тобой. Эй! Не надо!

Они бросились друг другу в объятия, затем отпрыгнули, и Ворон с воплем рухнул на пол, стискивая покалеченную руку.

– Венди! – рявкнул Питер. – Помоги ему добраться сюда, где мы сможем осмотреть руку. По-моему, у этих ребят мечи отравленные.

– Но у Ворона прививка от оспы, – заметила Венди.

– Кто знает? Может, это спасло ему… э… жизнь. Давай опять аптечку доктора Ланселота. – Затем, минуту спустя: – Черт. Перелом есть, да. Однако чистый. Я дам тебе немного морфина, чтобы приглушить боль, пока я буду вправлять кость. От этого на тебя нападет сонливость, но спать нельзя. Венди, подготовьте материал, потом наложим шину. Держись за столбик кровати. Хорошо. Готов?

Ворон выгнулся от боли, лицо у него побелело, на шее под бородой выступили жилы, но он не закричал.

Венди так замутило, что она не могла ни говорить, ни шевельнуться. Наблюдать мучения мужа оказалось страшнее всего, что когда-либо приключалось с ней.

– Добыл? – спросил Питер.

Бородач кивнул на сумку. Она открылась, и содержимое высыпалось на пол. Куча состояла из банкнот в рамках: аверс и реверс однодолларовых, двухдолларовых, десяток, двадцаток и так далее – и россыпи монет. Кое-где стекло побилось. Поверх кучи лежал венок из лавровых листьев, перевитый золотой лентой, чудесно невредимый. Питер махнул рукой.

– Венди, возьми венок и надень отцу на голову. И… Эй, а что это был за парень, Ворон?

– Макс. Не знаю его фамилии. Я взял его в плен, а он взамен согласился мне помочь. Мы были вместе не более пяти минут. Он был хорошим другом, у него было забавное чувство юмора и улыбка. Хороший друг…

В этот момент за главными дверьми раздался громкий крик:

– Навались, парни! Веселей! Хей-хо! – И грохот, затем еще.

Но тяжелые створки даже не дрогнули на петлях.

Питер возложил венок отцу на голову, поднял руки, прижав указательные и безымянные пальцы к ладоням, и пропел стих во славу Дафны.

Он выкрикнул последнюю строчку трижды:

– День, Гелиос, Аполлон, Гиперион! Ты лунное безумие смиряешь, Тобой повержен полночи дракон!

А затем он прошептал:

– Папа, пожалуйста, проснись. Черт подери, старик, просыпайся! Я не знаю, что делать!

Послышался очередной удар, а затем вдруг крики, вопли, визг.

Таинственный красный свет цвета нарождающейся зари появился в щели под дверью, и грянули фанфары, арфы и трубы.

Музыка разлилась в воздухе, будто сияние. И к каждому глиссандо арфовых струн прибавлялась новая, более низкая нота, вплетавшая свой могучий голос в шествие музыки. И каждый раз, когда такая басовая гудящая нота затихала, сэлки визжали, словно их расстреливали из лука.

Красный цвет стал золотым, пока не показалось, будто за дверью стоит летний полдень. Музыка вознеслась до раскатистого крещендо и смолкла.

Ни звука сэлки, ни движения за дверью, но теплые, ясные потоки света струились из всех щелей. Свет прогнал из комнаты все тени.

Красивый, низкий, мужественный голос позвал:

– Галл! Ты мой герольд. Возвести мое появление! И прокукарекал петух.

Ворон сказал:

– Что происходит? Почему кочет кричит? Взгляд Питера был прикован к двери. Венди от радости захлопала в ладоши.

– По-моему, происходит что-то хорошее!

Засов вылетел из скоб, двери с грохотом распахнулись. Внутрь хлынул свет, густой, теплый и золотой, и в спальне сделалось светло, как днем.

Золотой юноша, ростом выше любого смертного и неописуемо прекрасный, пригнулся и вошел в комнату. Он был слишком высок для человеческих домов, поэтому в дверях опустился на одно колено, положив золотой лук поперек другого. Глаза не выдерживали сияния многолучевой короны. За спиной у гостя на пурпурной перевязи висела лира.

Пол коридора, откуда он явился, покрывали пятна крови, в стенах и в полу торчали золотые стрелы – и никаких следов сэлки.

Величественная музыка исходила от его фигуры, понимаясь и опадая в такт его речи, – торжественная или печальная, в соответствии со словами.

– Ты звал, и я пришел. Твой отец лежит во тьме, поглощенный океанской волной, за пределами моего поля зрения, за пределами моей досягаемости, ибо ни один солнечный луч никогда не касался дна самого глубокого из морей. Я не в силах исполнить обещанное и, следовательно, нарушаю свою клятву Эвернессу. Свою вину я намерен искупить следующим образом. Во-первых, отец твой становится все ближе ко мне, ибо Ахерон, ненавистный город, поднимается. Когда солнечный свет снова найдет его душу, я сам отправлюсь ему на помощь, выслав вперед моего сына Асклепия, дабы исцелить всякую боль в доме его тела. Также велю я своей дочери Урании изгнать остатки безумия светом истинного разума. Однако это не более чем исполнение обещанного. Во-вторых, мой дядя Гадес с бабушкой Мойрой стоят в море за вашими стенами. Они вторглись в мои владения. В моих силах отогнать смерть и судьбу от этих берегов дневного мира, но этому есть цена: камни, что поднялись на защиту дома, должны снова заснуть, ибо созвездия прячутся, когда появляется могучее солнце. В-третьих, я могу исцелить вас от ран, полученных вами в битве за честь Эвернесса. Раны более старые я не могу трогать без позволения моего брата Ареса. Однако и этому есть цена: исцелены будут все из рода Эвернесса, на радость или на горе. Ибо твой предок лежит, истекая кровью, в лоне волн моего дяди Посейдона, и я не могу исцелить тебя без того, чтобы ему тоже не было позволено восстать, поскольку одно и то же солнце светит всем одинаково, в горе и в радости. Таким образом, я отзову или дарую эти блага по вашему желанию, одно или все. Говори теперь. Что скажешь?

И он улыбался Венди, пока говорил. Она улыбнулась в ответ, но спряталась за спину Ворона.

II.

Питер оторвал взгляд от сияющей сверхъестественной фигуры, чтобы посмотреть на ужасные безмолвные силуэты над морем.

– Выбора нет. Мы в любом случае проиграем. Мы не можем атаковать двоих темных богов там снаружи, даже при помощи камней. Но как без статуй мы удержим позицию против бандитов, великанов и сэлки?

Ворон заслонял здоровой рукой глаза, но продолжал смотреть, моргая, на неземное лицо, сияющее под короной лучей.

Венди, которая почему-то могла смотреть на богоподобную фигуру не мигая, шепнула Питеру уголком рта:

– Примени талисманы, как я говорила! Жезл Моли обнаруживает сэлки; молот Мьёлльнир уничтожает великанов; лук Бельфана изгоняет кэлпи; кольцо… не уверена, что делает кольцо…

– Если ты сумеешь вспомнить последнюю защиту Эвернесса, может, нам удастся остановить солдат, – обратился к нему Ворон. – Талисманы изгоняют волшебных тварей, понимаешь?

– Он говорил, – припомнила Венди, – что приходящее с восьмым и последним ударами морского колокола – за пределами наших сил. – Она указала в окно.

– Кто так говорил?

– Гален.

Питер вздохнул.

– А как насчет Галена?

И он подумал: правильно ли принимать исцеление, если Азраил тоже восстанет? Согласился бы Гален отдать свою жизнь, дабы уничтожить основателя наверняка? Согласен ли я?

Но сказал он следующее:

– Правильно это или неправильно, думаю, лучшее, что мы можем сделать сейчас, – это принять блага, а времени на обсуждение у нас нет.

Морщась, он повернулся к коленопреклоненной золотой фигуре и крикнул:

– Делай!

Сияющий юноша повернул голову к Венди.

– Давай! Чего ты ждешь? – сказала она.

III.

Не успели Питер с Вороном шевельнуться или моргнуть, как Сияющий, по-прежнему опираясь на колено, поднял лук и выстрелил в них обоих.

На середине полета стрелы превратились в потоки света и ударили их обоих теплым и розовым сиянием. У сына гор перестала болеть рука, а вызванное морфином мутное оцепенение прошло, оставив острое и чистое ощущение жизненной энергии, ясность сознания и спокойную силу.

С плеча Питера спали повязки, кусок расплющенного свинца выжало наружу из раны, которая тут же затянулась, оставив маленький шрам.

Ворон поднял обе руки над головой, удивленно и радостно сгибая и поворачивая их.

Сияющий грациозно пересек комнату, перенеся вес на другое колено. Он выпустил в окна три стрелы, и повсюду вокруг разлился солнечный свет.

Бородач подбежал к окну. Розовое сияние, словно сумерки, медленно тускнело над округой. Темные боги погружались в море, поглощаемые водоворотами, исчезая, словно дурной сон.

Сын гор бросился на колени:

– Светлый ангел! – выкрикнул он. – Я столького не понимаю! Ты должен мне сказать! Не так часто боги спускаются на землю!

– Преклоняй колена не передо мной, но только перед Всевышним, ибо мы оба слуги Добра, ты не меньше, чем я.

– Но ты же бог?

– Поэт вкладывает душу в свою работу; Творец может сделать не меньше. Если святая сила создала все вещи, все вещи святы. В тебе не меньше божественности, чем во мне, хотя в тебе она смешана с более приземленными элементами: страстью, гневом и стыдом, кои ты должен научиться очищать.

– Погоди!..

– Время старше богов и не поднимет свои упавшие песчинки даже ради нас, своих детей. Уже сейчас ласковые оры запрягли моих нетерпеливых коней, и розово-перстая Заря, моя вестница, отперла врата дня. Задавай последний вопрос, но не проси меня пророчествовать тебе.

Ворон открыл рот, но его охватило ужасное чувство: о чем бы он ни спросил, спустя несколько минут, лет или десятилетий после того, как бог уйдет, он придумает гораздо более важный вопрос, который следовало бы задать.

– О чем мне спросить? – взмолился Ворон.

IV.

Золотой голос ответил, звеня:

– Спроси, есть ли жизнь после жизни.

– А есть?

– Есть. Здесь ты живешь в краю невежества, и тебе не ведомы цели жизни, ее причины или результаты. Эта страна тьмы предназначена научить тебя мужеству. Потом ты будешь обитать в стране снов, эльфийской земле, где все возможно, стоит лишь пожелать, и глупцы называют ту землю раем. Этот край должен научить благоразумию и сдержанности. Затем откроется край славы, где ты обретешь сотворенные тобой самим миры и собственных детей, чтобы растить их. Это моя страна. Она учит умеренности (чему отец мой, я порой боюсь, никогда не научится, памятуя обстоятельства моего рождения). После этого ты перейдешь в страну справедливости, где всякий вред будет исцелен. Когда добродетели благоразумия, умеренности, мужества и справедливости окажутся укрощены, они отвезут колесницу твоей души обратно в твой дом, поверхностными и лживыми отражениями которого и являются этот мир и три малых неба над ним. Там откроется причина твоего длительного изгнания. Здешняя боль – розга твоего наставника, но высочайший закон запрещает наставнику наносить удары по истинно принадлежащему тебе: воле, суждению, согласию. Боль может касаться только одолженных тебе вещей, учебных пособий: твоего тела, собственности, репутации, обязанностей, детей, жены. Эти вещи вернутся обратно к твоим наставникам по окончании срока обучения, и ты не сможешь, уходя, забрать их с собой. Не привязывайся к ним слишком сильно, но с умеренностью, в соответствии с их природой, смертной и подверженной разрушению. Люби добродетель всей душой, согласно ее природе – бессмертной и неуничтожимой. Ты понимаешь, что рассказал я тебе, юный дух, в этой жизни называющий себя Вороном, сыном Ворона?

– Нет! Я ничего не понимаю! – воскликнул Ворон.

– Тогда учти следующее: те, кого ты воображаешь своими врагами, это нарушители границ из страны снов, которая является обителью волшебников. Ты узнаешь, как победить их, когда постигнешь урок своего мира, а не их. И еще имей в виду другое: несмотря на то, что жизнь после смерти есть, грех убийства не прощается.

А затем огромные двери закрылись за Сияющим, и свет его пропал из глаз.

ГЛАВА 22. ПОСЛЕДНЯЯ ЗАЩИТА ЭВЕРНЕССА.

I.

Питер отвернулся от сверкающего солнечного бога и не обращал особого внимания на его прочувствованную речь, обращенную к Ворону. Для старого вояки она звучала проповедью в воскресной школе. Когда солнечный бог шагнул в закрывающиеся двери, Питер смотрел прямо в окно и засек момент возвращения Азраила де Грэя.

Красно-черное небо над головой теперь покрылось узлами и завихрениями штормовых облаков, распадающихся на более мелкие тучки, дабы пропустить лучи зари. Земля лежала еще серая, и верхний краешек солнечного диска только-только выглянул из-за моря.

Море вздыбилось мощной волной. Она ударила о скалы на неестественной высоте и перелетела через дамбу клочьями зеленовато-белой пены, окатив сады и фонтан соленой водой.

Когда волна спала, там, где она прошла, на развалинах дамбы стоял Азраил, абсолютно сухой. Нынешнее его одеяние свидетельствовало о недавнем частичном погружении в царство снов, ибо Питер видел его теперь таким, каким Азраил видел себя сам: развевающийся плащ глубокого царственного пурпура, на шее амулеты силы, а в руке посох чародея. Его земная одежда теперь представляла собой черный камзол и штаны, перехваченные красно-белым шелковым поясом.

У Питера кольнуло в сердце, ибо у Азраила по-прежнему было лицо Галена.

– Выше головы! – воскликнул он. – Азраил вернулся. Захлопните ставни! Выглядывать можно в бойницы. Ну? Расскажите мне, что происходит.

Комната снова погрузилась в темноту, поскольку тяжелые деревянные ставни загораживали рассвет.

Ворон подошел к дверям поднять на место тяжелый засов.

– Кэлпи прыгают в море, – доложила Венди. – Да! Я их не виню. Они все становятся черными и противными, и с них капает, если на них попадает солнечный свет. Зато кони хорошеют прямо на глазах. Спорим, кони и есть настоящие кэлпи, а их всадники марионетки или что-то в этом роде. Ух! Ох! Куча людей с винтовками.

– Пригнись! – крикнул Питер. – Эти стены не остановят пулю большого калибра.

– Не волнуйтесь! – воскликнула Венди. – Азраил не разрешает им стрелять сюда. Он отдает приказы солдатам. Вот смешно! Он бегает взад-вперед, пытаясь одновременно остановить и кэлпи, и бандитов.

– А не могли бы мы убраться, так сказать, с линии огня? – поинтересовался Ворон.

Жена его продолжала прижиматься лицом к крохотной дырочке и тараторила:

– Спорим, он не может себе позволить убить нас. Мы нужны ему, чтобы заполучить серебряный ключ. По-моему, он не может отобрать его просто так. Уупсс! – Она шарахнулась от окна. – Он обернулся и посмотрел наверх прямо мне в глаза. Думаю, я угадала правильно. Боже, ну и противный же он!

– Дай посмотрю, – подошел к амбразуре Ворон. – Ха! Солнечный свет им не на пользу, думается мне. Азраил заставил ледяного тролля выдохнуть большое облако тумана, но солнце горит сквозь него по-прежнему.

– Ворон, оставайся у окна и продолжай держать нас в курсе, – велел Питер. – Венди, подойди сюда с этим магическим жезлом. Так, ага… гм… что нам полагается делать?

Венди подняла банкноту в рамке.

– Это пейзаж. Пейзаж из царства снов. С помощью серебряного ключа мы можем открыть ворота и шагнуть в них, если заснем.

Питер вгляделся в оборотную сторону десятидолларовой банкноты, где было нарисовано здание казначейства на перекрестке двух дорог. Люди прогуливались по тротуару, по дороге ехали «форды» модели «Т». Вдали виднелись другие здания, какие-то кусты.

– Масоны вложили свои символы в американские деньги и национальные памятники, когда перебрались сюда из Англии, – проговорил он задумчиво. – Это часть заклятия, примененного ими, чтобы оторваться от Британской империи.

– Я этого не знала! – воскликнула Венди.

– Правда? Мне рассказывали в детстве. Я думал, все в курсе. Так как это делается?

– Не представляю, как мы сможем заснуть, когда снаружи такой бедлам, – заметила она. – Кроме того, когда мы проснемся, плохие парни уже доберутся сюда.

– Не беспокойся, – заверил ее Питер, – я могу вырубить вас и разбудить в один момент. Если понадобится. Но мы не станем так делать, не то здесь место. Я пытаюсь вспомнить, какое заклятие лежит на каждой из этих вещей?

– Гален мне рассказал, – оживилась Венди. – Если бросить молот Мьёлльнир, он вернется обратно, и человек должен быть готов выдержать возвратный удар. Чтобы воспользоваться кольцом Нибелунгов, надо отказаться от любви. Если возьмешь жезл Моли, лишишься самых дорогих тебе иллюзий. Лук Бельфана станет служить только гордому, а тщеславный будет повержен. Меч Справедливости может принадлежать только достойному править.

Питер пододвинул к себе банкноты в рамках и монеты.

– Где находятся талисманы?

– Делайте быстро, что вы там собираетесь, – окликнул их Ворон. – По-моему, сейчас произойдет нечто ужасное.

– Что ты видишь? – рявкнул калека.

– Это что-то… в темноте плохо видно… деревья? Башни? Башни встают из моря, сотни и сотни, словно лес. Между ними повсюду натянуты сети, будто паутина, и веревки.

– Ахерон поднимается! – взвизгнула Венди.

Питер сказал:

– Ладно, девочка! Ткни волшебной палочкой в картинку. В любую.

– В которую?

– В любую! Я не знаю, где эти талисманы, но они наверняка спрятаны где-то в этих картинках. Ворон, подойди сюда и помоги нам разглядеть эти маленькие штучки на банкнотах…

Бородач, сгорбившийся над смотровой щелью, отозвался:

– Погодите! Это не башни!

– Какое облегчение, – заметил Питер.

– Я нашла один! – крикнула Венди.

– Это мачты кораблей. Клиперов с черными парусами. Толпы и толпы кораблей заполняют залив, насколько хватает глаз. А между ними плавают тюлениды-великаны, больше китов, и глаза у них как фонари. Они одеты не так, как другие. На них греческие или египетские доспехи. На дальних еще более древние штуки, старше всего, что я знаю, а сами они больше островов. По-моему, они из глубин мира…

– Он прямо здесь, на обороте доллара! – зачастила Венди. – Ясно как день! Эти стрелы в когтях у орла, по-видимому, представляют лук Бельфана. Думаю, оливковая ветвь означает жезл Моли.

– На обороте четвертака другое, – заметил Питер, – Орел держит в когтях фашию.

– Что?

– Фашия – это связка прутьев, которую носили римские ликторы.

– Эй. Прутья? Жезл молнии?

– Тыкай, – велел Питер.

– А мне не надо заснуть? – спросила Венди.

– Где угодно, только не в этом доме. Давай.

В коридоре раздался топот ботинок, затем грохот в дверь.

– Откройте! – крикнул хриплый голос – Федеральная полиция!

– Азраил послал огненного и морозного великанов на дом, – доложил Ворон. – Они идут сюда. Святая Катерина! Человек в небе!..

– Открывайте! – крикнул голос за дверью. Питер выкрикнул имя Морфея с целью вырубить людей за дверью, но он не знал их имен и не имел ничего, что бы им принадлежало, поэтому ничего не вышло.

– Как жаль, что я не могу вспомнить, в чем заключается последняя защита Эвернесса. Теперь самое время.

– О боже! – крикнула Венди и повалилась спиной на кровать.

Белоголовый орлан, крупнее любого настоящего, поднялся с листка бумаги – сначала как видение, но постепенно обрел плотность и реальность и, хлопая огромными крыльями, испустил яростный крик. В одной лапе он держал золотой лук с пучком стрел, в другой – тонкий жезл с растущими из него листьями и цветами. В воздухе вокруг него вращались тринадцать точек яркого света, омывая комнату мягким, но пронизывающим сиянием.

Венди, вскочив на ноги, заворковала:

– Ну-ну, птичка! Ну, орлуша! Ну, мальчик! Дай Венди эти штучки! – И протянула руки к жезлу и стрелам.

Но орел вспорхнул под потолок и произнес величественным пронзительным голосом, звучавшим как медная труба:

– Разделение властей – наш закон. Знай, эти талисманы служат ревнивым богам и ни одна рука не может держать больше одного! Кто возьмет лук, не может коснуться жезла.

Ворон, не отходивший от смотровой щели, произнес: – По воздуху бежит человек в плаще из грозовых туч. Он держится позади кораблей и дует им в паруса своей волынкой…

Голоса за дверью орали и требовали открыть. Питер перевел свой пулемет в боевое положение, прищелкнув последнюю обойму.

В этот момент снаружи поднялся ураганный ветер, визжавший все громче и громче, пока вместе с ним не взвыл весь мир.

Окна перед Вороном вынесло, деревянные ставни слетели с петель, посыпались осколки стекла. Бородач упал, заслоняя руками лицо.

Вся комната содрогалась, как корабль в штормовом море. Снаружи раздавались треск и скрип вырываемых с корнем из земли деревьев.

Край балкона за северными окнами просел, образовав косой пандус. Когда колонны, поддерживавшие восточную часть балкона, обвалились, северо-восточный угол комнаты оторвался и между двумя стенами открылся провал.

Через эту брешь они видели, как разбивается в щепки маленькая декоративная башенка в северном крыле, как золотые тарелки и древние гобелены поднимает ветер из пыли и мешанины досок и уносит прочь. Над обломками башни по небу два сверхъестественных существа рассекали тучи летящими шагами, и каждый шаг их отдавался ударом грома. Один, одетый римским солдатом, колотил мечом по щиту, так что небеса сотрясались от грома. Другой замешивал смерч воем своей волынки, его плащ и килт развевались в обгоняющих его штормовых ветрах, а столб торнадо следовал за музыкой.

Два князя бури бежали по ветрам на восток, гоня перед собой вал грозовых облаков в сторону солнца, словно надеялись заглушить наступающий рассвет.

От двери раздался шипящий звук, и из горячей точки россыпью брызнули искры. Одна из петель начала плавиться. Там применили ацетиленовую горелку.

Дымящиеся лучи зари заволокло облаками, кэлпи возрадовались, а сэлки запели, и тысячи голосов взревели с корабельных палуб.

Морозный великан заскользил по садам, оставляя позади себя увешанные сосульками деревья. В разбитые окна на юге они видели, как сердитый огневик перешагнул садовую стену, подпалив кусты по обе стороны от себя салютом двух своих факелов.

Орел крикнул:

– Выбирайте!

Второй орел, словно сон, проявился в комнате. Он принес в когтях связку прутьев и уронил ее на пол. В середине связки помещался молот, похожий на кузнечный, но с короткой ручкой. Второй орел выкрикнул:

– Только тот, кто готов выдержать удар войны, может поднять этот молот в бою. Кто возьмет его в руку, не должен касаться иных талисманов, ибо военная власть не может быть независима или стоять выше гражданской.

Орлы кричали так громко и пронзительно, что вой урагана не мог их заглушить.

На глазах у Ворона лицо Питера озарилось триумфальным светом надежды. Слов он не слышал, но прочел по губам:

– … Вспомнил… последняя защита Эвернесса!

Горящая петля отвалилась от двери, которая устояла, но затем содрогнулась под могучим ударом боевого тарана.

Питер сгреб Венди за плечо и кричал ей в ухо, указывая на щель в стене. По счастливой случайности или волей судьбы ветры в это мгновение притихли, и Ворон услышал:

– … Укажи на жезл молнии на том скате крыши! Фулграториан! Как страж Эвернесса на эвернесской земле в час нужды я прибегаю к крайнему средству!

Дверь рухнула, и в проломе появились вооруженные люди: и в голубых шлемах и в черной форме – с М-16 в руках, и в лиловых сутанах с охотничьими ружьями. Первые двое вошли в комнату, по привычке или инстинктивно вскинули винтовки и взяли на прицел висящие перед окнами и дверьми обмякшие и неподвижные доспехи.

Следующий вскинул охотничье ружье на Ворона, затем отдернул ствол, заметив на противнике лиловую сутану. Взгляд его обшарил Венди и Питера с Лемюэлем: маленькая юная женщина и два старика в постели. Бандит решил, что здесь большой опасности нет, поэтому начал закидывать винтовку за плечо, выкрикивая:

– Темный мессия объявляет этот дом своей территорией!

Поскольку он не двигался вперед, то и люди у него за спиной не могли все сразу войти в комнату. Тяжелая мраморная колонна, использованная ими в качестве тарана, преграждала им дорогу.

Голос позади прокричал:

– На пол! Все арестованы!

– Привет! – улыбнулась Венди. – Разве вы не видите двух гигантских орлов? Вы настроены не замечать странного? Должно быть, это Азраил так сделал, чтобы вы не напугались.

Питер указал правой рукой на окно, а левой на дверь. Двое человек в комнате приняли это за угрожающий жест и вскинули винтовки. Затраченная на это секунда оказалась слишком долгой.

Калека свел руки вместе, так что оба указательных пальца указывали на людей.

Ворон почуял запах озона и ощутил, как волосы на тыльной стороне ладоней встали дыбом. Гудящее напряжение наполнило его уши. Он дал жене подножку, подтянул в падении ее тело под себя и попытался защитить ее руками.

В комнату влетела молния: ослепительный бело-голубой взрыв жуткого света. Ворона на мгновение оглушило и ослепило.

Когда бородач поднял глаза и его зрение прояснилось, он разглядел возле дыры, на месте которой была дверь, дымящиеся и корчащиеся трупы. Он видел, как по брошенным винтовкам пробегали шипящие искры. Искры жужжали и на дверных петлях, металлических пуговицах и пряжках. Напряжение висело в воздухе, как аура силы, окружающая пульсирующую динамо-машину.

Среди догорающих остатков двери, как в раме, стояло сверхъестественное существо. Оно походило на человека в длинном черном сюртуке с шелковым кружевным платком на шее. Лицо его казалось жестким пересечением углов: высокие скулы, тонкий нос, узкий подбородок. Длинные темные волосы стояли вокруг лица дыбом и извивались, словно живые.

В затянутой в черную перчатку руке мерцало копье. Когда он оглянулся через плечо и улыбнулся, Ворон увидел, что в глазах у пришельца горит электричество. Искры плясали между верхними и нижними зубами, так что на секунду показалось, будто у него клыки.

Существо обернулось, улыбнулось, повернулось обратно и метнуло копье вдоль по коридору вслед убегающим людям. Некоторые кричали, пытаясь сдаться. Там, где ударило копье, полыхнуло невыносимо-белым огнем. Ворон вовремя отвел глаза.

Сухой нечеловеческий голос произнес:

Я вновь свободен, но на чьей руке кольцо, Что нибелунгов в себя вобрало рок? В безумье прелесть есть, но без кольца его Кто сможет обуздать, когда иссякнет срок?

В вихре черного одеяния существо шагнуло в дымящийся дверной проем вслед за своим оружием. При движении повелитель молнии издавал шипящий шелест, и Ворон слышал, как он хихикнул.

Сын гор, отвесив челюсть, обернулся к Питеру.

– Почему вы, люди Эвернесса, не правите миром, если умеете делать такие вещи?

Старый вояка проворчал:

– Думаю, некогда так оно и было. Потом надоело или еще что. Я не знаю.

II.

Венди поцеловала мужа.

– Ты вставать собираешься?! Ты же меня расплющишь!

Ворон поднялся.

– Я не слышу ветра снаружи. Это хорошо или плохо?

Два орла уселись на столбиках кровати, три талисмана поблескивали на полу за изголовьем: узкий жезл с живыми цветами, растущими из мертвого стебля; золотой лук с бледными стрелами в белом оперении; огрызок молота с короткой рукоятью и головой из черного железа.

Бородач выглянул в окно. Два великана остановились и уставились в небо. Оба морщились, когда молния ударяла поблизости. Один поднял свою ледяную маску вверх и начал выдыхать туман, второй сунул факел в лужу морской воды, собравшейся на битой черепице. Факел, будучи неугасимым, шипел и плевался, и от воды вверх повалил пар. Оба гиганта пытались спрятаться.

Армада сэлки разом притихла. На воду спустили несколько заполненных матросами шлюпок, но теперь на веслах сидели тюлениды, нервно и лукаво посмеиваясь, подначивая друг друга первыми выйти на берег. Рыцари-кэлпи глядели вверх с мрачной решимостью или опускали головы в позе благородной скорби.

– Смотрите! – воскликнула Венди.

На вершине центральной башни раскачивалась молния. Она протянулась от Эвернесса к черным облакам наверху – потрескивающая струна энергии, которая мерцала, плясала, ветвилась множеством рук и побегов, сплетенных в узкий луч.

Вдалеке зазвонил церковный колокол, и Венди представилась изящная старинная церквушка в Новой Англии, обшитая белой вагонкой, увитая плющом, где-нибудь на зеленом холме с видом на тихую бухту неподалеку.

При звуке церковных колоколов сэлки принялись скулить и скрежетать зубами, зажимая уши. Рыцари-кэлпи все склонили головы, исполненные раскаяния, и их красивые черты начали проседать и таять, превращаясь в покрытые волдырями и обезображенные болезнями маски ужаса. Смесь тумана и пара от великанов становилась гуще, окутывая всю местность.

– Это епископальная церковь в Норт-Пойнте, – сообразил Питер. – В это время у них заутреня.

Ворон спросил:

– Мы побеждаем?

ГЛАВА 23. ЖЕЗЛ МОЛИ.

I.

Ворон, глядя наружу в растущем свете на кошмарную армаду, на толпу больных рыцарей-кэлпи, на великанов, укутавшихся в туман и дым, вспоминал слова солнечного бога, что эти твари из мира снов, мира волшебников. Лоб у него покрылся морщинами от удивления и мрачных мыслей.

А вот и сам волшебник, Азраил де Грэй, – стоит на поваленных камнях сломанной дамбы, одеяние и плащ развеваются в рассветном ветре.

Чародей коснулся ожерелья, поцеловал пальцы и указал на север, в ту сторону, откуда доносился перезвон церковных колоколов.

Колокола смолкли.

По войску прокатилось оживление, послышались окрики и смех.

Но через несколько секунд церковные колокола зазвонили опять, а насмешливые крики превратились в вопли и проклятия и угасли в мрачном молчании.

Азраил направил посох на морозного великана и произнес какую-то команду, которой Ворон не расслышал.

Чудовище подняло огромную руку и отрицательно помотало безликой головой.

Один из стоявших за великаном людей поднял винтовку в салюте:

– Хозяин, пошлите нас! Мы их заткнем!

Азраил наставил свой посох на говорившего и махнул на север. Человек крикнул своим товарищам, и несколько человек в лиловых сутанах трусцой скрылись из глаз за северным крылом.

Ворон сказал Питеру:

– Солнце вредит кэлпи больше, чем другим чудовищам. Кому вредят церковные колокола?

– Князьям бури. Церковные колокола прогоняют шторма. Заметили, как тихо стало? Надеюсь, пойдет дождь. Огонь в южном крыле, кажется, не распространяется, может, они сами выгорят…

– Он посылает в церковь солдат. Он просил великана, но великан отказался.

Вдалеке забормотал двигатель, машина поехала по дороге на север.

Снаружи Азраил взмахнул посохом. Предводитель рыцарей-кэлпи, в том же доспехе и с тем же щитом, что и убивший Ланселота, отсалютовал кровоточащим мечом. Воины уселись на своих скакунов и потрусили шеренгами с края прибрежной скалы. Каждый передний ряд в свою очередь как безумный бросался в море внизу. Венди заметила, какими красивыми и сильными выглядели теперь кони, арабские скакуны чистейших кровей, казавшиеся такими больными в свете факелов.

Облака, загораживавшие рассвет, начали расходиться, и красные лучи хлынули в разрывы, яркие и живые на фоне темнеющего неба. Наверху не было заметно ни следа двух князей бури.

– Хотел бы я знать, что он затевает, – произнес Питер. – Пока над домом молния, атаковать он не станет, это ясно.

– А князья бури не могут воевать друг с другом? – спросила Венди.

Питер взглянул на Ворона.

– Она права. Когда его бандиты перебьют людей в церкви, он получит своих князей бури обратно, и они набросятся на нашего.

– Давайте применим магические талисманы! – предложила Венди.

Ее муж указал на окна:

– Надо отогнать их флот, прежде чем солдаты остановят церковные колокола. Церковь предупредить никак нельзя? Телефона нет?

Питер покачал головой.

– Вот одна из вещей, за которые я всегда ненавидел это место.

Венди топнула ногой и воскликнула:

– А как насчет магии?! Давайте воспользуемся талисманами!

Калека сел на кровати, руками перекинул ноги вниз и пристроился на краю, опираясь на изголовье, разглядывая лежащие на полу талисманы.

– Я возьму молот, – проворчал он. – С этим заклятием я уж как-нибудь справлюсь. Ударить у меня всегда получалось не хуже, чем принять удар.

– Заклятие именно это и означает? – недоверчиво поинтересовался Ворон. – Эти сказочные штуки иногда такие хитрые, знаете ли.

– Венди? Ты у нас эксперт по сказочному материалу, – переадресовал вопрос Питер.

Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись ямочки.

– Питер, вы должны взять молот, поскольку вы воин. Ворон, ты должен взять лук и стрелы, поскольку ты охотник и ты не тщеславен и не слишком горд.

– Кэлпи уходят, – отметил ее муж. – Вы слышали, что сказал князь бури? Один из нас должен взять кольцо, как его там?

– Нибелунгов, – подсказал Питер.

– Один из нас должен взять кольцо Нибелунгов, или мы не сумеем обуздать князя бури, когда все кончится.

– А я возьму жезл Моли по причине моей невинности. – И Венди захлопала ресницами.

Холодный ужас коснулся сердца Ворона. Питер тем временем рассматривал молот. Наконец он сказал:

– Каждый солдат, стоящий на пути зла, готов получить рану или даже умереть ради возможности нанести врагу удар.

Пока он говорил, его голос, в котором поначалу слышалась нотка неуверенности, наливался решимостью. Недрогнувшей рукой, но осторожно и с уважением, словно огнестрельное оружие, поднял он могучий молот.

Питер смотрел во все глаза. Больше всего талисман походил на кузнечный инструмент, за исключением более короткой рукояти. И чувствовалось, что он сбалансирован для метания. Предмет, казалось, пульсировал в ладони и был теплым на ощупь.

– Эта зараза живая! – прошептал старый вояка. Один из орлов прокричал:

– Встаньте на защиту небесного света и сокрушите яростных и угрюмых великанов, коим этот свет внушает страх и трепет! Клянитесь не использовать его для темных целей, не откладывать в сторону, не передавать никакому агенту врага, пока не кончится ваша служба или пока Король не вернется и не освободит вас от ваших обязанностей!

Орел склонил голову набок, пристально глядя на Питера желтым глазом.

Тот задал орлу несколько вопросов, но птица молчала. Затем старший Уэйлок отсалютовал орлу молотом и произнес:

– Настоящим клянусь поддерживать и защищать конституцию от всех врагов, внутренних и внешних.

Орел прокричал и исчез. Он не пропал внезапно и не угас постепенно: просто, как бывает с образами из сновидения, стало трудно вспомнить, что он тут был, словно дымка скрыла его от взгляда и памяти.

– Ух ты! – воскликнула Венди. Она посмотрела на другого орла и помахала рукой. – Можно мне взять жезл Моли?

Ворон шагнул вперед.

– Дорогая! Не прикасайся к этому жезлу!

– Почему?

– Я… я… я не знаю, как это сказать, но, я думаю, ты станешь очень несчастна, если коснешься его! Не забывай, он же заклятый!

– Ой, правда? Вы утверждаете, что у меня имеются дорогие сердцу иллюзии, мистер Ворон, сын Ворона? Наверное, вы полагаете, что у меня галлюцинации! – И она фыркнула от смеха.

Питер поднял глаза от молота у себя на коленях.

– Эй, может быть, жезл возьмет кто-нибудь еще, а? Кто-нибудь уже ожесточившийся и циничный. Разочарованный. А не славное маленькое создание вроде вас.

Венди только закатила глаза.

– Ну, давай же! – И она потянулась к нему.

– Погоди! – В голосе Ворона появились панические нотки.

– Ну, что еще?

– А если ты перестанешь верить в волшебные сказки, когда коснешься жезла? Что, если ты перестанешь верить в отца и мать?

Венди хихикнула.

– Ой, Ворон, не будь глупым!

– Нет! Послушай! Не приближайся к этому жезлу! Он заставит тебя потерять родителей! Ты осознаешь, что они никогда не существовали! Ты поймешь, что в детстве никогда не летала! Это был сон! Никогда не висела в воздухе за кухонным окном, чтобы помахать матери! Мамы не было! Это был сон! Чудес не бывает!

Венди выгнула бровь (ее любимое выражение лица).

– И, полагаю, я только вообразила, будто мне стало лучше в больнице? И вчера не произошло чудо? Ты хочешь сказать, что это тоже всего лишь сон? Ха! Некоторые совсем ничего не понимают в жизни!

Сын гор побледнел.

– Ворон? Что такое? Тебе нехорошо? – забеспокоилась жена.

Питер, пытаясь отвлечь ее, произнес:

– Знаешь, Венди, может, он и прав насчет того, чтобы взять кольцо вместо лука и стрел.

Юная женщина хихикнула.

– Но я не собираюсь позволять ему отказаться от любви! Пока он мой муж – ни за что!

– Я подумал о парне по имени Уил. Он бы идеально подошел… Но где среди всех этих денег может быть кольцо?

– Я знаю! – обрадовалась Венди. – Волшебник Франклин поймал молнию бечевкой от летучего змея, говорил Гален. Спорим, он держит кольцо в Зале независимости. Видите, здесь? – Она указала рогом единорога на стодолларовую банкноту в рамочке.

Питер шепнул Ворону:

– Что нам делать, приятель? Никто не может воспользоваться двумя талисманами, таковы правила. Жезл нужен нам, чтобы побить сэлки. А взять его может только невинная душа. Ты невинен? Уверен как черт, что это не так. А искать еще кого-то нет времени.

Ворон посмотрел в окна. Армии Азраила подтягивались стройными рядами. Подавляющее большинство составляли сэлки.

– Я знаю, о чем ты думаешь, парень. Пусть сначала разнесут дом, а? Но этого не случится. Послушай, ты сможешь любить свою жену так же сильно, как сейчас, когда она станет нормальной…

Бородач послал Питеру мрачный взгляд.

– Она зачахнет и умрет без своих фантазий. Сделать ее жестче? Обыкновеннее? Без любви и восторга? Я бы скорее убил, чем позволил… – И тут он поперхнулся, сообразив, что говорит.

Когда Ворон отошел поговорить с Питером, Венди шмыгнула к сидящему на столбике кровати орлу и прошептала ему несколько слов.

Мужчины вздрогнули, когда орел выкрикнул:

– Это так!

– Видите! – защебетала Венди. – Орел говорил, что все будет в порядке. Не тряситесь вы так. Кроме того, кто сказал, что мужчины имеют право голоса?

И прежде, чем кто-то успел ее остановить, она взяла жезл Моли.

– Венди! – заорал Ворон. – Брось!

Он метнулся вокруг кровати к ней. Она что-то говорила орлу, чего охотник не расслышал, закончила словом: «… обещаю».

Свет потускнел. Второй орел, окруженный венком из звезд, пропал.

Ворон схватил жену за плечи.

– Венди! Говорил я тебе не…

– Отпусти меня, глупый! Со мной все в порядке! И я по-прежнему помню родителей, и по-прежнему верю в фей, и по-прежнему верю в чудеса…

Голос ее умолк.

Он отпустил ее плечи и попятился, зажав рот тыльной стороной ладони. Глаза его наполнялись страхом.

– Нет… – простонал он.

Выражение мудрости, памяти, мысли хлынуло в синие глаза Венди, и они стали похожи на глубокие озера чистой воды. Она заговорила:

– Полагаю, это не было чудом, так? Кощей говорил, что я могла бы взять жизнь другого человека, если бы согласилась. Но я не согласилась. Видимо, согласился кто-то другой, иначе Кощей не смог бы взять жизнь Азраила у Галена из рук и вложить ее в тело Галена. Галена притянуло ко мне, потому что во мне была его жизнь, не так ли? Ты сказал Питеру, что его сын мертв. С чего бы тебе говорить такие вещи?

Она настойчиво смотрела на своего мужа.

– Это не я… – сказал Ворон. – Я не знал, что получится.

Глупец! Тогда почему ты это сделал?

Он ничего не ответил.

– Мой папа говорит, что сильные люди в состоянии признаться в своих поступках. Знаешь, я всегда хвасталась, какой ты сильный.

Ворон молчал. Пронизывающая холодная боль в сердце, позабытая на время, теперь леденила его.

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Вран Вранович? – В голосе Венди послышались четкие металлические нотки.

– Какого черта тут происходит? – не понял Питер. – О чем она, черт подери, толкует?

Ворон умоляюще произнес:

– Ты умирала!

Она пожала плечами.

– Сначала я боялась. Потом справилась с этим. Почему ты не смог? Не смог быть храбрым? Ради меня?

– Но ты же умирала!

– Ты как заезженная пластинка. Но я хотя бы никого не убила.

– О чем это вы?! Венди! – не выдержал Питер.

– Скажи ему, Ворон. Скажи правду. «Ангелы слышат, когда ты говоришь правду, и дьяволы слышат, когда ты лжешь», – так говорит моя мама. А уж она-то знает.

Но бородач продолжал пятиться, горе и гнев перемешались у него на лице, и он ничего не говорил.

– Венди? – окликнул Питер. Юная женщина негромко произнесла:

– Я думаю, мой муж помог демону убить вашего сына.

Такой взгляд, Ворон знал, видели перед смертью люди, убитые Питером на поле боя.

– Если она говорит правду, Вранович, ты покойник.

– Венди… – Ворон старался, чтобы голос звучал сильно, но из горла вырвался жалкий всхлип. – Я не хотел… Я думал… Он обещал, что это будет незнакомец!

Лицо ее похолодело. Выражение гневной печали и презрения проступило в ее глазах.

– Я сделал это ради тебя! – крикнул он. Презрение уступило место равнодушному безразличию, словно она смотрела на кого-то незнакомого. Церковные колокола умолкли.

II.

В это мгновение раздался взрыв, молния и гром, а ветер взвыл так, что Ворон снова сгреб жену в охапку и оттащил подальше от окна, заслоняясь от удара свободной рукой.

Сквозь бреши в стенах виднелись три летящие фигуры с крыльями из грозовых облаков. Они падали, взмывали и ныряли, словно дерущиеся ястребы. Ветры, громы и молнии били во все стороны от каждого их движения или взгляда. Вокруг завивались огромные полотнища черных туч, растревоженные воздушной битвой до ураганного гнева.

Бой шел над домом. Улыбающийся и яростный Фулграториан в черном камзоле, как ворон, падал и взлетал, потрясая своим ужасным копьем. Кружевной платок у него на шее казался электрической вспышкой. В визге волынок и лязге меча о щит его братья неслись к нему через воздушный океан, и их шаги отдавались громом.

Почва, кусты и обломки стены были подняты на воздух. Молния плясала по скученному войску, убивая солдат толпами. Гром ошеломлял и сводил с ума, еще остававшиеся на земле кони-кэлпи встали на дыбы и понесли, топча своих. Тюлениды, солдаты и сброшенные всадники падали под алые от крови копыта.

В следующий момент трое князей бури вихрем умчались вверх, как листья на октябрьском ветру, подброшенные высоко в желто-красное небо. Крохотные фигурки мельтешили в широких просветах между нагромождениями черных облаков, вспышки молнии и дикий грохот следовали за ними по пятам.

Луч молнии больше не раскачивался на вершине центральной башни. Фулграториан, вероятно, забрал всю свою мощь наверх, дабы сразиться с братьями.

Когда князья бури улетели ввысь, земля внизу снова успокоилась. Войска Азраила пребывали в беспорядке, ибо организованное отступление кэлпи превратилось в хаос, а огненный великан вышел из своего облака дыма и принялся хлестать их факелами, поджигая бегущих лошадей.

Однако подразделения в северной части двора сохранили подобие строя. Здесь находился морозный великан, остатки переодетых солдатами бандитов и бесчисленные толпы десантников-сэлки.

Азраил поднял посох и описал им большой круг: сигнал к наступлению. Тюлениды в человеческом обличье, вооруженные кофель-нагелями, пиками, гарпунами и абордажными саблями, испустили боевой клич и ринулись на дом.

Большая группа взбежала по полуобвалившемуся балкону, словно по пандусу, подбираясь к провалу в стене. Посреди них скользил морозный великан. Орущие лица десантников приходились ему на уровне пояса, так что казалось, будто он идет среди них вброд. В одной ручище он держал дубину; другая безжизненно свисала. Снег и ледяной дождь от его смертоносного дыхания заполняли воздух перед ним и позади него.

За великаном маршировал в строгом порядке отряд террористов. Поверх бронежилетов они натянули толстые куртки, воротники подняли; некоторые двигали боевые части своих винтовок руками в перчатках, чтобы металлические детали не примерзали друг к другу.

Венди извернулась в руках мужа и отвесила ему пощечину. Ворон, спотыкаясь, попятился через всю комнату и оказался на развалинах двери.

За спиной у него лукавый ирландский голосок произнес негромко:

– Ты еще не дотумкал, с чего это вдруг твоя красавица столько знает про дом? Откуда бы это?

Один Ворон повернул голову. Питер и Венди пристально смотрели в окна.

Там, где падением балкона оторвало стену, трое офицеров-сэлки в красных камзолах и белых париках вели гогочущую толпу матросов, размахивающих дубинами. Трое офицеров, задрав носы, подняли кремневые пистолеты и выстрелили, их подчиненные тем временем издавали нестройные подбадривающие вопли. Сэлки исчезли за клубами дыма от черного пороха, а плохо нацеленные свинцовые шарики со звоном отскакивали от камня и оставляли щербины в деревянных частях дома. Воздух взорвался молотобойным громом, когда Питер разрядил обойму пулемета в толпу оборотней. С десяток полегло, остальные шарахнулись назад, некоторые в поисках спасения бросались с высоты третьего этажа. Отчего пули поражали тюленидов, но не действовали ни на великанов, ни на кэлпи, оставалось неясным.

– Великаны идут! – крикнула Венди.

Питер отбросил пустой ствол в сторону и поднял в руке молот, взвешивая его на ладони, примериваясь…

Ворон поднял глаза. На стропиле восседал в красной шапочке Том О'Лампкин, глаза его сверкали от злобы и ненависти.

– В ее теле жизнь Галена, да-да, помещенная туда тобой самим, ты, убийца. Теперь эта жизнь рвется наружу и говорит ее устами. Она сожрет бедную девочку, и ты станешь дважды убийцей. Но смотри! Здесь американский волшебник, который с помощью знаменитой хитрости янки приручил громовую стрелу!

И правда: призрак Бенджамина Франклина стоял в комнате рядом с Вороном. На носу у него поблескивали бифокальные очки, губы кривила насмешливая улыбка, на голове красовалась дурацкого вида енотовая шапка. На округлый животик из жилетного кармана на цепочке свисало кольцо бледнейшего золота.

Тем временем сэлки в провале с одобрительными воплями подались в стороны. На верхушке наклонного балкона появился морозный великан. Блестя ледяной харей, он с шипением набрал в себя воздуха.

Могучим движением руки Питер послал молот вперед. На руке у него, словно железные узлы, проступили мышцы.

– Возьми кольцо! – прошипел Том О'Лампкин Ворону. – Откажись от любви госпожи! Ты все равно ее не стоишь!

Череп великана взорвался брызгами льда, мозгов и бледно-голубого ихора. Громадное тело опрокинулось навзничь, давя бандитов и сэлки, и любой, на кого попадали останки падающего колосса, получал ледяные ожоги, обмораживался или погибал, словно облитый жидким азотом.

Когда великаний труп ударился о землю, он, как ни странно, рассыпался на осколки, подобно полой статуе.

Венди радостно завопила и захлопала в ладоши.

В восточных окнах вихрем промелькнули два князя бурь: оглушительное хлопанье килта и пол камзола, руки плотно стискивают противника, сияющее копье запуталось в тростях волынки. Третий гордо вышагивал по воздушным коридорам, спускаясь к дому, плюмаж из конского хвоста на его шлеме бился на ветру, шаги грохотали в воздухе.

– Или ты не хочешь помочь своим друзьям? – прошептал Том О'Лампкин сиплым от ненависти голосом.

Сэлки, одетые матросами, были уже у провала, но бросились ничком, когда Мьёлльнир, посланный какой-то невидимой силой, выдернулся из размозженного черепа великана и пролетел у них над головами к поднятой руке Питера.

Выражение страха мелькнуло на лице старого вояки за секунду до того, как молот ударился об его руку. Его выдернуло из кровати, где он сидел, и швырнуло на пол.

– Моя рука!

Толпа сэлки хлынула в спальню, размахивая пиками и дубинами, перепрыгивая через кровать и хохоча от радости.

Из разбитых главных дверей в комнату также метнулись оборотни, неожиданно зайдя с тыла.

Четверо из них схватили Ворона и бросили его на пол прежде, чем он успел среагировать. Пятый навис над ним, размахивая дубиной, и прицелился, чтобы размозжить бородачу голову.

Но он превратился в тюленя. Удара не последовало.

Человеческая оболочка отвалилась, словно белый кожаный костюм, и его черное лоснящееся тело, столь гибкое и стремительное в море, шлепнулось на пузо, беспомощно шевеля ластами. Дубина со стуком упала поверх тюленя.

Люди, удерживавшие Ворона на полу, тоже превратились в тюленей. Их руки стали плавниками, и, лишившись ног, солдаты беспомощно хлопнулись на брюхо.

Бородач стряхнул их и поднялся. Того, что попытался его укусить, он пнул по голове.

Питер с молотом в левой руке забил насмерть двоих тюленей на расстоянии вытянутой руки. Но он выглядел таким же беспомощным, как и они, ибо обе его ноги, а теперь и одна рука болтались бесполезным грузом, а на лице застыл страх.

– Моя рука! Я не могу пошевелить рукой!

Он корчил ужасные гримасы, и его мокрое от пота лицо было забрызгано кровью и мозгами убитых им тюленей.

Венди держала в руке жезл Моли. И где она взмахивала жезлом, там сэлки падали, теряя человеческую маскировку. В одно мгновение целое стадо тюленей беспомощно извивалось на полу, хлопая ластами и тявкая.

Многие тут же с яростным лаем и рычанием набросились на соседей и принялись полосовать друг друга зубами, словно внезапно обнаружились легионы скрытых предательств.

Питер принял вертикальное положение, вцепившись левой рукой в столбик кровати и зажав рукоять Мьёлльнира в зубах. Он дернул плечом, чтобы перекинуть правую руку через изголовье, и так обеспечил себе подпорку, когда ноги его, жалкие и смешные, свернулись на сторону.

Он выплюнул молот в левую руку.

– О черт!

Ибо он увидел сердитые глаза огненного великана, глядящие в разбитые рамы южных окон.

Великан занес огромную руку, приготовившись промести факелом, как веником, по комнате и снести все внутри. Но тут увидел, как опирающийся на изголовье Питер неловко, левой рукой, заносит молот, готовясь к броску.

Великан заколебался, из ноздрей вырывались дым и искры.

Они уставились друг другу глаза в глаза, человек и великан, и на протяжении мгновения ни тот, ни другой не шевелились.

Азраил де Грэй шагнул сквозь брешь в стене, слева за ним – Кощей Бессмертный, а справа – князь бури в древнеримском доспехе.

За ними обоими двигались несколько уцелевших бандитов: все в черных куртках и голубых касках.

Тюленей Азраил либо пинком отшвыривал с пути, либо перешагивал через них. Он остановился, заметив Питера с занесенным молотом.

Двое у него за спиной замерли, войдя в комнату на шаг. Высокая тонкая тень Кощея источала могильную вонь, а обрамляющие корону костлявые пальцы царапали потолок. Лицо князя бури скрывал шлем, а плюмаж и красный плащ хлопали на бешеных ветрах, вызываемых малейшим его движением. Он стоял, держа меч-гладиус над небольшим круглым щитом.

Трудно сказать, чей взгляд труднее было выдержать, Кощеев или Азраила. Глаза некроманта представляли собой всего лишь точки мрачного света, плавающего в темных ямах глазниц, нечеловеческие и ужасные. Но глаза Азраила могли бы быть человеческими и некогда были таковыми.

Питер оглянулся через плечо на основателя, затем снова перевел глаза на великана и слегка переместил вес молота, чтобы можно было бросить его в любом направлении. Он смотрел между ними, наблюдая за обоими краешком глаза.

И, возможно, позволил себе бросить один взгляд на единственную оставшуюся руку, напряженно замершую перед лицом.

– Один готов, второй на очереди, – хрипло пробормотал он. Но шутка не получилась.

Кто-то из террористов поднял винтовку, но Азраил вскинул руку:

– Не трогать мою родню!

Великан напряг плечо. Питер глянул туда, Азраил коснулся ожерелья из магнитов и прошептал имя:

– Сомнус, парализуй их. Кровь Полярной звезды делает их досягаемыми для меня.

Ворон ощутил, как конечности наливаются тяжестью. Он упал на колени и рухнул вперед, лицо его оказалось всего в нескольких дюймах от пряжек туфель Бена Франклина. Призрак американского волшебника не двинулся и не заговорил – лишенное жизни изваяние.

Сын гор попытался припомнить имена и заклинание, чтобы прогнать наваждение, но мозг заполнило обвиняющее равнодушное выражение, которое он прочел в глазах Венди.

Тут великан дернулся вперед, но Азраил крикнул:

– Суртвитнир! Назад!

Великан зарычал, изрыгая дым, отодвинулся примерно на фут от окон, но факела не опустил. Горящая дубина размером с дерево ждала возможности разнести комнату вдребезги.

– Бромион, почему ты не оглушил и не свел их с ума громом? – вопросил де Грэй.

Голос у князя бури оказался негромким и гладким, как шелк:

– Здесь побывал архангел Уриэль, правитель Солнца. Ангельские следы освящают. А к освященной территории мы, духи, не подходим близко.

Азраил постучал посохом по половицам, затем отпустил его, и тот не упал, но остался стоять.

Венди распростерлась на полу. Рог единорога по-прежнему торчал у нее за поясом юбки. Азраил пошел вперед, пинками отбрасывая с дороги тюленей, туда, где она лежала.

С минуту он пристально смотрел на нее сверху вниз. Ворон, глядя парализованными глазами, ничего не мог поделать.

Старательно избегая касаться упавшего жезла Моли, Азраил поднял Венди на руки, как мужчина поднимает свою невесту.

Затем шагнул на балкон и занес ее над бездной.

– Я обещал сбросить тебя с этого высокого места, если ты не отдашь мне Клаваргент, и я не лгал.

Он обнял ее за талию, а ноги отпустил, так что весь ее вес приходился теперь на одну руку.

В этот самый миг Ворон увидел крохотную фигурку, бросившуюся со стропил к жезлу Моли.

Азраил произнес:

– Сомнус! Расковать ей конечности! – А Венди он велел: – Теперь вытяни серебряный ключ из-за пояса и вложи мне в руку!

– Милая! Лови! – Жезл Моли полетел через пустоту, Венди поймала его и съездила им Азраилу по физиономии.

Его рука тут же превратилась в дряблую белую перчатку, лицо обернулось капюшоном, сделанным из кожи Галена. Мальчишеские черты осыпались, будто скорлупа, открыв высокого, смуглого, величественного мужчину: ястребиный нос, мрачные складки глубоко залегли вокруг рта, глаза темные и жестокие, волосы тоже темные, за исключением тех мест над висками, где возраст оставил белые пряди. Он выпрямился, оказавшись на фут выше Галена, и одежда на его плечах и вдоль бедер поползла по швам.

Когда то, что казалось рукой Галена, отвалилось, подобно перчатке, Венди выскользнула из хватки волшебника с криком:

– Он не Гален и не может пересекать барьеры!

Ворон почувствовал, как в конечности возвращается сила: заклятие Азраила разбито. Он вскочил на ноги.

Венди мгновение балансировала на сломанном парапете балкона, размахивая руками. Затем с воплем рухнула.

Кулак великана, излучающий ужасный жар, вломился в окно на южной стороне и разнес в щепки кровать. Но Питер стащил отца, перекатился вместе с ним в сторону, и никого не раздавило. Лежа на спине, перепутавшись руками и ногами с безвольным телом старика, Питер левой рукой швырнул молот.

Мьёлльнир полетел быстро и точно, ударив великана между глаз с такой силой, что секунду оба глаза смотрели друг на друга через ширящуюся пропасть крови. Череп провалился внутрь с ревом и вспышкой пламени. Огромное тело в один миг превратилось в колонну пепла, странно бесплотную, и бесшумно развеялось ветром.

– Ворон! – крикнул Питер. – Кольцо! На электрический стул их!

Выражение страха снова появилось на лице Питера, когда молот вломился обратно сквозь стену. Он ударил его по левой руке, и калеку отбросило назад. Он проехался по полу, где и остался лежать, то ли без сознания, то ли мертвый.

Визг Венди превратился в вопль радости, и она легче пушинки всплыла обратно в поле зрения. Волосы и подол юбки невесомо развевались вокруг нее.

Только Азраил не был ошеломлен.

– Слуга Оберона! – воззвал он. – Верни серебряный ключ, или я уничтожу твоего мужа! – И он указал своей длинной тростью на Ворона. Другой рукой он стиснул амулеты на шее.

– Оберон? Мы работаем на Галена! – возразила Венди.

– Гален?.. – Азраил умолк, словно его посетила внезапная мысль.

А Венди рассмеялась. Странно: казалось, ее смех звенит так же ясно и весело, как раньше.

– Притяжению не обязательно тянуть нас вниз, вы это знаете? – бодро поделилась она. – Я пребывала в этом заблуждении всю жизнь. И теперь ты думаешь, будто можешь притянуть меня вниз? Ты, с твоими дурацкими угрозами? У тебя такой глупый вид, когда ты говоришь подобные вещи! Здесь нет никакой битвы – это иллюзия. Что тебе врата Эвернесса без ключа? Прекрасно! Давай, выигрывай это сражение! А я сейчас просто улечу вместе с ключом! Может, отправлюсь в мамино королевство – теперь, когда я вспомнила дорогу туда.

– Ты насмехаешься над моими угрозами?

– Ты не причинишь вреда ни Питеру, ни Лемюэлю. Они твоя семья. Твои угрозы – иллюзия.

– А твой муж?

Венди посмотрела туда, где стоял Ворон. Заглянула ему в глаза.

– Думаю, это тоже была иллюзия. У меня нет мужа. И она отвернулась, спрятала лицо в локте и позволила ветру легко понести себя прочь над линией берега.

Словно листок на ветру, проплыла она мимо кораблей сэлки, прочь по воздуху к громоздящимся облакам, чьи башни и складки потусторонней белизны уже пропитались глубокими сочными красками восхода.

Один из бандитов вскинул винтовку, но взгляд его не мог сфокусироваться, словно зрелище летящей девушки было слишком странно для него.

Ворон тускло произнес:

– Франклин, передай мне кольцо. Обещаю использовать его по делу и не отдавать другому.

Азраил обернулся:

– Именем Морфея! Остановись!

Но он стоял на балконе снаружи дома, а Ворон находился внутри, и его магия не могла преодолеть барьеры.

Сын гор смотрел на кольцо у себя на ладони, но боялся надеть его. Готов ли он отказаться от любви навсегда?

Он шагнул за спину призраку Бена Франклина. Привидение по-прежнему маячило здесь, а значит, колдовство еще не закончено. Он еще не вступил во владение кольцом; проклятие еще не пало на него. Похоже, бандиты в черной форме точно так же не могли сосредоточить взгляд на Франклине, словно вид духа отца-основателя был слишком странен для них и они не решались смотреть на него.

Азраил произнес:

– Бромион!

– Где ясен след священной тишины, Гром битвы и мятеж запрещены, – отозвался римлянин.

Ворон дышал так, словно поднимал огромную тяжесть. Жена оставила его, так почему бы не отказаться от любви! Разве ему хуже, чем Питеру, который потерял и ноги, и руки?

Внутри белой полоски золота шла надпись: «Tempes-tos, Attonitus, Fulmenos! Ave et Salve! Venire et Parere!» Очевидно, волшебные слова, чтобы управлять князьями бури. Он мог стереть врагов ударами молнии и повелеть ветрам принести жену обратно. Но если проклятие действительно, он больше не захочет Венди, когда она вернется.

Ворон понимал, что должен надеть кольцо. Еще секунда, и Азраил разбудит своих бандитов или выдумает еще какой-нибудь хитрый волшебный трюк, или…

Но надеть кольцо – значит погасить всякую надежду.

– Кощей, души великанов у тебя? – спросил Азраил. – Ты можешь их восстановить?

– Не при свете дня. Но князь бури все-таки может одолеть сына гор.

– Как это?

– Он убийца, и кровь, что стекает с его рук, осквернила священную территорию, – ответил некромант. – Следы Уриэля, ангела-правителя Солнца, пересекают комнату, это верно, но убийца не ступал по ним.

Ворон поднял усталые глаза. Он смутно понимал, что должен бежать, сражаться или что-то делать. Но произнес только:

– Венди…

Князь бури грянул мечом о щит, и грохот громче любого шума на земле пронзил сына гор до костей. Конечности у него онемели, и Ворон упал ничком. При втором ударе у него пропал слух и отнялся язык. С третьим ударом мысли его рассыпались, обращенные в хаос диким шумом, и бедняга лишился чувств.

Ворона поразило громом. Убитый горем, истерзанный магией, он провалился во тьму и больше ничего не помнил.

Туманы Эвернесса.

Посвящение.

С любовью и уважением посвящаю эту книгу матросам, офицерам и летчикам ракетных эсминцев Дональд Кук, Митчер, Оскар Остен, Сан-Хасинто, ракетного фрегата Хейвс, нефтеналивного корабля Канавах и 105-ой эскадрильи истребителей: Мы все знаем, что эта история не более чем фантазия; в жизни никакие злые силы не смогут устоять против вас.

1. Амарантовые Поля.

I.

Тогда они жили на сияющем поле, на котором росли амарант и моли.[3] Дул легкий ветер, раскачивал блестящие цветки амаранта и заставлял кланяться высокую траву. Луг находился в долине, окруженной со всех сторон Железными Горами, через которые могли перебраться только те, у кого были крылья. Над сияющим полем кружили самые разные птицы и многочисленные бабочки, они играли и пели среди деревьев и цветов, но там не было ни одного животного: ни лисицы, ни кошки, ни даже белки.

Только у двух созданий долины не было крыльев. Одним из них был Луговой Мышонок. (Он и весь его род утверждали, что его похитили из родного дома, но перед самым ужином ему удалось убежать из печального дома Рогатого Филина. Когти Филина схватили Мышонка в брачную ночь, пронесли его над Железными Горами и потомки Мышонка с удовольствием слушали эту трагическую историю.).

Вторым была Печальная Принцесса, которая жила в башне, стоявшей в самой середине долины на вершине Ивового Холма, окруженного Плакучими Ивами.

Камни башни были раскрашены в цвета заката: розовые, багровые и светло-вишневые, а стекла широких окон были темно-фиолетовыми. Дверей в Башне не было, потому что каждое создание в долине летало (за исключением, конечно, Лугового Мышонка, но он был настолько умен, что отсутствие дверей ему совершенно не мешало).

Кое-кто из народа долины говорил, что когда-то Башня была частью замка, летавшего среди облаков, но однажды опустилась слишком низко, ударилась об один из пиков Железных Гор и приземлилась в долине, чтобы отдохнуть. Правда это или нет, знали только Ивы, потому что помнили события, произошедшие давным-давно, но, как и остальные деревья, предпочитали хранить тайну.

В один веселый весенний день Луговой Мышонок подошел к дому Рогатого Филина и постучал в дверь своей тросточкой.

— Филин? — крикнул он. — Я пришел по поручению Печальной Принцессы. Ей кажется, что она потеряла свое имя. Не поможете ли вы найти его? Все знают, что вы очень мудрая птица.

— Кто там? — пришел голос изнутри.

— Это я, Луговой Мышонок.

Дверь открылась, но на пороге появилась только Госпожа Сова.

— Прошу прощения, но мой муж ушел в Парламент.

— Парламент?

— Ну да, это когда совы собираются вместе, дорогой, и что-то там делают; в лучшем случае это скучно, но совсем не так плохо, как у ворон. Но, пожалуйста, входи. Я как раз пью чай.

— Благодарю вас, но нет, — сказал Луговой Мышонок, подавив дрожь в лапках. Его племя и семья Сов заключили между собой мир очень давно, как раз тогда, когда в долине появилась Печальная Принцесса (хотя тогда ее звали иначе, и вот теперь она хотела вернуть себе старое имя), но, все равно, Мышонок не любил глядеть на обед Сов. Это пробуждало в нем неприятные воспоминания.

Глаза Госпожи Совы (круглые, желтые и невероятно большие) моргнули за огромными круглыми очками и она сказала:

— О, понимаю. Но я собиралась немного подзакусить сыром и бисквитами, и подумала, что ты можешь составить мне компанию.

— Сыром? — Усы Лугового Мышонка встали торчком. — Но я всегда думал, что Совы не едят сыр.

— Ну да, — ответила Госпожа Сова, — но мы всегда держим его для гостей. Война кончилась, мыши иногда заходят к нам, и я хорошо знаю, что в смысле еды все вы — вегетарианцы. — И она поспешила в кухню, а Луговой Мышонок за ней, стараясь не выглядеть слишком робким.

Дом Сов был не мрачным и зловещим, а, наоборот, приятным и аккуратным, на полу не валялись клубки выплюнутых мышиных костей, как в тех страшных историях, которые няня рассказывала на ночь Луговому Мышонку. В конце концов, подумал Мышонок, ведь Филин женился на Госпоже Сове, и она очень быстро избавила его от привычек бурной молодости.

Потом Луговой Мышонок уселся за стол, взял в руки стакан чая и парочку бисквитов, они поговорили о погоде (самая простая тема для разговора в Сияющей Долине, где всегда стояла весна), и Госпожа Сова спросила: — А что случилось с Принцессой?

— Хотите, я расскажу вам всю историю? — спросил в ответ Луговой Мышонок.

— Конечно, я очень люблю истории!

— А кто в нашей долине не любит, моя дорогая Госпожа Сова?

— Моя любимая — та, которую рассказывает Серая Гусыня, о бесконечных ледяных полях на юге, которые ее народ обычно посещал раз в год, в то далекое время, когда Зима вторгалась в нашу долину каждый декабрь. Всегда знаешь, когда ее ужасные белые армии подходят к нам, рассказывает Гусыня, потому что она заранее развешивала свои боевые знамена на каждой ветке и каждом кусте. Но, мой дорогой! Расскажи мне свою историю. Мы так мало слышали хороших историй от мышей. Э — ты понимаешь. По меньшей мере в той, которую рассказываешь ты, есть мой муж. — От смущения она сбилась и замолчала. Госпожа Сова надеялась, что ничем не обидела Лугового Мышонка. Он знала, что у его народа было очень мало историй, потому что они не могли улететь из Долины во внешний мир. Но Луговой Мышонок сделал вид, что ничего не заметил и без лишних слов начал рассказывать.

II.

— Плакучие Ивы опять заплакали, — начал он. — И я сам слышал, как Веселый Скворец пропел им: «Почему вы плачете? Мы живем в Амарантовой долине, сюда никогда не приходит зима и здесь никогда не осыпаются цветы, а те, кто вдыхает их аромат, живут вечно, оставаясь юными и прекрасными. Почему же вы плачете?».

— И я услышал, как ветер пробежал над ивами и принес их ответ Веселому Скворцу: «Мы плачем, потому что Печальная Принцесса забыла, как летают».

«И как так получилось, что она забыла такую простую вещь?» спросил Веселый Скворец. «Секрет полета очень прост. Любой птенец учится ему в то мгновение, когда покидает гнездо. Радость — вот ответ. Радость и свобода несут нас вверх».

— И тогда ивы разрешили ветру принести назад свое послание: «Ее радость исчезла, потому что она забыла свое имя».

III.

Госпожа Сова пощелкала языком.

— Ну, у этого Скворца язык слишком хорошо подвешен!

— Важно не это, — сказал Луговой Мышонок (возможно немного нетерпеливо). — Что мы должны делать — вот что важно!

— Делать? — Госпожа Сова моргнула. — С меланхолией ничего нельзя сделать, она как погода: приходит и уходит сама.

— Но, моя дорогая Госпожа Сова, — и на этот раз голос Лугового Мышонка стал чуть-чуть резким, — это уходит глубже, чем меланхолия, глубже, чем печаль. Это уходит прямо в корень! Она забыла свое имя, и мы обязаны найти и вернуть его ей.

— Именно так! — раздался новый голос, глубокий и низкий, Луговой Мышонок подпрыгнул и пролил чай на свою коричневую шкурку.

Это оказался сам Рогатый Филин. Несмотря на объемистую талию, он всегда двигался совершенно бесшумно. (И возможно он нарочно вошел в кухню через заднюю дверь, чтобы заставить бедного Лугового Мышонка подпрыгнуть. Не то, чтобы Рогатый Филин был каким-то злым созданием, но Луговой Мышонок говорил с его женой слишком резко.).

— Как прошел Парламент, дорогой? — спросила Госпожа Сова.

— Чепуха и глупости, — устало прогрохотал Рогатый Филин, подходя к чайнику. — Он вывернул голову назад и сказал через плечо. — Мы обсуждали (а! Привет, Мышонок) в точности то же самое дело, о котором говорил Мышонок, но со всеми этими выступлениями, голосованиями, повестками дня и резолюциями нам понадобятся месяцы для того, чтобы добраться до решения, которое наш добрый Мышонок только что так четко изложил. Мы обязаны вернуть Печальной Принцессе ее имя.

— О, она вполне может обойтись без него, дорогой, — сказала Госпожа Сова.

Рогатый Филин выпятил грудь и надул щеки, выражая величайшее неудовольствие.

— Имя — это не то, без чего легко можно обойтись, это тебе не насморк. Принцесса может оказаться в опасности! (Он не возражал, когда резко говорили с его женой, он только возражал, когда так делал кто-нибудь другой, а не он сам.).

— О, так у тебя перепутаются все перья, дорогой, — сказала Миссис Сова. — В Сияющей Долине никто не может быть в опасности.

Рогатый Филин более чем смутил Лугового Мышонка, но любовь к Принцессе заставила его воскликнуть:

— Мистер Филин, сэр, пожалуйста, извините меня! Только скажите, что это за опасность, сэр! Пожалуйста!

Филин вздернул голову и уставился на Лугового Мышонка одним глазом.

— Я услышал это от Кардинала. Разве ты не слышал эту историю?

Луговой Мышонок сглотнул и уставился на огромную внушительную фигуру Рогатого Филина.

— Я люблю истории.

И к его огромному удивлению Рогатый Филин улыбнулся, уселся за стол и взял кружку с чаем.

— А кто в этой долине не любит?

IV.

— Я пошел, чтобы проконсультироваться у Кардинала о некоторых очень важных вопросах, связанных с делами церкви, которые, однако, не имеют отношения к нашему делу. Его секретарь, Птица-Секретарь, только что ушел, мы обсудили наши дела, и я уже собирался уходить, когда, внезапно (и без объявления, имейте в виду) вошла никто иная, как Госпожа Ворониха, взволнованная до невозможности.

— «Я, я во всем виновата, только я!» каркала она без перерыва. Ну, вы знаете, Госпожа Ворониха очаровательная дама, вся долина от нее без ума, но голос! Она каркает как самая обычная ворона. Только через несколько минут Кардиналу удалось успокоить ее и добиться того, чтобы она рассказала свою историю.

— Как оказалось, ее муж отправился к Принцессе попросить благословить их яйцо перед крещением. Теперь, вы знаете, что этот Ворона был нашим гробовщиком в те дни, когда зима еще заходила сюда, и, конечно, перестал им быть, когда война закончилась. И он не хотел отягощать (это слово Госпожи Воронихи, заметьте), да, не хотел отягощать своего юного сына фамилией «Ворона».

— Почему нет? — воскликнула Госпожа Сова. — Я думаю, что Вороненок, сын Вороны, было бы отличным именем.

— Не перебивай, дорогая. Ну, я думаю, что Вороненок, сын Вороны, было бы отличным именем…

— Разве я только что это не сказала?

— Гм! Отличное имя, но нет, Мистер Ворона так не думал. Он хотел назвать своего сына так, как зовут его кузена. Ворон. И, по словам Госпожи Воронихи, Принцесса просто упала в обморок, когда услышала это имя. Опустилась на пол, как цветок. Чуть не выпала из окна, если верить Госпоже Воронихе (хотя я и знаю, что весь мир от нее без ума, но женщины склонны преувеличивать). Э… Где я был?

— Ворон, — пискнул Луговой Мышонок.

— А, да. Мистер Ворона рассказал, что услышав это имя, Принцесса заплакала. Вода полилась из глаз! Бедная Госпожа Ворониха так перепугалась, что потеряла половину мозгов, когда увидела это. Плакать! Это кое-что такое, что совы никогда не делают, уверяю вас, и я никогда не видел, чтобы так делали вороны. А ты, Мышонок?

— Мыши не плачут. — Луговой Мышонок покачал головой. — Когда я тоскую, то ем.

— Очень мудрая политика, — прокомментировал Филин.

— И почему Печальная Принцесса забыла свое имя? — спросила Госпожа Сова. — Неужели из-за малыша Госпожи Воронихи? Может быть, мы должны серьезно поговорить с Воронами о тех неприятностях, которые они приносят народу долины?

— Нет, ведь ты наверно не помнишь, какое имя было у нее раньше, — сказал Рогатый Филин.

— Что? Что? Какое? — воскликнул Луговой Мышонок.

— Счастливая Принцесса.

V.

Луговой Мышонок от радости подпрыгнул в воздух. — Получается, что вы все это время знали ее имя? Я немедленно бегу назад и расскажу ей!

— Все совсем не так просто, — самодовольно заметил Рогатый Филин. — Ведь я еще не рассказал вам то, что рассказал мне Кардинал.

Луговой Мышонок навострил ушки.

— Сэр, уверяю вас, я весь внимание.

— Кардинал рассказал мне замечательную историю, а ведь он, заметьте, очень сведущ в теории. Вот его рассказ.

VI.

— Начнем с того, что Счастливая Принцесса прилетела на сияющие поля через горы, потому что она хотела спрятаться от своего врага, Злого Волшебника, и его жутких тварей. И Принцесса ходила по верхушкам высокой травы, срывала цветы со своего скипетра и бросала их на землю. И из семян этих цветов выросли цветы моли, вот почему никто в долине не может рассказывать истории со злыми целями.

— Как можно рассказывать истории со злыми целями? — спросила Госпожа Сова.

— Моя дорогая, я на самом деле хочу, чтобы меня никто не прерывал. Иначе я теряю из виду мою цель. Да, злые цели. Кардинал сказал, что это такая вещь, которая называется «вранье» — очень сложное метафизическое понятие. Я не могу сказать, что согласен с ним, но ведь ты знаешь, что такое эти церковные доктрины. Неважно…

— Мать Принцессы принесла ее в тайное место, где Оберон и его Придворные Эльфы праздновали Майский Праздник, и там она увидела, как некоторые боги, опьянев, пролили нектар и амброзию на траву. На этом месте осталась маленькая лужа. Принцесса посадила семена, цветы начали пить нектар, и на этом месте выросло множество амарантов. Они и прогнали Старика Зиму, когда он вместе со своими армиями пришел в следующий раз с северных гор — он не смог вынести их аромат. И это они, Мышонок, положили конец нашим старым войнам, твоего народа и моего: теперь мы можем есть только тогда, когда захотим, а не тогда, когда необходимо, и можем жить вообще без еды, жить счастливо и вечно, питаясь только ароматом цветов амаранта, потому что это запах Жизни.

— И вот из-за этой великой услуги — окончания царства Зимы, окончания Войны и вообще всеобщего счастья, которое она принесла — народ долины короновал ее именем «Счастливая Принцесса». Но ее настоящее имя старше, намного старше, так уверяет Кардинал: оно старше самой долины.

— Я понимаю, почему Кардинал рассказал вам эту историю, — воскликнул Луговой Мышонок. — Теперь мы можем найти потерянное имя Принцессы.

— А я, боюсь, не понимаю, — сказала, моргнув, Госпожа Сова.

Луговой Мышонок подпрыгнул от возбуждения.

— Нам нужно только найти ее мать! Наверняка Мать Принцессы согласится сделать ей подарок на день рождения! — Но потом опять печально уселся. — Но как мы найдем Королеву? Мир огромен… Быть может нам нужно послать письмо Императору Оберону?

Рогатый Филин тяжело покачал огромной головой.

— Даже король пернатых, могучий Орел, не может подняться к Осенним Звездам, где, как говорит легенда, находится замок, в котором ждут спящие воины. Ты знаешь эту историю? Они лежат, свернувшись, на деревянных скамьях или сидят на деревьях, сунув голову под крыло, или что-то еще в этот роде, и видят во сне конец Всеобщей Зимы; когда они проснутся, наступит Всеобщая Весна и мир опять наполнится жизнью.

— Вы невероятно мудры, Филин, — сказал Луговой Мышонок. — Кто еще может знать имя Принцессы или, в крайнем случае, тропинку к звездам?

Филин опять покачал головой.

— Говорят, что Феникс когда-то поднимался к самому Солнцу и узнал от него секрет: как сгореть в огне, чтобы родиться вновь; но Феникс живет далеко на Юге, по ту сторону Железных Гор. А Звезды висят на небе даже выше, чем Солнце.

Но тут Филин остановил сам себя и моргнул.

— Погоди! Дербник[4] должен знать. Говорят, что однажды он долетел до Луны, да и вообще это очень старая, скрытная и загадочная птица.

Госпожа Сова побледнела.

— Я слышала, что он волшебник, строит гнездо на Мировом Дереве и как-то раз проспал тысячу лет под корнями дуба! Даже если он действительно знает, где найти имя Принцессы, кто осмелится спросить у него?

Как только Филин произнес слово «Дербник», Луговой Мышонок задрожал от ужаса. Да и сам Филин поднял плечи и содрогнулся. — Только не я. Поймите, не то, чтобы я боюсь. Но воспитанные птицы не общаются с волшебниками и сумасшедшими.

Но Луговой Мышонок подумал о Принцессе. Он отчаянно хотел помочь ей по особой причине, о которой никогда никому не говорил. Ведь в долине у всех были крылья, кроме него и Принцессы. Им приходилось ходить пешком, и он всегда чувствовал, что из-за этого она особенно близка ему.

Как-то раз она сказала ему, чтобы он не расстраивался из-за того, что не может летать, и тихонько прошептала, что раньше она тоже не умела, но потом научилась. И это дало ему надежду.

И из-за этой надежды, большей, чем любое мужество, Луговой Мышонок выпрямился на стуле и поставил чашку с чаем на стол.

— Я пойду, — сказал он твердым спокойным голосом, — если вы укажите мне дорогу.

День, ночь и еще целый день Луговой Мышонок карабкался с камня на камень, спускался и поднимался, перебирался со склона на склон, чтобы добраться до хмурой горы на севере, на которой жил Дербник. И как раз тогда, когда он ослабел от голода, усталости и отчаяния (потому что освежающий запах цветов амаранта остался далеко внизу), он оказался в пустынном гнезде Дербника.

И сам Дербник тоже был так, мрачный и важный, завернутый в голубые перья с серыми кончиками. Он стоял на высоком утесе, нависавшем над долиной.

— Подходи, Луговой Мышонок: Я не сделаю тебе ничего плохого. Но не вставай в магический круг, в котором я начертал руну Альгиз,[5] руну защиты — я выстроил его из моих следов.

Луговой Мышонок робко пополз вперед. Следы Дербника были буквально на всех камнях, лежавших вокруг скалы, на которой он стоял, но Мышонок не мог сказать, была ли в них какая-то магическая система или нет. Для него это выглядело, как самые обыкновенные отметки птичьих когтей.

— Ничего не говори! — сказал Дербник. — Я знаю, что привело тебя ко мне. Принцесса потеряла имя. Я знаю пустоту, которая следует за такой потерей, потому что у меня самого когда-то было другое имя, которое я носил для другого. И я не верну ему старое имя до тех пор, пока он не научится испытывать чувства раскаяния, сожаления и угрызения совести. И Принцесса не вернет себе старое имя, пока не научится прощать.

— Слушай, и я расскажу тебе главную тайну нашего мира. Знай, что наш мир — не настоящий, он только копия или образ настоящего мира, который находится за пределами нашего восприятия. Принцесса пришла из настоящего мира, место и условия которого я не могу тебе описать, а ты не сможешь понять. Однако я попытаюсь рассказать тебе одну из тайн того мира.

— Есть вещь, которая называется Смерть. Я не знаю ни ее цвета, ни формы, но, согласно некоторым мистическим откровениям, она чем-то похожа на огромного злого короля, высокого, как гора, и черного, как ночь. Когда Смерть ударяет по тебе, все твои члены костенеют, тело падает и начинает гнить, твои мысли улетают и не возвращаются. Она похожа на полное Забвение, но еще глубже. Представь, что ты не сумел убежать, и тебя съела сова. Это ужаснее самой ужасной вещи, которую мы знаем.

— В настоящем мире души некоторых существ живут под заклятием, и даже не знают, куда улетят их мысли после удара смерти. Если какая-нибудь душа приносит Смерть другой, это огромное зло, которое называется «убийство».

— В том мире Принцесса полюбила такую душу-ворона, которая находится под заклятием и которая погубила Галена Амадея Уэйлока, чье тайное имя Парцифаль.[6] О, я вижу, ты знаешь, о ком я говорю.

— Один день и одну ночь реального мира, а это сто лет здесь, душа-ворон хранила тайну от своей возлюбленной; но Принцесса открыла ее и убежала в наш мир, используя Серебряный Ключ Эвернесса. Но она ничего не знала о тайнах нашего мира, как и мы о ее; и Полное Забвение, вызванное ее слезами, пало на нее, а она не смогла защититься от него Тремя Знаками.

— Вот так наша Принцесса танцевала по верхушкам луговых трав, танцевала под светом луны, а ее глаза блестели от непролитых слез. А теперь она не может вернуться домой и не может использовать Ключ Эвернесса, потому что забыла о том, почему тоскует, разучилась танцевать и потеряла свое имя.

— Множество веков прошло в нашем мире, и дни, или может недели, в другом.

— И теперь ты можешь задать мне три вопроса. Говори, но выбирай их с осторожностью. Потому что однажды мы попадем в очень высокое место, и там нас будут судить по благоразумию наших поступков.

VII.

Луговой Мышонок нервно потер усы лапкой, глядя на золотоглазую хищную птицу. Он тщательно подумал, потом спросил:

— Если отнять Парцифаля от Смерти, а Ворон придет сюда и напомнит ей имя, простит ли его наша Принцесса?

— Только в том случае, если Ворон сделает это сам, без чьей-то помощи, она сможет его простить — и если он искренне раскаялся в страхе смерти, который привел его к преступлению, и сумеет излечить то зло, к которому этот страх привел.

И поскольку осторожность никогда не помешает, Луговой Мышонок подумал еще более тщательно и спросил:

— А есть ли цена за это?

— Да, — ответил Дербник. — В тот же день Принцесса повстречается со Смертью и Смерть выпустит свои огромные когти, чтобы схватить ее.

Луговой Мышонок так встревожился, что не подумал и спросил:

— Могу ли я спасти ее?

— Нет.

Какое-то время великий Дербник молчал, но потом заговорил, как если бы уточнял ответ.

— Только один может спасти ее, но он заточен под морем; только один может освободить одного, но он ранен, парализован и пойман в ловушку злым колдовством. Его держат пленником в темнице Варлока.

Теперь молчал Луговой Мышонок, зато все его мысли пустились вскачь. Он отвернул свои блестящие глаза-бусинки от Дербника и посмотрел на сияющую долину, освещенную светом вечернего солнца. Его взгляд побежал долине, упал на Башню (которая, возможно, когда-то была замком в облаках), перешел на Плакучие Ивы, на Старый Дуб и Стремительный Ручей, а потом на мрачного старшего брата Ручья, Странствующий Поток, и остановился на Сумрачном Озере, где жил Серый Гусь. Именно здесь стоял Высокий Холм, перед ним лежали Цветущий Дол и Скрытый Овраг, а дальше, за Озером — Дикая Пустошь, где находилось гнездо Аиста.

И в сердце Лугового Мышонка вошла огромная любовь к долине и ко всем, кто жил в ней, и он сказал:

— Дербник, схвати меня твоими страшными острыми когтями и перенеси через горы. Отнеси меня туда, где живет этот человек, кем бы он ни был, чтобы я смог внести мой маленький вклад в спасение Принцессы. Я только маленький мышонок и могу сделать только то, что делают маленькие мыши, но, все равно, это больше, чем ничего, и я не собираюсь ждать, пока другие сделают мое дело за меня.

— Я возьму тебя, — сказал Дербник. — Я перенесу тебя из этого королевства в другое место, такое ужасное и странное, что его невозможно описать словами. Но я не скажу тебе, что ты должен делать, и не предупрежу об ожидающих тебя опасностях, потому что ты задал неправильный последний вопрос, а я не могу говорить больше, чем мне разрешено.

Дербник открыл свои ужасные острые когти, которые были острее, чем самый острый шип, и даже больше, чем у Орла, и протянул их к Луговому Мышонку.

— Погоди! — сказал Луговой Мышонок, вздрогнув всем телом. — Я хочу сказать маме и моим семи братьям, куда я иду.

— Нет.

— Но она будет так беспокоиться! И я должен что-нибудь взять с собой…

— Если ты заколеблешься или посмотришь назад, чары долины заставят тебя позабыть всю твою храбрость и решительность, и ты задержишься в ней, навсегда; ты попадешь в ловушку, будешь вечно собираться уйти и вечно откладывать уход из-за бессмысленных колебаний. Вперед! Быть может уже слишком поздно!

Но он не пошевелился. Страшные когти Дербника застыли в воздухе, полуоткрытые, прямо перед носом Лугового Мышонка. Дербник наклонил голову и уставился на Лугового Мышонка огромным желтым глазом.

Луговой Мышонок собрал свое мужество и, отчаянно махнув хвостом, сам прыгнул в когти хищника.

— Тогда наружу! — сказал он, и его голос почти не дрожал.

Дербник упал с утеса, расправил крылья, поймал ветер и взлетел. Упоение полетом овладело им, и он заклекотал от радости.

Захлопав крыльями, Дербник поймал восходящий поток воздуха. Долина убежала далеко вниз. Луговой Мышонок увидел, как Железные Горы проплывают под ним, пики и пропасти, утесы и трещины. Потом, в разрыве между двумя горами, сверкнула незнакомое зеленое дерево, безымянный водопад впадал в чужую реку, странные новые поля совсем не походили на те поля, которые он знал.

— Дербник, — пропищал Луговой Мышонок, — а если я встречу Смерть здесь, в этой земле, мне будет разрешено вернуться обратно?

Дербник не посмотрел вниз, но продолжал держать свой клюв по направлению к далекому горизонту.

— Я очень хотел бы, чтобы мне было разрешено ответить на этот вопрос. Я знаю ответ, но не имею права говорить.

Под ними лежали странные земли и моря, а на востоке встала полная бледная луна. Такой луны Луговой Мышонок не видел никогда.

Далеко-далеко, там, где закат окрасил в розовое длинные ряды облаков, долина Лугового Мышонка разрешила ему увидеть себя, увидеть Сумеречную Башню, поднимавшуюся высоко вверх, золотые минареты, ставшие пурпурными, розовыми и красными, и садящийся огненный шар между ними. Несмотря на расстояние, острые ушки Мышонка услышали слабые намеки на песню о Часах и Сезонах, мелодии флейты и лютни и звон цимбал, которые приветствовали опускающееся солнце.

— О, мне пришла в голову одна мысль, — сказал Луговой Мышонок. — Нет ли способа вернуть и вам ваше старое имя, пока я буду искать имя Принцессы?

Дербник не посмотрел вниз, но поглядел своими жестокими глазами на закат.

— И на этот вопрос я очень хотел бы ответить, но мне запрещено.

Луговой Мышонок немного подумал.

— Хорошо, я попытаюсь найти его, если буду поблизости.

— Ты очень добр, — мрачно ответил Дербник.

2. Черный Ангел Возмездия.

Эмили медленно пробудилась, в ее заторможенном сознании все еще плавали ночные кошмары — сын, держащий в руке огонь, склонился над ней, потом появился другой человек…

Память медленно возвращалась. Ее сын, Гален Уэйлок, уже несколько месяцев находился в коме. Доктора потеряли надежду. Но потом, неожиданно, он проснулся. Но его глаза… Они стали странными: темными и гипнотизирующими. А голос стал похож на голос из другого мира, нечеловеческого и магического.

Гален вернулся к жизни, но внутри него сидел кто-то другой, странный древний призрак из Темных Веков. Человек со странными знаниями, странными силами — почему не использовать старое слово? — варлок.

Однако Варлок служил темной силе, чему-то такому, чего он боялся и ненавидел, но опасался не подчиниться, чему-то такому, о чем мир забыл или его заставили забыть. Он коротко рассказал об этой силе своим миньонам, пока Эмили лежала парализованная у его ног. Черный Город, который называется Ахерон, поднимается из бездны, сказал Варлок; а когда он поднимется, все покроет темнота. Из парализованных губ Эмили вырвался тихий придушенный крик, потому что она уже слышала слово «Ахерон» раньше: в ночных кошмарах сын рассказывал ей о нем. Варлок, мрачно взглянув вниз, сделал самый простой жест рукой и прошептал слово силы: Эмили почувствовала удушающее давление на мозг и провалилась в сон.

Ей снился темный город глубоко под волнами: здания без окон, семь башен, сделанные из несокрушимого металла, тянутся вверх в бессолнечную бездну, бледные прозрачные рыбы носятся среди башен и домов, немые бесформенные спруты, достигшие гигантских размеров, медленно проплывают над навесными башнями и воротами, по их бледной коже пробегают искорки света, глаза горят как лампы.

Из города поднимались приглушенные рыдания, и она с ужасом поняла, что это голос Лемюэля, отца ее бывшего мужа, странного старого человека, который жил один в одиноком доме на побережье. Лемюэль звал ее, предостерегал от кого-то или чего-то. Но от чего?

Воспоминание исчезло. Осталось только острое чувство охватившего ее ужаса.

Это был только сон. А сейчас она проснулась. Или нет?

Полностью изнеможенная, она поглядела кругом. Она лежала там, куда бросил ее этот страшный человек, принявший облик ее сына, на ковре перед камином. В доме было еще темно, но первые лучи рассвета уже просачивались через покрытые туманом верхние ветки росших снаружи деревьев.

Руки и ноги по-прежнему окоченели и не двигались, но Эмили ощущала в них слабое покалывание, похоже они медленно оживали.

Он услышала храп, шедший из холла, и узнала его: Уил, муж; несколько лет она слышала его храп чуть ли не каждую ночь.

Однажды Питер, ее первый муж, вернулся из свой очередной поездки за море раненым и неспособным стоять или ходить, и Эмили вновь вышла замуж, потому что это было практично. Ведь избавиться от жизни сиделки при инвалиде, это практично, не так ли? И отослать Галена жить с Лемюэлем тоже было практично. Старик, хотя и немного странный, был богат и мог оплатить образование внука.

К тому же, Небеса знают, Уил, ее второй муж, с трудом выносил Галена. И ясно показывал это.

Но сейчас, парализованная, она бы очень хотела, чтобы здесь был Питер. Он всегда знал, что надо делать в момент опасности. Обычно это было что-нибудь ужасное, вроде огня из винтовки или сломанных костей, но он знал. Когда они еще были женаты, Питер провел множество вечеров, показывая ей свою коллекцию ножей и объясняя, как так ранить напавшего на тебя человека, чтобы кровь залила ему глаза или как одним ударом перерезать ему сухожилия. (Она вспомнила, как был разочарован Питер, когда никакой бандит не напал на них во время поездки в Нью-Йорк). Здоровый или инвалид, он знал, как справляться с опасностями. Всегда знал. Если бы Питер был здесь… и куда он исчез? Неужели он ушел из дома ночью? Она не помнила.

И если бы Гален был здесь, Гален, ее маленький ангел, такой веселый, такой хороший, как и все, что он пытался сделать. Если бы он сумел вернуться живой и невредимый из того темного места, в которое вы попадаете, когда оказываетесь в коме, просто какое-то Царство Темноты, лежащее за миром людей…

Но их нет, никого. А есть Уил, храпящий неподалеку.

Эмили, не в силах пошевелиться, начала кричать, а потом завизжала, пытаясь разбудить Уила.

Входная дверь открылась, совершенно бесшумно. За ней была тьма.

И что-то во тьме. Эмили зажмурилась, оставив только щелки, и сделала вид, что спит.

Силуэт высокого человека, закутанного в длинный плащ из абсолютной черноты, скользнул в комнату. Голова была склонена набок, черная шляпа с широкими полями скрывала черты лица. В полутьме Эмили не могла различить, где кончается шляпа и начинается плащ, и появившееся видение казалось одной неразделимой массой чернильной тьмы. С молчанием призрака мужчина втек в комнату, бесшумно закрыв дверь. Шляпа качнулась налево и направо, как если бы тщательно и быстро проверила каждую деталь в комнате.

Человек поднял голову, поля шляпы, похожие на кольцо вокруг затененной планеты, стали подниматься, и Эмили увидела его лицо. Высокий воротник плаща, поддерживаемый длинным шарфом, закрывал щеки и подбородок. Поля шляпы поднялись еще немного, и Эмили уловила намек на высокие мощные скулы, потом появились ястребиный нос и, наконец, глаза, зеленовато-серые, как у кота, проницательные, дерзкие, с пугающим взглядом сильного разума. Мужчина, не молодой: серебряные брови, вокруг удивительных глаз — множество морщинок.

Какое-то мгновение мужчина глядел на нее сверху вниз, его взгляд пробежал по ней с холодной быстрой точностью умелого врача, ставящего диагноз. Эмили по-прежнему глядела на него через щелки глаз, отчаянно желая сбросить с себя паралич.

Его голова дернулась, когда послышался очередной всхрап Уила. Из-под плаща появилась рука в черной перчатке, на одном из пальцев которой было надето кольцо со странным светящимся камнем. В кулаке он держал автоматический кольт 45 калибра, серый металл замотан скотчем, ничего не отражающим, таким же черным, как и перчатки и плащ.

Легкое шуршание материи и он исчез из ее поля зрения, скользнув в холл.

Она попыталась двинуться и обнаружила, что может слегка согнуть палец.

Спустя несколько мгновений он вернулся. Эмили удалось заметить, как сверкнула сталь, когда он убирал револьвер в тайный карман под плащом, и туда же убрал миниатюрную камеру со специальными линзами.

Мужчина повернулся к Эмили и склонился над кофейным столиком, на котором стоял наполовину осушенный стакан кофе рядом с использованной пепельницей. Потом черный человек заговорил спокойным ясным голосом.

— Вы можете меня видеть. Значит к вам применили магию. Не бойтесь.

— Кто — кто вы? — спросила Эмили непослушным голосом.

— Я враг людей, приходивших в ваш дом прошлой ночью и их предводителя, мастера-преступника и супергипнотизера, который называет себя Азраил де Грей. Он настоящий монстр, враг рода человеческого, и я собираюсь передать его суду. Я один из тех, чью жизнь он пытался разрушить. Я — его ангел мщения.

— Я не могу двигаться… — прошептала Эмили.

— Я в состоянии освободить вас от гипнотических чар Азраила. Но до этого вы должны ответить на мои вопросы.

На этот раз в черных перчатках появились пинцет и маленький пластиковый мешочек. Умелыми руками хирурга, без лишних движений, мужчина собрал хлопья пепла от сигарет и крошечные нити материи, лежавшие на столе и диване.

— Сначала меня, — выдохнула Эмили.

— Гипнотические силы не разрешают освободить вас. — Черный человек прекратил собирать нитки, повернулся к Эмили и мрачно поглядел нее. Она с тревогой всмотрелась в его зеленые глаза, но то, что она увидела в глубине, успокоило ее. — Вы должны сами решить: помогать мне или нет, — сказал он.

— Да, помогать…

— Люди, которые приходили сюда. Опишите их.

— Лысый косоглазый старик с заячьей губой, в лиловой сутане. Второй был одет в прекрасный деловой костюм. Серые волосы. И говорил как образованный человек. Третий был одет в кожу. Стриженная голова, татуировки, сережки.

Черная рука поднесла к ее глазам три фотографии.

— Да, это они, — сказала Эмили.

— Миньоны Азраила. Самый опасный из них — человек с серыми волосами и в деловом костюме. — Темный палец коснулся второй фотографии. — Его зовут Гай Уэнтворт, он региональный директор Бюро по контролю алкоголя, табачных изделий и огнестрельного оружия.[7] Один из наиболее могущественных членов Министерства Юстиции, благодаря семейным узам тесно связан с криминальными боссами и влиятельными политическими фигурами в Вашингтоне. Два года назад начал подготовку специального отряда агентов-убийц, подчиненного только ему. Кто-то очень постарался, так что ни Конгресс, ни пресса ничего не знают о его деятельности. Два из его политических противников умерли совсем недавно: один покончил жизнь самоубийством, а другой умер в своей кровати от сердечного приступа.

— А остальные? — спросила Эмили.

— Вот это Кайл Колдгрейв, который называет себя Отец Малигнус, он предводитель группы сатанистов, которые называют себя Церковью Темного Апокалипсиса. А татуированный парень — Анджело Кастелло. Прибыл сюда прямо из сумасшедшего дома. Ясновидец и наркоман. Мелкий жулик, который грабит только для того, чтобы раздобыть очередную дозу наркотика.

— Почему эти трое?

— Потому что это люди, до которых можно добраться или послать в бессознательное состояние вроде того, в котором вы сейчас. Гай Уэнтворт руководит исследовательским центром проблем сна, в котором проводятся тайные и незаконные эксперименты над людьми, настоящую цель которых не знает никто из тех, кто финансирует их. Кайл Колдгрейв занимается восточными медитациями и экстатическими ритуалами. Анджело Кастелло сумасшедший. Каждый из них входил в Королевство Снов. Там кто-то нашел их, назвал по имени и использовал для своих целей.

Человек в черном закружил по комнате, прыская какой-то жидкостью из черного аэрозольного баллончика на стены и пол. На его лице появились сложно выглядящие очки, и он внимательно изучил пятна от жидкости. Потом, присоединив какие-то особые линзы к своей мини камере, сфотографировал их. При этом он задавал множество вопросов: кто из них прибыл первым, где стояли, чего касались, что говорил каждый.

Она подробно ответила на все вопросы, а потом сказала:

— Гален — ну, тот, кто выдавал себя за него — говорил с ними совсем немного. Только сказал, чтобы они шли сражаться, к особняку Эвернесс, и не смели грабить. Внутри ничего не должно измениться.

— Особняку?

— Да, принадлежащего семье моего мужа. Я имела в виду бывшего мужа. Мой бывший тесть там живет. Лемюэль Уэйлок. Огромное здание, номер четырнадцать по дороге АА, на берегу около Бухты.

— Что за особняк? Почему Азраил заинтересовался им?

— Вы же не человек, а? — ответила вопросом на вопрос Эмили. — Какая-нибудь выдумка, вроде сна. Сделанная из надежд, страхов и детских историй. Старая радио пьеса или комикс. Темный мститель. Вы не настоящий.

— Я человек. Но принял этот облик, чтобы продолжать существовать между явью и сном. В подсознании человеческой расы живут архетипы, модели и мифические образы, и есть существа, которые живут по этим мифам и действуют по этим архетипам, существа не забытые вселенной и не утонувшие в Тумане. И я мужчина. У меня есть жена и ребенок. Иногда моя дочь может видеть меня, иногда нет. И никто не помнит обо мне, когда просыпается. Это сотворил со мной Азраил. Человек, который убил вашего сына. Пока я играю роль мстителя, мне помогают все невидимые, похороненные в вашем сознании психологические силы, мечтающие о мщении. Я прошу вас верить мне. Я отомщу за вашего сына, тело которого захватил призрак Азраила. Расскажите мне вашу тайну.

— Особняк управляет воротами, которые разделяют пробуждение и сон. Я думала, что мой тесть сошел с ума. Ну, эксцентричен, по меньшей мере. Я думала, что это что-то вроде секты. Мой сын проводил с ним слишком много времени. Он изучал сон. И умел сражаться по старому, как в фильмах про Робин Гуда, ну вы знаете: мечами, копьями, луками и всяким таким. Его посещали ночные кошмары, и он сражался в них. То есть я имею в виду, что ему снилось, как он сражается. Не на самом деле. Я хотела показать его психологу, но, с другой сторону, ему это похоже не вредило…

Горячая слеза скатилась по ее щеке. Она шмыгнула носом.

— В-вы можете помочь мне? Я не могу пошевелить рукой…

Черный человек протянул палец в перчатке и вытер слезу. Из-под огромных полей шляпы донесся холодный голос, но на этот раз он звучал почти по-человечески.

— Растить ребенка не так-то просто. Мы не должны обвинять себя за все то зло, которое случается с ним.

— Я могла остановить все это. Если бы только…

— Вы можете остановить это сейчас. Расскажите мне об особняке.

— В нем одновременно существуют настоящий мир и мир снов. Когда вы находитесь в доме, то все события отражаются во снах. Если, скажем, в настоящей жизни на столе горит свечка, то она будет гореть и во сне, и выглядеть точно так же. Я как-то раз спала там. Большую часть из того, что мне снилось, в не запомнила, но и то, что осталось, очень напугало меня. Иначе я бы не поверила во всю эту чушь.

— А ваш сын?

— Занимался техникой запоминания, и когда просыпался, помнил все.

— Почему?

— Он стражник. Страж. Если мир ночных кошмаров попробует напасть на наш мир, он, предполагается, должен отбить атаку. Вот и все секреты.

— Он рассказал их вам?

— Я его мать. Неужели вы думаете, что я могу не знать его секреты?

— Не хочет ли Азраил управлять особняком, то есть управлять входом и выходом из мира снов? — Человек в черном не стал ждать ответа и подошел телефону. Он вынул из складок плаща какой-то электронный инструмент и подсоединил к розетке. Потом заговорил в микрофон, установленный на телефоне. — Бербанк! Я хочу знать последние десять номеров, набранные на этом телефоне. Сейчас я посылаю сигнал.

Он передвинул рычажок на своем устройстве, потом сказал:

— Немедленно пришлите все возможную информацию, касающуюся этого адреса, а также дома номер четырнадцать по проселочной дороге АА, округ Сагадахок, штат Мэн, также известного как Особняк Эвернесс. Вышлите файлом в бронированный лимузин. Конец связи. — Он убрал свое устройство и повернулся к двери, как если бы собирался уйти.

— Они уже ушли, — остановила его Эмили.

Фигура опять повернулась к ней. Эмили не могла видеть его лицо, потому что он превратился в темный силуэт на фоне тусклого красного света, падавшего из окна за ним. Но из-под полей шляпы сверкали две красные точки: глаза, в которых отражался рассвет.

Быть может он только думал, что является человеком. Эмили невольно спросила себя, как долго это существо находилось в мире снов, что такое окружение может сделать с личностью, во что он превратился.

— Объясните, — приказал холодный голос.

— Сейчас рассвет. Силы ночи отступают. Что бы Варлок не хотел от дома, он или уже получил, или ушел обратно в тени. Ночная магия не работает при свете дня. Мой сын рассказывал мне об этом. Я не очень-то верила его рассказам, но слушала.

— Что Азраил хочет найти в доме?

— Ключ. Серебряный ключ.

— Что он открывает?

— Не знаю. Что-то, что нужно держать закрытым. Семья Питера всегда охраняла его. Хотела бы я знать, поменял ли Питер свою точку зрения? Раньше он никогда не верил во все это. Не мог ли он отправиться в особняк и ввязаться в сражение? Тогда они схватили его. Но они же не убьют его, верно? Он же калека, спаси его Бог! Они не могут убить его!

Темная фигура не ответила.

— А мой сын? Он действительно мертв?

— Есть те, кто считают меня мертвым, но я жив, — сказал мужчина в черном. — Не отчаивайтесь. Мир — намного более странное место, чем кажется на первый взгляд, в нем есть множество тайных местечек. Тем не менее законы логики не могут измениться. Если Азраил — призрак! — способен действовать, двигаться и думать, это означает, что смерть не конец бытия.

— Если смерть не конец, значит вы не можете убить его, — с горечью сказала Эмили. — Он Варлок. Вы не в состоянии победить его.

— Мэм, я не собираюсь подходить к нему и стрелять в голову, — с еле заметной холодной усмешкой ответил голос.

— Нет способа бороться с ним. Никакая человеческая сила не может его коснуться. Вы не видели его глаза. Глядят с лица моего маленького мальчика! Я не могу двигаться! Он это сделал. Ему стоит только посмотреть на вас.

— Он не увидит меня.

— Как же тогда вы собираетесь с ним бороться? Вы не в состоянии!

— Зло всегда побеждает само себя. Во вселенной есть сила, выборочная амнезия, которая ненавидит магию и пытается скрыть ее от человека. Туман. Застилает человеческий разум. Любой человек, на которого Варлок наложил заклятие, оказывается в тумане, и там, в тумане, я набираю своих сторонников: моя организация становится тем больше, чем дальше проникает сила Варлока. Когда наступит нужный момент, мы, забытые люди, выйдем из тумана и ударим.

Он поднял руку в черной перчатке и поднес ее к глазами Эмили, загадочный камень в кольце запульсировал и засверкал красным, розовым и алым цветами.

— Всмотрись в горящий глаз моего огненного опала. Погляди в его недосягаемую глубину! Это цвета восходящего Солнца, приближающегося дня. Твое оцепенение не более чем иллюзия; твои руки и ноги полны силы и энергии! Когда ты проснешься, ты поймешь, что гипнотическое заклинание закончилось с неожиданностью сна.

И она действительно проснулась, зевая и потягиваясь на полу.

— О, благодарю вас, — начала она и остановились. В комнате никого не было, кроме нее. Она моргнула и потерла голову. «Странно. Я могла бы поклясться, что только что говорила с кем-то… но это был сон. Должен быть сон…?» Из-за странного разговора в ее памяти все было туманным и смутным.

Но когда, несколькими секундами позже, она разбудила Уила, и тот рассказал, что прошлым вечером едва не спрыгнул с обрыва в водохранилище, Эмили начала собирать чемоданы.

Меньше чем четверть часа они уже были в машине и неслись по дороге. Уил все еще спорил.

— Куда же мы поедем? — кричал он. — Это сумасшествие!

— В отпуск, — оборвала она его. — Куда угодно. Мы решим, когда приедем в аэропорт.

— Это сумасшествие!

— Нет, наоборот, самое практичное, — спокойно ответила она. — Есть нечто, что мы не можем понять и не можем сражаться, если оно захочет нас убить. Они — кем бы они не были — знают, где наш дом. Если ты не можешь понять и не можешь сражаться, ты должен бежать. Со всех ног. Элементарный здравый смысл.

Уил посмотрел назад, на поднимающееся солнце. А потом сказал самую неожиданную фразу, которую она когда-либо от него слышала.

— Но, если мы так сделаем, мы никогда не узнаем, что происходит…

Кое-что в его печальном тоне тронуло ее сердце. Почти. Она почувствовала в себе порыв вернуться обратно, присоединиться к мистической сверхъестественной борьбе, которую ее семья вела против сил тьмы. Она почти повернула. Почти.

— Будь практичнее! — зло бросила она. И до предела нажала на педаль газа.

3. Узник Варлока.

I.

Питер уже валялся в госпитале после того, как погулял по заминированному болоту, и с тех пор не мог пользоваться ногами. Недели и месяцы он лежал на спине, глядел в трубочку, пил из соломинки, и все было совсем не так плохо.

Конечно, сейчас он не мог пользоваться руками, а это намного хуже, черт побери.

И в тюрьме Питер сидел, давно, еще до свадьбы, когда был молодой и чересчур горячий, и слегка повздорил со стоящим на посту капралом. Дьявол, эта запись много лет пачкала его дело. Неделя в гарнизонной тюрьме; потом пошагал по плацу и пару недель парился в стройбате, вот и все.

Но тогда с ним это сделали друзья, не враги, или кто-нибудь еще похуже. А сейчас только из-за того, что Питер проиграл сражение за свой старый дом, враги из страны ночных кошмаров, какие-то дьяволы, мумбо-юмбо — с ума сойти! — собираются поджарить всю Землю, как поросенка на вертеле. Наломал ты дров, Питер.

Мир идет на дно. А он торчит здесь. И может только лежать на спине и думать о жизни.

Та страна с минами была настоящей дырой, бедной и отсталой. Она даже не сумела оторвать ему ноги, так что ему повезло. С другой стороны шрапнель перебила позвонки на спине, и он никогда не сможет ходить, так что повезло, но не слишком. Его тут же отправили домой, повезло. Но жена немедленно бросила его, невезуха. Сын, Гален, спрыгнул с катушек и впал в кому. Невезуха. Гален проснулся. Повезло. Проснулся еще более сумасшедшим. Невезуха.

И тут все в жизни Питера пошло наперекосяк. Оказалось, что сын совсем не сошел с ума, но умер. Типа того. Тело вроде ходит по земле, но внутри живет злой дух, волшебник из Темных Веков по имени Азраил де Грей.

А Гален никогда не был сумасшедшим. Его сын был солдатом в войне против уродов мумбо-юмбо, которые пришли из магической страны, какого-то ада, где живут твари, меняющие обличия, гниющие трупы и вообще дерьмо всех сортов, из-за которых седеют волосы на яйцах. Жуткая невезуха.

Конечно, он в общем-то рад, что все это его время его сын был в своем уме, но остальному миру было бы легче жить, если бы Гален просто страдал галлюцинациями, и все то, о чем он думал, оказалось бредом сумасшедшего.

Гален умер на посту. Смертью солдата. Наверняка он думал о том, что его старик считает сына чокнутым. Увы, у него не было возможности поговорить с ним, объяснить, что все не так.

И все только потому, что этот большой русский парень, Ворон Вранович, заключил сделку с Дьяволом и убил Галена, чтобы спасти жизнь своей малютки-жены. Венди, да, ее зовут Венди. Не повезло им обоим, потому что когда Питер сбежал оттуда, девчонка собиралась стать вдовой, а парень — трупом.

А ведь что-то задело его уже в тот момент, когда он впервые увидел этого русского. Хотя, что скрывать, русский ему понравился. Приятный парень. И какой мужик не убьет кого угодно ради своей жены? Если она у тебя есть. Но когда Питер сбежал оттуда…

Но кто вытащил его оттуда? Сам Питер никак не мог уйти. Потому что его сын был прав, черт побери, и магия действительно существует, и монстры вышли из моря и обрушились на старый дом. И Питер попал под перекрестный огонь со всех концов зловещего старого дома, в котором родился и вырос. Азраил де Грей вышел из ночного мира со взводом людей и армией ужасающих тварей.

Но, как отец всегда говорил ему, в доме было спрятано магическое оружие. Венди сумела призвать оружие, которое хранилось в доме со времен Короля Артура. В его руках оказался молот Мьёлльнир, и он сумел убить двух гигантов, Суртвитнира и этого, как его, Аргель-Бергеля. Или что-то в этом роде. Но молот оказался заколдован. Он всегда возвращался в руку того, кто его бросил, и удар парализовал правую руку. Эту проклятую штуку должен бросать бог-викинг или какой-нибудь психованный герой, но никак не сидящий на инвалидной коляске немолодой твердозадый морпех с двумя плохими ногами, которому пришла в голову блестящая мысль использовать оружие, о котором он ни хрена не знает.

И только полный идиот мог бросить его второй раз.

Так что черные шапки победили. Азраил де Грей захватил дом, а это означает — насколько Питер понимал это мумбо-юмбо — что теперь он правит миром.

Но есть кто-то еще хуже, чем этот Азраил, кто-то очень большой и очень плохой.

А Питера вынесли с корта. И, похоже, ему никогда не вернуться обратно. Руки и ноги неисправны. Мир скоро кончится. Страшная, страшная невезуха.

Если бы Питер сделал свое дело как следует, эх, если бы он сделал то, что надо было сделать, Азраил получил бы хороший удар молотом по спине, у него отнялись бы руки и ноги, он лежал бы на кровати и глядел на мир через трубочку.

Питер опять проиграл сражение в голове.

Должен быть какой-то способ использовать этот чертов молот богов правильно. Даже маленькому смертному. Если только он сумеет сообразить как. Если только этих гребанных тварей из ночных кошмаров можно остановить. Если только Ворон сумеет использовать кольцо, когда представится шанс.

Если, если, если… Чушь собачья. Хрень. Питер уже хотел бы сам слететь с катушек и избавиться от всего этого.

Бергельмир. Точно, второго великана завали Бергельмир.

II.

С того места, где он лежал, Питер мог видеть серый тусклый кусок двери, часто остающейся открытой, и кусок желтовато-зелёной стены коридора за ней. Зачем вообще открывать и закрывать дверь? Питер не мог даже встать, и его похитители это прекрасно знали.

Обычно в коридоре стоял стражник.

В разные дни бывали разные люди, но всегда на их лицах было одно выражение: тупое, сонное, суровое.

Стражники никогда ничего не говорили, не смеялись, не суетились и не дымили; они стояли столб столбом, как королевские гвардейцы у Букингемского Дворца. Питер восхитился бы их военной дисциплиной, если бы это была военная дисциплина.

Быть может Питер мог бы их пожалеть, если бы не видел, что их воротнички застегнуты не пуговицами, а ведьмиными метками, форму которых он хорошо знал. Под чьим бы заклинанием не были эти люди сейчас, раньше они добровольно поклялись служить Варлоку.

Когда бы он не поворачивал голову (а он мог только поворачивать голову, и больше ничего), Питер видел камеру слежения, висящую на потолке над его кроватью. За ней маленький пыльный квадрат, забранный решеткой и увитый толстой проволокой: крошечное окно. Это окно стало единственным источником счастья. В иные дни он лежал часами, глядя в пыльный квадрат и надеясь увидеть отблеск ясного синего неба. И однажды, к своему невероятному восторгу, увидел пролетающую птицу.

Окно было развлечением. Если он уставал смотреть в него, то всегда мог повернуть голову и глядеть на стражника или на медицинское оборудование стоявшей рядом тележки.

Им не надо даже было кормить его: к его руке была приделана капельница, через которую шла еда. Он всегда был голоден, чертовски голоден, но жив. Из надетого на него подгузника в тележку шел катетер, который уносил все выделения. Над изголовьем кровати висела одна из тех маленьких бутылочек, которые иногда используют велосипедисты, с соломинкой и соской, через которую он мог пить.

Помимо всего прочего в тележку был встроен прибор для снятия ЭЭГ,[8] и они могли видеть волны мозга, возникающее во время быстрого сна — именно тогда, когда человеку что-то снится. Питер иногда развлекался, резко ударяя головой по подушке, чтобы проверить, может ли он сбросить маленькие металлические зажимы, касающиеся его черепа. Больше смотреть было не на что, за исключением рисунка мелом на стене, изображавшего чудовищного зверя, косматого и сгорбленного, с оскаленными клыками и выпущенными когтями, грызущего связывающие его цепи. Зверь чем-то походил на медведя, но с лапами гориллы и зубами тигра.

В своих ночных кошмарах Питер часто видел эту тварь: Зверь выходил из стены и бродил вокруг его тюрьмы, или чем еще было это место. Зверь так надоедал ему по ночам, что днем он не посмотрел на него ни разу.

Нет, лучше уж глядеть в окно. И однажды он увидел пролетавшую птицу.

Но Зверь был не всегда. В первую ночь его кровать окружили девять зажженных свечей, став его новой темницей.

На следующий день пришел Азраил де Грей, высокий, внушительный, глядящий холодными бесстрастными глазами, точно такими же, которые глядели с портрета в гостиной, которого Питер в детстве очень боялся. Азраил надел большой плащ, на котором были вышиты знаки зодиака и каббалистические символы. Как-то раз он откинул капюшон, и стала видна высокая коническая шляпа, на широких полях которой были изображены звезды и луна в разных стадиях. Питер громко рассмеялся, потому что в таком наряде Азраил стал похож на Микки Мауса из Ученика Волшебника Диснея.

Коротким жестом Азраил заставил Питера замолчать. Голос в горле немедленно умер. Только через день он смог заговорить опять.

Потом Азраил нарисовал на стене Зверя. Вокруг картины он начертил различные круги и треугольники с фразами, написанными на латыни и арабском. Тогда Азраил не сказал ничего, только коротко помолился ангельскому уму, управляющему Марсом. А потом ушел.

Питер развлекался, глядя в окно. Каждый день ему удавалось увидеть проходящие облака. И однажды увидел птицу.

На четвертый день голодные клыки внутри Питера уменьшись до вполне приемлемого уровня, как если бы его тело забыло, что нужно тосковать по еде.

И на седьмой день Азраил де Грей пришел опять, на этот раз решив поговорить с ним.

III.

Азраил де Грей надел великолепный голубой пиджак в светлую полоску и темно-синие пальто самого дорогого пошива — но эффект был доведен до абсурда несколькими тяжелыми золотыми ожерельями и полудюжиной брильянтовых запонок на запястьях и воротнике. Он не постыдился даже надеть женский пояс из золотых нитей.

За ним появились три человека в деловых костюмах. Один из них выглядел совершенно нормальным, по осанке и выражению лица; другой шагал, покачиваясь, переваливаясь с ноги на ногу, как будто еще не привык использовать человеческие ноги. Он и сказал, «Ставь его сюда, приятель!» третьему, который держал в руках стул. У третьего был стеклянный взгляд загипнотизированного или зачарованного человека.

Азраил махнул им рукой, приказывая отойти подальше, вниз по коридору. Из-под пальто он вынул жестяную банку с солью Мортона и высыпал соль так, что вдоль стен образовался круг, причем ему пришлось протискиваться в дыру между изголовьем кровати и стеной. Потом повернулся лицом к стене, особым образом сложил пальцы — средний и безымянный согнул колечком, большой и мизинец вытянул — и махнул рукой во всех четырех направлениях, шепча «Изыди! Изыди! Изыди!» Потом повесил пальто на крюк на стене так, что закрыл меловое лицо зверя.

Очевидно, волшебник хотел, чтобы их никто не слышал и не видел. Питер с усмешкой отметил про себя, что Азраил и не подумал о камере наблюдения.

Азраил сел.

— Надеюсь, ты так разоделся не на мой банковский счет, — проворчал Питер.

Азраил пробежал унизанными кольцами пальцами по золотым цепям, надетым на него.

— Это камни, выросшие в лоне Земли и достигшие совершенства, которое позволяет им стать зеркалом Небес. Они обладают двойной ценностью: здесь они эмблемы богатства, там — амулеты, налитые силой. Тем не менее я вижу, что ты презрительно кривишь губы и считаешь мой пышный наряд безвкусным и кричащим. Мои здешние советники тоже дружно осудили мой вид. В глубине души ты усмехаешься и называешь меня разряженным павлином; тем не менее я вовсе не пава. Это поколение людей намного более странное и удивительное, чем любое прошлое на Востоке или в Гиперборее. Почему твой народ вместо того, чтобы облачиться в пышные одежды, носит простые джинсы и темные рубашки, причем так одеваются даже те богатеи, перед которыми Соломон и Крез показались бы нищими? Они жертвуют бедным деньги, которые и не снились бессмертным, танцующим на Горе Киферон и затянутом облаками Олимпе, но одеваются скромнее, чем кающиеся монахи. Заметь, как искусно сделаны швы на этом рукаве, какая умелая рука сметала их, какие они ровные и гладкие. Такие не в состоянии сделать даже швеи-феи при дворе Финна Финнобара. Ла! Ты думаешь, я надел на себя слишком много? В Тирионе я одевался в рубище и коросту.

— Ты чертовски много говоришь, — прервал его Питер.

Азраил застыл.

— Тебе не с кем поболтать, а? — сказал Питер.

Вокруг глаз Азраила появились крошечные морщинки.

— Да ты просто умираешь от желания с кем-нибудь поговорить, — неумолимо продолжал Питер. — После стольких лет заточения ты вернулся на землю, и все изменилось. Никто тебя не знает и всем напевать, кто ты такой. — Питер громко и язвительно рассмеялся. — Да, я знаю, что ты чувствуешь. Добро пожаловать домой, ветеран.

На темном лице Азраила появилось выражение холодного величия. Он резко встал и слегка оперся рукой о спинку стула. Было видно, что его душу раздирают два сильных желания: уйти или остаться. Он повернулся к двери. Потом, как если бы против воли, он опять повернулся к Питеру.

— Я пришел умолять тебя, — сказал он примирительным тоном, его глаза вспыхнули от напора чувств.

IV.

— Мне нужен Серебряный Ключ, чтобы закрыть Ворота Эвернесса: сны просачиваются в дневной мир, а человечество еще не готово сражаться с ними.

— Не все пошло так, как ты планировал, а, старина?

Азраил нечего не сказал, но его лицо стало холодным и надменным.

— Планетарий в аттике — если он еще работает и не сгорел во время штурма — скажет тебе, где она, если она еще на Земле. Или в стране снов. Но ты — тебе будет не так-то легко навестить ее, а? Сколько ворот закрылось навсегда, когда картины и шпалеры превратились в дым? Или может быть твои черные салаги больше не приходят, даже когда ты ревешь как сирена на эсминце? Ну, ну. И какой придурок все это сделал?

Азраил так сжал спинку стула, что костяшки пальцев побелели, но выражение на его мрачном лице не изменилось.

— Конечно, — сказал Питер, — я помогу тебе, видя, как ты заботишься о своей семье и все такое. Ты не будешь возражать, если я буду называть тебя «Папочка», пока мой отец лежит там, наверху.

Азраил сжал губы и сузил глаза.

— И ты меня так потрясно здесь устроил, — продолжал Питер. — Ты знаешь, что все это время я был голоден как волк, а мои мышцы начали гнить? Ты знаешь, как приятно иметь эту чертову трубку в моей раненой заднице?

— Где вы были, сэр, когда я гнил в Тирионе? — глухо ответил Азраил.

— А где был ты, когда я был мальцом и ненавидел своего отца за ложь, потому что единственная вещь, которую я страстно желал, — встретиться с волшебником, о котором он прожужжал мне все уши?

Темные глаза Азраила сардонически сверкнули:

— Прости меня, я слегка задержался.

— Какого черта я должен тебя прощать? — пробормотал Питер, его низкий голос дрогнул от сдерживаемого гнева.

Лицо Азраила опять окаменело, как будто закрылась каменная дверь.

— Серебряный Ключ может восстановить Эвернесс, так что весь мир будет защищен от орд тьмы. Защищен и даже больше.

Питер моргнул.

— С этим проехали. Что еще?

V.

Внезапно Азраил наклонился вперед, сбросил маску, и на его лице заиграла настоящая глубокая страсть.

— Этот мир и люди — самые могущественные силы во вселенной; тем не менее они не могут заставить звезды спуститься вниз и принести присягу на верность. Тысячи миров и далеких королевств, находящихся там, наверху, со всем их золотым величием и сумрачным великолепием, ничто по сравнению с этим железным миром и его страшной дневной силой. И это все будет нашим.

— Пророчество возвещает, что следующий Король уже живет где-то на Земле. Сейчас, уже сейчас! Королю суждено восстановить и Империю, и разделенную вселенную. Его потомки будут править людьми и богами; его власть протянется за границы Земли, Неба и Ада, и охватит космос. Весь космос станет его королевством, не меньше; его подданными станут созвездия.

— Последний Король, я потерпел поражение от Оберона и Нимуэ, и обещанная Империя родилась мертвой, убитая луком Купидона и интригами фей.

— Сейчас он пришел опять, Король; и сами боги трепещут на ониксовых тронах, а их перья дрожат на широких крыльях, потому что они знают, что если мой ум сумеет разобраться в их кознях, они не смогут остановить завоевание Высших Миров; и этот мир станет троном и столицей всего творения.

VI.

— Новый король, а? — насмешливо сказал Питер. — Прости меня, что я не встаю и не аплодирую. Я голосую за республиканцев.

Азраил выпрямился, его лицо опять стало бесстрастным, но глаза все еще сверкали огнем.

— Обещанный Король будет править тысячи лет, его скипетр закроет щель между этим миром и следующим; из его руки родятся всеобщий мир и правосудие.

— Ой-ли? Тогда почему ты все это делаешь?

— Именно для этого, — приглушенным шепотом ответил Азраил.

— Для мира и справедливости? Ну и ну. Ты нашел самый прикольный способ показать это. Мне кажется, что «мир» означает атаковать и сжечь свой собственный дом, а «справедливость» — бросить свою семью в тюрьму без всякого суда и причины, верно?

Питер громко раскатисто рассмеялся. — Нет, Азраил, старина. Мне кажется, что твои дела не так-то хороши, иначе ты бы даже не пришел ко мне. Ты хочешь, чтобы я помог тебе найти Венди Вранович только потому, что ее муж уже доставил тебе больше хлопот, чем ты мог себе вообразить.

В глазах Азраил сверкнула слабая искорка страха.

— Неужели он сбежал? Ворон утек! — радостно воскликнул Питер.

Азраил отпустил стул и шагнул к двери. Это был страх. Питер сообразил, что Азраил очень суеверен. Может быть все маги такие. И сейчас этот маг столкнулся с тем, чего не понимает.

Питер заговорил холодным спокойным тоном.

— Ты боишься. Ты думал, что собрал все козыри, но они улетели у тебя из рук. Прямо на глазах. Ты думал, что сможешь предать своих кошмарных друзей, как предал свою семью. Ты думал, что сможешь использовать Ключ и закрыть Врата Эвернесса прежде, чем Ахерон всплывет со дна моря. Ты не смог. Серебряный Ключ исчез. Ты спрашиваешь себя, что Люцифер[9] увидит в твоей душе, когда посмотрит тебе в глаза. Ты спрашиваешь себя, не приготовил ли Люцифер в своей мрачной башне особую комнату для тебя. Как ты смог допустить, что Серебряный Ключ проскользнул между твоих пальцев? Ты ведь не знал, кто выйдет против тебя сражаться, правда, дружок? Ведь ты до сих пор не знаешь, на кого мы работаем.

Лицо Азраила не изменилось, но он побелел и опять повернулся к двери.

— Ты был такой трогательный, когда пришел за помощью к своей жертве! Но мне кажется, что вы, маги, не можете сделать ничего, если мы сами вам не поможем. Если мы не согласны. Но ты! Тебе не нужно помогать им, когда они придут убивать тебя. Ты уже согласен! Заранее! Ведь ты подписал договор кровью.

— Какое пророческое искусство могло тебе рассказать об этом? — прошипел Азраил. — Как ты узнал о договоре? Или о том, что чернилами была кровь? Я был защищен…

— Что ты собираешься делать, когда протрубит рог и все спящие парни встанут, чтобы поучаствовать в Последней Битве? Думаешь, твои штучки и заклинания могут остановить таких как они?

— А с другой стороны, что ты собираешься делать, если рог не протрубит и Ахерон выйдет из моря? Может быть, Люцифер разрешит тебе стать придворным шутом. Но как ты собираешь развлекать его, если он не разрешит тебе сохранить глаза и руки?

— Но нет, подожди! — продолжал саркастически Питер. — У тебя созрел блестящий план. Этот парень, твой Король, остановит все это, верно? Но если он такой честный и прямой, что он подумает, когда посмотрит на такого, как ты? Ведь ты надеешься, что он будет восхищаться тобой, а? Но что он на самом деле сделает с тобой, когда завоюет вселенную? Быть может то же самое, что ты сделал с моим отцом.

Питер остановился, чтобы дать последним словам запомниться.

Потом негромко сказал:

— Ты идешь прямиком в Ад, дружок. Вниз, в зловонный Ад. Ты уже сидишь в яме по уши в дерьме; и не знаешь, как из нее выбраться, потому что тебя тянет на самое дно. Попытайся махать почаще руками. Нужна моя помощь? Счастливо выбраться на берег.

Азраил повернулся и вылетел из комнаты, держа руку у лица: средние пальцы согнуты, большой и мизинец вытянуты, как если бы он хотел защититься от заклинания.

Смех Питера преследовал его до самой двери.

VII.

Питер уставился на пальто, которое, судя по всему, должно было остаться здесь надолго, и задумался.

Вечером, как всегда, пришел дневальный, чтобы проверить Питера, перевернуть и обмыть его, и, конечно, он не забрал с собой пальто. Дневальный проверил, действует ли камера слежения, но никто не сказал ему, что нарисованный мелом монстр тоже часть системы безопасности. И даже если бы даже и сказал, то он бы не поверил.

Когда дневальный ушел, Питера внезапно охватило ощущение тревоги и гнева. «Как я мог упустить это из виду?», спросил он сам себя. «Ну как можно быть таким идиотом! Немедленно спать, прежде чем Азраил сообразит, что он наделал. Эй, Морфей, Сомнус и, как твое чертово имя, а, Гипнос, и все остальные парни, ударьте меня как следует».

VIII.

Он заснул мгновенно. Во сне он опять оказался в запертой камере какой-то мрачной башни, в чье зарешеченное окно смотрела одинокая луна. Питер лежал на узкой койке, но и во сне его руки и ноги были связаны многими ярдами веревки.

Зверь все еще бродил снаружи, ревел в гневе, рычал, с его морды падала пена, и он тряс массивной цепью. Время от времени он бросался на дверь, царапал ее, и вся башня тряслась от ударов его могучих лап. Через залитое светом луны окно Питер услышал отдаленный бой церковного колокола. Шесть раз.

Но когда Зверь доходил до конца цепи, Питер через окно видел, что вокруг головы Зверя намотано пальто. Зверь спотыкался, пытаясь стащить пальто массивными когтями, но материя держалась.

Питер напрягся и проверил веревки, державшие его. Увы, это был один из тех снов, когда ты пойман и не в состоянии убежать.

— Великолепно, — проворчал Питер. — Что теперь? Может захотеть, чтобы появилась магическая мышь и перегрызла эти чертовы веревки?

И он вздохнул. Вот Гален, да, Гален бы сразу понял, что надо делать. Скромный мечтательный Гален, который не мог даже дать сдачи мальчишкам, дразнившим его в школе, и не смог сохранить работу разносчика газет, потому что всегда просыпал. Гален знал магические слова и всякое мумбо-юмбо, которое действовало в мире снов.

— Быть может, я был слишком суров с пацаном, — задумчиво сказал Питер.

Большой коричневый мышонок, на задних лапах, в куртке, с карманными часами и тросточкой в руке, прыгнул на грудь Питеру. Мышонок засопел и вытер маленький мохнатый лоб карманным платком.

— Добрый день, сэр, — сказал мышонок. — Мне потребуется некоторое время, чтобы разобраться с веревками, но не беспокойтесь! У меня сильные зубы! — Он наклонился и начал грызть узлы на запястьях Питера.

Все это выглядело как на иллюстрациях к сказкам Беатриссы Поттер.

— Ну и ну, чертова конница несется над холмами, а это проклятый Могучий Мышонок.

— Прошу прощения, сэр, но «Луговой». — Он слегка глотал слова, как если бы его рот был чем-то набит. — Извините, что так долго, но я не мог пробраться мимо Ужасного Зверя, пока Волшебник не замотал ему голову плащом.

— Кто тебя послал? Добрые эльфы?

Мышонок пробежался по груди Питера, и Питер почувствовал, как маленькие лапки коснулись его. Блестящие маленькие глаза, похожие на пуговицы, серьезно посмотрели в человеческие.

— Эльфы? О нет, сэр. Не шутите так.

— Прости. Просто не понимаю, откуда ты взялся.

— Эльфы работают на Оберона и Титанию, короля и королеву Благого Двора в Моммуре, граде Бесконечном. Рыцари Оберона спят под Осенними Звездами. Я же скромный мышонок из Сияющей Долины, который пытается выполнить свою часть общего дела — помочь вам освободиться.

— Тогда грызи дальше. Каждый немного помогает.

Мышонок перебежал на левое запястье и исчез из поля зрения, по дороге прокомментировав.

— В точности наша философия, сэр, но мы говорим: каждый укус немного помогает. Готово! Попробуйте поднять руки!

— Не могу. Меня еще что-то держит.

— Нет, можешь, но не хочешь, ты, большой ребенок. Да меня тошнит, когда я вижу как гигантский человек, вроде тебя, становится трусом. Просто выворачивает наизнанку!

— Что! Какой-то маленький вонючий зубогрыз будет меня… — Питер с силой рванул правую руку вверх, обрывки веревок взлетели в воздух и упали, превратившись в пыль и паутину.

Питер рванул левую руку и растер запястья.

— Что все это означает? Когда я проснусь, руки будут работать, или нет?

— Этого, сэр, я вам не могу сказать. Видите ли, я не маг. Но я надеюсь, что если вы вспомните этот сон, то будете в полном порядке, когда проснетесь. Эта веревка была сделана из ваших волос, так что можно сказать, что вы связали сам себя.

— Волос? — Питер размял пальцами обрывки веревки.

— Возможно в вашем мире, мире бодрствующих, это называется иначе. Но что заставляет ваши волосы встать дыбом? Страх. Так что веревка сплетена из вашего страха. Конечно только маги могут выполнить такую тонкую, паучью работу.

— Но что, если я не вспомню, когда проснусь. Черт возьми. Когда я был еще мальцом, отец научил меня специальному упражнению, но это было так давно…

— О, сэр! Каждый мышонок и любая птица на гнезде знают, как построить Убежище, из которого сон не убежит. Это совсем просто! Нарисуйте в уме круг, вписанный в квадрат. Круг — башня Вечности, квадрат — четыре сезона Высокого Дома Времени. Представьте себе, что квадрат — это дверь, которую охраняет человек с двумя лицами, одно смотрит вперед, другое — назад, и в его руке палочка, которая разделяет.

— Это парадная дверь дома, в котором я вырос.

— Тогда для вас это как детская игрушка, сэр. Представьте себе, что дверь открылась, и вы вошли в башню с четырьмя дверями. У каждой двери стоит страж. Лев держит в лапе железную державу, которая указывает его величие; ангел поднимает меч четырех ветров; бык выходит из моря; орел несет факел, чтобы осветить встающее Солнце. Каждый коридор посвящен своему времени года…

— Нет необходимости говорить дальше, — сказал Питер. — Ты описываешь дом, в котором я вырос. Я помню все эти украшения. Отец заставлял меня с закрытыми глазами описывать каждый предмет в каждой комнате.

— Очень хорошо, сэр. Тогда, если вы хотите запомнить какую-нибудь новую вещь, просто добавьте ее в одну из комнат особняка.

— Ух… Ну хорошо. Есть пара маленьких медных крыс в зале за мраморным Аполлоном.

— Мышей, сэр. Аполлон Сминтий — бог мышей.

— Какая разница. От этой статуи ты спускаешься вниз на два пролета, и в западном крыле, рядом с каминной, есть кухня с кладовкой. А в кладовке стол, под которым я часто прятался, когда был маленьким. Иногда на этом столе стоял ящик с кругами сыра. Давай скажем, что в ящике живет мышь, на шее которой висит ключик от цепи. И этот ключ освобождает мои руки. Да. Ну как, хорошо? Мне кажется, что уж это я запомню.

— Сэр, вы сказали, что жили в Высоком Доме Вечности? — спросил Луговой Мышонок, все еще стоявший на груди Питера. — Тогда, я полагаю, вы должны знать Галена Амадея Уэйлока?

— Конечно. Он мой сын.

— Ого! Это, должен я сказать, великая честь! Еще какая великая! Отец Галена Уэйлока! Вы должны гордиться им, сэр, очень годиться! Эхо его имени звучит повсюду. И, гм, как вы сказали ваше имя?

— Пит.

— О. И что за сны вам снятся?

— Кому какая разница? Лучше скажи мне, что делать дальше. Какой у тебя план?

Луговой Мышонок удивленно дернул усы.

— План? Не имею ни малейшего понятия о каких-то планах.

— Что? Я-то думал что вы, магические животные, всегда знаете, что делать. Ну, ты их знаешь, всякие Коты в Сапогах, животные — тотемы шаманов, фамилиары ведьм, и прочий хлам.

Усы Лугового Мышонка опустились.

— О, прошу прощения. Но, видите ли, мне ничего не сказали толком. И, на самом деле, в этом моя вина. Я знаю только то, что есть кто-то, кто должен спасти Принцессу; и вы должны его спасти.

— У тебя есть идея, кто это может быть?

— Ну, откровенно говоря, э… нет.

— Раса? Цвет? В какой стране живет? На какой планете? Может быть, я должен спасти всю вселенную, прежде чем спасу его.

— Он в ловушке где-то под водой.

— О, спасибо, здорово помог! Сейчас я позову береговую стражу, и они обыщут каждую опрокинутую лодку и каждую затонувшую яхту. После чего я пройду по коридору на руках и зубами разорву горло каждому стражнику.

Луговой Мышонок пожал плечами.

— Простите, сэр.

— А твой командир, ну, офицер, который тебя послал сюда, разве он не дал тебе четкого приказа?

— Нет, на самом деле нет. Наша главнокомандующая, как вы назвали ее, танцует под светом луны и плачет, потому что не помнит своего имени. Видите ли, там, откуда я, мы все делаем иначе.

— Значит я сам. — Питер вздохнул и оглядел свою тюрьму. Ничего, ну буквально ничего, чтобы дало ему хоть малейшую идею. Кроме того, ведь это сон, так что форма камней, положение цепей и дабе паутина на потолке время от времени изменялись.

Он опять поглядел на Лугового Мышонка, стоящего у него на груди. Мышонок нервно теребил усы.

— И как, черт побери, делают дела в стране эльфов?

Луговой Мышонок мигнул черными блестящими глазами-пуговками.

— Ну, сэр, мы все делаем неожиданно. Не думая, доверяясь инстинкту.

— Инстинкт. Великолепно.

— Ну, я же мышь, в конце концов. У нас инстинкт работает совершенно замечательно.

— Дай мне пример.

— Пример… — Луговой Мышонок задумался, потом спросил. — Из всех людей на Земле, кого бы вам хотелось спасти больше всего?

— Мне? Отца, конечно… — Голос Питера помрачнел, — Я просто ненавижу себя за то, что не успел ему сказать… ну, ты знаешь. Рассказать ему все, что у меня на уме.

— И где ваш отец сейчас?

— Болен. В коме.

— А его рассудок?

— Ворон сказал, что в Ахероне…

— Никогда не произносите вслух это имя! — Луговой Мышонок в тревоге уронил трость и хлопнул лапками по круглым ушам.

Питер сел, и Луговой Мышонок прыгнул ему на колено. И тут Питер возбужденно воскликнул:

— Ну конечно! Он и есть тот парень, которого я должен спасти. Он в Ахероне, а Ахерон под водой!

Снаружи раздался чудовищный голос:

— Ты трижды назвал имя самой черной беды! Я, слуга этого имени, пришел. И каждый раз, когда меня освобождают, я расту! Придет время, и я вырасту настолько, что сожру все на Земле!

Дверь камеры слетела с петель. Там, в дверном проеме, на задних лапах стоял ревущий Зверь, пальто каким-то образом упало с его головы и покрыло плечи, так что Зверь казался существом, одетым в плащ, существом, больше любой вещи вокруг, и больше любой вещи снаружи. Темнота и дым струились с его черного меха, кровь капала с чудовищных когтей. На темной треугольной голове сверкали ослепительно белые глаза и клыки.

Далекий колокол пробил ровно шесть раз, и Зверь вошел в комнату.

4. Лицо Зверя.

I.

Когда темная тварь неуклюже ввалилась в комнату, Луговой Мышонок перепрыгнул с груди Питера на лопатку, и прошептал в ухо Питера:

— Назови его по имени!

— Я не знаю его чертово имя, — в ответ прошипел Питер.

— Там, откуда я пришел, распознают людей не по внешнему виду. Внешность может измениться.

Монстр шагнул вперед, в полутьме его желтые глаза сверкали как зеркала. Питер как-то слышал, что животные не выдерживают человеческий взгляд, и он уставился в глаза огромного зверя.

Тварь выпрямилась, расправила плечи и подняла запятнанный кровавыми пятнами подбородок. Ее глаза оказались мудрее и глубже, чем любые человеческие, и так наполнены величием и ужасом, что Питеру, а не Зверю, пришлось сражаться с собой, чтобы не опустить взгляд. Каким-то образом, он сам не понял как, Питер сообразил, что создание только выглядит, как зверь, но пришло не с человеческого уровня, а с другого, намного более высокого.

Питер глядел в глаза Зверя, и его живот скрутило старым страхом, а горло наполнилось желчью. Мех твари вонял напалмом и жженой травой из каких-то буйных, гниющих и перезрелых джунглей. А еще порохом, газолином, человеческим потом, кровью и закопченным мясом.

— Я знаю тебя, — сказал Питер, потому что вспомнил и этот запах и эти узлы в животе, которые появлялись у него только в то время. — Я знаю тебя…

— Мало кто может глядеть без страха на мое обнаженное лицо, — сказала тварь мяукающим голосом, но в эхе, отразившемся от стен, прозвучали слабые крики тысяч и тысяч далеких людей, крики победы и крики ужаса. — Но я вижу, что мои следы еще на тебе. — Зверь поднял огромный согнутый коготь и указал на шрамы, пересекавшие ноги и живот Питера.

— Война, — сказал Питер. — Ты и я опять повстречались. Черт бы тебя побрал, держись от меня подальше.

В то же мгновение его кровать окружила стена из белого кирпича, и он почувствовал запах соли.

Питер слышал, как Зверь бродит по другую сторону соляной стены, фыркает и царапает когтями каменный пол.

— Смертный, — замяукал ужасный голос, — тысячи лет твой род приносит ваших лучших молодых людей на мои алтари. Руки, ноги и глаза, невинность и надежды, сами жизни этих молодых людей щедро навалены на моих кроваво-красных каменных алтарях. И ты, тоже, отдал мне свою кровь и свои ноги. Нет ни малейшей надежды, что ты опять сможешь ходить. Мне жаль тебя. Проси моего покровительства.

— Ты работаешь на моего врага, — сказал Питер. — Почему ты предлагаешь мне помощь?

— Слушай, — сказал Зверь и послышался грохот массивных звеньев огромной цепи, надетой на него. — Падший архангел, ныне я раб и служу всем остальным монархам. Каждый король и каждая республика, которые призывают меня, разрешают этой цепи соскользнуть еще немного, и всегда обещают опять связать меня, когда придет время, и усеять землю лавровыми венками, а не огнями пожаров. Ни от какого обещания не отрекались чаще, чем от этого. Защищаясь, каждый человек приносит мне жертву, и еще на немного ослабляет цепь. Придет день, цепь лопнет, я освобожусь, и опять люди всего мира будут поклоняться мне, никто не будет даже мечтать о мире, каждый незнакомец станет врагом. В тот день даже ангелы устрашатся меня; весь космос содрогнется, когда прозвучит последний призыв рога на битву конца времени. — Зверь говорил звучным и мелодичным голосом, но в эхе, отражавшемся от стен, звучали тысячи воплей умирающих в муках людей.

— Ну и что? Что, черт побери, все это должно значить? — буркнул Питер.

— Ах, сэр, — тихонько прошептал ему в ухо Луговой Мышонок, — мне не подобает говорить, но я не думаю, что разговаривать с таким созданием хорошая идея…

— Смотри! — сказал Зверь. — Вот что я имею в виду!

Сон изменился. Теперь Питер лежал на увядшей траве, обвивавшей корни высокого голого дерева. Цепь Зверя была прикреплена к кроне дерева таким образом, что он мог ходить по земле вокруг, но не мог подойти к самим корням, тем более что цепь перепуталась, зацепилась за переплетшиеся ветки и держала Зверя на коротком поводке.

— Смотри, где твое оружие, смертный, — прорычал Зверь, указывая вверх.

Цепь крепилась к двум веткам дерева при помощи Мьёлльнира, магического молота. Мьёлльнир лежал поперек обеих веток, его рукоятка был продета в звено цепи таким образом, что, если бы рукоятка выскользнула, цепь могла бы освободиться.

— Позови, и оружие упадет тебе в руки, смертный человек, — сказал Зверь. В твоих руках будет столько силы, что ты, возможно, убьешь всех своих тюремщиков, их кровь зальет пол башни.

— Это трюк Азраила!

— Конечно. Но кто жертва? Я или ты? Почему он закрыл мне глаза, когда хотел поговорить с тобой? Он думает, что у него одного в руках все концы, глупец: я беспристрастный бог, которому в высшей степени безразличны характеры людей: с удовольствием принимаю жертвы как от тех, кто меня ненавидит, так и от тех, кто мне поклоняется. — Пока он говорил, Питер слышал слабый крик миллионов умирающих в муках.

— Эта проклятая штуковина опять парализует мои руки!

— Только руки труса, боящегося взглянуть в лицо войны! — Зверь опять встал на четыре лапы и принялся расхаживать взад и вперед перед деревом, не останавливаясь ни на мгновение, как лев в клетке. — Давай! Вперед! Неужели ты хочешь вымаливать себе свободу у врагов? Обещаю тебе, что в битве сам убью первого же бросившегося на тебя. А потом…

— Да, потом?

— Потом дам тебе в жены одну из моих дочерей. Слушай, и я расскажу тебе о них.

— Одна одета в лохмотья и покрыта шрамами, потому что ее дом сожгли, ее саму изнасиловали пьяные солдаты, и она видела, как мозги ее любимых детей размазывают на пробитых городских стенах; сейчас она оплакивает своего погибшего мужа, лежащего в безвестной могиле где-то далеко за границей.

— Вторая одета в золото, на голове корона с дубовыми листьями, весь мир ждет, когда она милостиво кивнет им. Дети убитых врагов — ее рабы и толкают ее повозку. В одной руке она держит оливковую ветку, в другой — железный скипетр, и никто не осмеливается возразить ей или помешать ее покою.

— Ты можешь жениться на одной из них, если освободишь меня, но они близнецы, и все короли наивно считают, что женились на второй, открывают ворота храма Януса и обнаруживают, что женились на первой.

Луговой Мышонок спрыгнул с лопатки Питера и помчался к Зверю, пища тонким высоким голосом:

— Тебя выгонят из наших стран! Выгонят!

Гигантский Зверь зарычал и поднял одну из своих задних ног, когда мышонок прыгнул на нее. Глаза Зверя превратились в два желтых огненных шара, его страшные когти вспыхивали как молнии; но, по какой-то причине, когда огромный Зверь оказался лицом к лицу с маленькой мышью, в его ужасных глазах появился страх, а поднятая лапа задрожала от нерешительности…

Тут сон закончился и Питер проснулся.

II.

Питер лежал в кровати, его руки слегка кололо. Медленно, очень медленно, он начал сгибать пальцы.

Долгое время он лежал, дыша открытым ртом, закрыв глаза и дав чувству победы завладеть телом. Руки. У него опять есть руки.

Внезапно он сообразил, что может почесаться. С большим трудом Питер заставил руки не двигаться. Как же лучше всего использовать свое преимущество? Быть может у него не так много времени…

Он оглядел комнату. Ничего не изменилось. Камера наблюдения над головой; маленькое зарешеченное окно; тележка на колесах с медицинскими инструментами, некоторые на верхней полке, некоторые на нижней. За открытой дверью стражник с тупым выражением на лице.

Позвать молот? Не очень-то хочется. Только если он не сумеет придумать ничего другого.

Питер скрестил средний и безымянный пальцы. Медленно-медленно он переместил запястье влево, так что пальцы глядели на стражника.

— Аполлон! Гиперион! Гелион! — прошептал Питер, не шевеля губами.

Взгляд стражника сразу прояснился. Он стал выглядеть живым, как если за его глазами появилась душа.

И больше ничего, никакой реакции.

— Эй, солдат, подойди, — позвал Питер.

Стражник повернул голову, посмотрел на него, потом опять отвернулся. И все.

— Морфеус! Сомнус! Гипнос! Возьмите его! — прошептал Питер.

И опять ничего не произошло.

— Солдат, — сказал Питер, — я никогда не рассказывал тебе о том, как праздновал Новый Год во Вьетнаме? Целый год мы были в поле, и там не было ничего, кроме грязи, крови и грязной воды. Месяцами не видели теплого мяса и сигареты. Однажды получаем приказ: надо за два дня пересечь двадцать пять миль очень плохой территории и встретиться с отрядами из Кхесана. Так и случилось, было четыре часа и четыре сотни градусов, по меньшей мере, и мы слышали только стук капель, падавших с листьев. Кап, кап, кап, как будто шаги вьетконговцев…

Не раньше чем через полчаса стражник подошел к двери.

— …Снаряды нашей собственной долбаной артиллерии. «Дружественный огонь», так они называют его. Тут встает Джефферсон со своим дурацким флагом, который он все это время таскал с собой, начинает размахивать им над головой и кричать. «Эй, мы американцы!». Совсем с ума спрыгнул. Как если бы кто-нибудь мог его услышать. Бамс. Шрапнель шарахнула его по голове, мы схватили его и утянули в грязную воду, потому что не знали, жив он или уже покойник. И тут как раз Рамирес получает радио… — Питер остановился.

— И что дальше, — спросил стражник.

— У тебя есть сигарета?

Парень выглядел смущенным.

— Нам запрещено давать тебе что-нибудь или как-нибудь помогать. Приказ. — Но в комнату он вошел.

— Как тебя зовут, солдат?

Парень опять неуверенно пожал плечами.

— Не могу сказать. Приказ. Не давать тебе ничего, не извиняться, даже не называть своего имени.

— Они сказали тебе, что засунули меня сюда без всякого суда? Без ордера на арест? Без всего?

— Почему меня должно это заботить, — ответил солдат и опять пожал плечами, с выражение полного безразличия.

— Парень, это против конституции.

— Почему меня должно это заботить?

— Потому что ты клялся защищать и поддерживать Конституцию, — мягко сказал Питер.

Юноша усмехнулся, как если бы Питер был простым деревенским ребенком, который все еще верит в Санту-Клауса.

— Пошла она, — сказал он.

— Я не слышал тебя, солдат, — сказал Питер, еще более мягко.

— Сейчас, знаешь ли, не 1776.[10] Новое тысячелетие. Получили программу действий. И действуем. Кое-кто из Пентагона, кое-кто из Конгресса, теперь они наши парни, и они уверены, что мы должны сделать все, что требует наша миссия.

— И ваша долбаная миссия требует атаковать американских граждан на американской земле?

— Нет. Это простые маленькие люди. Только тех, кто становится у нас на пути.

Все это время Питер надеялся, что Азраил заколдовал этих людей, как Уила, чтобы заставить их подчиняться, хотя они этого не хотели. Но нет; похоже эти ребята действительно знали, что они делали и во что они вляпались по шею.

Тогда для чего гипноз? Питер постарался догадаться. Отец предупреждал его, что может случиться с обычным смертным человеком, если он увидит слишком много народа из Внешнего Мира, познакомится с ним поближе и договорится с ними. Люди привыкли забывать и быть забытыми. Азраил мог заколдовать своих последователей, сделать что-нибудь с их сознаниями, чтобы они могли иметь дело со сверхъестественными монстрами вроде сэлки или кэлпи, не позабыв свои имена и жизни.

А может он заколдовал их, чтобы они молча и неподвижно стояли на посту, чтобы они не могли случайно сказать или сделать что-нибудь такое, что нарушит планы Азраила.

Солдат все еще трепался о маленьких людях.

— Если гражданские встанут на нашем пути, мы можем в них стрелять, травить газом и даже сжечь: никто не посмотрит на это. Ни власти, ни пресса. И они могут перекинуться.

— Перекинутся?

— Ну, стать одним из наших. Снимаешь с него кожу живьем и бросаешь кожу в воду. Через час кто-то, кто выглядит точно также, появляется из воды. Иногда.

— Так вот что такое твоя долбаная сторона, да? Ты, должно быть, очень гордишься собой, когда утром глядишься в зеркало.

Парень опять пожал плечами.

— Мир стал странным дерьмовым местом. Всякие НЛО, непонятные вуду, ну, ты знаешь. И эти штуки, которые вылезают из воды. Кошмарные твари. Люди не могут с ними сражаться. Невидимые гады.

— Ты не знаешь расклад, солдат, — сказал Питер, его лицо перекосила гримаса. — Моя семья столетия сражалась против ночного мира. Мы держали его под контролем. И мы возьмем…

— Ни хрена ты не возьмешь, старик!

— Ты им клялся, а? Азраилу и его тварям?

Приглушенный шепот.

— Мы не произносим его имя вслух. Варлок. У него есть Сила.

— Итак. Мне кажется, что Правительство США, которое ты, надев этот мундир, поклялся защищать и оборонять, захвачено чертовой кучей здоровенных монстров, крушащих все на своем пути.

Парнишка фыркнул. Очевидно, это не стоило ответа.

Питер задумчиво сказал:

— А теперь позволь мне сказать тебе правду прямо в лицо. Когда ты завербовался в армию, то клялся сражаться за флаг своей страны, или клялся резать людей и бегать по приказам любого наркомана в остроконечной шляпе, который выкидывает всякие странные трюки, доводит тебя до дрожи и заставляет вилять задницей как продажная шлюха? Солдат, ты любишь свою страну?

— Не смеши меня. Любовь? Что это такое? В сравнение с тем, что выходит из моря, эта страна ущербна, парализована и беспомощна как… ну, как ты сам, старик. Тьма покроет Землю и все сгинет, сгорит в огнях пожаров. Но не я, сэр. Не я. Я собираюсь ускользнуть отсюда. Я выживу. В этой жизни ты делаешь или одно, или другое. Ну, ты знаешь. Победитель или побежденный. Палач или жертва. И здесь не тот случай, когда можно остаться в живых. Иногда спят все. Вот наш девиз.

— Ничего себе девиз.

Солдат пожал плечами.

— Черт с ним. По меньшей мере легче выговорить, чем semper fidelis.[11].

Питер никогда не убивал людей в мундирах своей страны — до сегодняшнего дня. Знал парень или нет, но он только что подписал себе смертный приговор.

— Ну, ну. Скорее всего ты прав. Жить, чтобы жить. Так я всегда говорю, и вообще, что это долбаная страна сделала для меня? — Питер попытался улыбнуться. Безусловно, сейчас он сделает самую худшую вещь в жизни.

И этот идиот еще насмехается над ним:

— Да, ты получил по заслугам, старик.

— Эй, будь хорошим мальчиком, и поправь эту детскую трубку над моей головой. Подвинь ее поближе, чтобы я мог дотянуться до нее.

Юный солдат кивнул, отставил в сторону винтовку и подошел к кровати. Он протянул руку и…

III.

Питер бросил себя вверх, кулаком ударил в горло юноши, и схватил револьвер, висевший в кобуре у него на поясе.

Солдат покачнулся, отшатнулся назад, согнулся, и рукоятка револьвера, слегка вышедшая из кобуры, зацепилась за петлю на поясе. Солдат никак не мог разогнуться, кобура висела под очень странным углом. Рука Питера была на револьвере, и он почувствовал, как пальцы скользят по рифленой рукоятке.

Солдат попятился назад. Револьвер повис в воздухе, в нескольких дюймах от вытянутой руки Питера.

Солдат плечом ударился о висящее на стене пальто и сбил его с крюка. Потом, мгновенно, нагнулся к отставленной в сторону винтовке и схватил ее.

Револьвер выскользнул из кобуры и стукнулся об пол. Питер выбросил себя из кровати, упал, иголки болезненно вонзились в руки, беспомощные ноги остались на простыне, ЭЭГ машина слетела с тележки и упала на подушку.

Солдат поднял винтовку. Питер лежал одним плечом на полу, револьвер далеко от его руки, ноги, перепутанные клубком, на кровати.

Питер поднял руки, как если бы сдавался.

— Не стреляй! — Ствол винтовки глядел прямо на него, Питер видел даже дуло оружия. В глазах солдата безошибочно читалось одно слово: «Убийство». Питер обманул и унизил его, и теперь юноша не собирался оставлять его в живых. Питеру осталось жить несколько секунд.

— Мьёлльнир! В руку! — крикнул Питер; в то же мгновение где-то за солдатом послышался грохот, как если бы упала стена.

Палец солдата начал сжимать курок.

Из-под кровати вылетела мышь и прыгнула на ногу солдата.

Солдат вскрикнул от боли и выстрелил, но рука дрогнула и, кружок дула слегка отклонился в сторону.

В замкнутом помещении шум от выстрела винтовки со страшной силой ударил по ушам, но Питер все-таки услышал, как пуля пронеслась рядом с ухом, жужжа как пчела, и ударилась в стену за ним.

Второй взрыв, как если бы во вторую и более близкую стену попал снаряд; третий, даже еще громче, как если бы источник ужасных взрывов приближался, разнося по дороге все стены.

Солдат тряхнул ногой; мышь слетела на пол с его штанов, с зубов капала кровь. Солдат шагнул вперед и наступил на нее сапогом.

Четвертый взрыв, электричество погасло, остался только слабый свет из грязного окна.

Солдат опять поднял винтовку, и стена за ним взорвалась.

Бетонные блоки рухнули в комнату, подняв облака пыли. Солдат повернулся, и его глаза расширились от ужаса, когда он увидел, что кирпичи сложились в очертания ужасного зверя, готового броситься на него. Фигура то увеличивалась, когда кирпичи падали на нее, то уменьшалась, когда они разбивались и валились на пол.

Из середины разбивающийся, раскалывающихся кирпичей вылетел железный молот. Он ударил солдату по черепу, кровь и мозги разлетелись во все стороны. Две половинки шлема, зазвенев, отразились от потолка.

Мышь слабо дергалась среди дождя падавших кирпичей. И, поскольку Питер глядел на мышь, он почти не заметил сильнейший нервный шок, который потряс его руку в то мгновение, когда нагревшийся в полете молот, все еще дымясь, успокоился в руке. С конца молота падала теплая кровь. И тут мгновенно, как воспоминание о сне, он понял, что это та самая мышь, которая обычно ела сыр в кладовке западного крыла, в которой Питер играл, когда был мальчиком. И она же каким-то образом (вот это осталось в тумане) вылечила паралич его рук…

И тут он вспомнил сон, каждое слово.

Питер пополз на локтях над обломками кирпичей туда, где на полу лежало ничем не примечательное маленькое тельце, сильно покалеченное ударом сапога солдата. Лапки не шевелились, маленькие бока едва поднимались от тяжелого дыхания.

Питер положил Мышонка к себе на ладонь.

— Не волнуйся, парень, — прошептал он. — Тебе надо к ветеринару, и я его тебе найду…

Но как? Где-то далеко слышались крики, где-то бежали сапоги, удаляясь, возможно по лестнице.

Он аккуратно сунул мышь в карман. Что теперь?

Питер оглянулся и увидел потрясающее зрелище. В стене перед ним образовалась дыра толщиной в несколько ярдов. В проломе виднелась следующая комната, забитая сломанными трубами и разорванной проволокой, в дальней стене тоже была дыра, затем еще комната, и еще, и еще. И все дыры представляли идеальные концентрические окружности, образовывая коридор разрушений, ведущий в руку Питера.

Питер посмотрел на маленький железный молоток в руке.

Его руку слегка покалывало, как если бы он ударил раскрытой ладонью по камню, но других повреждений не было.

— Прямо как с проклятыми магами, — прошептал Питер. — Если ты не подписываешь с ними соглашения и не боишься их, они тебе ничего не могут сделать…

Ради пробы он швырнул молот в стену с окном, и вся стена рухнула наружу, в воздух взвились куски кладки, искореженные стальные балки и листы изоляции. Оказалось, что он лежит на полу на четвертом этаже здания, находившегося внутри маленькой базы или группы зданий. Под ним был двор со стоянкой машин, а за ним низкое приземистое здание, на плоской крыше которого стояла водонапорная башня, дальше двойной ряд колючей проволоки. За изгородью лежал плоский коричневый кустарник, потом редкие дорожки травы и, наконец, сухая пустыня, до горизонта.

Вдали кричали взволнованные голоса.

Молот со свистом вернулся к нему из пространства. Питер, спокойно и твердо, протянул руку. Молот ударил по ладони и застыл в руке как бейсбольный мяч в перчатке ловца.

— Перебей ноги этой водонапорной башне, — сказал Питер молоту и бросил его в воздух.

Молот полетел, как метеор. Петер увидел, как башня медленно наклонилась и упала, несколько тон воды хлынуло на крышу здания. Часть крыши рухнула, вода хлынула вниз, заливая верхние этажи.

Свист объявил, что молот возвращается.

В это мгновение еще один юный стражник с лицом, красным от возбуждения и тревоги, обогнул угол и появился в двери. Хотя Питер лежал на полу, стражник поднял винтовку.

— Не стреляй! — завопил Питер, поднимая руки. — Я безоружен!

Но парень приложил винтовку к плечу и прицелился. Но тут его глаза посмотрели за спину Питера. По воздуху неслось что-то, завывая как падающая бомба, и с каждым мгновением монотонный свист становился все ниже.

Питер выбросил руку вверх, но молот пролетел мимо руки и ударил парня прямо в грудь, отбросил к дальней стене и со страшным шумом переломал все ребра. Из ран на груди выплеснулось целое море крови.

Юноша выдохнул женское имя (наверняка подруга или жена), с трудом поднес руки к бьющемуся сердцу и пульсировавшим легким, которые торчали наружу через разорванные мышцы и разбитую грудную клетку, упал в лужу крови и замер.

Молот вернулся в руку Питера.

— Зараза! — выругался Питер, с ужасом и восхищением глядя на молот. Потом, взглянув на двух мертвецов, покачал головой. Он почти жалел их. Почти.

Любой из них мог сделать из него решето, если бы они вспомнили то, чему их учили. Откуда бы не появилась рота этих неудачников, они должны быть дном бочонка с гнилыми яблоками.

Но что с мышонком? Питер достал малыша из кармана.

Мышонок перестал дышать. Питер не знал, что делать. Отложив в сторону молот, он потер маленький животик пальцем.

— Держись, парень. Не сдавайся. — Мышонок был еще теплым.

Как только Питер положил его обратно в карман, он услышал топот солдат по коридору. Он огляделся в поисках укрытия. Дно медицинской тележки могло выдержать его вес, а синими пластиковыми занавесками можно закрыться. В следующее мгновение он уже выбросил медицинскую начинку тележки через пролом в стене и спрятался на нижней полке, втащив ноги руками. Он схватил синие пластиковые занавески и закрылся.

В комнату вбежали люди. Послышались голоса.

«Ты и ты, встаньте в коридоре!».

«Сержант, что за дьявольщина…».

«Иисус, посмотрите, что он сделал с Килмером. Да он разгромил все место!».

«Святая Матерь Божья, что за дьявол все это сделал…».

«Сержант — смотрите, он проломил стену и исчез».

«Этот сраный паралитик?».

«Никакой он не паралитик».

«Вы, трое, через дыру за мной. Бадди, останешься здесь. Держи связь с Васкесом и Эберсолем. Торопись, ребята, вперед!».

Еще больше шагов. Люди перебираются через упавшие блоки и кирпичи.

Питер согнул средние пальцы и прошептал:

— Морфеус, ударь Васкеса, Эберсоля и Бадди. — Потом на дюйм отодвинул занавеску.

Слева, в коридоре, он увидел двух солдат, сидевших на полу и зевавших во весь рот. Справа, около дальней стены, стоял еще один солдат, глядя на упавшую водонапорную башню.

Питер спросил себя, действительно ли это «Бадди». Может быть, духу надо настоящее имя, чтобы подействовать на человека. Прозвища недостаточно.

Молот лежал в нескольких футах, на залитом кровью полу, спрятавшись среди разломанных кирпичей.

Питер тихонько вытянул руку и прошептал.

— Шшш! Мьёлльнир! Иди к папочке!

IV.

Бадди услышал скрип за спиной и повернулся. Он увидел, как мускулистая, покрытая шрамами рука вытянулась из медицинской тележки, и в нее прыгнул молоток.

Питер откинул синюю занавеску, когда солдат, слишком поздно, поднял винтовку. Горизонтально махнув рукой, Питер бросил молот, крикнув:

— Только ружье!

И тут Бадди показалось, что его ударил грузовик.

Следующее более-менее ясное воспоминание — он лежит на спине, глядит в голубое небо и видит сломанные куски своей винтовки, медленно крутящиеся в воздухе.

В тот же момент он сообразил, что лежит на обломках кирпичей около дыры в стене, его голова свисает в дыру, а он сам медленно скользит.

Пара сильных рук схватила его и бросила внутрь. И он погрузился в туман боли.

— У меня сломана рука! — крикнул он.

— Заткнись, — приказал спокойный твердый голос. Когда зрение Бадди прояснилось, он увидел, что широкоплечий, покрытый шрамами человек лежит рядом с ним. Одна бычья рука держала его за гимнастерку, а другая, с растопыренными пальцами, была поднята в воздух, прямо перед его лицом.

Бадди увидел лицо человека. В этом лице и этих глазах было что-то такое, что делало его похожим на лицо босса, странного сумасшедшего парня с бабскими украшениями, который говорил Уэнтворту, что надо сделать.

— А теперь скажи, где вы держите Лемюэля Уэйлока. Старик, высокий, лысый, большие белые брови.

— Я ничего тебе не скажу, кусок дерьма!

Свистящий грохот, переходящий из высоких нот в низкие, в комнату влетел железный молоток и прилип к ладони мужчины. Запятнанная кровью головка молотка еще дымилась, капля крови прокатилась по ней и упала на щеку юного солдата.

— Второй этаж! Комната 201! Угловая комната с дальней стороны.

— А теперь извинись за то, что достал меня.

— Прошу прощения, сэр! — недовольно рявкнул юный солдат.

— Я принимаю твое извинение и хорошо отплачу. Морфеус! Выруби его!

Теплое одеяло оцепенения упало на тело юного солдата и закрыло его глаза. Боль в сломанной руке отступила, и он провалился в глубокий сон.

5. Мир Теней и Туманов.

I.

Два человека стояли рядом с грудой покореженных бетонных конструкций и макадама.[12] Вместо крыши над их головами находилось переплетение расколотых стальных балок, с которых свисали обрывки проводов и остатки ламп. В самом центре гаража, тяжелые стальные двери которого раньше скрывали прицеп от грузовика, находилась огромная куча. Из нее торчало несколько стволов винтовок, изогнутых под невозможными углами, рядом лежала раскуроченная гусеница вездехода.

— Скажите мне, на что я смотрю, Ван Дам. — Первый мужчина был одет в великолепно сшитый деловой костюм, на который он накинул желтый непромокаемый плащ. На голову был надет защитный шлем.

У второго были тонкие серые усы. Поверх формы он натянул просвечивающий пластиковый плащ.

— Наш личный бронированный вездеход, мистер Уэнтворт. Три дюйма титановой брони. Оружие ударило его в мотор. Видите, нос отвалился? Вот те большие треугольные обломки?

— Да.

— Видите, они согнуты на концах? Это из-за того, что на обратном пути оружие вырывало себя из области удара.

— А это? — Уэнтворт указал вверх.

— Когда люди попытались выйти из машины, он обрушил колонны и сбросил эти куски бетона на люки, заперев их внутри. Ясно, что он старался не задеть людей.

— Четырнадцать трупов? Это называется «не задеть людей»?

— Главным образом дружественный огонь. Он действовал очень осмотрительно, — сказал Ван Дам.

— Хм. Похоже на то, что он знал, куда ударить машину.

— Это же Гас Уэйлок, не кто-нибудь другой.

Уэнтворт удивленно посмотрел на Ван Дама. — Вы слышали о нем?

— Да, сэр. Капитан Питер Август Уэйлок. Двадцать Восьмой Пехотный, Медаль Чести,[13] несколько Пурпурных Сердец.[14] В общем, вся грудь в орденах. Кое-где его называют легендой.

— Да, интересно, помогло ли это ему. Покажите мне поперечный коридор, по которому он шел.

— Сюда. Осторожно.

Они прошли.

— Вот эта дыра, — сказал Ван Дам, — ввела нас в заблуждение. Мы решили, что через нее он вышел из здания. Осторожно, ступеньки. Взгляните на эту дверь.

— Вижу. Я бы мог через нее выйти. Но что здесь произошло?

— Мы думаем, он бросил свое оружие прямо в лестницу, чтобы обрушить пролет. Здесь мы потеряли двоих. Видите эти расколотые столбы? По ним ребята из лаборатории оценили кинетическую энергию летящего оружия. Эта штука бьет как тяжелый противотанковый снаряд.

— А что произошло здесь?

— Акустический удар вышиб все стекла в коридоре. Это оружие летит быстрее, чем скорость звука.

— Но почему вы думаете, что он вообще был в этом коридоре? Разве он не двигался в медицинской тележке?

— Мы думаем, что отсюда он отдал поддельный приказ по радио. Он забрал с собой уоки-токи Килмера. А когда мы узнали об этом, приказал соблюдать радиомолчание.

— Приказал?

— Да, сэр.

— И все это он сделал из поперечного коридора?

— Да. Сюда. Посмотрите на сломанные стекла.

— Вижу. Но как же он оказался на этом уровне, если на самом деле не может спускаться по лестнице?

— Мы нашли веревку, захлестнутую вокруг стропила. Или у него на крыше был помощник с воротом, или…

— Или что?

— Мы не знаем, может ли он управлять летящим оружием. Быть может, он привязал веревку к рукоятке молота, и приказал ему пролететь через брусья. Если это так, то мы оцениваем подъемную силу молота не меньше девяти сотен фунтов.

— И таким способом он вынес своего отца?

— Мы не уверены. Лично я думаю, что это еще один ложный след. Мне кажется, что он спустился по мусоропроводу в контейнер для мусора.

— Есть идеи, для чего он уничтожил телефон-автомат на четвертом этаже?

— Там вообще ничего не понятно, сэр. Денежный ящик взорван изнутри, а отверстие для монет не повреждено вообще. А ведь оно должно было взорваться первым. Вот, мы на месте. Взгляните. Ух. Ну и зрелище! Судебно-медицинский эксперт еще не смотрел…

— Я видел похуже. Ну, может быть нет. Где он стоял?

— Лежал, сэр. Он был здесь, он вырезал нишу в стене. Мы думаем, ему потребовалось три удара оружием. Вы видите, как треснула стена? Три слоя расплавленного камня; от каждого удара камень мгновенно плавился.

— Хорошо, он был здесь. И были два взвода, каждый шел со своей стороны коридора. Они не могли видеть друг друга. Что произошло дальше?

— Вспомните, что они не могли координировать свои действия из-за радиомолчания…

— Даже и так, как вы можете это объяснить?

— Ну, сэр, было темно. Он чуть ли не первым ударом уничтожил основной и аварийный генераторы. И оружие несколько раз ударило по обоим взводам.

— Как? Он что, бросал его через стену?

— Нет, сэр. Он сделал то же самое, что и на третьем этаже. Люди говорят, что оружие умеет поворачивать за угол во время полета.

— Он может бросать эту штуку из-за угла?

— Используя английский язык, сэр.

— Надеюсь это шутка, Ван Дам?

— Я очень бы хотел этого, сэр.

— Итак. Все наши люди перестреляли друг друга на этом перекрестке. И как он ушел отсюда? Я не понимаю. Как он убрался отсюда?

— Мы думаем, что для этого он бросил свое оружие в ограду.

— Сколько отсюда до ограды?

— Полмили, сэр. Поднялась тревога. Естественно все люди побежали к бреши.

— А он все это время был здесь?

— Да, сэр. Он и его отец были одеты в нашу форму. И он устроился среди раненых. Вы понимаете, что он не мог иначе: его отец был без сознания. Когда появилась скорая помощь, они, естественно, предположили, что…

Уэнтворт махнул головой.

— Больше я не хочу слышать ни одного слова.

II.

Мисс МакКодам шла и улыбалась, потому что она любила библиотеку. Ее построили в том веке, когда местные вкладчики соревновались в щедрости и показывали, что по-настоящему уважают образование. Ее стол, за которым она принимала и выдавала книги, находился в атриуме, окруженный высокими греческими колоннами, свет садящегося солнца струился через высокие зеленоватые окна. За столом начинался проход в саму библиотеку, по сторонам которого стояли высокие стеллажи с книгами. Мисс МакКодам всегда представляла себе, что там, в глубоком молчании, размышляет мудрость веков. Мысленным взглядом она видела не стеллажи, а мемориалы давно умершим гениям, памятники гигантам, которые построили цивилизацию, или, если не памятники, тогда стены — стены, которые сдерживают нашествия невежества, варварства, упадка, всего того, что, вырастая, может низвергнуть опоры общества.

Она с удовлетворением вздохнула. Когда библиотека закрыта, здесь так тихо и торжественно. Молчание тысяч спящих историй, снов, записей, опытов, достижений…

Легкий храп всколыхнул тишину.

Мисс МакКодам потрясенно остановилась. И огляделась вокруг. Вон там, в маленькой комнате для детей, кто-то склонился над маленьким столом. Кто-то с волосатой головой, в длинном черном плаще, сейчас выцветшем, изодранном и грязном. Из-за того, что стол и стул были маленькими, для детей, он казался настоящим великаном.

Она вошла в комнату и почувствовала вонь, как если бы человек спал среди мусора. Могла ли она не заметить его раньше? Прежде чем запереть главную дверь она дважды проверила эту маленькую комнату.

Она спросила себя, не позвонить ли в полицию.

— Сэр! Сэр! — громко и резко сказала она.

Плечи вздрогнули. Человек всхрапнул. Потом поднял лохматую голову.

Нет, он казался огромным не из-за размера стула. Он на самом деле был великаном.

Черные борода и волосы. Бледное грязное лицо, на нем следы от слез. Ясно, что несколько дней он ничего не ел. И самые печальные глаза, какие только Мисс МакКодам видела у людей.

Он тихо заговорил безнадежным, потерянным голосом.

— Неужели вы видите меня? Тогда вы или сумасшедшая или поэт. Смешали сон с реальностью. — Он говорил с отчетливым русским акцентом.

— Сэр, сейчас не время, библиотека закрыта.

Человек печально кивнул.

— Для меня нет времени. Возвращайтесь обратно. Вы больше не увидите меня. Я призрак. Но я не могу умереть, понимаете?

Мисс МакКодам отступила назад.

Человек продолжал медленным спокойным голосом.

— Помимо того мира, который вы знаете, есть и другой. Там живут люди тени, завернутые в туман. Они тают; они умирают. Люди не могут видеть их, не могут вспомнить о них. Невидимые люди, завернутые в туман. Завернутые в печаль. Завернутые в одиночество. Вы видите меня; наверно туман расступился. Скоро он опять сгустится. И вы забудете. Уходите. — И он опять положил голову на скрещенные руки, лежавшие на столе.

— Библиотека — единственное место, куда я могу пойти, — пробормотал он. — Здесь я разговариваю с мертвыми. Больше никто не может поговорить со мной. Великие умы. Легендарные…

Она тихо заговорила.

— Быть может вам нужно поесть? Или вам нужны деньги?

Из-под опущенной головы донесся смех, а может быть стон.

— Мне нужна стодолларовая банкнота с портретом Бенджамина Франклина.

— В гостиной библиотеки есть банка с супом, — сказала она. — Если хотите, я могу разогреть ее в микроволновке…

Человек медленно поднял голову.

— Почему вы хотите мне помочь?

— Ну, потому что… — Она не могла сказать ему, что его глаза напомнили ей картину, которую он любила ребенком. — Вы же не пьяница или еще что-нибудь…

— Скажите мне. Что вы видите здесь? — И она увидела, что он взял газеты за несколько последних дней из главного зала. — Посмотрите на эту картинку.

— Наводнение. Ужасно, не так ли? Правительство собирается помочь пострадавшим деньгами.

— Здесь.

— Пожары на Юго-западе. Просто ужасно, что так много людей погибло. Пишут, что это, может быть, поджег…

— Здесь.

— Это? Протестующие перед больницей. Они требуют больше денег, чтобы изучать эпидемию…

— Здесь.

— Ураган Клемент. Национальная гвардия разбила палатки для жителей разрушенных домов.

— Да, мозги в вашей голове действительно окутаны туманом. Посмотрите сюда, куда указывает мой палец. Прямо сюда. Глядите.

— Это… Я… Прошу прощения, что я говорю? Библиотека уже закрыта, сэр…

— Это гигант, который идет по реке и расплескивает воду. Это из-за него в горах выпал снег, понимаете? Вот почему сейчас самая холодная зима из записанных. А здесь отпечатки следов огненных гигантов, и исследователи стоят рядом. Поджог, да! Неужели вы не видите? А ураганы? Князья Бури танцуют в воздухе над обломками разрушенных домов. Прямо на картинке. Смотрите туда, куда касается мой палец. Человек на гниющем коне у дверей больницы. Рядом с ним демонстранты, он убивает их ядом и смеется, а они не могут его видеть. Фотографии не лгут. — Человек встал и навис над ней, указывая на разбросанные газеты.

— Сэр, библиотека… Что вы сказали? Что…

— Посмотрите. Вы видите кусок бумаги с дырой?

— Сэр…

— Вы видите дыру, или нет?

— Да, я вижу ее, — тихонько сказала Мисс МакКодам.

— Я кладу ее на фотографию с наводнением. Я покрываю все, кроме гиганта. Где дыра?

— Я… мне кажется, что вся картинка покрыта…

— Дыра не может исчезнуть. Где она?

— Я…

— Используйте логику. Магия не может обмануть логику.

Мисс МакКодам вскрикнула.

— Боже мой, это гигант, который идет по реке! Его лицо покрыто льдом!

— Ага! — Человек уселся и улыбнулся. — Всегда надеялся, что это сработает. Интересный тест, не правда ли? — Он сидел, кивая сам себе.

III.

— Вы что-то говорили про суп, — сказал он. — Могу я его взять?

Она вытащила кусок чертежной бумаги и стала закрывать и открывать фотографию в газете, опять и опять.

— Боже мой… о… боже мой…

Мисс МакКодам посмотрела на него. — Кто… кто вы такой?

— Я Ворон сын Ворона. И я один из людей Тумана. Один из прощенных. Один из непростивших.

Он поднял руку и закрыл фотографию.

— Не глядите на нее слишком долго, иначе вы сами упадете в Туман. И не говорите никому о том, что вы видели на фотографии, иначе вас столкнут в Туман. Да не смотрите вы в ужасе на эти картинки; вы их можете видеть. И сегодня не смотрите по телевизору новости. Только когда вы забудете обо мне, вы будете в безопасности… надеюсь.

— Расскажите мне все, — твердо сказала Мисс МакКодам.

Он покачал головой.

— Нет, это столкнет вас в Туман. А там так одиноко. Был ли вас кто-нибудь, с кем вы обычно разговаривали обо всем? Кто-нибудь такой, кому вы верили до конца? И если он не слышал о какой-нибудь истории, вы считали, что ее и не было?

— Ваша жена?

Он печально кивнул.

— И что произошло? Неужели она… она умерла?

— Нет, я умер.

Только тогда, когда ей удалось убедить его пойти в гостиную и накормить томатным супом (его руки так тряслись, что он не мог удержать ложку), он начал рассказывать свою историю.

IV.

— Был в тюрьме. Не в настоящей, законной тюрьме, но как в России. Солдаты, не охранники. «Обеспечивающий арест»,[15] так они называли это. Волшебник бросил меня туда. Но волшебник из старых времен, и он не понимает современную конституционную систему прав и обязанностей закона, не то, что я, потому что мне пришлось ее выучить для получения гражданства. Я признался, понимаете.

— Я убил Галена Уэйлока.

— Но его убили не на федеральной территории. Это не подпадает под федеральный закон.

— Как и со мной; я из парковой полиции. Преступления на территории парка — федеральная земля. Федеральная земля — федеральный случай. Но у меня нет полномочий расследовать преступления за пределами парков, правда? Так и с ними.

— Волшебник думал, что все, как в старые времена. Он думал, что его друзья могут бросить меня в тюрьму, ну, как какой-нибудь король может бросить в тюрьму кого хочет. Без объяснений. Без ордера на арест. Не тут-то было! Только не в Америке. Возможно, волшебника не было в этот день. Возможно, его друзья ошиблись или не были так загипнотизированы, как он думал. Всякий может ошибиться. И они послали меня в настоящую тюрьму.

— Но в настоящей тюрьме у меня есть права. Например, право на адвоката. Но у меня нет адвоката. Я мог позвонить только один раз; и единственный знакомый адвокат — отец Венди, который не существует. Я позвонил ей домой и оставил сообщение этому выдуманному адвокату.

— На следующий день они исправили ошибку; появились федеральные люди, чтобы забрать меня обратно. Федеральный случай, очень секретно, высший уровень. У них даже были бумаги, говорящие, что они могут забрать меня. Бумаги с подписью. В трех экземплярах.

— Ну я и ударил надзирателя ножкой от кровати. Быть может он думал, что кровать слишком тяжелая и невозможно оторвать ее от пола. Но ошибся. Я думаю, что убил его. Может быть нет. Я думал, что они застрелят меня. Я и пытался, чтобы меня застрелили.

— Они перевели меня в тюрьму строгого режима. Совсем другое место. Всюду решетки. Красная тюрьма. Быть может опять ошибка. Или волшебнику стало на меня наплевать.

— Там был тренажерный зал. Я занимался. Сделал себя еще сильнее. Другие заключенные — они были плохими людьми. Одному сломал пальцы, пять пальцев, когда он сказал, что я должен стать его женщиной; после чего они от меня отстали.

— Там было и телевидение. Я мог видеть вещи по телевизору. Князья Бури. Кэлпи, тошнотворные и убивающие. Ледяные гиганты. Огненные гиганты. Моя ошибка. Так много людей умерло. Все из-за моей ошибки.

— И никто другой не может их видеть. Все называют меня сумасшедшим.

— И тут надзиратели начали переставать меня видеть. Иногда они оставляли меня в камере во время обеда, или оставляли в тренажерном зале, когда было уже время уходить.

— А новости говорили, что ураган убил множество людей, тысячи остались без крова и без еды, каждый день умирало множество людей.

— Настал мой день рождения. И я решил убить себя.

— Я повесился на перекрученных штанинах, прикрепленных к лампочке. Было настолько низко, что я не мог спрыгнуть оттуда, так что я повис и начал душить сам себя. Перед глазами все помутнело. Я видел только темноту.

— А потом я увидел свет, окруженный кругом света. Как луна в вечернем тумане, и серебряное кольцо вокруг. Свет лился из очень маленьких пальчиков самой прекрасной женщины, которую я видел в своей жизни, она вошла в камеру, ее башмачки бесшумно ступали по полу. Ветер шевелил ее волосы и длинные, зеленые и серебряные юбки. Ее волосы были черны как полночь. Длинные, до колен. Глаза зеленые, как у кота. Ветер больше не шевелил ничего. Совершенно беззвучный ветер. Она несла эльфийский светильник, который я уже видел.

— Она заговорила. Ее голос лился как серебряный поток. Как музыка. Я ужасно испугался ее.

— «Есть надежда», сказала она. «Всегда есть надежда».

— Я сказал ей, что не вижу надежды. Возможно, что я только подумал, что сказал, потому что, знаете ли, я был в шоке.

— «Всегда есть звезды», сказала она, «хотя днем ты не в состоянии их увидеть. И они больше и старше, чем этот мир и все его тревоги».

— «Что мне звезды», сказал я. «Как они могут помочь мне?».

— Она улыбнулась, так ласково. «И ты, моряк, можешь промолвить такое? Ты не видишь мою звезду, но она есть. И она безопасно проведет тебя в порт. Домой, к твоей жене, если ты разрешишь ей. Но ты должен поднять глаза к небу, если хочешь увидеть ее. Мой муж придет и спасет тебя, но он шагает через мир людей, а не мчится со скоростью сна». И она поглядела на меня через прутья клетки, а ее светильник сиял как звезда.

— Я сказал ей, что моя жена никогда не простит меня.

— Она опять засмеялась и сказала. «Если ты убьешь себя, она никогда не заговорит с тобой».

— «Но я убил человека».

— И тут она сказала, что смерти нет.

— Так что я поднял руки и порвал веревку, привязанную к держателю лампы. Я упал на пол и опять задышал. Я опять стал видеть. Она исчезла.

— Я рассказал эту историю соседу по камере. А он рассказал мне, что есть человек, который ненавидит зло. Невидимый человек, и он может замутить сознание человека. Его боятся все преступники. Есть множество историй про этого человека, но все они глупые детские сказки. Там он вроде героя комиксов, ну, вы понимаете? Сокамерник сказал, что человек тьмы придет ко мне в полночь.

— Когда мы слушали мессу, я спросил об этом человеке остальных. Они со страхом поглядели на меня. «Ты сумасшедший», сказал один из них. «Только сумасшедшие слышат рассказы о нем, и никто другой».

— И той же ночью черная тень влилась в дверь камеры. Длинный черный плащ, черная шляпа, лицо скрыто шарфом. Но его глаза. Они пронзают вещи как ножи. Как глаза гения. Как глаза судьи во время заседания суда. Как глаза короля!

V.

Ворон повернулся на койке и вскочил. Его сокамерник, лежавший на кровати над ним, даже не пошевелился, и продолжал спать, широко разинув рот; в мутном свете, льющимся из коридора, его седеющие щеки казались впалыми и бледными. Похоже он не слышал, как человек заговорил.

— Конечно я вижу тебя, — ответил Ворон человеку в черном. Поднялась рука в черной перчатке. На ее безымянном пальце холодным огнем сверкнула точка, более красная, чем кровь, более красная, чем планета Марс ночью. Это был алый опал.

— Тогда ты зашел дальше, чем я предполагал, — сказал черный человек. — Мы должны забрать тебя отсюда.

Человек достал из-под плаща моток проволоки и «крокодилами» присоединил один конец к двери камеры, а второй к стене. Потом вынул то, что выглядело как тонкий металлический инструмент, выкрашенный в матово-черный свет. Он вставил инструмент в замок, последовал щелчок.

Дверь открылась так широко, как только позволяла проволока.

— Вперед!

— Но я преступник. Убийца. Мое место в клетке.

— Гален Уэйлок жив.

— Что?

— Он под заклинанием. Ты можешь спасти его. И можешь спасти тебя. Вперед. У меня совсем нет времени.

Ворон осторожно выскользнул в приоткрытую дверь. Человек в черном закрыл ее и опять защелкнул, убрал крокодилы, вытер следы на дверях и стене. Ворон невольно восхитился его быстрыми уверенными движениями.

— Иди за мной. Я знаю, что ты можешь почти не шуметь, когда постараешься. Постарайся.

Почти неслышно зашуршал плащ, фигура повернулась и заскользила по проходу.

С каждой стороны виднелись камеры. За решетками спали люди, свернувшись на своих койках, только несколько проснулось. Но даже если кто-то и увидел парочку, то не сказал ни единого слова.

Когда они достигли угла тюремного блока, человек в черном вынул из-под плаща тонкий телескопический цилиндр, на конце которого на проволоке висела фотография, сделанная поляроидом. Потом человек выдвинул цилиндр так, чтобы фотография оказалась прямо перед линзами камеры слежения. Ворон увидел, что на фотографии был тот самый проход, в котором они стояли, пустой, и картинка была сделана с той же самой высоты и под тем же самым углом.

— Пост надзирателей в конце прохода, — прошептал человек черном. Я наброшу на тебя мой плащ. Иди сразу за мной. Ты должен всегда оставаться между мной и ими. Понял? — Он поднял вверх палец с кольцом и шагнул вперед.

Когда они, наконец-то, спустились наружу и оказались за последней стеной, человек в черном смотал веревку с «кошками» в пневматическую катапульту и спрятал ее под плащом. Только тогда Ворон отважился спросить:

— Кто… Кто вы?

Человек размотал шарф, который, как оказалось, был прикреплен к шляпе. Мрачное и жесткое лицо, нос крючком, высокие скулы, серебряные волосы.

— Ты не помнишь меня? Хороший знак. Думай обо мне, как о твоем адвокате. Я — человек закона и приношу правосудие тогда, когда по другому его не добиться. Идем. На дороге нас ждет такси. Водитель — мой друг. Он достаточно безумен, чтобы видеть нас, но не настолько, чтобы путать реальность со сном, во всяком случае до такой степени, которая удовлетворит даже нью-йоркца.

Он пошел по высокой траве рядом с дорогой. Была холодная, даже морозная ночь, ослепительно и спокойно сверкали звезды.

— Не иди по дороге. Водители нас не видят.

— Расскажите мне, что произошло, — попросил Ворон.

— Я появился слишком поздно и не сумел остановить Азраила. Дом был захвачен, Гвендолин улетела, тебя и Уэйлока схватили. Я думаю, что ты уже заметил: нормальные люди не могут видеть мифические вещи. Это феномен, который называется «туман».

— Туман?

— Думай о нем как о психологическом барьере. Ты знаешь, что такое «истерическая слепота»? Нет? Людям внушили, что они слепые, и тем не менее они обходят предметы, стоящие у них на пути. Они реагируют на эти предметы, хотя они не видят их. А при нынешнем состоянии реальности есть такие предметы, что для нормального человека они как нормальные объекты для людей, страдающих истерической слепотой. Я — как раз такой предмет. И мифические существа — тоже такие предметы, хотя, в отличие от меня, для них такое состояние родное. И ты можешь стать следующим, если немедленно не предпримешь что-нибудь, чтобы помешать этому.

— Вы должны рассказать больше.

— Слушай. Иногда люди, благодаря отчаянию или безумию, впадают в такое состояние. Очень редко. Нормальные люди не видят их. И даже если видят, то позже уже не помнят. Большинство людей в Тумане начинают красть у живых. Они не могут сохранить работу, потому что их наниматели забывают о них. Родственники не могут их накормить, потому что родственники забывают.

— А фотографии? Документы?

— Феномен психологический, не физический. Нормальные люди просто не видят ничего, что напомнило бы им о человеке Тени.

— Но как это возможно?

— Неизвестно.

— А как насчет прикосновений? Или ударов?

— Если ты попытаешься привлечь к себе слишком много внимания, то начнешь таять. Станешь слепым, или прозрачным. Быть может оцепенеешь, или вообще станешь нематериальным. Я не слишком знаю об этом. Быть может, легенды об инкубах основаны на людях Тумана. Но суть в том, что если ты попал в Мир Тумана и начинаешь красть у настоящего мира, или бить людей, или ломать вещи и дома, туман будет сгущаться вокруг тебя до тех пор, пока ты полностью не потеряешь связь с реальным миром.

Сейчас они срезали путь через поле. Перелезли через редкую бревенчатую изгородь, прошли мимо высохших деревьев. Перепутанные голые ветки над их головами походили на сеть.

Ворон дрожал, из его рта шел пар. Человек в черном предложил ему свой плащ. Под плащом он носил черный комбинезон с упряжью, к которой были прикреплены дюжины всяких механизмов и оружие.

— Почему вы так одеваетесь? — удивился Ворон.

— Герои моего детства. Ты когда-нибудь слышал старые радиопрограммы, вроде «Семена преступлений приносят горькие плоды»? Нет? Мне кажется, это очень подходит ко мне, особенно учитывая то, что я сумел повернуть проклятие себе на пользу.

— Вторая причина: если вселенная может объяснить любые действия, как если бы нет тумана, то туман не становится гуще. Если я оденусь в черное и спрячусь, тогда, может быть, никто не вспомнит меня только из-за того, что не видел меня.

— Третья причина: разве ты не заметил, как одевается Азраил де Грей? Даже когда нет ничего, кроме простыни, он должен надеть плащ. Магия работает, если некоторые образы впечатаны в подсознание человечества. Самые простые образы, старые образы, работают лучше всего. Плащи впечатляют, балахоны — нет. Мечи причудливы и поэтичны; револьверы — нет. Представь себе слепую статую Правосудия с весами в одной руке и револьвером в другой. Абсурдный образ! Магию творят только впечатляющие, поэтические вещи.

— Но у вас есть револьвер.

— Половина обитателей Мира Тумана не боится огнестрельного оружия. Револьвер, как символ, еще не проник в подсознание расы.

— И все-таки у вас есть револьвер!

— Потому что есть и вторая половина.

— Вторая половина?

— Да, злые люди, которые используют Туман, чтобы скрыть свои преступления. Их не видит полиция. Но я вижу. Некоторые преступники субтильны и вокруг них очень быстро сгущается туман, который выбрасывает их из вселенной. Если я добираюсь до них, то выбрасываю еще быстрее.

— А как вы живете? Неужели не крадете?

— Раньше, очень давно, люди оставляли эльфам еду. Тогда было легче. Но и сейчас есть несколько способов. Если ты берешь новую жизнь и новую личность, иногда вселенная разрешает тебе вернуться, особенно если новая личность совершенно отличается от старой. У меня много таких масок: богатый плейбой, боевой пилот; привратник, газетчик.

— Кроме того есть работы, которыми ты можешь заниматься, не встречаясь с людьми лицо к лицу. Брокеры, бухгалтеры, некоторые типы новых писателей. Я использую несколько таких масок. Кое-кто может жить на краю: их видят, но не всматриваются. Вроде водителей такси или бродяг.

— Я объединил таких людей, создал из них целую сеть, и мы сражаемся с сетью, которую создал Азраил де Грей из маньяков и убийц. Я предохраняю своих людей от преступлений и не даю туману сомкнуться вокруг них.

— Вот, например, мой таксист; он по-прежнему живет в своем старом доме, иногда туман редеет настолько, что он спит со своей женой, которая считает его мертвым. Но, конечно, утром она думает, что ей снился эротический сон.

— Или мой брокер: он занимается своей работой по телефону, и ни один из клиентов не знает лицо в лиц; одинокий, да, но только он способен открыть банковский счет и банковские служащие об этом не забудут. У него одного из нас даже есть лишний вес, потому что он способен заказать домой еду и оплатить ее.

Вдалеке, около поворота грязной дороги, Ворон увидел стоящую машину с погашенными огнями.

— Кто такой Азраил де Грей? — спросил Ворон.

— Я надеюсь, что ты расскажешь мне об этом, — ответил человек в черном. — Когда-то, когда я жил в настоящем мире, я был довольно важной личностью. Ты не поверишь, насколько важной. Не так-то много изобретателей и инженеров, которые к тому же финансисты, адвокаты и владеют собственной газетой. Я даже стал важной политической фигурой — без моего согласия, кстати, — что-то вроде опоры всех тех, кто хотел тяжело работать, оставаться свободным и сохранять заработанные деньги. Мои передовицы производили много шума, но они же привлекли ко мне внимание Азраила.

— Позволь мне рассказать тебе кое-что о моем прошлом: Моим величайшим удовольствием в жизни было решение проблем. Я сделал немало денег, решая проблемы для других. А потом правительственные инспекторы сделали все, что в их силах, чтобы лишить меня этого источника заработка; люди, которые ничего не понимали в моих делах, пытались рассказать мне, как надо вести бизнес, кого я должен нанимать, когда, где, как и почему. Поэтому мне пришлось выучить право и стать адвокатом: я хотел быть способен защитить деньги, которые мне принесли мои изобретения. Но когда люди голосуют за плохие законы, никакое знание закона тебе не поможет; единственный путь защитить себя — сформировать правильное общественное мнение. И я купил газету. Я сделал ее очень успешной. Я нанял частных детективов, которые помогли мне открыть заговор в высших эшелонах власти. Политики, владельцы газет и преступники странным образом действовали совершенно согласованно, очевидно выполняя чью-то волю. Я попытался найти почему, и как решить эту проблему.

— Они нашли меня раньше.

— Люди Азраила предъявили ультиматум: или присоединиться к ним, или мне конец. Они сказали, что могут лишить меня всего: семьи, денег, положения в обществе, достижений, славы — и даже сделать так, как если бы я никогда не существовал. Они ясно дали мне понять, что обладают сверхъестественной силой. Естественно, я отказался.

— И Азраил заколдовал вас.

— Да. Это была за четыре с половиной года до того, как он появился на Земле.

— Что?!

— Много лет Азраил вынашивал свои планы. И уже давно общается со своими сторонниками, во снах. Его приход в этот мир стал кульминацией, но далеко не первым шагом его далеко рассчитанных планов.

— А заклинание?

— Вначале было очень трудно, когда меня лишили всего и весь мир позабыл обо мне. Но мой ум, самодисциплина и решительность спасли меня, и никто не в состоянии лишить меня их. Так что я спас сам себя.

Они подошли к такси. Человек в черном продолжал рассказывать.

— Еще в самом начале я понял, что мне потребуется около пяти лет, чтобы расстроить все планы Азраила, и потом еще лет десять, чтобы вернуть себя деньги и положение в обществе, которые у меня были раньше. У меня есть преимущество — мне не надо снова изучать право, потому что сейчас достаточно сдать экзамены. Кроме того, достаточно умеренно используя магию, я могу совершить несколько научных открытий, которые должны хорошо продаваться. Например, использование гипноза как совершенно безопасного анестетика имеет огромный потенциал. Я жду не дождусь, когда мне удастся устранить Азраила и вернуться к работе! — Он потер руки и улыбнулся.

VI.

Ворон съел две банки супа в маленькой кухоньке и пачку крекеров, которую библиотекарша держала здесь.

— А что случилось потом, — спросила Мисс МакКодам. — Вы стали частью этой героической тайной организации?

— Нет. Я еще не сел в такси, а он уже приказал мне найти Золотое Кольцо Нибелунгов и остановить ураганы. Магическое кольцо. Но, чтобы использовать его, надо отречься от любви. Я не могу отречься от любви. Еще нет…

— Люди умирают в этих штормах, их дома разрушены, их жизни уничтожены. И некоторые их них тоже потеряли возлюбленных.

— И он тоже это сказал. Мы поспорили. И я ушел.

— Как же вы жили? Вы выглядите таким голодным…

Ворон выпрямился.

— Я не крал. Даже хотя это было так легко. Невидимый человек может украсть все. Так что мне пришлось голодать, хотя еда была прямо под носом. Иногда я ел то, что выкидывали в ресторанах, или доедал то, что люди оставляли на тарелках.

— И что сейчас? — спросила Мисс МакКодам.

— Сейчас я понял, что ошибся. Я должен найти магическое кольцо. Для этого я должен найти банкноту в сто долларов, уснуть и увидеть во сне Франклина.

— Это невозможно, — сказала она. — Никто не может заказать себе сон.

— Я думаю, что Гален мог. Увы, у меня нет его подготовки. Но, может быть, если я пойду в Эвернесс, то сумею. Там все сны правдивые. Но как такое может сделать человек вроде меня, без работы, без жизни. И откуда я возьму банкноту в сто долларов? Если я украду, туман накроет меня, и никто больше не увидит меня снова. Сейчас я уже хочу отречься от любви, но не могу.

Он опустил голову на стойку кухоньки, бесконечно усталый, печальный, потерявший надежду. Мисс МакКодам протянула руку и слегка коснулась его всклокоченных волос.

Он вскинул голову и затуманенным взглядом посмотрел на нее.

Она отдернула руку. Ее щеки покраснели и разгорелись.

— А будет ли это кражей, если я дам вам билет на автобус. Водитель может и не увидеть вас, конечно, но если билет куплен, у вас есть полное право ехать в автобусе.

— Билет на автобус? Куда?

— В любое место. Какое назовете. Ворота из слоновой кости или роговые ворота, я думаю; Вергилий описал их в Энеиде.[16] Это в нашей стране, не так ли? На нашей планете? Хорошо. Потому что сейчас есть особые скидки на билеты в любое место в Соединенных Штатах.

— Почему?

Мисс МакКодам наклонилась вперед.

— Я думаю, что «отречься от любви» означает совсем не то, что вы думаете. Кольцо, о котором вы говорите, это то же самое кольцо, что и в цикле опер Вагнера, да? Тогда, если вы вспомните Götterdämmerung,[17] то Зигфрид женился на Брунгильде, а позже на сестре Гюнтера, не помню ее имя. Очевидно, что он не отрекся от любви.

— Что? О чем вы говорите?

— И если это то самое кольцо, которое Кэмпбелл[18] описал в Западной Мифологии, то оно, по Юнгу, является символом представления о самом себе. Как и кольцо с печаткой, оно символизирует самоидентификацию, и тот факт, что оно сделано из золота, которые древние алхимики считали металлом очищенной добродетели…

Ворон поднял руки.

— Сдаюсь. Вы — ученый. Образованная женщина. Я понял и последую вашему совету. Тогда от чего, как вы думаете, я должен отречься?

— От страсти. От безрассудной любви.

— Вы имеете в виду такую любовь, которая заставляет мужчину убивать другого мужчину, незнакомого, чтобы спасти свою жену?

— На самом деле я не знаю, — сказала она, внезапно неуверенно. — Я только догадываюсь…

— Нет. Вы — ученый. В ваших словах я слышу настоящую мудрость. Даже если вы ошибаетесь. У меня появилась надежда. Мне кажется, что я сумею использовать кольцо, не убивая свою жену. Если вы купите мне билет до Эвернесса, я поеду. Но почему вы помогаете мне?

Она улыбнулась.

— Разве раньше вы никогда никому не помогали? Такой большой сильный мужчина, как вы?

— Иногда.

— Ну, может быть маленькая библиотечная мышка любит чувствовать себя большой и сильной. И, кроме того, я видела гиганта на фотографии.

Ворон встал, и теперь стоял совершенно прямо.

— Последний вопрос. Как я могу взять у вас сто долларов? Вы не такая уж богатая женщина, а?

Она опять улыбнулась.

— Я богаче, чем вы думаете. — Она указала на дверь, ведущую к стеллажам с книгами. — Там мое сокровище, которое не имеет цены. Это иллюстрированная трехсотстраничная книга о том, как распознать поддельную банкноту. И в нем есть все типы купюр. Если вам надо не настоящую банкноту, а просто картинку, вы можете сфотографировать нужную страницу из книги. А я пока позвоню в автобусную компанию…

Ворон наклонился над раковиной и стал смывать с лица грязь и слезы.

6. Посланница Тьмы.

I.

— Сколько еще мы должны стоять здесь, Хал? Это просто унизительно.

— Сохраняйте тишину, Мистер Президент. Я не буду просить дважды. — В железобетонном бункере, на два уровня ниже Пентагона, из центра комнаты убрали ковер и на полу золотой проволокой выложили пентаграмму.

С трех сторон от пентаграммы, на возвышениях, стояли компьютеры; за ними поднимались ряды радаров, информационных терминалов, телекоммуникационные узлы. Высокий потолок терялся в темноте. Гигантский экран-карта висел над головой, зеленым светились линии и точки, отметки о погоде, позиции войск, данные спутниковой телеметрии, телефонные линии, федеральные шоссе, основные железные дороги.

С четвертой стороны, откуда убрали компьютеры, стоя пустой трон. На одной ручке был вырезан красный дракон, на другой — белый; за троном стоял шест с римским орлом; над сидением веяла медвежья шкура, с черепом и лапами.

С пятой стороны, где раньше находилась станция раннего предупреждения, теперь стоял алтарь, окруженный свечами. На камне алтаря лежал мертвый львенок, его кровь стекала с камня в серебряное блюдо.

Здесь были президент, три члена его кабинета, глава администрации Белого Дома, и двенадцать высокопоставленных членов различных комитетов, чьи бюджет и деятельность никогда не выставлялись наружу. Здесь же были и девять одетых в черное судебных клерков, писавших отчеты для Верховного Суда.

Перед ними, ближе к алтарю, стоял человек, которого президент назвал Халом. Он был Председателем Федерального Резервного Фонда, на свой синий в тонкую полоску костюм он накинул плащ из белой овечьей шерсти.

За ними, ближе к центру комнаты, находились люди в униформе генералов и адмиралов Объединённого Комитета Начальников Штабов. Довольно странно, но у всех них были молодые лица и спокойный цепкий взгляд офицеров безопасности или телохранителей.

И все они стояли на коленях.

Между двумя вазами, одна с лилиями, вторая с красными розами, за алтарем стоял Азраил де Грей, одетый в великолепный темно-синий костюм, отделанный серебром. С эполет свисало семь ожерелий из семи драгоценных металлов, все они тянулись к огромному алмазу, который висел на груди, прямо в центре пентаграммы из намагниченной стали. Погоны и пышные рукава поражали размерами. Высокую остроконечную шляпу украшали драгоценные камни, образовывавшие различные созвездия; на полях был изображена луна в различных фазах.

Азраил окропил чашу и быстро повернул запястье. На ковер брызнула кровь, и волшебник громким голосом произнес:

— Фалег! Бетор! Аратрон! Я заклинаю тебя именами Внешних Богов, еще более темных, чем великий Люцифер, которого мы называем Хагит, Эофорос и Фосфорос. Тебе и только тебе разрешено подниматься в зенит, великая честь, которая не дарована даже твоему владыке. Но тайное имя этого владыки Податель Света, Телеос, и вот оно произнесено вслух. Я призываю тебя; я требую; я заклинаю тебя. Выйди из тумана. Аратрон! Аратрон! Аратрон! Трижды я назвал твое тайное имя, и я принес тебе в жертву кровь короля!

В центре золотой пентаграммы начала формироваться колонна тьмы, по ней побежали черные искры, как если бы темный двойник молнии затанцевал вокруг торнадо.

Президент, все еще стоя на коленях, сжал ладони вместе и через плечо посмотрел на колонну; его глаза от страха побелели, по лицу потек пот. Хал, председатель Федерального Резерва, потянулся назад и дернул президента за галстук.

— Глаза вперед! — прошипел он.

Президент снова уставился на алтарь, но вздрогнул, когда в зале задул холодный ветер.

Кто-то закашлялся. Пара людей в задних рядах сделали вид, что молятся, но уткнули носы в сжатые руки и попытались сжать ноздри кончиками пальцев.

Азраил высоко поднял наполненную кровью чашу, отбросил голову назад, холодный зловонный ветер раздувал его великолепную одежду, странный свет, льющийся от черной колонны, осветил его гордое лицо. Горящими глазами он уставился в сердце тьмы.

II.

В затемненной комнате, находившейся недалеко от места ритуала, вся эта сцена отражалась на экранах телевизионного модуля, каждый экран транслировал ее под другим углом или с другой точки зрения.

Как раз сейчас верхний левый монитор показывал, как черное торнадо постепенно превращается в изображение богини с железным лицом, одетой в черное и вооруженной бичом, свитым из кандалов и цепей.

Ван Дам отложил в сторону сигарету и пробежался пальцами по пульту управления, вделанному в ручку кресла.

— Проклятая камера, вечно искажает глубину. Эта женщина кажется больше, чем комната, в которой она стоит.

Уэнтворт глотнул соды из бутылки.

— Не обращайте внимания. Это же сверхъестественное. Что говорят микроволновые детекторы?

— Как вы и предполагали, сэр, все четыре детектора сообщают, что женщина появляется дальше, чем противоположная стена. Даже те детекторы, которые смотрят друг на друга. Это невозможно, но так оно и есть. — Ван Дам вынул банкноту из бумажника и передал ее Уэнтворту.

— Невозможно в трех измерениях. Благодарю.

Ван Дам опять затянулся.

— В последнее время вы слышали что-нибудь о Колдгрейве?

— Я пытался поговорить о нем с Азраилом. С моей точки зрения Колдгрейв совершенно бесполезен. Для чего нам кучка религиозных фанатиков, если в нашем распоряжении практически все армия Соединенных Штатов? Но Азраил не хочет и слышать об этом. Может быть, он все еще собирается сделать этого человека Папой, как и обещал. — Уэнтворт с тревогой покачал головой. — Мы должны избавиться от Колдгрейва. Спишем его смерть на пропавшего Уэйлока или на этого русского парня.

— Гм, сэр, а вы сможете соврать, глядя ему прямо в глаза?

Уэнтворт пожал плечами.

— Ну, это просто мысль.

Ван Дам медленно выпрямился на своем кресле, прикусив сигарету; горящий конец упал на пол, едва не задев подбородка.

— Святой Иисус Христос! А. У.

Уэнтворт кивнул.

— Азраил предупреждал, что она будет в плохом настроении. Вот почему мы поставили ребят из службы безопасности, одетых как генералы, поближе к пентаграмме. Он был уверен, что его она не убьет, но что-нибудь кому-нибудь сделает, хотя бы только для того, чтобы показать, что она имеет виду под сделкой. Хм. Поглядите на это. Азраил сказал, что она возьмет двух-трех человек; и она действительно взяла двоих. Он знает свое дело. А… как вы себя чувствуете?

— Плохо, сэр. Вся эта кровь. Мы обычно делали что-то в таком роде с лягушками, которых ловили, когда я еще был мальчиком… Я…

— Ясно. Просто опустите голову пониже и какое-то время не смотрите на экран.

— Все. Я пришел в себя.

— Кишки бедного Боба расплескались по всему полу.

Уэнтворт еще раз хлебнул соды, потом спросил.

— На каком языке они говорят?

— Вавилонский. Через несколько мгновений мы должны получить перевод текста на шестом экране. Ребята из ЦРУ здорово навострились в мгновенных переводах. Интересно, что задержало их.

— Быть может акцент? — предположил Уэнтворт.

— Или этот рев мешает работе оборудования. Сэр, а что вы скажите людям из Национального Зоопарка о львенке?

— Государственная безопасность. Случайно убит во время перевозки. А вот что вы скажите людям Смитсоновского института об алмазе «Надежда»?[19].

— Террористическая угроза. Мы вернем обратно настоящий алмаз, как только схватим террористов.

— Мм. Отличная идея.

— Сэр, неужели Азраилу действительно нужен для этого ритуала самый большой алмаз в мире?

Уэнтворт пожал плечами.

— Да, по-моему. Духов такие штуки очень впечатляют.

— Эй. Она отпрыгнула назад. Что у него в руке?

— Лунный камень, из тех, которые привез Аполлон. Я думаю, что и эта штука тоже очень впечатлила призрака.

— Опять террористическая угроза, сэр?

— Не-а. Мы просто взяли его и сообщили, что потеряли. Нашего человека схватили, но до слушаний еще далеко, а к тому времени уже наступят Мартовские Иды.[20] Кстати, о них. Ваши люди готовы?

— Сэр, мы можем устроить восстание в любом городе, какой вы нам укажите. Объявим национальную катастрофу и введем военное положение. Займет не больше часа. У нас уже есть передовицы, призывающие президента получить от конгресса чрезвычайные полномочия и мандат, который даст ему возможность ввести поправки к конституции. Но мне нужно финансирование. Не все, но многие заговорщики делают это только ради денег.

— Это не проблема, я вам дам личный номер телефона Хала. Позвоните ему, и он просто включит печатный станок. Эти деньги не появятся в бюджете, и конгресс ничего не узнает.

— Как, разве конгресс ничего не знает?

— У тех, кто не берет взятки, нет достаточно денег, чтобы действовать. А на тех, кто берет, мы нажали и заткнули им рот. Вот эти знают обо всем.

— Что с бомбой?

Уэнтворт отставил в сторону пустую бутылку от соды.

— Я все еще считаю, что заговора достаточно. А если нет, давайте разбомбим пустую военную базу. Может быть ту самую, которую разгромил Питер Уэйлок. Любой взрыв ядерной бомбы в атмосфере заставит наложить в штаны всех в этом мире. Американский народ разрешит нам выпустить универсальное удостоверение личности, следить за передвижениями всех и каждого, обыскивать дома без ордера и приостановить habeas corpus,[21] если решит, что мы ищем террористов с ядерной бомбой в чемодане.

— И Азраил?

— Однажды он рассказал мне, что как-то раз убедил короля убить все детей, родившихся в Майский День во всем королевстве. Их собрали на корабль и утопили.

— Ого! И что сказал Азраил о бомбе?

— Азраил сказал, что надо использовать ее на Лос-Анджелесе.

Какое-то время оба человека молчали.

— Там живут некоторые из моих любимых голливудских звезд… — начал было Ван Дам.

Уэнтворт стукнул кулаком по пульту управления.

— Где же этот проклятый перевод на шестом экране! Черт побери, я хочу услышать, что они говорят!

III.

— …Больше не выходи из круга, я требую и заклинаю тебя; смотри, у меня в руке камень с подножия Небес, в котором нет ничего земного. Я объявляю принадлежащем мне все, что ниже диска Луны, потому что в моей руке сама Луна. Даже ты, Великая Принцесса, Благородная Княгиня, Великая и Могущественная Королева, здесь, в месте моей силы, должна подчиняться старинным законам. Я приказываю тебе произнести твое послание на языке людей, таким способом, который не будет смертельным или опасным для людей, быстро и без ошибок.

ПРИЗРАКИ ОПЛАЧУТ МЕРТВЫХ. ВОТ МОЕ ПРОСТОЕ ПОСЛАНИЕ, СМЕРТНЫЙ. НЕУДОВОЛЬСТВИЕ ВЕЛИКОГО ЛЮЦИФЕРА ОБРУШИТСЯ НА ТЕБЯ КАК ЧУДОВИЩЕ И РАЗДАВИТ ТЕБЯ.

— Говори. Вот на мне камень из адамантина, называемый Надежда, который носил Соломон, и им я опять заклинаю тебя.

ВЕЛИКИЙ ЛЮЦИФЕР НАПОМИНАЕТ ТЕБЕ О ТВОИХ КЛЯТВАХ И О НАКАЗАНИИ, КОТОРОЕ ТЫ НАВЛЕЧЕШЬ НА СЕБЯ, ЕСЛИ ОТРЕЧЕШЬСЯ ОТ ОБЕТОВ. ВЕЛИКИЙ ЛЮЦИФЕР ТРЕБУЕТ, ЧТОБЫ ТЫ НЕМЕДЛЕННО ИСПОЛЬЗОВАЛ СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ, ОТКРЫЛ ВОРОТА КОШМАРОВ И ДАЛ ВОЗМОЖНОСТЬ ГОРОДУ БАШНИ БЕСКОНЕЧНОЙ БОЛИ, КОТОРЫЙ НАЗЫВАЕТСЯ ДИС ИЛИ АХЕРОН, ВОЙТИ В МИР ЛЮДЕЙ.

ВЕЛИКИЙ ЛЮЦИФЕР НАПОМИНАЕТ, ЧТО ДЛЯ ТЕБЯ ПРИГОТОВЛЕНО МЕСТО В ЕГО КОРОЛЕВСТВЕ, КОТОРОЕ БУДЕТ НАПОЛНЕНО НЕВЕРОЯТНЫМИ НАСЛАЖДЕНИЯМИ ИЛИ НЕВЕРОЯТНОЙ БОЛЬЮ, В ЗАВИСИМОСТИ ОТ УДОВОЛЬСТВИЯ ИЛИ НЕУДОВОЛЬСТВИЯ ВЕЛИКОГО ЛЮЦИФЕРА.

— Ах! Питер знал… Аратрон! Я заклинаю тебя именами Флегетон, Коцит, Ахерон и Стикс, именами четырех рек Ада, я требую, чтобы ты передала мое послание Великому Люциферу, сияющему как факел в ночи, не добавляя и не убавляя ни единого слова. Серебряный Ключ похищен, но вскоре будет найден; и, как только Серебряный Ключ окажется в моих руках, откроются Роговые Ворота и Ворота из Слоновой Кости, могущественная армия войдет в них, завоевывая и покоряя; вся Земля и весь мир за ней покорится тому, кто держит скипетр Люцифера.

Я УПОЛНОМОЧЕНА ВЕЛИКИМ ЛЮЦИФЕРОМ. СКАЖИ, СМЕРТНЫЙ, НЕМЕДЛЕННО ОТВЕТЬ: КТО ПОСМЕЛ УКРАСТЬ СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ И СКРЫТЬ ЕГО? КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО?

РАНА ОТ КЛЮЧА ГОРИТ В СЕРДЦЕ ВЕЛИКОГО ЛЮЦИФЕРА, И ИЗ НЕЕ ВЫРЫВАЮТСЯ СТРАСТИ, ДО ТОГО ВРЕМЕНИ НЕЗНАКОМЫЕ ЭТОМУ ЧИСТЕЙШЕМУ ХАРАКТЕРУ, СТРАСТИ, КОТОРЫЕ МОГУТ ПРЕВРАТИТЬСЯ В ЯРОСТЬ И НЕГОДОВАНИЕ. ТЫ ХОРОШО ЗНАЕШЬ, К ЧЕМУ ЭТО МОЖЕТ ПРИВЕСТИ. ВСПОМНИ, ЧТО ИМЕННО ТЫ ПЕРВЫЙ РАНИЛ ЭТО ЧИСТЕЙШЕЕ СЕРДЦЕ.

— Передай Люциферу, что я помню каждое слово, которое мы сказали друг другу в тот день, когда был убит Единорог, и спроси его, держу ли я обещания, которые дал в тот день? Попроси его вспомнить, разве я не предупреждал его, что страсти и желания живого человека, которые сейчас бьются в его груди, сделают его более великим, чем стерильная и покорная чистота ангела?

НАШИ ДЕЯНИЯ СКРОЮТСЯ ИЗ-ПОД НЕДРЕМЛЮЩЕГО ОКА НЕБЕС ТОЛЬКО ТОГДА, КОГДА ТЬМА ПОКРОЕТ ВСЕ.

— Что ты имеешь в виду? Не обвиняешь ли ты меня в обмане, дух? Я заклинаю тебя именами Фисон, Гихон, Евфрат и Хиддекель, именами четырех рек Рая, отвечай ясно, таким образом, который не будет смертельным или неудобным для людей. Говори.

ВЕЛИКИЙ ЛЮЦИФЕР НЕДОВОЛЕН ТВОИМИ НЕУДАЧАМИ. ПОЧЕМУ ЕПИСКОПЫ И АРХИЕПИСКОПЫ НЕ ПРИНЕСЛИ К АЛТАРЮ СВЯЩЕННЫЕ РЕЛИКВИИ ЭТОЙ СТРАНЫ? КАК ТОЛЬКО БУДЕТ ПРОИЗНЕСЕНО ЗАКЛИНАНИЕ И ЦЕРКОВЬ ОКАЖЕТСЯ ПОД СЕНЬЮ СЕРАФИМА ИЗ АХЕРОНА, ВСЕ СНЫ ЭТОЙ СТРАНЫ БУДУТ НАШИ. ПОЧЕМУ ЭТО ДО СИХ ПОР НЕ СДЕЛАНО?

— В этой стране нет государственной церкви. Очень много епископов и церквей, и их влияние на паству не больше, чем влияние объединения на свободных и добровольно присоединившихся членов.

КАК ТАКОЕ ВОЗМОЖНО?

— Я не знаю, Великая и Могущественная Королева, но подозреваю, что это было сделано для того, чтобы помешать использовать наше заклинание. Тем не менее, народ этой земли быстро попадает под мой все увеличивающийся плащ. Каждый проповедник, который кланяется мне, отдает сны своих последователей под мою команду.

КАК ТОЛЬКО ИХ КОРОЛЬ ПОДНИМЕТ МЕЧ, ОН БЫСТРО И ЛЕГКО РАЗРЕЖЕТ ТВОЮ ПАУТИНУ И ВСЕ ЭТИ СНЫ НЕМЕДЛЕННО ОСВОБОДЯТСЯ.

— У них нет короля, Великий Дух.

НЕТ КОРОЛЯ? НЕТ КОРОЛЯ?

— И ни у кого нет достаточно власти, чтобы помешать распространению моей паутины снов.

ЭТА ПОБЕДА НЕ ОТМЕНЯЕТ ТВОИХ ПОРАЖЕНИЙ. ЕСЛИ СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ ПОПАДЕТ В РУКИ ОБЕРОНА, ЧЕЛОВЕЧЕСТВО ВЕРНЕТСЯ К СВОЕМУ ПЕРВОМУ САДОВНИКУ, ЧТОБЫ ЖИТЬ БЕЗ НУЖДЫ И НЕСЧАСТИЙ, ПОДДЕРЖИВАЕМОЕ ЩЕДРОСТЬЮ ЗЕМНЫХ ПЛОДОВ, ЖИТЬ В ВЕЧНОМ МИРЕ.

— Скажи еще, что они будут жить без свободы, мысли, усилий, побед достоинства или гордости.

ЭТИ СЛОВА НИЧЕГО НЕ ЗНАЧАТ ДЛЯ ТАКИХ, КАК Я.

— Ответь мне, Великий Дух: Есть ли настоящая опасность того, что Серебряный Ключ попадет в руки Оберона? Ответь таким образом, чтобы не повредить людям. Я заклинаю тебя именами Левиафан,[22] Тифон,[23] Тиамат,[24] Ладон,[25] именами драконов четырех четвертей, которые не подвластны року.

РАДИ ЧЕТЫРЕХ ДРАКОНОВ Я ОТВЕЧУ НА ЧЕТЫРЕ ВОПРОСА И ЕЩЕ НА ОДИН РАДИ ЧЕСТИ ВЕЛИКОГО ЛОРДА ЛЮЦИФЕРА. СЛУШАЙ, СМЕРТНЫЙ. СЕРЕБРЯНЫЙ КЛЮЧ НАХОДИТСЯ В ДОЛИНЕ НЕВЕРДЭЙЛ, ЛЕЖАЩЕЙ В ЖЕЛЕЗНЫХ ГОРАХ НА СЕВЕРЕ ЗИМИАМВИИ,[26] ВО ВТОРОМ КРУГЕ СТРАНЫ СНОВ, В ТОЙ ЧЕТВЕРТИ ВОЗДУХА, КОТОРАЯ НАХОДИТСЯ ПОД ПОЛУМЕСЯЦЕМ. ДОЛИНА ПРИНАДЛЕЖИТ СФИРЕ БИНА, КОТОРАЯ ТАКЖЕ НАЗЫВАЕТСЯ АРКАДИЕЙ, ЗЕМЛЕЙ ЮНОСТИ. СФИРА БИНА — ТРЕТЬЯ ИЗ ДВЕНАДЦАТИ МЕСТ, В КОТОРЫХ БЛАГОЙ ДВОР ОБЕРОНА, КОРОЛЯ ЭЛЬФОВ, ОСТАНАВЛИВАЕТСЯ ВО ВРЕМЯ ОБЪЕЗДА И ПИРУЕТ. ПОПАСТЬ ТУДА МОГУТ ТОЛЬКО КРЫЛАТЫЕ СУЩЕСТВА.

— У кого Ключ? Почему мой амулет из крови Северной Звезды не может найти его?

У ДОЧЕРИ ТИТАНИИ, КОРОЛЕВЫ ЭЛЬФОВ. ДОЛИНА НЕВЕРДЕЙЛ ОКРУЖЕНА НАСТОЛЬКО ВЫСОКИМИ ГОРАМИ, ЧТО СЕВЕРНАЯ ЗВЕЗДА НАХОДИТСЯ НИЖЕ ИХ ВЕРШИН, И ЖИВАЯ ТВАРЬ АРАЛИМ,[27] КОТОРАЯ ЖИВЕТ НА ЭТОЙ ЗВЕЗДЕ, НЕ МОЖЕТ ВИДЕТЬ ЕЕ.

— Кто такая эта дочь, и почему она не отдала Ключ своему отцу Оберону?

В МИРЕ ЛЮДЕЙ ЕЕ ЗОВУТ ГВЕНДОЛИН МОТ ВРАНОВИЧ. НО ОБЕРОН НЕ ОТЕЦ ЕЙ. КОРОЛЕВА И КОРОЛЬ ЭЛЬФОВ ИДУТ СВОИМИ ПУТЯМИ ПО ПРИЧНАМ, КОТОРЫЕ ТЫ ПОНИМАЕШЬ ЛУЧШЕ, ЧЕМ ЛЮБОЙ ДРУГОЙ ЧЕЛОВЕК, ЗА ИСКЛЮЧЕНИЕМ ТОГО, ЧЬЕ МЕСТО ТЫ ЗАНЯЛ.

— А! Нет! Как она могла!

ЭТО ТВОЙ ПЯТЫЙ ВОПРОС, НАЗЫВАТЕЛЬ ИМЕН? УЧТИ, У ТЕБЯ ОСТАЛСЯ ПОСЛЕДНИЙ ВОПРОС.

— Я хочу знать имя жениха Титании… Нет. Месть подождет. Дух! Назови мне настоящее имя Гвендолин Вранович.

ТЫ ЗНАЕШЬ ЦЕНУ, КОТОРУЮ НАДО ПЛАТИТЬ ЗА НАСТОЯЩИЕ ИМЕНА. ЗНАНИЕ РОЖДАЕТСЯ В БОЛИ.

— Я заплачу. Говори!

ЕЕ НАСТОЯЩЕЕ ИМЯ — МАЛЕНЬКАЯ ПТИЧКА. ТАК ЕЕ НАЗЫВАЕТ ВОЗЛЮБЛЕННЫЙ.

IV.

— Из собравшихся здесь людей ты можешь взять того, кто первым кашлянет или вздрогнет, двинется, встанет или заговорит. Одного тебе хватит, и потом ты должна уйти. Джентльмены, сохраняйте спокойствие; я сейчас отправлю ее обратно.

— Дух! Твой повелитель предоставил в мое распоряжение девять легионов падших созданий из Ахерона: темные эльфы, падшие херувимы, демоны, словом весь Нечестивый Двор; я могу призвать их именами четырех королей, которым они служили в прошлом: Озимандис Проклятый, Соломон Мудрый, Харун Аль Рашид, называемый Честным, и Оуэн Глендоуэр;[28] я призываю их на битву мечей и армий в Круг Стражей в первой сфере Небес. Я встречу их на дороге пепла, и мы поскачем на войну.

— Джеральд Самуэль Уэнтворт! Вы подслушиваете мои разговоры, хотя я запретил вам, и думаете, что я не знаю; вы ошибаетесь. Прикажите людям этой страны готовиться к битве, хотя я еще не знаю, где она будет: в этом мире или в мире снов. Пошлите великое военное судно, называемое Харя На Трюме, в то место в море, которое я опишу. Пусть ваши командиры приготовятся использовать все ваши самые могущественные вооружения, включая смертельные газы, болезни и все уничтожающий огонь. У меня здесь устройство Президента, которое вы называете ядреный ногомяч,[29] которое может приказать их использовать… О!

— Скажите нации, что сейчас командует Вице-президент, потому что Президент погиб.

— Дух! Ты можешь вернуться в Ахерон и взять с собой то, что ты держишь в руке. Он все еще пищит, поэтому я полагаю, что он еще жив. Я заклинаю именами Нимрод, Эфилат, Бриарей, Антей, именами четырех ангелов, связанных с водами великой реки Эфрат, которые хлынут на Землю при шестом призыве Рога и убьют треть человечества, и заклинаю страхом, который ты испытываешь перед ними, я заклинаю, требую и приказываю тебе, Великий Дух, немедленно и безопасно исчезнуть, взяв с собой не больше, чем я сказал, и сделать все, что я потребовал, не причиняя больше никакого вреда и не оставляя за собой ничего, не вызывая землетрясений, ураганов или погибельного огня, который обычно знаменует твой уход. Иди!

V.

Ван Дам опять уронил сигарету.

— Что мы должны сделать? — приглушенным шепотом спросил он у Уэнтворта.

— Начать Протокол Омега. Позвони в КВК[30] и СВВК[31] и передай на все системы общую тревогу. Объяви Уровень Готовности 2.

— У нас для этого нет полномочий!

— Вице-президент может использовать красную кнопку. У него полномочий хватит.

— А что с нами?

— Мы должны убираться из Округа Колумбия. Он будет главной мишенью.

— Останется ли на Земле безопасное место?

— Нет, если поднимется Ахерон. Нет, если начнут падать ядерные бомбы. Единственное место, куда имеет смысл идти — Эвернесс. Если все пойдет наперекосяк, мы сможем сбежать куда-нибудь в другое измерение или что-нибудь в этом роде. А если дело выгорит, оттуда мы сможем сделать все, что захотим. Я думаю, что смогу убедить Азраила разрешить нам взять в Эвернесс плащ Галена, магический лук и стрелы. Как-то раз он обмолвился, что не хочет, чтобы эти магические талисманы находились здесь, в мире бодрствующих.

— Никто не в состоянии натянуть этот лук, сэр. А Азраил даже не может его коснуться.

— Не имеет значения. Во время битвы за Эвернесс случилось много такого, о чем Азраил даже не знает. Выключай телеки и пошли. Хал должен объяснить вице-президенту, кто на самом деле правит страной.

Когда дверь открылась, треугольный лоскут света пробежал по комнате, прыгнул на конференц-стол и роскошные кресла. Силуэты двух людей на мгновение высветились в дверном проеме, и дверь закрылась. Они ушли.

Помещение казалось пустым.

В дальнем углу комнаты, среди самой густой тени встала высокая черная фигура, невидимая и неслышимая. Когда человек поднял голову, под полями его шляпы обнаружился шарф, закрывающий лицо, и высокие скулы. Потом появились нос и глаза, сверкавшие как полированный камень; глаза, наполненные такими эмоциями, что никто бы не смог выдержать их взгляд.

Фигура повернулась к двери, раздался легкий шорох черного плаща. Дальше она двигалась совершенно бесшумно.

Только теперь комната действительно опустела.

7. Сердце Урагана.

I.

Автобус остановился перед универмагом на перекрестке Мейн-Стрит и Порт-Стрит. С него сошел высокий человек в черном инвернессе,[32] ветер раздувал его волосы и бороду.

На улице никого не было. Только ветер кружил несколько выброшенных газетных листков. Двери магазина, банка и бакалейной лавки были заколочены. На двери закусочной висел написанный от руки плакат: ЗАКРЫТО ИЗ-ЗА ДОРИС.

Налетел порыв ветра и умчал автобус прочь. Деревья вдоль дороги согнулись чуть ли не до земли, их ветви с мольбой закачались в воздухе, телефонные столбы задрожали.

Человек взглянул наверх. Небо прямо над головой налилось зловещей синевой. Маленький городок стоял на возвышении; Порт-Стрит кончалась мысом, за которым бурлило море.

Над морем, вплоть до горизонта поднимались фиолетовые и черные облака, похожие на башни и стены замков. По небу протянулись огромные крутящиеся руки и расплывшиеся кляксы.

— Да, не слишком хорошо выглядит, — сказал человек с густым русским акцентом, дергая себя за бороду. — Франклин! Когда ты приснился мне в автобусе, то не предупредил ни о чем таком! «Зови Князей Бури», вот что ты сказал. Но забыл упомянуть, что таким образом я призову ураган. Ха! Но я не должен допустить, чтобы меня коснулись гнев или разочарование… — На его пальце блеснуло массивное кольцо из белого золота.

К тому времени, когда он подошел к краю городка, башни и стены облаков выросли в размерах, отдаленные флотилии грозовых облаков протянулись по всему небу, их движение было видно простым глазом.

На мысе стоял маяк, высокое здание, нависавшее над морем. Ворон затянул потуже плащ и, сгибаясь под ветром, тяжелыми шагами пошел к нему. Потом вытянул руку и прищурился, ветер выл ему в уши.

Где-то далеко, между небом и морем, затанцевали молнии. Несколькими мгновениями спустя над местностью прокатился удар грома.

II.

В дверь маяка тихонько постучали. Тим Кернс открыл и увидел маленькую девочку. Щурясь от ветра, она держала в руках большую коричневую собаку.

— Ты — хранитель маяка? — весело спросила девочка.

— Заходи быстрее. Ты, случаем, не дочка Лилли Рашкок?

— У меня есть имя. Меган! А это Рафа. Она умеет произносить свое имя. — Собака залаяла и завиляла хвостом.

— Да-а, это просто здорово. А твои родители знают, что ты здесь?

— Ну, Рафа убежала, а один очень приятный человек нашел ее и отдал мне. — Потом она добавила, доверительно и серьезно. — Мы заключили сделку.

— Да-а, здорово. А ты помнишь номер телефона? Посмотрим, быть может я смогу дозвониться до твоих родителей. Эй! Не трогай этого!

— А что это такое?

— Радар. Спутниковая телеметрия. Такое сложное оборудование. А это мои учебники и их тоже нельзя касаться.

— Ты — хранитель маяка?

— Станция Морских и Метеорологических Исследований. Это больше не маяк.

— О. А… прости.

— Меган, голубушка, о ком ты говорила?

— Мужчина. Он нашел мою собаку. Все время смотрел в землю. Он сказал, что все должны сбежать из города или спрятаться в подвалах.

— А, так ты испугалась бури, Меган? Не бойся, нас просто предупредили, вот и все, и как раз сейчас, я надеюсь, ураган Дорис уходит от нас. Видишь? И спутники говорят, что он уходит. Но ты все равно не должна быть здесь.

— Ворон сказал, что он идет. И еще Ворон сказал, что ему очень жаль.

Тим Кернс как раз изучал понятие «мурашки». В учебнике была написано, что речь идет о чувстве гусиной кожи, которое возникает у тех, кто переохладился или перепугался. Раньше с ним такого не случалась.

Без единого слова Тим Кернс схватил зеленую телефонную трубку, висевшую рядом со стеллажом с инструментами, и нажал клавишу «перезвонить».

— Шериф Броди? Помните, я говорил вам, что ураган Дорис заденет нас только краем? Я ошибался. Ветер изменил направление, и ураган идет прямо на нас. Пускай все спускаются в бункер. Да. Кстати, ко мне пришла Меган Рашкок. Вы можете прислать за ней машину? Ее родители наверняка сходят с ума от беспокойства. И… что вы имеете в виду? Мне наплевать на то, что говорит региональное управление; они ошибаются. Они глядят на ту же информацию, что и я, и я еще раз повторяю: ураган повернул прямо на нас. Да, это официально. Я выпускаю штормовое предупреждение. Меня не волнует, имею ли я на это право, я выпускаю его и точка. Да, правильно. Вы хотите позвонить на радио и сказать им, или это сделаю я? Хорошо. Помните, Меган Рашкок здесь. Отлично. До свиданья. — Он повесил трубку и пробормотал. — Идиот!

Свет в окне явственно померк.

— Меган, где вы говорили с этим Вороном?

Она указала рукой на окно.

— Вон там.

— Где?

— На вершине большого холма.

— А сейчас ты его видишь?

— Конечно. А ты?

— Боюсь что нет, милашка. — И все это время Тим Кернс не спускал взгляда с холма, на который она показала.

Когда, меньше чем через час, за Меган приехала полицейская машина, Тим Кернс по-прежнему глядел на холм. Небо почернело, огромные капли дождя летели вниз с кипящих облаков. Ветер ревел как ненормальный.

— Вы тоже должны идти, сэр, — изо всех сил крикнул офицер. — Шериф сказал — все!

Тим опять взглянул на верхушку холма, и тут молния ударила прямо в то место, на которое он смотрел. Офицер вздрогнул, а Меган вскрикнула.

Ослепленный послесвечением, Тим, тем не менее, на мгновение увидел силуэт высокого бородатого мужчины в черном плаще, сражавшегося с молнией, похожей на змею из синего огня: змея извивалась и пыталась укусить, человек вбивал ее в землю.

— Пойдемте, сэр, — опять крикнул офицер полиции.

— Берите девочку в машину, — прокричал в ответ Кернс. — Мне надо закрыть маяк на ключ. Секундное дело.

Полицейский с девочкой залезли в машину. Человек, называвший себя Тим Кернс, вынул из бумажника монтажную плату, открыл электронную панель, расположенную рядом с телефоном, и вставил карту в гнездо. Потом подключил к этой панели телефон.

— Вызовите Бербанка! Бербанк? Передайте Пендрагону, что Ворон здесь, он взял кольцо и пытается смягчить ураган Дорис. Я не могу оставаться на посту и должен отступить в штормовой бункер. Свяжусь, когда станет возможно. Отбой.

III.

Ворон, со спокойным лицом, сидел на холме под расколотым дубом, держа руки на коленях. Внизу, у подножия холма, бурлило море, черные волны с ревом кидались на берег. Слева от него темнел лес, справа лежал маленький город.

Его лицо было очень спокойным, глаза — наполовину закрытыми. Он дышал медленно и тяжело. От кулака поднималась вверх струйка пара, как если бы он только что сражался с кем-то очень сильным и очень горячим. Тем не менее, на нем не было ни шрамов, ни ожогов.

Молнии сверкали в городе, справа от него, черные молнии.

Несмотря на дождь и град, одежда Ворона не промокла.

Слева раздался вой волынок. Деревья в лесу наклонились, чем-то похожие на гнущуюся под ветром пшеницу. В воздух взлетела дюжина выдернутых с корнем деревьев, затем еще две дюжины. Стена разрушения приближалась, рябь от нее бежала по всему лесу.

Ворон положил руку на корень дуба, росшего рядом, и дерево перестало дрожать.

Осколки расколотых деревьев летели по лесу, гонимые ветром «сто-миль-в-час», падали слева и справа от Ворона, но его не касались.

Ворон, наполовину закрыв глаза, не обращал на это никакого внимания. На его лице играла улыбка человека, слушающего далекую нежную музыку.

Наконец он коснулся двумя пальцами земли. На три шага в каждую сторону от него трава перестала гнуться под ветром. Травинки поклонились Ворону и встали прямо, не обращая внимания на дождь и град.

Ворон задержал дыхание, полностью закрыл глаза и положил на землю обе ладони. На этот раз эффект распространился на четыре шага, потом на десять.

Грохот, более громкий, чем любой грохот на Земле, обрушился на него сверху, оглушая. В свете вспышки молнии стал виден силуэт создания, одетого римским солдатом и висевшего между двумя грозовыми облаками. Его щит был поднят.

— Убийца! — прогрохотал раскат грома.

Уголки рта Ворона задергались. Круг вокруг него сузился до четырех шагов, потом до трех. Жгучие градинки ударили в его плащ.

Странное творение, одетое в килт и плащ, выдохнуло торнадо из волынки и широкими шагами пошло по гребню холма; каждый его шаг сопровождался ударом грома. За ним оставалась пустая земля. Он вынул флейту изо рта и крикнул:

— Твоя красавица жена бросила тебя. Твоя бесполезная жизнь должна закончиться сегодня!

Дерево за спиной Ворона опять начало дрожать, порыв ветра едва не сдернул с него плащ, волосы упали на лицо.

Молния ударила в дерево. Среди пылающих ветвей появилось высокое создание, с тела которого непрерывно срывались искры и электрические дротики. Он потрясал огромным копьем.

— Эй ты, смертный, ставший импотентом! Зачем тебе жена, если ты не можешь отправиться с ней в кровать, как положено мужчине? Кольцо предназначено для робкого и бледного монаха, который ест одну кашу и одевается в собственные волосы.

Ворон улыбнулся и сказал таким спокойным голосом, что даже шторм стал спокойнее, услышав его слова:

— У любви очень глубокие корни, Фулграториан.[33] Любовь длится и тогда, когда буря страсти давно прошла, не так ли? Любовь живет и в бурю и в прекрасную погоду. Тебе нравится думать, что я буду выполнять твои приказы, а? А мне нравится думать, что ты не так-то велик. Я не сдаюсь и не сдамся никогда.

Создание закричало, из его глаз и рта вылетели молнии. Огненные дротики ударили по обе стороны Ворона, но он не вздрогнул, и они не коснулись его.

— Не думаешь ли ты, что сумел укротить свои страсти? Этого не может быть! Человек не может оставаться человеком, если не дает выхода своим чувствам. Присоединяйся к нам! Борьба за жизнь означает борьбу за сильные и свободные чувства, а не за осторожное обдумывание и долгое размышление. Забудь о будущем! Не размышляй, а делай! Пускай от твоей силы содрогнется вся паутина. Какие бы мысли не били тебя изнутри, кружись вверху и не думай! А как иначе летать? Разум — обман! Чувства — неправда. Логика — ложь. Разорви цепи, приковавшие тебя к слабостям смертных!

Ворон поднял руку, и из нее вышла глубокая неземная тишина. Дождь внезапно стал слабее, как если бы над ними повис глаз урагана.

— Ты сказал, что логика — ложь? И поэтому я должен действовать нелогично. Вот твой аргумент. Логический, разве нет? Значит, ты сам лжешь, а?

Он встал и выпрямился во весь рост. Дерево за ним перестало дрожать. Дождь уже не шел, а капал.

— Я не ребенок, — сказал Ворон. — Детские страхи — это не для меня. Это дети сперва плачут, потом смеются, потом опять плачут — ведут себя как капризный ветер. Я не избалованный ребенок, который не думает ни о чем и делает то, что хочет. А теперь: Темпестос![34] Аттонитус![35] Идите сюда и успокойтесь.

Аттонитус поднял щит и меч.

— Убийца! Нами не может управлять тот, кто не может управлять самим собой.

Темпестос неохотно шагнул вперед, но потом сжал локтем волынку, из которой с громким шипением вырвался ветер, и побежал по деревьям, раскачивая их из стороны в сторону.

— Да, а что с твоей женой, смертный? Если ты вернешь к жизни Галена, она умрет. Неужели тебе не страшно за нее?

— Нет, — ответил Ворон. — Тогда во мне бушевал шторм; страх и гнев заставили меня лишить Галена жизни. Но во мне пошел дождь и я заплакал. Дождь кончился, я перестал плакать. И сейчас во мне тихая спокойная погода. Я успокоил сам себя; я могу успокоить шторм. Князья Бури! Смерч, Гром, Молния! Я приветствую вас. Приходите и подчинитесь!

Три фигуры собрались перед ним, встали на колени и, по очереди, поцеловали кольцо из белого золота.

Облака расступились. Единственный солнечный луч, пробившийся через небольшой дождик, осветил Ворона, неподвижно стоявшего под расколотым дубом.

IV.

— Во-первых, — сказал Ворон, — у меня есть парашют, который я добыл из армейского склада, расположенного около последней остановки автобуса. Да, я украл его, но оставил немного денег, которые мне дала библиотекарша, быть может, этого достаточно. Венди умела летать, верно? Почему не Ворон?

Темпестос покрепче схватил свою волынку, но все-таки сказал:

— Ты думаешь, что можешь спустить нас с привязи, а потом опять засунуть в бутылку? И даже если так, куда ты хочешь попасть? Я могу перенести тебя только туда, где дует ветер. Хочешь попробовать? Икар был первым.

— Мы полетим в Эвернесс и, может быть, на Луну, — ответил Ворон.

— Мы не может отнести тебя в сферу Луны, мудрый Повелитель, потому что ни один ветер не дует отсюда туда.

— Не волнуйся, — по-прежнему спокойно ответил Ворон. — Я решу эту проблему, позже. А теперь мой второй приказ: Ты, Гром! Иди и обрушься на пожары Юго-запада. Потуши их. Пускай там, где ступает Суртвитнир пойдет дождь. И чтобы больше никакого снега от Бергельмира. Пускай делает холод, да, но никаких ледяных дождей и снежных бурь.

— А если они окажутся вместе, великий Повелитель? Даже я не смогу дуть так, что одновременно было и сыро и сухо.

— Замолчи! — сказал Ворон, тряхнув пальцем. — Не хочешь работать, а? Если они окажутся вместе, окутай их мокрым туманом. Холод превратит туман в лед, и нечему будет гореть, понял?

Ворон повернулся к последней фигуре.

— А для тебя у меня есть особое задание. Не смог бы ты сделать радугу на все небо? Красивую, многоцветную, веселую? Люди в городе заслужили ее.

— Твоя воля — закон для меня, о Повелитель, — ответил Князь Бури. Каким-то образом его одежда из черной стала пушисто белой, отороченной серым мехом. В руке он держал многоцветное копье. Он весело улыбнулся, электрические разряды побежали по его зубам, а нечеловеческие глаза сверкнули, как две блестящие искры.

Дождь прекратился.

8. Корабль под Черными Парусами.

I.

Ворон влетел в Эвернесс со стороны моря, чтобы ветер не снес здания и не вырвал деревья.

Под развалинами дамбы, прямо около утесов, стояли на якоре три черных корабля: клипер и два галеона. Стоял ясный день, ни одного кэлпи не было видно. Гиганты, которых он видел в последних новостях, по-прежнему бродили по западу и среднему западу. От трех сверхъестественных созданий, которых прогнал Аполлон, не осталось и следа.

По берегу моря бросило множество вооруженных людей в черной форме и голубых шлемах. Было и несколько людей в лиловом, группа моряков с парусника расположилась на лужайке. Южное крыло чинили; поврежденные секции окружали леса.

Серые облака раздались вправо и влево, и Ворон стал спускаться к земле; штормовой ветер объявил о том, что он приближается.

С самого начала Ворон понял, что обычные люди могут видеть его, потому что немедленно послышался треск выстрелов, и в куполе парашюта появилась дыра.

Прежде чем он успел погасить в себе гнев, одна молния убила человека, который стрелял в него, другие огненные стрелы ударили по кричащей толпе.

Он приземлился среди трупов. Трава дымилась. Посражавшись с лямками парашюта, Ворон расстегнул их. Лодыжки болели.

«Хватит, успокойся», сказал он себе.

— Гром! В доме и вокруг слишком много народа. Пускай все потеряют сознание! Пускай туман и облака соберутся вокруг меня и закроют от лишних глаз. А, погоди… С кораблей идет подкрепление? Смерч! Отгони их подальше в море.

Окруженный собравшимся туманом Ворон пошел к дому. Там пришлось ударить электрическим током еще троих, и спустя десять минут все враги, находившиеся в самом особняке и вокруг, уже лежали без сознания в боковом дворике, с руками, прижатыми к шее, за исключением тех, кто попал под разряд грома во дворе.

Ворон соорудил стену из молний, которая окружила и защитила людей, а сам опять одел парашют и дал перенести себя на верхушку крутого утеса. Оттуда он внимательно осмотрел все три корабля. Один, цвет которого ему понравился, он пощадил, два других утопил, только животы тюленей остались плавать среди обломков.

Ворон приземлился на верхней палубе оставшегося корабля, и, после недолгих переговоров, принял саблю из рук сдавшегося капитана.

— Надеюсь, я все хорошо продумал, — прошептал он самому себе. — И не забуду, что могу слишком сильно полюбить это волшебное кольцо.

И приказал капитану ставить паруса и плыть на темную сторону Луны.

II.

Над кораблем взошли незнакомые созвездия, и Ворон понял, что находится в странных водах.

Он вышел из кабины капитана и, переступая через лежащих без сознания матросов, по лестнице поднялся на палубу.

Огромный ночной горизонт; вокруг раскинулось широкое дикое море, высокие волны, скорее похожие на водяные холмы, безостановочно пробегали над черной бездной, сверкая в свете незнакомых звезд. Запах соли уменьшился, как если бы они были далеко от берега.

Даже в полутьме Ворон видел, что палуба судна завалена мусором, рядом с бухтами с канатом валяются кучи деревянных обломков и заржавленных кусков железа.

На этом корабле ничто не казалось исправным или блестящим, за исключением дыбы, которую Ворон выбросил за борт прошлым вечером.

Когда он остановился посредине палубы, кто-то, находившийся наверху, уронил мешок с мусором и потрохами. Мешок, пролетев на дюйм от головы Ворона, разбился об палубу, запачкав всю его одежду пятнами жидкого дерьма.

— О, простите, Милорд, — сказал радостный голос.

Ворон взглянул наверх: два палубных матроса — тюленьи лица, морская одежда, кружевные шейные платки — висели на вантах высоко над ним.

Оба указывали друг на друга.

— Это он, — в унисон крикнули они.

Ворон вздохнул. К сожалению, сэлки обнаружили, что способность управлять погодой напрямую зависит от его способности сдерживать себя. Ему не поздоровится, если Князья Бури обрушатся на него.

— Где штурман? — крикнул он.

Оба матроса указали в разных направлениях, один на нос, другой на корму. Потом они посмотрели друг на друга и пожали плечами.

— Может быть, он прыгнул за борт, Милорд? — предположил один.

Грохотнул гром, злой порыв ветра ударил по кораблю. Ворон глубоко вздохнул и медленно выдохнул. Ветер успокоился.

Еще один голос, баритон.

— Здесь наверху, к вашим услугам, Милорд.

Ворон вскарабкался на полуют,[36] освещенный множеством фонарей. За рулем стоял большой сэлки с человеческим лицом и деревянной ногой. В рубке, рядом с главным компасом, стояло еще двое сэлки с тюленьими лицами. На одном из них был длинный синий плащ с начищенными серебряными пуговицами, на другом — капитанский красный китель и двурогая шляпа, его длинный парик с белыми буклями сбился на сторону.

— Я штурман, Милорд — сказал тот, что носил длинный синий плащ.

— Да? А когда мы говорили в последний раз? — спросил Ворон.

Штурман сморщил нос. Он косо посмотрел на Ворона и шерстистыми пальцами погладил свои прекрасные усы.

— Вчера, когда пробило восемь склянок, Милорд. Милорд спросил меня, почему мы плывем по кругу, и теперь я точно знаю, что Милорд кое-что понимает в морской науке.

Он наклонился вперед и продемонстрировал острые белые зубы.

— Но Милорду нечего беспокоиться и спрашивать. Вы знаете, что единственный способ снять с тела настоящую первую кожу — убить его; и я двину в рожу любого, кто скажет, что за пределами этой лоханки существует человек-мужчина, который умеет лучше меня ругаться, приспосабливаться или обманывать!

Ворон не стал отвечать. Вместо этого он опять спросил:

— Что это за звезды впереди, по курсу? Это не северные созвездия и не южные. Большая Медведица села, но то, что взошло, это же не Южный Крест, верно?

— Мы в Третьей Полусфере, Милорд, прошли под разделителем, когда вы были внизу. Здесь есть еще пара направлений, которые вы не найдете на основной Земле. Только что взошло созвездие, которое мы называем Эвридика, Погибшая Леди, и, рядом с ним, Перифой, Покинутый. Так их называют, потому что ни одно из них не поднимается достаточно далеко от этих небес, ха-хар! Блестящая звезду между ними — это планета, которую мы называет Психопомп;[37] не слишком много моряков на Земле видели эту бродячую звезду, Милорд, да и те не прожили достаточно долго, чтобы рассказать о ней.

— Значит мы в океане мира снов, да?

— Спорный и дискуссионный вопрос, Милорд. Если вы хотите узнать мое мнение, я не скажу ни да, ни нет. Но здесь странные воды, вот в этом я уверен. Очень странные.

В этот момент кто-то бросил мокрую тряпку на затылок Ворона. Она была пропитана каким-то дерьмом, которое потекло на волосы. Взрывы грубого смеха раздались сзади. Не повернув головы, Ворон отбросил тряпку.

— Капитан, — сказал Ворон сэлки в красном кителе и парике. — За моей дверью я нашел еще несколько матросов, пораженных громом. Надеюсь, вы понимаете, что бесполезно посылать ко мне убийц, а? Мой дух сторожит дверь. И я приказал не подходить к ней, когда она закрыта.

Капитан нервно мигнул черными глазами и разгладил усы.

— Просим прошения, Милорд, — вмешался штурман, — но как только парни обнаружили, как вы защищаете себя во время сна, они, естественно, решили поиграть и стали пробовать, насколько близко смогут подойти к двери, толкаться, бороться и пихать друг дружку. Ну и проигравший получает удар грома и падает без сознания. Надеюсь, шум не мешает вам спать.

— Капитан, вы сказали, что, как только рассветет, покажите мне карты и диаграммы Луны, — спокойно сказал Ворон. — Рассвет близко. Где карты?

— Милорд, не можем ли мы поговорить об этом одни, если вы не против? — нервно спросил капитан, почесывая съехавший на бок парик.

Капитан отвел Ворона поближе к перилам и прошипел:

— Я не капитан!

— Опять! Это мы уже проходили! — проворчал Ворон.

— Нет. На самом деле! Во время последней стражи капитан приказал мне поменяться с ним одеждой! Он прячется среди парней.

— Скажи ему вернуться назад. Он должен подчиниться тебе, понял?

— Н-нет! Я не знаю, кто есть кто!

— Что? Ты говоришь мне такое? У него же сейчас твое лицо, верно? Ты что, не знаешь, как выглядит твое собственное лицо?

— Он собирается сделать что-то ужасное. Чес' слово! Не знаю, что это может быть, но будет ужасная заварушка, эт' точно.

Внезапно на нос корабля упал первый луч рассвета, облака на горизонте разом стали розовыми и рыжевато-коричневыми.

Ворон дернул себя за бороду, размышляя над словами капитана. Ведь так просто прыгнуть за борт, стать тюленями и уплыть. Или нет?

Вначале он думал, что их держит жадность. Он собрал их сундучки, шкатулки и связки шкурок в каюте капитана, и закрыл все в огромный капитанский сундук. Так что, может быть, они не хотят убежать, потеряв все свои сбережения и шкурки.

Но возможно это ловушка. Но, даже если это так, что он должен сделать?

— Хорошо, — сказал Ворон, — благодарю тебя за предупреждение. Еще один вопрос, так просто, интересно. Почему у некоторых из вас человеческие лица, а у других нет?

— О, Милорд, если все время носишь эти капюшоны и маски, то здорово потеешь, да и душно, если вы хотите знать мое мнение. По большей части только офицерам разрешено показывать свои лица; а ты должен глядеть, чтобы ни один шов не высунулся наружу, или твой мех не появился из-под рукавов или перчаток, а тогда что ты можешь сделать? Только хлопнуть себя по роже.

— Да ну? А как же вы переодеваетесь без пальцев?

— А, очень просто, разве нет? Наши женщины ставят ведьмины метки там, где мы можем схватить их зубами, видите? — Он отдернул кружева на горле и показал место, где отчетливо выделялся обесцвеченный треугольник, похожий на отпечаток небольшого пальца.

— И все-таки, где карты с тайными путями на Луну? Где капитан прячет их? В кармане, во рту, под кожей, где? — Ворон шагнул вперед.

Солнце встало над горизонтом, похожее на огромный золотой мяч, горячий ветер ударил по кораблю с востока. Это Солнце казалось во много раз больше земного, и всходило быстрее, чем даже в тропиках.

Внезапный свет поверг капитана в ужас, он отшатнулся назад, морщинистая морда стала злой. Капитан повернулся и побежал прочь, но закачался и едва не упал на сходнях, вызвав издевательский смех команды.

Ворон повернулся и, прищурясь, посмотрел на бело-голубое небо. В то же мгновение по кораблю ударили сильные порывы ветра. Появились облака, и стали темнеть на глазах, воздух стал плотным и наполнился напряжением. Огромная волна ударила в нос корабля, вся палуба оказалась по колено в воде. Сильный встречный ветер заставил судно накрениться вправо, мачты опасно затрещали, некоторые сэлки закричали от страха, но другие гикали и смеялись.

Штурман схватился за гакаборт[38] и заорал:

— Спустить бизань, проклятые лодыри! Свернуть полотно прежде, чем мы потеряли мачту. Наверх!

Тюлени-матросы на палубе поспешили подчиниться приказу.

Ворон поднял руку, и ветер упал до легкого бриза. Потом Ворон положил руку на плечо сэлки, выкрикивавшего приказы во время опасности, который сейчас был похож на штурмана.

— Капитан, — сказал он штурману, — прошлой ночью я не мог посмотреть карты и найти курс на Луну, потому что не было света. Сейчас свет есть. Я жду.

— Ар. Гарн, — прорычал штурман. — Это был обычный трюк Мананнана.

— Карты!

— Ха-хар. Нет никаких карт! Ни на одной карте не изображена морская дорога на Луну и моря между звездами, которые намного больше любого океана на Земле! Мы не можем войти в запрещенную сферу, если они нас не позвали, а, должен вам сказать, зовут нас совсем нечасто! Мы приходим и уходим по их желанию, не по нашему, потому что половина лица Луны смотрит на земные дела, а половина — во внешнюю тьму, и те, кто там живет, поклоняется странным богам, и заключает с ними сделки. Ужасные сделки. Мы ненавидим их даже больше, чем они ненавидят нас!

— Увы, мне трудно в это поверить.

— Это как тебе понравится, мистер медведь. Мы должны лизать копыта и подкупать эхвиски[39] из Ухнумана, чтобы они разрешили нам проплыть. Неужели ты думаешь, что мы, сэлки, можем строить корабли? Для этого надо находиться вместе достаточно долго, и при этом не ссориться, не вынимать ножи и не обманывать друг друга. Хар-хар! Да мы счастливы, если нас хватает на одно чаепитие. Да, все было не так, когда Тюлений Царь владел Жезлом Моли, и все преступления, кроме его собственных и самых близких к нему парней, выходили на свет! Но сейчас мы завладеем этим миром, он будет наш!

Имя, которое он использовал: «эхвиски». По спине Ворона пробежал холодок ужаса, как если бы он уже слышал его, во сне. В замутненной памяти вдруг возникли картины, ясные и сильные.

— Я могу позвать Луну, если ты довезешь меня до нее, — прошептал Ворон. — Их города и порты лягут перед твоими пушками.

— Ты что, тоже маг?

Ворон указал пальцем на нос штурмана, нависший над пышными усами.

— Хочешь проверить, насколько близко от тебя ударит молния?

— Нет, нет, я тебя понял! Убери палец! Но послушай, большей глупости я ввек не слыхал. Напасть на них, спящих. Я не хочу даже слышать об этом… — задумчиво прошептал штурман.

— Тогда я нападу на них, я один. А ты? Ты будешь рыться в обломках и грабить выживших, если хочешь. Или нет, как хочешь. Мне все равно. Кто узнает, что это был ты, если тебя не схватят? Всякий невиновен, если нет улик, точно? Но я должен попасть на Луну! Должен оказаться в Ухнумане прежде, чем эхвиски сообразят, кто такой Гален Уэйлок!

Штурман мигнул большим коричневым глазом и склонил голову набок.

— А тебе-то для чего этот парень, Уэйлок?

— А ты знаешь, что душа Галена связана с моей женой? — возбужденно сказал Ворон. — Той самой девушкой, которую Мананнан видел в Эвернессе. Эта женщина, она такая дура! Она унесла самое могущественное… О, я имею в виду, конечно, что я ее очень люблю и должен найти ее прямо сейчас до того, как она возьмет… А, ну, я хотел сказать, до того, как она покалечит сама себя. Потому что я ее очень люблю, ну, ты понимаешь. Гален должен знать, куда убежала эта… э, глупая девчонка. Он должен найти ее душу. Это инстинкт.

— Если ты сумеешь позвать Луну, мы заключим сделку, приятель, — прошептал штурман. — И поплывем прямо к докам Ухнумана.

— Только без обмана, парень! Я глаз с тебя не спущу!

— Хар. Не беспокойся. Клянусь бородой Оберона, больше никакого обмана, совсем. Ар. Хар.

III.

Ворон вскарабкался на нос судна, встал одной ногой на бушприт,[40] вырезанный в форме короля с крыльями летучей мыши, и запел:

О Сулва, ты духов свирепых обитель! Край ледяной плоскогорий бесплодных, Повернись же скорее, чтоб мог ступить я На твою дальнюю темную сторону. Мне мертвого света понятна измена, Тобою свершенный известен мне грех. Последний из падших, пади на колена! Откройся, нижайшая сфера из всех!

Луна начала переваливаться через край мира и увеличиваться; горы, долины и океаны — серые, ослепительное белые или черные, они сверкали в лучах солнца. Но только половина лунного диска перешла через край; лунный ландшафт, усеянный выщербинами, молчаливый и выжженный, заполнил треть неба. На горизонте бледная вода лунного океана, оказавшегося прямо над кораблем, начала смешиваться с водой земного, отравленные рыбы начали всплывать вверх брюхом.

Лунный диск постепенно становилась все больше, но уже не так быстро. Наконец его рост остановился, он стал более широким и гладким, занял пол горизонта, потом больше половины. Горы на краю Луны оказались прямо на горизонте, и, как показалось Ворону, выгнулись настолько, что сами стали горизонтом.

Небесная голубизна растаяла, сменилась чернотой; Солнце, ужасное и дикое, сверкало на ночном небе, блестящие немигающие звезды смотрели сверху на безжизненное море.

Волны стали длинными, похожими на волны прилива, с более крутыми склонами и более высокими верхушками; они двигались слишком быстро, непривычно для глаза.

— Это Луна? — с удивлением спросил Ворон, почтительно и немного испуганно.

— Посмотрите назад, милорд, — быстро сказал штурман.

Ворон повернулся. Над кормой, по правому борту, висел серебряно-голубой полумесяц, увенчанный сверкающими арктическими зонами; по его поверхности бежали быстрые облака, из-под них выглядывала зеленая земля. По морю бежала дорожка Земного света. И между рогов огромного голубого полумесяца сверкали множеством огней человеческие города.

IV.

Корабль горел.

Железный монолит, охраняющий порт, выстрелил еще одной струей расплавленного железа, которая брызнула на паруса и мачты. Пушки правого борта, у которых еще была живая команда, ответили, и небо заволокло белым облаком дыма. Ядра ударили по ржавым железным пластинам башни.

С двух сторон залив окружали базальтовые укрепления и стены, перед которыми поднималась высокая ступенчатая пирамида без окон, с верхушки которой в воздух взлетали стаи истошно вопящих вивернов и гарпий с бронзовыми крыльями; подлетая, они обстреливали корабль жидким дерьмом и вызывавшими рвоту струями дымящейся кислоты.

Пирамида нависала над безжизненной водой. На зубцах башен, торчавших из каждого бастиона, извивались тела; вонючий красно-коричневый поток крови стекал к пирамиде и лился дальше в залив.

Десантная команда успешно установила несколько бочонков с порохом у основания портовой башни, и Ворон взорвал их ударом молнии; башня наклонилась и едва стояла на полуразрушенном основании. Из нее катились шары отравленного клея, которыми она раньше вела огонь, и лилась светло-зеленая масса; дымящиеся ядовитые потоки, текущие от основания башни к морю, образовали целую паутину каналов.

Ветры Ворона отбросили назад гарпий и воющих вивернов, но жидкий металл, струя за струей, лился из железной башни на правый борт, выпускаемый какой-то неземной машиной. Как только ударял гром Ворона, прицел у машины сбивался, и расплавленное железо попадало куда угодно, только не в корабль; но когда судно палило из пушек, потоки вновь находили его, как если бы неземные артиллеристы стреляли на звук.

Многие сэлки прыгнули в море, спасаясь от огня.

— Позовите этих трусов обратно, мой капитан! — крикнул штурман, стоявший рядом с Вороном. — Сейчас эхвиски выпустят угрей из подводных ворот!

Внезапно палуба накренилась направо, и Ворону пришлось схватиться за поручни. Моряк с мушкетом, стоявший рядом с ним, поднял подзорную трубу и приставил ее к глазу.

— Море волнуется, Капитан! — закричал он. — Наверно эхвиски натравили на нас какого-то монстра! О…

И сэлки превратился в камень. Статуя, на лице которой навсегда застыл ужас, перевалилась через перила рядом с Вороном и упала в море.

— Не глядите вверх, — прошипел штурман. — Это василиск. Капитан, время делать ласты, и не важно, что там говорит Ворон!

Ворон пришел в ярость. Он посмотрел на штурмана, надеясь увидеть то мгновение, когда тот поменяет кожу и ускользнет, но сэлки оказался слишком ловким. Ворон так и не заметил, когда произошло изменение. И совсем не имело смысла спрашивать у сэлки, который теперь выглядел как штурман, где настоящий капитан; скорее всего он указал бы на самого Ворона.

Ворон оперся о перила. Окно на корме, ведшее в каюту капитана, конечно разбито. И сундука с вещами сэлки в нем нет. Но кто же из плывущих сэлки или из десантной команды этот проклятый капитан?

Спустя несколько мгновений Ворон уже летел на парашюте над серым, заваленным пеплом берегом. Далеко под ним черный корабль горел уже по ватерлинию, появившиеся угри кусали плывущих сэлки, воздух наполнился криками тюленидов.

Вокруг него лежали кратеры и пыль: сломанные куски безводного берега Луны. Он успокоил ветер, чтобы сохранить следы на песке.

За ним молнии били в железный зиккурат и башни, к черному лунному небу поднималась вонь от сотен невидимых монстров, убитых электричеством и зажарившихся в металлических стенах. Ворон знал, что Галена держат не в этом странном крепости-городе. Теперь, когда бессмысленная на первый взгляд атака достигла своей цели, он не видел причины разрешать продолжать жить слепым монстрам. Этот город не Ухнуман, конечно, Ворон даже не допускал мысли, что это он. Хотя бы потому, что он не на плато.

Вот: цепочка следов тюленя, следы более глубокие, чем у остальных, хотя, судя по размеру шага, это невысокий человек. Да, точно, невысокий человек с грузом, скорее всего с пропавшим из каюты сундуком со шкурками.

Местами глубокие следы перекрывались более мелкими. Значит глубокие появились первыми. Скорее всего, сэлки — капитан, штурман или кто-нибудь другой — сбежал с корабля немедленно после начала битвы.

Ворон поспешил за ним по изломанному ландшафту, молча и быстро; его черный плащ сливался с резкими тенями и выходами вулканического обсидиана: с камня на камень, от одного кратера к другому.

Нельзя было потерять ни секунды. Сэлки мог идти только в одном направлении, Ворон должен был его опередить.

И Ворон помчался вслед за сэлки, к Галену.

9. Город Пыток.

I.

След прошел над твердым камнем и почти исчез, но Ворон увидел каплю крови, оставшуюся на остром конце выхода обсидиана.

Здесь, на песке, стоял морской сундук. Устав от тяжести ноши, сэлки порезал ногу и открыл его, чтобы надеть новую кожу.

На песке лежали белые, черные и красные шкурки, для всякого климата и для любой человеческой расы. Очевидно, сэлки был так богат, что не мог унести все.

Сэлки не мог отдать эти шкурки кому-то другому, потому что знал, что Ворон охотится за Жезлом Моли и, значит, не мог доверять никому из своих товарищей. Искушение абсолютной власти над сородичами оказалось слишком сильным. Ворон даже засмеялся: его план сработал, и очень хорошо!

Рядом с человеческими Ворон увидел шкурки животных и птиц, точно также брошенные на песок. И дальше вел один единственный след — след копыт.

Ворон нахмурился. Этого он не ожидал. Он вскарабкался на вершину следующего холма и внимательно осмотрел местность: заостренные пики, пропасти, искореженный ландшафт. У сэлки нет особого выбора: эта местность не для лошадей, а чем ближе к горам, где, по видимости, находится плато, тем больше будет крутых холмов и пропастей. Он наметил себе единственный путь, по которому мог проскакать конь.

И побежал.

Очень скоро, среди холмов, он действительно нашел следы копыт. Они вели в узкое ущелье. Здесь Ворон нашел яму, которую сэлки вырыл и заполнил шкурками животных. И без всякого сомнения отметил свое сокровище на карте, которую нес с собой. Но у него не было времени, потому что сэлки не сомневался, что враг пойдет за ним.

Вокруг места кружили человеческие следы, и Ворон нашел камень, которым сэлки рыл, как грубой лопатой. В какой-то момент камень сломался, и дальше на стенках ямы виднелись следы барсучьих лап. Ворон с удовольствием заметил, что в пустыне была жизнь: неподалеку он нашел гнездо ядовитых насекомых, окруженное следами муравьеда. Сэлки остановился, чтобы поесть.

Дальше шли следы волчьих лап. Совсем свежие. Он недалеко. Очевидно, волк не в состоянии нести столько же шкурок, сколько лошадь.

II.

В горах сэлки превратился в горного козла, и Ворон почти потерял его след. Но все-таки там, где огромная пропасть прорезала черные пики, он нашел то, чего так опасался: следы крылатого создания, огромной летучей мыши.

В этом месте земля была мягкой, и Ворон легко обнаружил, что мышь летала четыре раза, каждый раз неся с собой очередную шкуру, которую тащила по земле, потому что сил нести по воздуху не были. Наверно шкуру тюленя, волка, козла… и что еще? Человека? Самого сэлки? Кого-нибудь другого?

Горный козел для того, чтобы прыгать по горам; слепая мышь, возможно, чтобы приблизиться к городу, который стерегут василиски. Волк — отличный выбор для того, кто хочет найти человека в городе, полном вонючих монстров: его запах почувствуешь издали. Но какая еще шкурка насколько драгоценна, что ее необходимо сохранить?

Пропасть оказалась слишком широкой и длинной, что ее можно было перейти.

Ворон раскрыл парашют и вызвал вихрь. С вершины следующей горы он увидел плато.

Когда-то давно титаническое лунотрясение выдавило наружу огромное плоскогорье, которое поднялось выше всех окрестных гор. На первый взгляд оно казалось грозовой тучей. Но даже отсюда Ворон видел черный металлический купол в середине плато, вокруг которого стояли башни без окон, похожие на обломанные зубы; из них торчали тонкие зазубренные минареты. Акведуки на изогнутых металлических ногах соединяли купол с окружающими башнями и бункерами.

Ворон огляделся и, случайно, нашел место, где летучая мышь опять превратилась в волка.

Он осторожно пошел к городу. Осталась миля, теперь полмили. Ворон уже чувствовал запах крови, похожий на зловоние многих скотобоен. Вдали слышался слабый звук, как будто ветер вопил и выл множеством голосов: рев, мычание, крики, стоны, плач и всхлипывание. Чем-то это напоминало шум толпы на стадионе, тысячи голосов, тысячи разных стадий и оттенков нестерпимой боли.

Шум не прекращался. Каждое мгновение сотни голосов замолкали или их обладатели начинали хрипеть, не в состоянии кричать, а сотни новых, глубоких и пронзительных, превращались из монотонного плача в громкие крики.

Потом Ворон оказался в месте, где волчьи следы удвоились, как если бы волк вернулся назад, ступая след в след. Быть может, сэлки услышал, как Ворон призвал ветер, перенесший его через пропасть на плато. Игрок знал, что за ним идет охота.

Ворон лег на живот и заполз на выпиравший из земли серый камень. Совсем недалеко торчала железная колонна, одна из многих, охранявших город. Ее верхушку обнимали изогнутые кольца змеи, похожей на удава, но с головой, накрытой капюшоном, как у кобры. Капюшон заканчивался петушиным гребнем, красным и прямым.

К счастью Ворон увидел только капюшон: монстр покачнулся и его голова отвернулась. Но в следующее мгновение она начала поворачиваться обратно. Ворон быстро закрыл глаза и соскользнул вниз.

Он не знал, как выглядит василиск, но видел, что случилось с моряком-сэлки на борту корабля, и поблагодарил Бога и Святую Катерину, что не увидел глаза этой твари.

И в этот момент крики города умерли. Эхо от приглушенных вздохов и криков ужаса еще какое-то время металось между камнями, но потом и оно затихло. Тишина. Нездоровая гнетущая тишина.

Ворон почувствовал, как из черного купола наружу вытянулась настороженность, внимательно слушающая, обдумывающая, ищущая.

Он открыл глаза. Он находился в маленьком овраге между двумя черными кряжами. Вдали, за краем оврага, поднималась черная башня, и Ворон отчетливо видел трупы, наколотые на шесты, торчащие из верхушки каждого минарета.

Легкий шорох потревоженных булыжников.

Ворон повернулся и вскочил на ноги.

Какая-то тварь появилась на холме справа, абордажная сабля в одной руке, кремниевый пистолет в другой. Чем-то он походил на сатира с головой волка. Только теперь Ворон сообразил, что сэлки унес перчатки из кожи человека, волчий капюшон и штаны из шкуры козла; его куртка была из непонятной черной материи. Козлиные копыта могли быстро прыгать по горным склонам, и в этой местности он двигался намного быстрее человека. Волчьи ноздри расширились, когда он почувствовал человека и сэлки легко помчался вниз по склону прямо к Ворону.

Ворон поднял руку, призывая спокойствие, которое только и могло призвать за собой силу. Волчья голова зарычала. Тварь подняла пистолет и выстрелила, одновременно огромными скачками прыгая по склону вниз. Кремень ударил по огниву, запахло порохом, но пистолет не захотел стрелять.

Искры побежали по кончикам пальцев Ворона, но он не сумел совладать с нервами: разряд электрического тока ударил в него самого и сбил с ног.

Из-за спины сэлки появились два огромных крыла летучей мыши, он сильно взмахнул ими и взлетел в воздух.

Это странное зрелище спасло Ворона. Он настолько изумился тем, что сэлки может использовать шкурку летучей мыши с крыльями такого размера, что забыл о страхе.

Пока монстр падал на него сверху, размахивая саблей и щелкая волчьими зубами, Ворон вспомнил о Галене и, со спокойным лицом, хлопнул ладонями.

Раздался грохот, громче любого шума на Земле, сэлки потерял сознание и рухнул на Ворона. Оба покатились в грязь.

III.

Сэлки пришел в себя, и, несмотря на головокружение, огляделся. Он увидел Ворона, стоявшего спиной к обожженным остаткам змеиного тела и указывающего пальцем за себя. Глаза человека были закрыты.

Из его пальцев одна за другой срывались молнии и били в мертвый кусок мяса. В воздухе пахло озоном.

— Эй, приятель, да он давно дохлый, — крикнул сэлки. — Можешь опустить свою пушку. Вся котла в Ухнумане уже давно услышала канонаду, которую ты тут устроил. Будь уверен, они будут здесь через пару минут. А теперь отдай обратно мои шкурки. Я чувствую себя полным дураком, тюлень в пустыне! — И он ударил ластами по песку и камням.

Ворон открыл глаза. К его поясу было привязано несколько шкурок. Он поглядел на сэлки.

— О! Ты тот самый друг Оберона, у которого, кстати, вообще нет бороды, а?

— Ты придумал эту замечательную фразу, пока гнался за мной? Тогда мало репетировал.

— Ты слишком большой для обычного сэлки. Скорее похож на кита. И, к тому же, прекрасный цвет! Да ты же альбинос, белый как снег. Из тебя получится замечательный плащ для многих женщин, или для одной толстой леди.

— Сейчас здесь будет много толстых женщин, намного больше, чем мне понравится. Огромные, кричащие, жирные, слепые, воняющие, с отвратительными тварями на поводках. Ты убил одного василиска, повезло. Но придет шесть тысяч! Отдай мне шкурки!

Ворон снял с пояса шкуру козла, подбросил в воздух и указал на нее пальцем. В то же мгновение сине-белое копье сожгло ее до тла.

Сэлки закричал от ужаса и боли:

— О, нет! Нет! Нет! — Ворон взял следующую шкурку — кожу белого человека. — Нет, нет, только не эту! Хозяин, прошу тебя. Возьми любую другую, возьми все, но только не эту. В ней моя жизнь! Вся, вся!

Ворон остановился с рукой вытянутой вперед, готовый бросить шкурку в воздух. — Объясни.

— Это лицо и форма Казначея короля Фалькона, высшего придворного офицера. Она мне досталась совершенно случайно, и я никогда больше не найду такую же, проживи я миллион лет. При дворе живут необыкновенные люди: красивые, изящные и богатые. Тебе не понять! Как только я узнаю побольше об этом человеке, я вернусь обратно и выпущу билль о разводе. Выпущу билль, понимаешь?

— Расскажи мне.

— Моя жена убежала с другим и оставила какую-то шлюху, которую она наняла вместо себя. Отдала ей свою лучшую шкурку, черт ее подери! Я много лет искал свою жену. Много-много лет! Проверил всех женщин при дворе, и всех мужчин, которые казались слишком нежными и изящными, ну, ты понимаешь. И я нашел ее! Графиня Ноатун, я уверен! Но я не могу забрать ее назад, если я не разведу ее с графом, а только члены Внутреннего Двора могут подписать билль о разводе! Хозяин, пожалей меня! Пожалей! У меня осталась только одна мечта — взять ее руку своей.

— Пожалеть? Разве ты не убил этого человека и не снял с него кожу, только для того, чтобы стать одним из князей сэлки первого ранга?

— Пожалуйста…

— Есть ли хоть один сэлки, который никого не убивал?

— Арргх! Чистая правда, хозяин. Но даже у убийц есть мечты! Я прошу вас, сэр… и я помогу вам найти вашу жену, если вы поможете мне найти мою. Сохраните эту шкурку!

Ворон взвесил шкурку в руке.

— Гарн! М'лорд, у вас нет времени! Эхвиски уже бегут по плато. Они, и вся их шобла монстров! Они слышат за сто шагов комара, который прочищает горло перед тем, как укусить!

— Как я могу доверять тебе, лжец лживого племени? Вы, сэлки, презренные и слабые твари. Как только узнаешь вас поближе, понимаешь, что невозможно ни доверять вам, ни иметь с вами дело. Ты сейчас просишь дать тебе в руки страшное оружие — мое доверие, а потом используешь его, чтобы убить меня.

— Сохрани шкурку. Отдай ее мне только тогда, когда дело будет сделано.

— Хорошо. Вот волчья шкура. Ты можешь найти запах? — Ворон бросил сэлки волчью шкуру. Тот потянулся, схватил мех зубами, просунул голову внутрь и влез сам. Мгновение, сэлки сжался и дернулся, и перед Вороном стоял волк.

Волк заговорил глубоким рычащим голосом.

— Гален Амадей Уэйлок из Высокого Дома Эвернесс? Найти его запах? Ты не знаешь, о ком говоришь, иначе бы не спрашивал!

— Он тот, кто зарезал семиглавого тролля из дома Козерога, нашел спрятанное сердце Страны Северного Ветра, при помощи капли воды из Колодца Конца Света выгнал ночные кошмары из Тир-на-огт'х.[41] Он тот, кто вылечил Принца-Отшельника и нашел потонувшую Лемурию, и я уже не упоминаю об Огненной Птице, которую он научил петь после того, как она потеряла свою песню. Нар! Он великий Сноходец, этот Гален, и они держат его во дворце на вершине запретной горы Кадат в Холодной Пустоши.

— Ты на самом деле думаешь, что я не могу найти такого как он? Живого человека с кровью Эвернесса в венах, кровью волшебников, эльфов и английских королей?

— Ха! Да он как принц среди свинопасов. Костер среди свечей! Он может вызвать единорога из-за плеча Ориона, вот что он может! Если в них есть хоть капля ума, они не дадут ему поцеловать свою тень!

В этот момент толпа василисков и вивернов перевалила через гребень, за ней вышагивала стая птиц, похожих на страуса с острыми бронзовыми перьями и лицами ведьм.

Ворон спокойно повернулся, еще более спокойно закрыл глаза и свет ладони вместе. Раскаленные добела стрелы вырвались из его пальцев, и небо затряслось от невыносимого грохота.

IV.

А затем начался кошмар. Ворон вслепую, на ощупь, пробирался по полю боя, карабкался на скалы, спотыкался о мертвых и сожженных огнем монстров из Ухнумана. Его руки касались скользких змеиных чешуек, острых как ножи перьев гарпий и раздутых, больных проказой тел каких-то отвратительных тварей, которые, казалось, состояли только из кусков жира.

Одной рукой Ворон держался за шкуру волка-сэлки, который вел его. По требованию сэлки Ворон надел ему на голову шкурку летучей мыши, и сэлки превратился в химеру с головой летучей мыши и телом волка. Время от времени острые уши Ворона содрогались от боли: по всей видимости, сэлки использовал эхолокацию.

Они прошли мимо легионов тварей Ухнумана, потом долгое время брели по пыльным камням. Запах гниющей крови стал настолько сильным, что Ворон почти перестал различать запахи.

Потом он почувствовал под ногами металл и волк сказал:

— Можешь глядеть. Я думаю, чисто.

Но Ворон никак не ног заставить себя открыть глаза. Он хорошо помнил ужас, навсегда вырезанный на лице статуи, которая сейчас лежала на дне моря.

— В кармане моей придворной шкурки есть маленькое зеркальце, — сказал волк.

Пальцы Ворона порылись в поясе и нашли круглое гладкое стекло. Он взглянул в него.

Они находились на улице, по обе стороны которой стояли виселицы с болтающимися на них трупами. Здания с каждой стороны представляли из себя приземистые железные блоки без единого окна. Массивные двери и ворота были плотно закрыты, так что вся улица казалась металлическим ущельем. На уродливых металлических домах не было ни вывесок, ни украшений, только вдоль каждой стороны улицы шли перила, за которые мог держаться идущий человек. На перилах были грубо вырезаны клинообразные барельефы, быть может названия, сгладившиеся от многолетних прикосновений пальцев.

Волк закрыл глаза и потрусил вдоль улицы, принюхиваясь, его уши летучей мыши ритмично раскачивались.

— Сюда!

Улица отделялась от перекрестка стеной с зарешеченными воротами, сейчас открытыми, на железных пиках ворот торчали головы, в лунном климате превратившиеся в мумии. По обе стороны следующей улицы стояли «голодные клетки», вдоль еще одной — колья и тиски для пальцев.

Они опять повернули, прошли через ворота, с которых свисали отрубленные руки и оказались совсем недалеко от центрального купола. С каменной арки главных ворот свисала голова медузы, с волосами-змеями и глазами гадюки, из которых сочилась ненависть.

Даже на отражение медузы в зеркале было трудно смотреть: в глазах появилась жгучая боль, он почувствовал слабость. Ворона затошнило, он наклонился и схватился за живот, стараясь не вырвать. Ничего удивительного, что тот, кто увидит эту тварь воочию, превращается в камень.

Когда он пришел в себя, они пересекли ров, наполненный кровью, и оказались под тенью центрального купола.

Внезапно в спертом воздухе послышалось шипение, и ворота открылись. Ворон увидел, что они были толще, чем двери банковских сейфов. Проход, более широкий, чем улица, вел в темноту. Оттуда вылетал звук, как будто много людей негромко рыдали или стонали.

Потом ворота на каждом перекрестке тихо закрылись, превратив каждую улицу в череду клеток.

Над их головой открылись шлюзы, и акведуки, по которым текли ядовитые жидкости, послали отравленный дождь на закрытые улицы. Но Ворон не стал ждать, когда первые брызги яда упадут на железную мостовую, и послал вихри, которые разрушили и опрокинули ноги акведуков; огромные сооружения упали на город, разрушая дома и башни.

Из главных ворот купола вывались толпа змей с петушиной головой, их смертоносный взгляд мог превратить в камень любое живое существо.

За ними ковыляли правители этого ужасного города боли. Эхвиски. Голые, непристойно жирные тела, пустые глазницы, наполненные гноем или шрамами. В жирных руках они держали длинные железные жезлы, которыми нащупывали дорогу; ими же они гнали перед собой василисков.

Взявшись за руки, раздутые бледные мужчины образовали линию с одной стороны улицы до другой. Ворон поднял руку, но остановился. Если он сейчас уничтожит этот отряд, те, кто внутри, просто закроют ворота.

Он бросил горсть булыжников в василисков, которые все зашипели, даже те, которые не видели его. Эхвиски качали своими огромными головами из стороны в сторону, ожидая точного сигнала от своих монстров.

Ворон опустил шкурку летучей змеи на плечи волку и знаком приказал надеть ее. Летучая мышь забила крыльями и забралась в карман Ворона. Ворон взял жезл с соседней виселицы и отбросил с дороги василисков, которых видел в зеркале.

Потом он, ступая так неслышно, как только мог, и, держа зеркало перед лицом, прошел мимо змей и остановился прямо перед линией наступающих эхвиски.

Он щелкнул пальцами между двумя из них. Оба немедленно подняли тяжелые фонари и нажали на рычаг. Ворон тихонько отступил назад. Из машин выплеснулись потоки раскаленного добела металла и облили обоих хозяев города; эхвиски загорелись, закричали и тяжело упали на пол.

Ворон переступил через горящие трупы и, то наклоняясь, то перепрыгивая через жезлы соседних эхвиски, осторожно шел сквозь линию, пока эхвиски после мгновенного замешательства перестраивали свои ряды.

Один из эхвсики громко зашипел. В то же мгновение все василиски замолчали.

Ворон остановился и замер, находясь от эхвиски на расстоянии вытянутой руки.

Слепые головы поворачивались из стороны в сторону, отвратительные ноздри подрагивали.

Именно в это мгновение кусок уничтоженного акведука сорвался с подпорок и грохнулся на землю.

Линия дружно зашагала к нему, ведя перед собой василисков и оставив Ворона за собой.

Перед ним были открытые ворота, но понадобилось вся ловкость бывшего моряка, чтобы пробраться мимо пары неуклюжих подслеповатых горгулий, скорчившихся на пьедестале по обе стороны ворот. Огромные бесформенные уши стояли торчком, и палки чудовищ молотили воздух при каждом подозрительном звуке.

Внутри царила абсолютная темнота. Здесь не было ни ламп, ни окон, приходилось полагаться только на слух. Время от времени Ворон слышал тяжелые шаги по металлическому полу. Тогда он тщательно обходил это место стороной.

Идя на ощупь, он зашел глубоко в купол и начал спускаться по ступенькам.

Внезапно он услышал тихие рыдания. Одновременно сильный необычный запах предупредил его, что рядом живое существо: кто-то двигался в темноте совершенно бесшумно. Ворон застыл на месте и стоял неподвижно, пока запах не рассеялся.

Пора. Он вынул из кармана летучую мышь. Она дернулась под его пальцами и превратилась в волка. Волк повел носом и повел его куда-то. Ворон последовал за ним.

Однажды он услышал мерный звук падающих капель. В другой раз он услышал голос, молящий о пощаде, потом резкий металлический звук, как если бы тяжелый пресс упал на кого-то сверху.

Потом он оказался в месте, где эхо отдаленных криков подсказало ему, что он идет по большому пустому залу. Еще через несколько минут легкий ветерок дал понять, что он идет по мосту без перил. Издалека доносились шорохи и скрип незнакомых механизмов, ворчали колеса, звенели цепи. Волк привел его в узкое место, где надо было ползти или идти на четвереньках, отталкиваясь от влажных растений, растущих на стенах.

Внезапно волк остановился. Ворон пошарил руками и нашел отверстие в полу, крутая винтовая лестница вела вниз. Снизу донесся мокрый кашель. Искаженный и пугающий, но, несомненно, человеческий.

И тут на него обрушилось ощущение слежки. Уже спустившийся на несколько ступенек Ворон остановился на полушаге и, вздрогнув, застыл. Ему потребовалось несколько долгих мгновений, чтобы восстановить спокойствие. Только потом он опять сжал пальцы на гриве волка, который осторожно повел его вниз.

Волк опять остановился и не захотел идти дальше. Ворон спросил себя, не значит ли это, что сэлки нашел камеру Галена или почувствовал впереди врага. Нечего делать, нужен свет. Ворон коснулся тяжелого золотого кольца на пальце, сосредоточился, успокоил себя и поднял вверх руку. Между его пальцами появился сверкающий шар Огня Святого Эльма, разбрасывавший искры в окружающую тьму.

Свет отразился от золота и хрусталя и осветил мертвенно-бледные тела, стоявшие по обе стороны от Ворона.

Под ногами оказался богатый ковер, стены украшали роскошные орнаменты из золота и стекловолокна, с потолка свисали деревянные панно и портьеры из тонкого шелка.

Один из жирных монстров медленно повернулся к Ворону, послышался тягучий сосущий звук. Когда он открыл слюнявый рот, Ворон поморщился от ужасной вони, которая вынеслась из белого горла и черным обломков зубов. На пустых глазницах эхвиски сияли раны, потоки гноя сползали по дряблым щекам.

— Незваный гость, мы чуем тебя, слышим твое дыхание. Почему ты нарушил наши возвышенные размышления? Теперь ты должен присоединиться к нам; мы собираемся пообедать…

Рука, с которой свисали складки и целые слои жира, поднялась и указала на банкетный стол, на котором сверкнули хрусталь и серебро, высокие канделябры, изящные стеклянные вазы и свисавшие сверху кадильницы с благовониями. Свет отразился от цепей и кандалов, лежавших на главном блюде: ящике с заостренными стальными дощечками. По форме ящик напоминал гроб.

Внезапно руки, более сильные, чем любые человеческие, схватили Ворона сзади, прижав его руки к телу. Под студенистыми складками жира, свисавшими с рук, скрывались мышцы, больше похожие на стальные прутья. Вся огромная сила Ворона была ничто по сравнению с этой нечеловеческой мощью.

Кулак Ворона, притиснутый к боку, по-прежнему держал волка за гриву. Тот брыкался и щелкал зубами, но не мог освободиться из хватки человека.

Волк изогнул голову и схватил себя зубами за плечо; в то же мгновение Ворон обнаружил, что держит в руке длинную волчью шкуру. Летучая мышь энергично захлопала крыльями, взлетела по лестнице и исчезла.

Жирные руки сжали Ворона еще сильнее и легко подняли его в воздух. Монстр, хихикая и испуская слюни, неуклюже пошел к праздничному столу, не выпуская Ворона из рук.

Пол задрожал, почти незаметно, и где-то очень высоко над головой прогремели раскаты грома. Там шел дождь, била молния, дул бешеный ветер, гремели раскаты грома, но Ворон был глубоко внизу, за огромными толстыми дверями, ни один ветерок не мог добраться до него. И он испугался.

В то же мгновение внутренним слухом Ворон услышал слова Темпестоса:

— Братья, слушайте! Страх и гнев сотрясли его душу, заклинание Ворона рассеялось, давайте убьем его и заберем кольцо!

Одно из слепых созданий короткими и толстыми пальцами подхватило цепь, другое начало подогревать подставку с зазубренными ножами и железными вилками над черными углями, от которых шло ужасное тепло, но ни искорки света.

— Мы еще не лечили нашего гостя, и он, конечно, страдает от боли, — пророкотал глубокий бас. — Приготовьте ножницы для кастрации и ложки для выдавливания глаз! Заострите скальпели и приготовьте иголки, чтобы крепко зашить его раны и отверстия! Мы отпразднуем это событие руками, ногами и другими его наружными частями, и будет срезать с кричащего тела все, пока не останется только чистая живая масса без чувств и страстей. Самая лучшая жизнь — жизнь в размышлениях и медитации.

Ворона поставили на ноги на край стола и он, напрягая всю свою силу, не давал похитителю бросить себя в железный ящик. Монстр был бесконечно сильнее человека, но, не видя своей цели, толкал его под неправильным углом.

Весь испещренный родинками, неуклюжий и раздутый от жира монстр повернул свое безглазое лицо к Ворону, из его ноздрей свисали две грязные сопли.

— Присоединяйся к нам, смертный! Мы — затворники Ухнумана, прекрасные Эхвиски! Мы обладаем силой Геркулеса, а красотой и грацией превосходим Адониса!

Ворон ударил его ногой, но по горе бледного жира прошла только легкая рябь.

— Ты только хвастаешься своей красотой! — крикнул он. — На самом деле ты вонючая куча дерьма!

Где-то высоко зло прогрохотал гром; но здесь, под милей железа и камня, все было тихо, как в могиле.

Похититель поднял Ворона над головой так, что ноги человека не касались стола.

— Ты не такой как мы, и мы не упрекаем тебя за это, — произнес из темноты гортанный голос. — Но разве нельзя быть повежливее? Мы не судим о тебе по внешности, потому что для нас она не имеет значение. Попытайся хотя бы немного понять нас.

Похититель бросил Ворона в железный ящик, дюжины заостренных дощечек и гвоздей вонзились в его руки, ноги спину и бока, нанеся неглубокие раны.

Могучие руки не отпускали его. Появилась дюжина голов, ворча и пуская слюни, и начали лизать его раны длинными черными языками, их носы и жирные щеки прижались к его одежде и царапали тело.

— Это что, ваша вежливость? — сказал Ворон спокойным громким голосом. — Это и есть ваша внутренняя красота? — Его лицо стало совершенно бесстрастным, спокойный взгляд выдавал внутреннее усилие. Дождь над крышей купола стал тише, гром перестал греметь.

— Но мы голодны! — сказал голос.

— Эгоист, жестокий эгоист, вот ты кто! Ты должен дать нам то, что мы хотим! — подхватил другой.

— Все должны разделять страдания своих товарищей! — добавил третий. — Во время отчаяния, когда мы обессилили и ослабли от голода, кто не украдет еду у тех, у кого она в изобилии? Кто не съест любого другого, чтобы спасти себя? Ты сам сделал то же самое: Гален рассказал нам, что ты ел его, чтобы накормить свою жену.

— Это было злое дело, — сказал Ворон твердым голосом. — Я сделаю все, чтобы исправить его. И вам не остановить меня, создания Луны!

Жирная рука протянулась, чтобы воткнуть вилку в бок Ворона.

— И как ты собираешь остановить нас, глупый слабак, — самоуверенным тоном спросил эхвиски, державший Ворона. — Мы накопили в себе силу тысяч людей, потому что едим те части, которые выбрасывают сэлки. Им нужны только кожа и форма; мы берем внутреннюю силу и уверенность в себе.

— Съедим первым его язык! — сказал последний голос. — Вы знаете, как мы ослабеваем, когда узнаем правду о себе… Я хотел сказать, когда ложь и пропаганда подрывают нашу решимость!

К этому времени дюжина ищущих рук уже держала цепи и приготовилась набросить их на Ворона; дюжина лиц монстров нюхала и лизала его; другие, насколько он мог видеть в полутьме, напирали сзади, плача и жалуясь, жирные складки тела прижимались к телам товарищей, и они, как поросята, которые толкаются, чтобы добраться до сиськи свиньи, толкались, чтобы добраться до тела Ворона.

Ворон мог двигать только пальцами, в которых все еще держал светящийся электрический шар, и он прижал ладонь к железному пруту рядом с собой.

В этот момент все монстры в комнате касались железных прутьев, цепей, кандалов или своего товарища, которые держался за что-нибудь железное. Жирные конечности дернулись, мышцы задергались в судорогах, огромные тела опустились на пол, слишком круглые, чтобы упасть. Некоторые застонали, из других полилась отвратительно пахнувшая жидкость, третьи замолчали, навсегда.

И вокруг стало абсолютно темно.

— Гален! Это твой стон я слышал?

Ему ответил стон, за которым последовало скрежетание цепи, три коротких скрипа, три долгих, опять три коротких — СОС.

Ворон на ощупь пошел к звуку. Его пальцы нашли плоть, кандалы и иглы, державшие изуродованное тело, распятое на колесе. Он попытался найти шею и плечи Галена, но его пальцы обнаружили, что эхвиски вырвали у Галена язык, выбили зубы и отрезали нижнюю челюсть. Из горла человека торчала длинная трубка, так что если бы в клетке жило какое-нибудь насекомое или животное, оно было бы вынуждено переселиться в живот Галена.

Руки Ворона затряслись, его чуть не вырвало.

Ему совсем не хотелось узнать, какие еще ужасы эхвиски сделали с телом Галена. Вместо этого он накинул шкурку волка на горло Галена и застегнул застежки.

Какие бы цепи не сковывали человеческие руки и ноги, они не смогли удержать более маленького волка, который упал на землю и встал на ноги, радостно лая. Ворон немедленно нагнулся, накинул кожу придворного, которую так высоко ценил сэлки, на горло волка и выпрямился. Вслед за ним выпрямился и обнаженный человек.

— Благодарю вас, сэр, кто бы вы не были.

— Меня зовут Ворон, сын Ворона.

— Черт подери! — воскликнул молодой удивленный голос. — Я надеялся, что вы из настоящего мира. Но, судя по имени, вы из мира снов, не так ли?

10. Стрелы Солнца.

I.

— Я — настоящий человек, не магическое существо, — ответил Ворон. — Я пришел спасти вас.

— О, боже мой! Надеюсь, это не очередной трюк. Агошкой не могут быть настолько хитрыми. Вы не могли бы опять зажечь свет? А то я ничего не вижу.

В руке Ворона появился огненный шар.

Гален уставился на него: черная борода, всклокоченные волосы, длинный инвернесс, на пальце магическое кольцо, в одной руке зеркало, в другой потрескивающий шар, в котором сверкают крошечные молнии, лицо странно серьезно.

— Да, ты не магическое существо, — рассмеялся Гален. — Какой я дурак! Хахахаха!

Он выхватил зеркало из руки Ворона и жадно поглядел в него.

— Черт побери! Да я совсем старик.

Отражение в зеркале показало седовласого мужчину с тяжелым лбом, широкими скулами и выступающим подбородком, окаймленным черной бородой с серебряными нитями, «соль с перцем».

Его лицо исказилось от страха. Гален поднял руку, соединив большой палец и мизинец как в салюте бойскаута.[42].

— Это же тело Дилан Ньёрдинга! Как оно попало к тебе? Говори! — и он протянул обе руки к Ворону.

На Ворона напал странный паралич, он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой.

— Я пришел из-за Венди.

— В-Венди… — Внезапно взор, полный радости и невыразимой надежды осветил лицо Галена.

— Я ее муж.

Гален, совершенно неожиданно, раскинул руки и обнял Ворона, паралич которого уже прошел. К своему бесконечному замешательству, Ворон обнаружил, что седовласый мужчина плачет в его руках, хныкая как ребенок, а он сам поглаживает его по спине одной рукой и приговаривает:

— Ну, ну, успокойся, все позади. — Другую руку Ворон держал подальше от спасенного им человека, чтобы того не ударил электрический ток.

— Она — единственная — знает, что я здесь… Я думал только… если бы она могла сказать деду… но я был таким идиотом… только сумасшедшая девушка в больнице, — сквозь слезы бормотал Гален. — Люди всегда забывают сны, знаешь? Они вырезали мне язык… Я мог поблагодарить ее, только коснувшись… но потом мои руки… мои глаза… они что-то накапали в них и сказали… Я думал, что ее вырвет, когда она увидит меня, просто вырвет… и я не мог даже, не мог ничего…

— Возьми себя в руки! — сказал Ворон. — Престань хныкать как ребенок!

— А — а — она все это начала, ты знаешь. Я хотел просто доказать деду… Что я… Что мне можно доверять…

— Твой дедушка находится в намного более худшем месте! Аполлон сказал, что он в Ахероне! Ты должен доказать, что ты — настоящий мужчина, и мы спасем его. Да перестань реветь! Венди сама в опасности, может быть. Твоего отца, Питера, арестовали, как и меня.

— Папу арестовали? За что?

— Он убил двух гигантов.

Лицо Галена опять осветилось от удивления и радости. Он вскинул руки вверх и стал крутиться, весело крича:

— Папуля — молодец! Наконец-то он присоединился к нам. Убил гиганта? Двоих? Здорово! Держу пари, он поверил в магию! Как это ему удалось?

— Он взял молот Мьёлльнир, а Венди — жезл Моли.

Внезапно шум сверху прервал их. Он походил на рев потока воды, и кровь, несшая куски костей и внутренние органы, хлынула в помещение через трубы в стене.

Ворон и Гален прыгнули на стол, глядя на кровь, собиравшуюся вокруг них. Части массы начали пульсировать и плавающие органы стали соединяться, образуя какой-то организм.

— Самая большая и противная вещь, которую я только видел… — сказал Ворон, зажимая ноздри. Внутри крови блеснули молнии, разрушая некоторые из органических масс. Остальные быстро собирались.

Уровень крови поднялся. Толстые раздутые тела эхвиски стали, содрогаясь, всплывать, а отвратительная масса оживляла их.

Наконец вместе собрались глаза, и с безумной ненавистью уставились на Ворона и Галена. Кости росли в размерах, образуя заостренные рога и когти, паутина жил и мышц начала соединять кости.

— Прости, Гален, — сказал Ворон. — Я пытался спасти тебя, но теперь не знаю, что делать. Еще несколько секунд — и мы окажемся в огромном рту, полном острых зубов. Но погоди! Ты же волшебник. Мы можем что-нибудь сделать?

— Агошкой — это вид кэлпи. Их может остановить только Лук Бельфана. Но где мы возьмем…

— Может быть, я могу прожечь дыру в потолке…

Молнии ударили в железный потолок, безрезультатно. В груди Ворона опять появились страх и гнев, молнии потухли. Кровь подобралась к ногам людей.

Один из эхвиски встал прямо, плеснул по крови рукой и захихикал.

В душе Ворона боролись удивление и гнев на самого себя, и тут внезапное воспоминание осветило его лицо; рукой, свободной от огненного шара, он вынул из кармана скомканную долларовую банкноту.

— Вот! Как глупо, что я не вспомнил о ней! Здесь! В стране золота! Посмотри на оборот! Великая Печать! Стрелы в когтях орла!

Внезапно глаза Галена загорелись, и он схватил банкноту. В то же самое мгновение щупальце схватило Ворона за ногу. Он ударил в ответ гаснущей молнией. Щупальце отшатнулось и освободило ногу.

В наступившей темноте захихикали эхвиски.

— Как и было предсказано, день пришел, — глубоким торжественным голосом заговорил Гален. — Пускай рог сыграет песню смерти и откроет Ворота Золота. Клянусь светом моей души, что буду использовать это оружие только для таких дел, на которые с гордостью будет падать солнечный свет; клянусь, что всегда буду применять его осмысленно, с холодным рассудком, не отступая от света правды; клянусь, что никогда не отброшу стрелы в сторону и не отступлю ни перед каким врагом до конца битвы. Я беру его с гордостью, но без тщеславия; передай его мне, о Великий Дух.

В помещении появился золотой свет солнца, его лучи образовали жесткую деревянную дугу в руках Галена. Другие лучи упали у его ног, в поверхность стола воткнулись золотые стрелы.

Кровь поспешно отхлынула от них.

Какой-то эхвиски взвизгнул и бросился бежать, царапая стены и пол в поисках выхода; он неуклюже барахтался в красной жиже и по ней побежали волны. Но остальные просто отступили назад, пораженные теплом, которое шло от Галена.

— Эй ты, глупый мальчишка! — крикнул один из них. — Только те, кто свободен от тщеславия, могут натянуть лук! Ты можешь стараться, сколько хочешь, но тебе не согнуть его и на дюйм!

— Ты будешь первым, кто почувствует на себе его силу, глупый призрак, — спокойно ответил Гален. Он даже не пытался поставить ногу на лук, чтобы согнуть его и натянуть на него тетиву. Вместо этого он поставил конец длинного лука на крышку стола и поклонился. — Приветствую тебя, о божественное, сострадательное оружие. Я скромно прошу твоей помощи для этого доброго дела. Я склоняю свою голову, не унижаясь и не падая духом. Может ли ты сделать так же?

Огромный деревянный лук согнулся, и Гален натянул на него тетиву. Потом он выпрямился.

— Я стою опять, прямо и гордо, но не настолько высокомерно, чтобы отбросить прочь все, что связывает меня. Может ли ты сделать так же?

Лук согнулся, и тетива загудела от напряжения. Частицы света струились во тьму, золотые, сверкающие, теплые.

Теперь все эхвиски бросились бежать, неуклюже размахивая руками, падая в жижу, шипя и причитая.

Тем временем Ворон, с беспокойством глядя на руки, зубы и рога, постепенно появлявшиеся из вязкой массы вокруг них, спросил Галена:

— Ты можешь что-то сделать с этой кровавой кашей?

Гален взял стрелу и наложил на тетиву. Потом поднял лук, держа его странным способом, над головой, как бы приветствуя невидимое солнце, потом развел пошире ноги и оттянул тетиву к уху. В его позе было что-то восточное.

Потом сказал счастливым спокойным голосом:

— Не беспокойся об этом супе. Множество раз они пытались растворить меня в нем. Они думают, что все их слуги будут служить им лучше, если перемолоть их всех вместе в одном общем бассейне. Но получилось только одно общее озеро крови. На самом деле это только одна большая рана.

— Но стрелы могут ранить эту штуку?

Гален направил лук вниз.

— Нет. Стрелы не могут ранить никого.

Он выстрелил в кровь, и в тот же миг кровавая масса начала вытягивать себя из помещения через отверстия, трубы и решетки.

Издали послышались слабые крики радости и надежды.

— Все равно мы сильнее, чем кучка людей, — крикнул тот самый эхвиски, который осмелился утверждать, что Гален не сможет натянуть лук.

Гален выстрелил в него. Мужчина мигнул, и в его глазницах появились глаза.

— Посмотри на себя, — саркастически сказал Гален. — Ты толстый, жирный и грязный. Красавец!

Мужчина посмотрел на свои испещренные проказой руки, на бледные комки жира, свисавшие со всех частей тела, его глаза расширились, на раздутом лице появилось выражение ужаса и удивления. Его ноги ослабели, и он упал, как если бы мускулы больше не могли поддерживать огромную массу.

— Это все ложь! — крикнул другой. — Это не будет правдой, пока мы внутренне не согласимся с ним. — Именно в него Гален выстрелил следующим, и эхвиски упал на колени, не в состоянии вынести свой вес и вытирая слезы, лившиеся из вновь обретенных глаз.

Несколько мгновений, и все раздутые тела осели на пол.

— Почему они ничего не сказали нам! — крикнул один из эхвиски. — Откуда мы знали?

— А это что за шум? — спросил Ворон.

— Когда я исцелил их, вся кровь и сила, которую они украли, вернулась к своим настоящим владельцам, — ответил Гален. — Ха! Кстати о крови, я ждал этого. Быть может, я вылечил сам себя, и моя челюсть вернулась обратно!

Он поднял руку так, чтобы лук оказался над ним и немного позади, и тень от золотого света простерлась прямо перед ним. Потом Гален опустился на колени и поцеловал тень.

— Моя кровь пролилась на землю и вопиет о мщении.

Тень встала и наполнилась материальной тьмой.

— Произнеси свое кровь-проклятие. Земля под тобой и все те, кто живет здесь, внимайте. Все, кто пил твою кровь, сейчас в твоей тени, и у тебя есть власть над всеми ними.

Ворон, который вначале спокойно наблюдал за всей этой процедурой, не выдержал.

— Быстрее! Выговори свое проклятие, взорви весь этот город и пошли!

— При всем уважении, мистер Ворон, я уже однажды поторопился. Теперь, прежде чем действовать, я хочу подумать. Во-первых, давайте освободим всех пленных из купола и вылечим их.

Пристыженный Ворон замолчал. Он вспомнил, как омыл всю крепость разрядом электрического тока и даже не подумал о пленниках и мирных электрического жителях.

— А что со змеями? — спросил он после минутного молчания.

— Змеи?

— Преврати-их-в-камень!

— А. Подожди. Мне кажется, что у меня есть подходящее заклинание за дверью зеркалом ванны западного крыла… Дай мне вспомнить. Да, я открываю зеркало, за ним сад, а не таблетки, а в саду три женщины ткут…

— Что ты делаешь?

— Моя память организована как мой дом. Это очень удобно, потому что пока спишь, ты не можешь взять ни карандаш, ни бумагу. Здесь. Смотри. — И Гален поднял зеркало вверх, проговорив нараспев, — Девушка, Мать и почтенная Бабушка! Все живое в мире уважает вас.

В то же мгновение крошечное зеркало начало увеличиваться, чем-то похожее на растущую луну, пока не стало в два раза больше щита и в два раза ярче.

— Вот, — сказал Гален, передавая зеркало Ворону. — У василисков та же самая проблема, что и у эхвиски: они не могут видеть друг друга.

Меньше чем через час Гален стоял на холме за развалинами Ухнумана; красивые обнаженные люди — симпатичные мужчины и прекрасные женщины — танцевали среди камней у подножия холма и пели гимн Галену, благодаря его за исцеление от ран, шрамов и ужасных пыток. Камни, среди которых они танцевали, являлись статуями змей с петушиной головой, каменные рты статуй были широко распахнуты, как если бы они шипели и кукарекали на свое ужасное отражение.

Гален вытянул нитку из плаща Ворона и произнес:

— Крутись, нить, сплети все сама! И я верю, что ты станешь лучшей одеждой, которую я когда-нибудь носил. Арахна, Пенелопа, Урс! — И нить превратилась в прекрасную белую хламиду, которая выскользнула из его пальцев.

— Не пора ли нам вернуться на Землю? — громко спросил Ворон, перекрывая звук песни.

— Еще мгновение, — ответил Гален. — Не хочу опять сглупить. Что эти ребята будут есть? И что случиться с другими городами Агашкой на этой планете?

Он поднял руку. Освобожденные рабы остановились и замолчали.

— Ваши ночные кошмары закончились! — крикнул Гален.

Все радостно закричали.

— Помогите мне вылечить этот мир. Молитесь вместе со мной Солнцу, источнику всей и всяческой жизни, и Всемогущей Руке, создавшей звезды, источник жизни за пределами жизни.

Все опустились на колени, за исключением самого Галена, который натянул лук и направил его на Землю между ног; и за исключением Ворона, который считал все это глупостью, но старался сохранить свое важное спокойствие.

Гален, нахмурив лоб, напрягся изо всех сил и выстрелил в почву. Стрела немедленно пустила корни и на ней появились листья.

— Что теперь? — спросил Ворон.

— А вот теперь я произнесу свое кровь-проклятие, — сказал Гален. К этому времени стрела выросла в дерево, выше человека.

Гален поднял на лук и посмотрел на звезды, сияющие в черном небе рядом с ослепительно-ярким солнцем.

Черная тень выросла за ним.

— Проклятие? — сказала тень.

К этому времени дерево пустило побеги, и стояло в центре рощи саженцев.

— Я проклинаю их прощением, — сказал Гален. — Пускай они едят плоды с древа добра и зла, и пускай знание никогда покинет их, какими бы слепыми они не хотели стать. Пускай каждый проходящий год углубляет их познания, пока они станут по-настоящему мудрыми и добрыми, и пускай все, что они видят, напоминают им об их преступлениях и бередит их память. И я взываю к Архангелу Рафаэлю: приди в эту сферу, помоги им и управляй ими. И только тогда, когда сменится три поколения, вернись в империю тронов или останься здесь, по своему желанию. Смотрите все! Я призываю ангела в эту сферу выстрелом из лука!

И он выстрелил в воздух. Стрела взлетела в лунное небо, поднялась выше, еще выше, и исчезла из виду.

— Ты мудро выбрал свое проклятие, смертный, — прошептала тень. — Если бы ты выбрал гнев и ненависть, то убил бы жену того, кто стоит рядом с тобой, потому что и она пила твою кровь, не меньше чем эти…

К этому времени роща разрослась, и они стояли на зеленом холме в сердце густого леса. Зеленые лозы уже начали хоронить разбитые остатки башни города пыток.

Из того участка неба, в котором исчезла стрела Галена, спускалась падающая звезда.

— Это просто метеор, верно? — неуверенно спросил Ворон. — Ты же не сбил звезду с неба, а?

— Приближается Рафаэль, — твердо ответил Гален. — А теперь последнее дело, и я вызову сон-лошадку, чтобы она перенесла нас на землю. Не смотри. Это будет отвратительное зрелище, но я не собираюсь носить лицо Дилана на себе больше, чем должен!

Он выстрелил прямо над собой. Стрела взлетела, задержалась на мгновение в апогее, перевернулась и начала падать вниз. Гален отбросил капюшон и с отвращением сбросил плащ из шкуры сэлки; свет солнца осветил его обезображенное лицо и изуродованную грудь. Стрела ударила Галена и превратилась в поток тепла, омывший его с головы до ног. В то же мгновение он стал таким, как был, и какое-то время стоял под небом, широко раскинув руки: обнаженный, вновь родившийся человек.

Небо над ними наливалось синевой.

Гален надел белую хламиду, и из леса вышли четыре прекрасных девушки с серебряным оружием в руках. Одна застегнула на нем шпоры и пожелала, чтобы мужество толкало его только вперед; другая накинула на его плечи серебряную кольчугу, пожелав, чтобы только скромные желания охраняли его сердце; третья надела на него остроконечный шлем, пожелав, чтобы осторожные мысли стерегли голову, а последняя встала на колени и опоясала серебряной портупеей, с которой свисал колчан со стрелами. Она пожелала ему использовать оружие мудро, не поддаваясь гневу или гордости.

Потом все четыре девушки поцеловали его, одна за другой, и, со скорбными лицами, грациозно покачиваясь на ходу, ушли обратно в зеленый лес.

Ворон наблюдал за всем этим, широко разинув рот от смущения.

— Что это? Кто это? Разве бывают в мире такие женщины, а?

Гален улыбнулся.

— Мне по-настоящему нравятся некоторые особенности моей работы. Ты видишь свет за холмами?

— Восход солнца?

— Нет, солнце в зените. Это тот, кого я вызвал: Рафаэль. Я хочу уйти до того, как он появится. Нужно особое мужество, чтобы разговаривать с Серафимом. Отойди в сторону, пока я рисую на песке линию воображаемой стены.

Гален произнес заклинание призыва, и прекрасное крылатое существо спустилось с неба, ее серебряные копыта не оставляли следов на новорожденной траве.

Гален обнял сон-лошадку и ласково потрепал ее по носу; светящиеся клочки тумана погладили его пальцы.

Ворон поглядел на свет за горами (который приближался, сопровождаемый песней горнов, боем барабанов и звоном цимбал), на новое синее небо, на новорожденный лес и на только что появившееся прекрасное создание, которое ело яблоко из руки Галена, и его челюсть отвисла от благоговейного страха.

Гален взглянул на Ворона через плечо и засмеялся.

— Да не удивляйся ты так! В конце концов это только сон…

Ворон нахмурился, потому что не помнил, когда заснул.

II.

В это мгновение сверху слетел кусок темноты, принявший форму летучей мыши. Мышь замахала крыльями вверх-вниз, прицепилась к ветке ближайшего дерева и заговорила высоким тонким голосом.

— Дело сделано! Я взываю к тебе, Ворон: отплати мне обещанной шкуркой.

— Я знаю твой голос, Дилан! — сказал Гален. — Ты попортил мне немало нервов. Почему бы мне не убить тебя прямо сейчас? — и он поднял лук, но не сумел согнуть его.

— Злая тварь! Разве ты не сбежал от меня, а? — резко сказал Ворон.

Но тут заговорила сон-лошадка, и как будто музыка заиграла на вершине холма. — Ворон сын Ворона, ты должен сдержать свое слово. Здесь, в этом мире, мы не ценим золото, потому что оно растет на деревьях как осенние листья, не ценим и вино, которое течет в щедрых ручьях. Но слово, данное однажды, нельзя вернуть, потому что нашего самого главного врага зовут Забвение, и существует только одно оружие, которым можно победить его: выполнять свои обещания.

Ворон шагнул вперед, вынул шкурку человека и бросил ее на корни дерева, на котором висела летучая мышь.

— На! Это твое. Бери.

Мышь ринулась вниз, прямо в складки кожи, и на поляне появился седоволосый бородатый человек.

— Не надо быть таким надменным со мной, пацаненок, — сказал Дилан. — Ты уже забыл, что мы, сэлки, сделали для человечества? Самые первые из нас были обыкновенными тюленями. Это человеческие пальцы застегнули на наших шеях первые шкурки; тогда у нас не было рук, чтобы сделать такое!

Гален, с рассчитанной небрежностью, вынул волчью шкуру, которую сохранил, и бросил ее к ногам сэлки, равнодушно сказав:

— О, я думаю, это тоже твое. Бери.

Дилан недолго думая подобрал и ее.

И тут Гален указал на Дилана тремя пальцами и громко сказал:

— Подарок из страны эльфов, добровольно принятый!

Дилан застыл на месте.

— Что? Что ты несешь, урод?

— Я требую дар за волчью шкуру, которую ты взял, — воскликнул Гален. — Я требую руку, которая взяла дар, и все тело, частью которого является эта руку, и я требую душу, которая оживляет это тело! Теперь твоя душа в моей власти, Дилан Ньердлинг. Я знаю твое настоящее имя. Я знаю его!

— Ар! Нет такого заклинания, — неуверенно проворчал Дилан.

— Во мне течет кровь Азраила де Грея. Я взываю к духам предков, связанных с ним и глядящих на наш дом: унесите…

— Стой, подожди! — в панике крикнул Дилан.

— Разве есть хоть что-нибудь, что ты можешь дать вместо твоей души, о лгущий дух? — очень серьезно спросил Гален.

Испуганный взгляд Дилана заметался из стороны в сторону. Тем не менее, он заговорил напряженным, но уверенным голосом:

— Что ты хочешь получить от меня? Быть может судьба маленькой жены Ворона стоит моей души?

— Говори! — рявкнул Ворон.

— Азраил отправил девяносто полков Сварталфар, темных эльфов, и злых Пери против долины Невердейл, где она сейчас находится. Но Мананнан обманул его и собирается захватить ее первым, чтобы сохранить это прекрасное место только для себя!

— Я освобождаю тебя от своего проклятия, — крикнул Гален и прыгнул на сон-лошадку, которая встала на дыбы и замолотила по воздуху своими замечательными широкими крыльями. — Ворон, быстрее! Держись за мою руку! Мнемозина, может ли ты перенести нас туда раньше них?

— Быстрее, чем мысль и надежда, я проношусь над миром, — ответила сон-лошадка, — мне предназначено судьбой принести героев к последнему бою и войне на кровавых равнинах Вигрид[43] и Армагеддон. Но смогу ли я обогнать самый быстрый страх? Даже мне придется поднапрячься. Это будет настоящая гонка.

Ворон вспрыгнул на нее, она взлетела в воздух, и луна превратилась в маленькую сферу прежде, чем она закончила предложение.

Ворон сидел на сон-лошадке перед Галеном, неудобно держась за гриву, звезды проносились мимо них, созвездия вставали на дыбы, кланялись и расступались, пропуская бешено мчащуюся сон-лошадку. Ворон, умевший скакать на лошади, старался не нервничать, несмотря на головокружительные изменения мистической скорости; они спускались вниз через планетарные сферы, эпициклы и светящие облака, обгоняя странных посланников на кометах.

— Тебе пришла в голову замечательная мысль, а? — наконец сказал он, чтобы скрыть нервозность. — Ты заставил Дилана заговорить. Похоже ты действительно знаешь множество заклинаний и всяких сонных штучек.

Улыбка расцвела на лице Галена, но он просто сказал:

— Нет, не слишком. Это был трюк. Он прав, действительно, такого заклинания нет. Но, знаешь ли, некоторые из этих волшебных существ очень заботятся о своей репутации.

И он весело рассмеялся.

11. За Преступление Надо Платить.

Они выехали поздно вечером, и была уже глубокая ночь, когда Вашингтон остался позади. Перед машиной ехали двое, переодетые в тяжелые плащи и шлемы мотополиции, на их мотоциклах мигали синие огни.

На шоссе не было никого. Действовал комендантский час, к нему добавился режим чрезвычайного положения, и ночью по хайвэям могли ездить только правительственные машины.

На заднем сидении серого седана сидели двое: Уэнтворт и Ван Дам. Впереди, рядом с шофером, сидел толстый специальный агент государственного казначейства с пистолетом-пулеметом на коленях и радионаушником в ухе. Все эти люди, в том числе и оба мотоциклиста в форме полиции, были членами внутреннего круга. Ни у кого из них не было друзей или родственников в Лос-Анджелесе, и вообще им не было о ком беспокоиться.

На всех основных дорогах, ведущих из Округа Колумбия, стояли блокпосты, превратив любую улицу в ряд клеток с многими воротами, хотя эти ворота на самом деле представляли из себя желтые барьеры, охраняемые войсками в полном боевом обмундировании.

Наконец, позади остался последний блокпост, впереди протянулся пустой, закрытый для других хайвэй: бетонированная черная полоса, освещенная бледным светом нечастых уличных фонарей.

Рука Ван Дама лежала на белом металлическом ящике между ними, его пальцы нервно барабанили крышке, наигрывая вечернюю зарю. Время от времени он говорил, «А вы уверены в этом, сэр?» Уэнтворту, который сидел с каменным лицом, уставившись на пустые эстакады и перекрестки, через которые они пролетали.

Когда Ван Дам повторил вопрос в четвертый или пятый раз, Уэнтворт взорвался:

— Черт побери! Заткни свое хлебало, большой осел! — проорал он со странным архаическим акцентом. Потом, уже нормальным голосом, добавил: — Простите, Ван Дам. Но у нас действительно нет другого выхода. Мы даже не предполагали, что заговоры зайдут так далеко! У нас и в мыслях не было, что владельцы маленьких магазинов могут вооружиться и начать сражаться. А водители грузовиков? ФАПС[44] должна была найти эти проклятые пиратские радиостанции и заставить их замолчать. Никто не должен был узнать, что полиция штата открыла огонь по федеральным военным силам! Мы должны были сжечь эти суды и их глупые предписания!

Уэнтворт покрепче сжал портфель, лежавший на коленях. Внутри находилась тщательно сложенная белокожая шкурка. А также золотой лук и колчан стрел, похищенные из хранилища Пентагона. Некому было сообщить о загадочном исчезновении Азраилу де Грею, который, впрочем, тоже исчез.

— Мне кажется, что на телевидении Вице-Президент выглядел очень неплохо. Столько людей кругом… — пальцы Вам Дама опять застучали по ящику.

— В Нью-Йорке, О.К. и кое-где в Калифорнии наших людей еще не убивают, — сказал Уэнтворт. — Пока. Городские центры. Слава богу, что есть контроль над оружием! Вооружены только торговцы наркотиками, но они знают, от кого получают очередной чек. Но остальные штаты, как они осмелились сражаться? Хар-хар! В наше время пистолеты — обычные игрушки. Ничего, мы им покажем, что такое настоящее оружие!

Пока Уэнтворт говорил, Ван Дам резко сбросил руку с ящика, как если бы тот обжег ему пальцы. Потом уставился на ящик расширившимися глазами и тяжело задышал.

— А вы уверены в этом, сэр? — опять спросил он.

— Ты сходишь с ума! Засунь свои опасения себе в…!

— Но мы никогда даже не предполагали, что эта штука окажется у нас! Только Президент и Вице-Президент могут носить белый ящик!

— Мы оба знаем коды доступа, — успокоительно сказал Уэнтворт. — Мы можем перепрограммировать ракеты на новые цели и открыть огонь прямо отсюда, спасибо компьютерам. Персоналу стартовой шахты приказано быть наготове и помогать в запуске. КВК на уровне готовности Один. Другие страны напуганы и едва ли осмелятся вмешаться. Никто не захочет вмешаться в первую атомную войну в истории.

— А… а персонал шахты подчинится приказу?

Уэнтворт странно рассмеялся.

— Там есть один, который сделает это с удовольствием, и мои матросы… хм. У нас есть по меньшей мере одна точка с преданным персоналом. Им приказано соблюдать полное радиомолчание. Никаких дополнительных приказов, никаких изменений кодов. Только сигнал из этого ящика.

Ван Дам содрогнулся.

— Прошлой ночью мне приснился странный сон: по улицам бегало кошмарное чудовище, с его клыков капала кровь. И там, где оно появлялось, люди сбивались в толпы, вооружались и поджигали собственные дома…

Агент казначейства повернулся и постучал в стеклянную перегородку, отделяющую передние сиденья от задних. Уэнтворт опустил стекло.

— Сэр, я потерял контакт с блокпостом 235-12, — сказал агент. — Может быть, что-то случилось с радио, но не похоже. Я бы ничего не сказал, но несколько минут назад мы потеряли связь с 235-11.

— Может быть совпадение? — спросил Ван Дам.

— Одиннадцать, потом двенадцать? Значит кто-то позади нас… — предположил Уэнтворт.

Агент с сомнение покачал головой.

— Может быть, но тогда они едут чертовски быстро. Десять, пятнадцать минут? Между блокпостами двадцать миль. Значит их скорость где-то сто миль в час. И спутник не видит на дороге никаких фар.

Уэнтворт и Ван Дам дружно повернулись и поглядели в заднее стекло.

За седаном простиралась длинная лента хайвэя, темная, пустая, быстро убегающая во тьму. И ни единого огонька.

— Быть может, стоит отправить одного из мотоциклистов назад, пускай посмотрит? — предложил Уэнтворт.

— Это не слишком мудро, сэр, — ответил Ван Дам. — Быть может лучше вызвать подкрепление?

— Подкрепление! — недовольно отозвался Уэнтворт. — Вспомните, что никто не знает, что мы едем в этом направлении. Азраил вообще запретил нам и мечтать об Эвернессе! Как вы думаете, почему мы не взяли Борт Номер Один?

Агент поговорил по радио с одним из мотоциклистов эскорта. Ван Дам со странной опустошенностью смотрел, как один из мотоциклистов отстал, развернулся и поехал обратно по встречной полосе. Синие мигающие огни постепенно растаяли вдали.

Поползли медленные минуты.

Внезапно агент прижал руку к уху.

— Я не получаю ответа по радио, сэр. Похоже мы потеряли его, — сказал он, поднял пистолет-пулемет и вставил обойму.

Уэнтворт наклонился вперед.

— Гони! Как можно быстрее!

Ван Дам во все глаза глядел через заднее стекло.

— Но за нами ничего нет. Дорога пуста…

Человек, одетый полицейским и ехавший впереди, вытащил гладкоствольное ружье из длинной кожаной кобуры, прикрепленной к мотоциклу, пригнулся к рулю и, управляя одной рукой, посмотрел через плечо, налево и налево. Мотоцикл слегка вильнул.

— Шофер! Я же сказал! Как можно быстрее! — крикнул Уэнтворт.

Мотор взревел. Отдача вдавила их в кресла. Они поравнялись с мотоциклом и начали обгонять его.

Агент в ужасе вырвал наушник из уха.

— Что случилось? — проскрипел Уэнтворт.

— Сэр, н-нас засекли. Он — он влез на нашу волну — и он сказал — он назвал меня по имени…

— Что? Что! — крикнул Уэнтворт, наклонивший вперед.

— Он сказал, чтобы мы сдавались…

Уэнтворт побледнел, как смерть, и откинулся на кресло. Ван Дам крикнул:

— Смотрите, вот он!

Из темноты за ними появился черный бронированный лимузин, несшийся не зажигая света. Гладкий, мощный, быстрый, широкий, с изящными обводами, низко посаженный. Темный и тяжелый, он постепенно догонял их седан. Казалось, что шоссе само убегает из-под его колес, насколько молчаливо и без усилий он пожирал пространство. Передние фары не горели, и только слабый оранжевый огонек на прямоугольном капоте подмигивал улетающему назад шоссе.

— Как он вообще видит?

— Он едет на инфракрасном, — сказал Ван Дам. Потом, в полголоса, скорее себе самому. — Э, да это Крайслер Империал 1966 года. Хорошая машина. Модифицированная для гонок.

— Быстрее! — заорал Уэнтворт шоферу.

— Мы на пределе, сэр! — ответил шофер, сгорбившийся над рулем и с тревогой слушавший вой мотора. Стрелка спидометра дрожала у 150 миль в час, машина тряслась и вздрагивала.

Черный автомобиль неумолимо приближался.

— Он использует закись азота, — предположил агент.

— Он использует что-то большее, — ответил водитель. — Даже на нитросе такая тяжелая машина не может ехать так быстро. И ни на чем другом. Что за чертовщина у него под капотом? Ракета?

Мотоциклист повернулся в седле и прицелился. Из ствола ружья вырвалось пламя, пули безвредно забили по бронированным плитам черной машины.

Передние фары крайслера вспыхнули, из них вырвался мощный поток магнетизирующего света. Мотоциклист машинально прикрыл лицевые плиты шлема локтем, на мгновение ослепнув.

В это слепое мгновение могучий двигатель черного автомобиля резко взвыл и нос крайслера ударил в заднее колесо мотоцикла. Переднее колесо отлетело в сторону, мотоцикл закрутился и перевернулся, тело стрелка покатилось по полосе, перевалилось через край и исчезло из виду.

Передние фары погасли. Бронированная машина была уже за седаном.

— Этот парень не дурак, — пробормотал агент Казначейства, опустил окно и высунулся наружу. Жужжащий грохот вырвался из ствола пистолета-пулемета, вокруг черного автомобиля замелькали вспышки, пули с громким воем отлетали от корпуса.

— Из чего, черт побери, сделана эта зараза? — с невольным уважением прошептал Уэнтворт. — Стреляй по шинам! — крикнул он.

— Я и стреляю! — крикнул в ответ агент, ветер развевал его волосы. Он вставил второй магазин. — У них твердая резина!

Черная машина ушла влево от седана, теперь агент не мог стрелять. Он отстегнул ремень безопасности, выбрался из окна, оперся задом на дверь и схватился левой рукой за крышу.

Раздалась еще одна очередь. Обе машины метались вперед и назад по пустому хайвэю, лимузин пытался уйти с линии огня, а седан, скрепя шинами, не давал ему это сделать.

Агент сполз к окну и протянул внутрь руку.

— Магазин, быстро!

Ван Дам через окно видел, что агент едва держится на крыше седана. И тут он с ужасом заметил, что на лбу агента, прямо между глаз, появилась маленькая красная точка лазерного прицела. Агент, не зная о ней, повторил:

— Магазин, быстро!

Легкий треск, и голова агента взорвалась, кровь брызнула во все стороны. Тело вылетело из окна, нелепо перебирая ногами, и его подхватил ветер сто-миль-в-час.

Ван Дам посмотрел назад.

Из правого окна пассажирского купе лимузина высунулась черная фигура, одной рукой держа длинное узкое оружие. Виден был только силуэт загадочного человека, и ничего больше. Плащ, капюшон, противогаз, рукава, оружие в руке и сама машина были одинакового матово-черного цвета, так что фигура казалась ожившим куском абсолютной тьмы. Над его плечом ветер развевал откинутый капюшон плаща.

И из его оружия лился красный свет лазера.

Ван Дам повернул голову. Маленькая красная точка отражалась от заднего окна рядом с ним. Ван Дам повернул голову дальше. Водитель в ужасе глядел на красную точку на своей руке, сжимавшей руль.

Еще один легкий треск и что-то тихонько зашипело. Заднее окно взорвалась, на руке шофера образовалась дыра, из которой выглянули окровавленные кости и голая плоть.

Воздушная подушка перед Ван Дамом сработала именно в то мгновение, когда седан покатился по дороге.

Оглушенный, наполовину потерявший сознание, Ван Дам увидел, как темная фигура вышла из задней двери бронированного лимузина, остановилась, поправила черную шляпу с широкими полями и пошла к нему, молчаливая как тень.

И тут он почти потерял сознание, и только смутно почувствовал, как сильные руки вытащили его из разбитого седана. Его груди и шеи коснулся стетоскоп, пальцы пробежались по запястью, проверили пульс. В руку вонзилась холодная игла шприца. Потом его руки сложили за спиной и на них с металлическим звоном застегнулись наручники.

Что бы там ему не вкололи, это привело его в сознание. Медленно-медленно, но туман из глаз исчез. Единственный свет исходил из передних фар седана, направленных в землю. Шофер лежал рядом, тоже в наручниках, одна его рука была перевязана.

Над белым ящиком, который вез Ван Дам, наклонился человек, с головы до ног одетый в черное; огромный черный плащ скрывал фигуру, лицо не видно из-за широкополой шляпы. Он уже открыл магнитный замок. Крошечные люминесцентные экраны и индикаторы состояния сверкали как светлячки. Наружный футляр был снят, внутренности компьютера торчали наружу.

В руках у черного был какой-то странный инструмент, из которого шли провода внутрь белого ящика. На одном из пальцев руки, одетой в черную перчатку, сверкал загадочный огненный опал, который гипнотически вспыхивал и гас, пока человек печатал что-то на клавиатуре своего инструмента, а потом на клавиатуре белого ящика.

Из темноты за фарами седана раздался голос Уэнтворта:

— Пендрагон! Ты никогда не уйдешь с ним! Ты должен был присоединиться к нам, пока была возможность!

Из-под черной шляпы послышался сильный спокойный голос, холодный и безжалостный:

— Во вселенной существует порядок, джентльмен. Заклинание Азраила может только задержать, но не в силах полностью уничтожить ужасные последствия его действий: возмездие найдет его. Для людей существует рука закона, а для темных существ, на которых закон не действует, найдутся темные мстители.

— У меня есть тайное место, где проверяют тех, кого я пожелаю. Там, под гипнозом, в присутствии моего суда, они расскажут все во всех подробностях. И запомни, это безжалостный суд. Но я не беру туда тех, чью судьбу должен решать суд людей, и тем более я не заменяю собой суд: закон должен действовать свободно! Но берегись! В этом тайном месте я храню все данные о тех, кому предназначено предстать передо мной; и твоя папка уже очень толстая, там много записей о твоих черных делах.

— Ван Дам! — продолжал безжалостный голос. — Я знаю, что ты пришел в себя. Надеюсь, ты запомнил мои слова. Это предупреждение, тебе и твоему хозяину. Быть может еще не поздно раскаяться, и, если ты поможешь мне исправить последствия хотя бы части твоих преступлений, я буду к тебе снисходительнее, когда придет время. Назови мне коды доступа.

— Он тебе ничего не скажет! — крикнул Уэнтворт.

Не колеблясь ни секунды, звучно и четко, Ван Дам назвал цепочку номеров.

— Очень хорошо, — сказал голос. Черный человек поднял руку в перчатке к лицу, скрытому под полями шляпы, и произнес в кулак: — Бербанк! Перенаправь твои инструменты на этот канал. Потом наведешь ракеты на долготу и широту, которую моя жена даст тебе.

Рука в черной перчатке высунулась из-под плаща и взяла портфель, который так берег Уэнтворт.

— А это я конфискую как улику: верну Галену Уэйлоку то, что украдено у него. Я уже послал скорую помощь из ближайшей больницы; они будут здесь после того, как закончат с первым мотоциклистом. Ты больше не увидишь меня, Ван Дам. Но это не значит, что я не увижу тебя. Так что берегись!

Слабый шорох плаща, и загадочная фигура исчезла, унося с собой портфель и белый ящик.

12. Спасение Лемюэля.

I.

От агонии он перешел к самому черному отчаянию. Он забыл свое имя. Музыка, более неотразимая, чем самая неотразимая красотка, более страшная, чем любой ночной кошмар — она лилась из стен, она переломала всю его душу и вторглась во все мысли; мрачный величественный хор заставил замолчать его разум.

Музыка ангелов, но падших ангелов, которые дали жизнь песням гениев, но гениев помешанных на теме отчаяния.

Он висел посреди затопленной камеры, четыре цепи держали его руки и ноги. Давным-давно его задушила черная ледяная вода, легкие отказали, но умереть не удалось. Сердце остановилось и замерзло в груди, но опять умереть не удалось.

Время от времени музыка звучала громче, и он забывал, как страстно хотел умереть, потому что прекрасное страдание, наполнявшее каждую песню, не давало ему вспомнить, что такое смерть или представить себе, что можно избавиться от смертельной боли.

Но когда хор замолкал, разрешая высокому чистому голосу одинокого сопрано взлететь вверх и пропеть пеан,[45] славящий боль, тогда он опять вспоминал о своей могиле и о своем страстном желании очутиться в ней; и он не мог сказать, что мучило его больше: пытка воспоминанием или пытка забыванием.

Иногда через постоянный хор страха пробивались другие, более звучные мелодии, и он вспоминал о красоте снежной ночи под светом звезд, или о холодном лунном свете над пустыней, об одинокой песне соловья, терявшейся в замерзших лесах, или об улыбке спящей девушки с чистым и бледным лицом, лежащей в бархатном гробу с опавшими лилиями на груди.

Все эти образы напоминали ему, что когда-то он обладал даром видеть; давно, задолго до того, как его погрузили в настолько глубокую слепоту, что у него остались только темные воспоминания.

И эта пытка была самой ужасной, потому что когда музыка опять звучала громче, и аккорды пели вечную славу злу, в нем оставались только воспоминания о черном отчаянии. И мягкие контрапункты только увеличивали боль и воспоминания об утрате, и подтверждали, что утрата вечная.

Один или два раза через черный хор прорывался золотой голос, глубокий, добрый и чистый, который вел мелодию неописуемой красоты. И этот голос пробудил в нем лучшее любовное воспоминание.

Самое тщательно лелеемое из всех, которое он любил, как промокший насквозь человек в ледяной пустыне любит единственную, дрожащую на труте искорку, от которой сможет разжечь спасительный огонь. В своих помутившихся мыслях он выискивал это воспоминание, пытаясь сохранить его, как замерзающий человек осторожно дует на искру, все еще надеясь разжечь костер, даже после того, как его руки и ноги окоченели и почернели от укусов мороза.

Этим слабым счастливым воспоминанием было лицо и восхитительное существо, настолько наполненное лучезарным сиянием, что человеческие глаза едва выдерживали его. Лицо — доброе, благородное, мудрое, спокойное, чистое, из серых глаз льется звездный свет, темные волосы, на лбу один единственный алмаз, сделанный, казалось из чистейшего огня. Так, наверно, выглядят ангелы. На лице ни слабости, ни страха, только особое, навсегда запоминающееся выражение, как если бы над снежными вершинами гор появилась одна яркая звезда, далекая от грязи и пороков человека.

Когда воспоминание об этом прекрасном лице стало яснее, он запрятал его поглубже в сердце, надеясь, что его похитители не смогут проникнуть во внутренние тайные сокровищницы его сознания. И, чтобы спрятать свое последнее счастье, он наполнил поверхностные слои сознания мыслями об ужасе и безнадежности, как если бы у него не осталось ни малейшего источника радости. Он боялся, что бессмертные могут читать его мысли, и обрадовался, когда обманул их.

Для него это лицо стало маяком, сигнальным флагом надежды. Ведь если такое совершенное создание может существовать, то еще не вся вселенная превратилась в место бессмысленных страданий миллиардов людей, обреченных на ужасную гибель.

Только тогда, когда черный хор запел хвалу этому золотому голосу, он сообразил, что его обманули. И заплакал как ребенок, вспомнив, что его уже обманывали таким образом множество раз. Он поклялся себе не забывать об этом, больше не поддаваться на обман, и тем не менее тут же вспомнил, что уже много раз решал так, и все бесполезно.

Потому что это было лицо Люцифера, Императора Ночи и Повелителя Ахерона; сияние этого прекрасного лица ослепило его: настолько прекрасное зрелище человек вынести не в состоянии.

Но еще хуже, самым худшим из всего было то, что он не мог вспомнить преступлений падшего ангела. Ни одного. И его мучила мысль, что Князь Люцифер, храбрый, величественный и грациозный, страдает без вины, хотя он и утешал себя надеждой, что не бывает наказания без преступления. И страх того, что и эта надежда окажется напрасной, тоже мучил его.

Ужас, страх и любовь к Князю Тьмы, вот что поддерживало его посреди несчастий. Он с удовольствием пожертвовал бы невинностью, чтобы заслужить свое наказание, лишь бы предохранить это благородное могущественное существо от любого пятна или клеветы.

II.

Спасение не пришло, но прилетело со скоростью тропического рассвета. Мгновение, и хор бессмертных смешался, превратился в смешную беспорядочную какофонию звуков, одна-единственная чистая песня полностью подавила его. Еще мгновение, голос хора превратился в гневный призыв, в нем зазвучали трубы войны, на которые ответила песня арфы или, возможно, натянутой тетивы лука.

Он позабыл о своей любви к Люциферу так же быстро, как, пробуждаясь, человек забывает плохой сон.

Ему опять стало тепло, и он почувствовал, что просыпается для жизни, как цветок, открывающий утром лепестки на летнем поле. Сердце опять забилось, не без боли, и легкие заработали, выбрасывая из себя грязь и воду.

И тут он вспомнил, вспомнил отблеск солнечного света на волосах жены, много лет назад, когда они только-то поженились, и маленького Питера, бегущего по весенней траве и играющего под лучами солнца, и дневной свет, бьющий в открытые окна, и быстрый хищный полет сокола в прозрачно-синем небе. Он вспомнил и солнечный рассвет после облачной ночи, и призывное кукареканье петухов, славящий восход Солнца.

Мрачное здание, в котором его держали, затряслось до основания, и он увидел, как часть потолка его тюрьмы засветилась красным, вокруг нее закружились облачка дыма. Он вспомнил, что значит видеть; слепота кончилась.

— Лемюэль! Я пришел! — позвал его совершенно спокойный голос.

Он вспомнил, что это его имя, и, несмотря на душную шипящую воду, попытался откликнуться. Но сумел только что-то прошептать, очень тихо, и страх опять сжал его сердце, страх, что спаситель не услышит и не увидит его. Но даже самого слабого крика о помощи оказалось достаточно. Бело-золотая рука, пальцы которой были длиннее пяти берез, проломила потолок камеры.

Из пролома выглянуло лицо, более яркое, чем восход солнца, увенчанное лавровыми листьями и лучами живого света.

— Мой сын! — радостно позвал мелодичный голос, а гневный взгляд прекрасных глаз разбил вдребезги цепи, превратившиеся в капли расплавленного металла.

Теплые руки обняли Лемюэля и подняли его из мокрой ямы. Здесь был воздух, и Лемюэль глубоко вздохнул, как если бы темнота и давление этих глубоких вод не могли появиться рядом с князем света.

Лемюэль увидел, что он стоит в широкой пустой долине из черного металла, над поверхностью которой кое-где поднимались монументы, похожие на могилы. И сообразил, что стоит на крыше бесконечной тюрьмы, и у него под ногами камеры-ямы, двери в которые, похороненные под монументами, не откроются никогда.

За краем долины из темноты и холода океана поднимались и терялись из вида семь башен из адамантинового металла, черных как беззвездная ночь; бастион громоздился на бастион, каждая башня бесконечно устремлялась вверх, гордясь своей несокрушимой силой. И Лемюэль содрогнулся от страха, осознав, насколько силен враг и как далеки Небеса.

Потому что в темноте над ним, и в бесконечности вокруг, проплывали демоны-призраки, падшие ангелы, ряд за рядом, легион за легионом; ярость исказила их прекрасные совершенные лица, их широкие крылья, обрамленные перьями ворона, медленно взбивали полутьму бездны. Их головы украшали короны тьмы; на их нагрудниках сверкали семь драгоценных камней; их копья заканчивались наконечниками из адского огня.

Князь света потеснее прижал Лемюэля к себе, в тепло и безопасность под своими широкими орлиными крыльями.

— Прижмись ко мне, мой сын, потому что мне понадобятся обе руки, чтобы натянуть тетиву на лук. Не давай страху помрачить твой разум, облегчи сердце и обратись мыслями к свету Небес, потому что мы оба должны напрячь все свои силы, чтобы преодолеть то, что встанет против нас, пока мы будем подниматься из этой глубочайшей пропасти.

Ворота самой большой башни с медным лязгом широко распахнулись. Из них появились семь девушек, более прекрасных, чем самые прекрасные девы Земли, но с их смертельно бледных лиц глядели глаза гадюк. Когда они шествовали, опустив глаза вниз, они казались скромными и прекрасными, но стоило им заглянуть в глаза человеку, как того охватывал ужас.

Девушки пошли вперед, держа в руках факелы, которые испускали не свет, но тьму; и там, куда ложились тени от этих факелов, вода превращалась в черный лед.

За ними — объявляя о себе трубами, барабанами и цимбалами — выехала карета, запряженная драконами, изрыгавшими в воду клубы яда. В карете-машине, украшенной черными опалами и сделанной из золотого и черного адамантина, ехал только один — тот, кто носил на лбу ярко сияющую звезду. В правой рукавице могучая Сущность держала скипетр с навершьем в форме змеи, обвившей шар из адамантина.

— Не гляди на него, мой сын, — сказал князь света и опустил свои огромные крылья так, что орлиные перья обвили Лемюэля как теплое и душистое одеяло. — Твои глаза не выдержат ни его сияния, ни моего, когда я отправлюсь в путь.

Заговорил еще один голос, такой же совершенный и прекрасный, как и первый, но холодный, величественный и ужасающий.

— Архангел Уриэль! Почему ты пришел в мою темную империю, и какой закон разрешил тебе выйти из высокого императорского круга, к которому привязывает тебя твоя божественная сущность? Неужели высокий Гелиос опустился так низко, что превратился в мелкого вора, и собирается стащить у меня маленьких зверушек, назначенных мне в жертву?

— Меня также зовут Аполлон-Разрушитель, и ты скоро узнаешь, великий Люцифер, стоит ли тебе беспокоить посланца Небес!

— Мои глаза видят тебя насквозь, Аполлон, и я вижу сына монаха, который трясущимися руками вцепился в твою широкую спину. Верни мне мое; ты роняешь как свое, так и мое достоинство, позволяя этой омерзительной твари касаться твоей спины. Или, если ты бросаешь мне вызов, скажи, что за закон разрешает тебе противостоять мне в сосредоточении моей силы, вдали от путей Солнца?

— Я бросаю вызов тебе и твоему мрачному царству, которое идет за тобой, о печальный Люцифер. Но я не собираюсь отвечать перед тобой по закону, о предатель и нарушитель всех наших законов. Хотя ты и сильнее меня, но сейчас я высочайший посланник Келебрадона, и служу силе, которой отважится бросить вызов только полный глупец.

— Сминтий! Хорошо тебя назвали, ты, мышиное сердце, бог-мышь! Ты хвастаешься своей службой, славишься бесславием, хвалишь стояние на коленях! Своими неслышными шагами ты пересек мой порог, и как раз тогда, когда мои основные силы ушли отсюда: Волшебник повел их против двора Оберона. Тем не менее, благодаря судьбе, и здесь осталось немало, потому что судьба — моя рабыня. Я поднимаю высоко мой жезл, и это сигнал атаки. Серафим тьмы отпразднует этой день, повергнув гордого Гипериона!

И тут Люцифер произнес еще одно слово, которое не дано было расслышать земным ушам Лемюэля, но это слово стало тьмой, которая вытекла из рта Люцифера, как чернила из осьминога, и залила свет Аполлона.

Корона Аполлона мигнула и погасла, все стало черным, как самое черное забвение.

— Не отчаивайся, мой сын, но поднимайся вместе со мной, — тихо сказал он. Темный, но все еще теплый, Аполлон стал подниматься, Лемюэль крепко держался за его спину, окруженный перьями орлиных крыльев, которые молотили по черной ледяной воде.

И тут на Аполлона обрушились все престолы, господства, херувимы и власти Ахерона, наконечники их копий сверкали как злые звезды, мгла наполнилась пеанами черной победы.

Смех и светлая песня Аполлона прорезали гармонию черных песен, зазвучали ясные чистые ноты, запела тетива его лука, тьма распалась на куски и побежала. Одна вылетавшая стрела Аполлона превращалась в сотню стрел, темное воинство бежало, тысячами, сжигаемое золотыми лучами, и Аполлон запел:

Кто думает, что звезды не гаснут в свете дня? Встает рассвет, и Люцифер исчезнет, свет кляня.

Ангелы тьмы бежали, отступая перед новорожденным светом, в короне Аполлона вспыхнули первые розовые искры, она становились все ярче и ярче, и вот вся корона засверкала щедрым золотом.

Тьма под ними посерела, извивающийся дым поднялся между башен Ахерона, стены которых не могла пробить никакая стрела и никакой луч света. Люцифер в карете, которую тащили шипящие драконы, поднимался из темноты. Как испуганные дети разбегаются при приближении разъяренной матери, архангелы Ахерона нырнули во тьму и спрятались за своим повелителем, спрятались за его все увеличивающимся плащом, наконечники их копий сверкали багровыми угольками. Плащ все раздувался, и, наконец, стал похож на грозовую тучу, за которой съежилось воинство Ахерона.

Люцифер широко распростер свои огромные крылья, и черный поток ледяной воды поднялся из глубины пропасти, мрачные колонны ила колыхались перед владыкой Ада. Он поднимался, быстрый как смерть, и звезда на его короне сверкала как бакен глубочайшей ненависти; величественная мрачная музыка сопровождала его.

И он запел, еще более громким, глубоким и чистым голосом, чем Аполлон:

Что за победа, коль рассвет приходит каждый день, И снова должен побеждать ночного мрака тень. Кровавый сумрак, затаясь, младую жертву ждет, В назначенный судьбою час придет ее черед.
И мы взойдем на небосвод, как Вечная Звезда Ведь в нашей власти мрачный Ад и черная вода. И Вечная Звезда затмит больного солнца свет, И воцарится вечный мрак на миллионы лет.

Что-то темное, холодное, острое и черное тяжело ударило через завесу из орлиных перьев, пытаясь добраться до Лемюэля. Это было навершье скипетра Люцифера, острая черная грань совершенного алмаза. Рука Лемюэля оказалась в нескольких дюймах он него, воздух заколыхался и пальцы закоченели. К счастью он не глядел на алмаз в упор и не ослеп.

А потом вспыхнул зеленый свет, прогремел гром и… свобода! Лемюэль крепко вцепился в спину бога, а огромная крылатая фигура взлетела высоко в небо и закружила над океаном, пена и водяная пыль разлетались от них и падали вниз.

А потом они летели в голубых небесах и пили свежий весенний ветер, солнечный свет сиял и переливался, танцуя на морских волнах, рядом с ними плыли удивительные облака, и, смеясь как ребенок, Лемюэль изо всей силы сжал бога, с радостью чувствуя, как жизнь возвращается в его окоченевшие пальцы.

— Живой! Опять живой! — громко закричал Лемюэль. — Опять живой и свободный! Я чувствую себя мальчиком!

Аполлон отбросил лук, подхватил старого человека и швырнул его в небо так, что тот закричал; потом вечно юный бог опять поймал его, заливаясь звонким золотым смехом.

— Еще, еще! — выдохнул Лемюэль.

— Ты слишком юн, чтобы летать, о мой неоперившийся птенец, хотя Судья, который ждет тебя у ворот моего мира, уже приготовил крылья, которые ты однажды наденешь. Знай, что за каждое доброе дело он добавляет к ним еще одно перо; а за злое — выдирает, и ветер уносит его прочь. Благословленные и проклятые, когда настанет день, все будут сброшены с той же самой скалы, но только некоторые взлетят. Но ты порадуйся душой, потому что он сказал мне, что твои крылья уже длиннее, чем у кондора, а их оперенью может позавидовать любой орел.

— Пойдем со мной на землю, Отец, помоги установить на ней справедливость и изгнать зло! — с сияющими глазами воскликнул Лемюэль.

— Нет. Пока я бежал, Люцифер ударил меня, и одна капля моего ихора[46] сейчас падает на мою бабушку, Землю; там, где она упадет, возник смертельный огонь, который сожрет все живое. Тот, кого ты называешь Азраилом, молится, чтобы эта капля упала на город ангелов на Западном побережье; Пендрагон ищет заклинание, способное направить ее в другую сторону. Если даже мое самое маленькое прикосновение может принести столько вреда, подумай, что будет, если я ступлю на землю всей ногой? Я не хочу повторять хорошо известную ошибку несчастного Фаэтона или создавать новую Сахару.

— Кровь, которую ты пролил ради спасения меня, — сказал Лемюэль. — Скажи мне, как я могу возместить твою потерю, и я сделаю это.

— Ты говоришь так, хотя даже не знаешь цену?

— И повторяю. Не имеет значения, сколько это стоит; я не хочу, чтобы люди страдали из-за меня.

— Хорошо сказано, — улыбнулся Аполлон. — Я слышу, как еще одно перо добавляется к твоим крыльям. Да будет так! Вот цена за мою кровь: ты должен спасти девушку, которая держит в своих руках жизнь твоего внука. Поскольку ты сам спросил, мне разрешено сказать тебе, что надо делать.

— И что я должен сделать?

— Как следует подумать. Логика — оружие, которым не обладают волшебные существа.

И с этими словами бог, развернув крылья, вытянул руку вниз и поставил Лемюэля на вершину седой горы, нависшей над морем; почувствовав приближение бога, кусты лавра и подсолнечника повернулись и раскрыли ему свои лепестки.

Ноги Лемюэля коснулись травы, и он обнаружил, что держит в руках потоки солнечного света.

Лемюэль раскинул руки и взглянул вверх.

— Спасибо, Отец, — сказал он.

III.

И тогда он проснулся. Над ним склонилась темная фигура.

— Гален…?

— Нет, папа. Прости, что разочаровал тебя. Это я, Питер.

IV.

Он находился в больничной палате. Кровать отодвинули от стены, и солнечный свет падал на нее через окно, пробиваясь через белые занавески. Питер сидел в инвалидном кресле рядом с кроватью, положив на колени оба костыля. В одной мозолистой руке Питер держал сверхъестественное оружие, имеющее форму железного молота. От головки молота шел дым. В другой руке он держал маленькое коричневое тельце мышки. Лицо заросло седой щетиной, глаза ввалились и почернели от усталости.

Молот задрожал.

— Что с тобой, мальчик? — прошептал Питер оружию. Потом, даже не вставая, бросил в окно по замысловатой дуге, сказав, — Снайперы на крыше напротив! Возьми только винтовки! Заодно разбей моторы всех движущихся машин и возвращайся. И на этот раз через окно! Хватит уже дыр в стенах.

Снаружи послышался свист, шум и взрывы. Питер поскреб подбородок и вздохнул.

— Хорошенькая игрушка, этот Мьёлльнир. Если я говорю ему ударить по ближайшей цели, он машет хвостом, когда они подходят ближе. Умное оружие. Чертовски умное оружие. Да, кстати, мы в ловушке.

— Какой сейчас год? — спросил Лемюэль. — Гален тоже в ловушке. Я видел его в Настронде. Когда я пришел в Виндьямар, чтобы посоветоваться с тремя королевами, меня поймали сэлки. Обычно я никогда не путешествую по стране снов, если рядом с кроватью нет никого, кто бы разбудил меня, но тебя не было… да и вообще с тех пор, как поймали Галена, вокруг не было никого. Архангел Уриэль вытащил меня из Ахерона. Он сказал, что мы должны спасти девушку, которая держит в руках душу Галена, и что нам поможет логика — оружие, которое не могут использовать волшебные существа.

— Тогда это Венди Вранович. Хм, значит тебя спас Уриэль? Похоже все, что я сделал, было ненужно. Но в любом случае я рад. — Лемюэль потянулся всем телом и почувствовал на голове корону из лавровых листьев, а в ногах его кровати лежали гирлянды из листьев лавра, подсолнуха и березы.

Лемюэль начал вставать.

— Как я рад, что, после всех этих лет, ты вернулся к назначенному судьбой долгу: быть стражем Эвернесса. Но обычный человек может только благодарить то, что свыше, за тот минимум…

Питер вытянул руку со своей коляски, схватил Лемюэля за плечо и они оба повалились на пол рядом с кроватью.

— Сын! Что ты…

В окно, извергая огонь, влетела дымящаяся канистра, пролетела над кроватью и разбилась о дальнюю стену. Воздух разорвали винтовочные выстрелы. Запаниковавший Лемюэль начал что-то горячо бормотать. Он прожил долгую жизнь, но никогда не слышал выстрелы рядом с собой.

Питер аккуратно положил тельце мыши в карман рубашки и сказал:

— Замолчи и спокойно лежи. Мьёлльнир, обратно в руку. Быстро!

Воздух прорезал вой. Дымящийся молот, мокрый от машинного масла и газолина, ударился в поднятую руку Питера.

— Убей ублюдка, который стреляет по нам, — сказал Питер. — Но сначала займись игроком в гольф, который забросил нам в окно канистру с газом.

И он бросил молот.

Лемюэль, распростершись на полу, воспользовался мгновением, чтобы вдохнуть полной грудью. Потом потер ладонью лысую голову, поражаясь, каким трусом он стал.

— Молот предназначен для гигантов! Ты не должен использовать его силу, чтобы убивать людей!

— Смотри.

Молот, с которого капала кровь, неторопливо влетел в окно и приземлился на ладони Питера.

Снаружи проревел голос, усиленный динамиком:

— Питер Уэйлок! Ты только ухудшаешь свое положение! Ты знаешь, что не сможешь сбежать! Сейчас подходит бронетехника…

— Выбей мегафон у него из рук и возвращайся, но не трогай самого. Используй окно. Подожди. Используй дверь, потом вниз по коридору, но никого не бей. Они наверняка следят за окном и ждут, когда я брошу. Ты сделаешь, это парень? Хороший мальчик. Пошел! — И он бросил молот.

Дверь разлетелась на куски. Молот завернул за угол и ракетой полетел по коридору.

— Ну, теперь ты веришь в магию, а?

— Отец, если хочешь, можешь раздуться от злорадства. И тогда будешь выглядеть полным придурком.

— А мышь?

Питер тихонько коснулся кармана.

— Это мышонок. Спас мою гребаную жизнь. Не смог помочь парнишке — проклятые доктора не хотят лезть в это дерьмо. Смог только позвать Морфея, чтобы он заснул и не чувствовал боли, когда уходил.

Резкий недовольный крик, и электронный голос замолчал. Питер громко крикнул:

— Эй вы, придурки! У нас здесь куча больных! Если вы пустите газ, они все отдадут концы!

Молот влетел через окно и приземлился в руке Питера.

Никто не ответил, но снаружи задвигались, зашуршали испуганные голоса.

— Они что-то затевают… — проворчал Питер.

— Где Ключ? — прошептал Лемюэль.

— Венди взяла его, — хмыкнул Питер. — И улетела. А Галена убил один парень по имени Ворон. Симпатичный мужик. Муж Венди. Мне ненавистна сама мысль, что придется его убить.

— Ты слишком много говоришь об убийствах, сынок.

— Он то ли убил Галена, то ли помог кому-то убить его и бросить во все это дерьмо, ну, во все эти ночные кошмары.

— Не важно, ты слишком легко говоришь об убийстве. Это недобрый знак.

— Папа, что ты, черт побери, знаешь о добре? Все эти годы у тебя в руках были эти магические штучки, и ты никогда не пользовался ими. И я даже не собираюсь спрашивать тебя о моих ногах. Но ты даже представить себе не можешь, сколько хороших людей осталось бы в живых, если бы в бою у меня в руках был бы этот молот.

— Я не собираюсь возобновлять старый спор, но ты же знаешь, что я ничего не могу поделать с твоим параличом. В тот день, когда мы с тобой поссорились в последний раз, и ты уехал, мне приснился сон. Сам Оберон сказал мне, что мы должны использовать магическое оружие только на краю пропасти…

— Черт побери всех твоих Оберонов вместе с их проклятыми пропастями! На улицах беспорядки. Чикаго в огне! И Л-А. Они вывели на хайвэй танки и стреляют по грузовикам, потому что водители грузовиков нападают на блокпосты. Ты что, еще не врубился? Америки больше нет! Мы стали гребаной банановой педерастией Третьего Мира. Еще немного, и начнется гражданская война.

Лемюэль побледнел и громко зашептал самому себе: — Все шире — круг за кругом — ходит сокол, не слыша, как его сокольник кличет; все рушится, основа расшаталась, мир захлестнули волны беззаконья; кровавый ширится прилив…[47].

— Это заклинание?

— Хотел бы я. Йейтс. У него было второе зрение.

— Ты можешь натравить Морфея на парней, которые стреляют по нам? Я не знаю их имен.

— Легко. Я могу сделать это, если выну магнит из телефонной трубки. Но не буду. Предполагается, что мы должны поддерживать барьер между мирами, а не ослаблять его.

— Послушай, пап, а тебе не кажется, что твои приказы устарели?

— Что?

— Твой штаб поставил тебя охранять Эвернесс, верно? Король Артур или кто-то еще из них. А ты когда-нибудь охранял хоть что-нибудь в настоящей жизни? Нет? Ну, а я все время. Когда проволока перерезана, связи нет и враг уже в лагере, ты не можешь просто стоять у проклятых ворот. Ты берешь свою пушку и начинаешь палить по плохим ребятам.

— Но там снаружи люди, обманутые Врагом.

— Послушай, ты думаешь, что солдаты, с которыми я сражался в Юго-Восточной Азии и в Южной Америке, не были обмануты врагом? Еще не брившиеся пареньки или дикари из деревни в центре джунглей, набранные после того, как их единственную корову коллективизировали Красные? Им промыли мозги и дали автомат в руки. Ты думаешь, что никто не обманул молодых япошек, которые приковали себя к кабинам самолетов и пикировали на наши корабли во славу императора? А арабские дети, на которых муллы надели пояса с динамитом и послали взрывать старых евреев во имя аллаха? Черт тебя побери, но я точно знаю, что их обманули. И я пытаюсь быть помягче с этими парнями снаружи, гораздо мягче, чем они того заслуживают. Запомни одно правило: если кто-то стреляет по тебе, стреляй в ответ!

Лемюэль вздрогнул, когда услышал снаружи громкий треск. Его сердце стучало как сумасшедшее. Но он посмотрел на твердое спокойное лицо сына, и его сердце внезапно успокоилось и наполнилось неожиданной гордостью. Здесь, на поле боя, вот настоящее место Питера.

— Прости, Сын. Извини, много за что. Кто сторожит дом?

— Да. И ты меня прости, папа, много за что. Дом захватили люди Азраила де Грея.

— Если он получит и Серебряный Ключ, мир обречен. Как далеко мы от дома?

— Техас. У тебя есть какая-нибудь магия, которая может по-настоящему быстро перенести нас из Техаса в Мэн?

— Нет. Но у тебя есть. Ударь молотом по земле и трижды произнеси имена: Тангриснир и Тангниостр.[48].

— А это что за хрень?

Еще несколько выстрелов из винтовки. Питер бросил молот и он вернулся, запачканный кровью.

Все это время Лемюэль говорил:

— …Похожи на сон-лошадок, но из мира Ванир. Они служат тому, кто держит Мьёлльнир.

— Великолепно. Усыпи тех парней снаружи, пока не прибыло подкрепление. Если бы в этой стране еще была свободная пресса, они бы вообще по нам не стреляли. Они же не копы. Скоро они решат, что на больных им наплевать и пустят газ.

— А что случилось с прессой? — спросил Лемюэль.

— Чрезвычайное положение, — ответил Питер. — Законы не действуют. Я думаю, что твои гоблины загипнотизировали Конгресс, или заменили их на какую-нибудь хрень, выглядящую точно также.

— Сэлки убивают людей, снимают с них кожу и переодеваются в них, — с ужасом сказал Лемюэль. — Если ты прав, все конгрессмены мертвы.

— За это время поумирала куча парней в правительстве, в прессе, и вообще везде, где кто-нибудь начинал задавать вопросы. Держу пари, что все офицеры снаружи тюлени, и я не имею в виду спецназ.[49] Если ты не хочешь, чтобы я их всех приложил молотом, давай, вытаскивай нас из этого ада.

Лемюэль пополз по полу, потянул за телефонный кабель и уронил телефон на пол.

— Кровь Северной Звезды! К тебе я взываю, пускай все те, кто внизу, увидят твой немигающий взгляд; отдаю их в твою власть, ты в моей руке…

Тем временем Питер ударил по полу и назвал имена.

Он никак не ожидал, что крыша коридора обрушится.

Из обломков появились два козла и с трудом протиснулись в палату через остатки дверной рамы. Их глаза были сделаны из пламени, они жевали искры разрядов молний, и половицы разлетались при их шагах. Упряжь из костей и сплетенных волос скрещивалась на широких плечах.

— Черт! — крикнул Питер, когда один из козлов сунул рога под кровать и одним движением бросил ее через всю комнату. Лемюэль, только что вставший на ноги, едва успел пригнуться, и опускающаяся кровать чудом миновала его.

Второй козел уперся головой в бетонные блоки стены и, выбивая кирпичи ударами рогов, похоже пытался повалить ее.

Питер поднял молот.

— Мьёлльнир, размажь их по полу! — В то же мгновение оба козла упали на колени и склонили свои жестокие головы.

Снаружи было тихо, только время от времени доносился чей-то храп.

— Они никому не дадут сесть им на спину, — сказал Лемюэль. — Зато могут тащить повозку. Но где ты найдешь…

— Используем мое инвалидное кресло. Ты сядешь мне на колени.

Лемюэль помог Питеру сесть в кресло. Козлы выдохнули искры и опустили рога, когда увидели, что кто-то коснулся Питера, но Питер успокоил их, угрожающе махнув молотом.

— Ты сможешь справиться с ними? — тихо спросил Лемюэль.

— Как и с любыми зелеными новобранцами. Эй, Тангниостр! Иди сюда, или я размажу твои проклятые мозги о стену! Хороший мальчик. Тебе понравится, если тебя почесать за ушком? — Питер пробежал пальцами по волосам демонического создания, которое счастливо фыркнуло, искры полетели на сломанный пол. — Теперь дай мне застегнуть здесь и здесь, а этот крючок к коляске, как мне кажется… Пап! Ты знаешь, как водить повозку?

— Да. Вот главный повод. Нет, другой. Не пользуйся руками, иначе остаешься без них. Смотри. Я встану сзади на коляску, и буду держаться за спинку и за тебя. Правь одной рукой, чтобы освободить вторую для молота.

— Не думаю, что это сработает.

Лемюэль встал на маленькую железную перекладину в основании коляски и привязал себя поясом к спинке. Потом положил слабую руку на широкое плечо сына.

— Давай молиться, чтобы это сработало, сынок. И запомни, хотя я очень рад оказаться вновь среди живых, это плохое предзнаменование. Очень плохое. Оно означает, что Ахерон поднимается. У нас осталось меньше дня. Как только башни Города Кошмаров поднимутся в воздух Земли, Люцифер взлетит на небо, Солнце падет, и в живых останутся только те, кто станут домашними игрушками Императора Тьмы.

— Н-ну! Пошли, ребятки! Эй, Тангриснир! Ты что, хочешь, чтобы я погладил молотом твою задницу?

Козлы побежали быстрее, проломили рогами стену и взвились в воздух. Питер почувствовал, что коляска начала падать и быстро сунул Мьёлльнир под сидение. Та же самая сила, которая удерживала молот в воздухе и разрешала ему изменять направление полета, сейчас не давала упасть коляске.

Пятиэтажное здание больницы убежало вниз. Лемюэль, с зеленым лицом, смотрел на кирпичи и камни, медленно валившиеся в переулок под ними.

Они летели на уровне здания в маленьком широком пригороде, которого он никогда раньше не видел. Вдалеке виднелась пустыня. Улицы, окружавшие больницу, были запружены спящими солдатами и бронетехникой, несколько снайперов лежали в лужах крови на крышах домов.

Потом сгустился туман, и он потерял землю из вида — они поднялись над облаками.

— Куда? — спросил Питер, перекрикивая ветер.

— Эвернесс! Все силы света и тьмы должны собраться там. И тот, у кого Ключ, должен придти туда и использовать его; может быть нам удастся использовать это, чтобы спасти Венди. И… спасибо, что спас меня, Сын.

— Легче легкого, Папа. Поехали. — Тем не менее, Питер засветился от удовольствия.

И крикнул козлам:

— Быстрее, ребята! Эй вы, слабаки! Хромая мышь ползет быстрее, чем вы. Вперед! Хей, хей! Н-ну! Покажите мне что-нибудь, чем даже ваша мать могла бы гордиться!

Оба демонических создания заревели от гнева, выдохнули огонь и дым, опустили косматые головы и помчались по верхушкам облаков. Ветер выл все громче и громче.

И внезапно замолчал, когда они перевалили через скорость звука.

13. При Дворе Короля Эльфов.

I.

Когда-то в полнощной роще построили павильон, легкий и серебристый, как водопад; по обе стороны от павильона поставили решетки с белыми и сумрачными розами, их лепестки излучали волшебный аромат. За прекрасным павильоном рядами стояли молчаливые деревья, древние как мир; мрачно запахнувшись в зеленую тень, они неодобрительно глядели на маленький ясный бассейн, устроенный перед павильоном. Зато в его мраморном круге с удовольствием плескалась круглая луна.

Внутри павильона на кушетке раскинулась прекрасная темноволосая женщина, одетая в туго обтягивающее платье с буфами на плечах, сделанное из легчайшего шелка, в котором смешались зелень изумруда и лесной чащи. Маленькие серебряные цепочки украшали шею и бедра; на пальце сверкал огненный опал, похожий на кровавое пятнышко.

Рядом с ее белыми пальцами, небрежно опущенными на травяной пол павильона, горел миниатюрный светильник, похожий на звезду. На лице девушки не было ни одного недостатка: точеные черты лица, маленький подбородок, высокие щеки, а ее вздернутый носик напоминал лепесток цветка.

Она был настолько юной и прекрасной, что, взглянув на ее белые руки, хрупкие плечи, высокую грудь, узкую талию и прекрасные ноги, любой бы решил, что девушке не больше семнадцати лет. Но когда она поднимала веки с длинными ресницами и глядела на кого-нибудь задумчивым взглядом прекрасных серых глаз, то этот несчастный немедленно понимал, что ей больше тысячи зим. А если он еще замечал и слабую тень улыбки на ее совершенных красно-розовых губах, то начинал мучиться вопросами, и мучения быстро перерастали в страх, если, конечно, человек не был бесстрашным героем. Смертным, живущим в тени смерти, лучше не видеть улыбок бессмертных.

Было ясно, что она мечтает о любви, потому что она томно и страстно улыбнулась, одна рука медленно прошлась по надушенному платью, а губы раскрылись в ожидании поцелуя.

Но тут из леса раздался голос, улыбка заострилась, из глаз исчезла страсть, и ее место занял холод.

— Мы встречаемся при свете луны, гордая Титания!

Она прыгнула на ноги, легкая, как цветок, и гибкая, как распрямившаяся шпага, протянула руку вперед к полоске лунного света, падавшего в павильон через увитую цветами решетку, отломала кусок лунного луча и сделала из него скипетр. Из-за ее спины взлетели в воздух лепестки бледных роз, похожие на белые бабочки, и приземлились на волосах, образовав изысканную корону.

Высокие деревья поклонились и, шелестя корнями, отступили в сторону. В новорожденном коридоре стоял король, увенчанный короной из крыльев черных лебедей, два полночно черных крыла поднимались с каждой стороны от его развевающихся волос, цвета штормовых облаков. На Титанию глядело юное и безбородое, но бледное, как отполированный рог лицо. Из-под прямых строчек бровей глядели необыкновенные глаза: левый казался бездонным бассейном древней мудрости, а правый — если это вообще был глаз — видел то, что не видел никто другой, и скрывал в себе путь, ведший в другой мир.

У него был лоб философа и длинный прямой нос; глубокие складки обрамляли широкий рот с тонкими губами, придавая ему королевскую важность; и тем не менее в ямочках на щеках и в уголках рта таилась лисья хитрость, как если бы в его душе было место и для безудержного веселья и безумных проделок, хотя, обычно, он держал себя в руках.

Латный воротник из серебряных колец защищал его горло и плечи. С эполет свисала паутина черных нитей. Нагрудные латы, килт и поножи украшали полосы серебра и черного янтаря, отполированного как зеркало и черного как ночь, и поэтому, пока он стоял среди укрытых лунной тенью деревьев, невозможно было определить его рост: возможно, он был ростом с человека и стоял близко от павильона, но возможно он был ростом с гиганта и стоял вдали, а возможно и то, и другое сразу.

За ним теснился хвост из придворных и паладинов, которые, в отличие от него, были отчетливо видны.

— Как, это ты, ревнивец Оберон? Летите, эльфы, прочь! Я отреклась от общества и ложа Оберона.[50] — Ее холодный гордый голос ясно прозвучал в ночной тиши. Титания повернулась. Что-то зашуршало в траве, и воздух наполнился звоном серебряных колокольчиков, как бы возвещавших о ее пробуждении.

Оберон царственным жестом поднял руку:

— Постой, негодная! Не я ль супруг твой?

Она взглянула на него через плечо, ее лицо стало величественным и еще более красивым. — Так, я — твоя супруга! Но я знаю, что дочь мою похитил ты из дома, и по секретным тропам переправил в таинственную крепость в граде Моммур, где домыслы пустые и игрушки ей не дают свободу обрести.

— Лишь ради безопасности принцессы, о Королева с лживым языком. Но ныне Невердейл стал страшным местом, там монстры и кровавые драконы, что Люцифер послал из чрева вод. На мирные луга они несут проклятые изделия Вулкана. Надменные владыки темноты шагают по заброшенным руинам, их гордые хоругви ввысь взвились. Лишь пепел и уголья остаются там, где прошли те черные колонны. Они на все готовы, лишь бы только найти незаконнорожденную деву и отобрать у нее предмет, который ей удалось спасти от хищных рук. Но ныне дева и предмет опасный надежно скрыты за вратами Града, и там она не плачет, но играет обычными волшебными вещами и позабыла о земных предметах, забыла свое имя и… тебя.

— О злой паук! Ты в собственном сплетеньи запутался и вырваться не можешь! Надеешься, что дева победит, а сладкий плод достанется тебе? Но разве можно что-нибудь достичь, с толпой жеманных трусов и глупцов, что составляют твой заплесневелый двор? О, что за пытка втуне сотрясать вселенную чудовищным копьем, вдыхать победы сладкий аромат, но никогда не пробовать плоды!

Оберон поднял вверх скипетр, который держал в руке; оказалось, что это рог единорога.

— Увидишь ты, что Ключ от Эвернесса, судьба сама мне в руку принесет.

— Не хвастайся, о жалкий Оберон, еще не у тебя предмет священный. Лишь если дева собственной рукой тот Ключ преподнесет тебе в подарок, получишь ты во власть страну людей, как эльфов ты когда-то получил. Но если украдешь, то жди беды, получишь пьяной блудницы плоды.

Оберон улыбнулся, слегка иронизируя над самим собой, и на мгновение в его единственном глазу вспыхнул свет.

— Она уже дала мне добровольно, его вручила собственной рукой, сегодня, накануне, день назад, и дюжину закатов перед этим; то в шутку, то в ответ на мой вопрос, то за победу в шахматной забаве, а то за то, что громко засвистел я над прудом, где квакали лягушки и в воздух прыгнул выше, чем она. Или еще, увидев как крапивник, устроил средь моих волос гнездо, а я стоял недвижно и спокойно от лунного восхода до заката. Я мог бы полюбить ее как дочь, когда бы не ее происхожденье: яйцо любви бесчестной и преступной.

Он заткнул рог единорога за пояс и скрестил руки на груди. Ветер играл его поддернутым дымкой плащом, который вился над ним, как туман. Потом опять заговорил.

— О эльфы-рыцари и царедворцы, блестящий свет великого двора! Покиньте нас, мы будем говорить о мрачных тайнах, знание которых доступно только мужу и жене.

Но Титания возразила:

— Нет, Нуаду[51] и ты, Тальесин,[52] останьтесь, вместе с Хермодом[53] отважным, тем, кто познал молчанье адских бездн; и вы, О'Донохью[54] с Диансехтом[55] не улетайте прочь, я вас прошу. Там Лин,[56] не утруждай своих сапог, здесь сможешь ты найти сюжет для песни! И Гвидион,[57] прославленный мудрец! Останься, и еще мудрее станешь. И милый Пэк,[58] любимец лорда эльфов, коль сможешь ты крылатые сандалии заставить смирно на земле стоять и встанешь здесь, опершись на кадуцей,[59] тогда услышишь, как великий Оберон свои ошибки страшные признает и поползет к виновной королеве просить у нее прощения и мира.

— Как? Что? Не медли, двор! Летите эльфы прочь, я вам сказал! — воскликнул Оберон.

— Я вместе с ними улечу, о повелитель земли эльфийской, лживый и пустой. Что сапоги, стучащие победно, коль нет оваций и венков лавровых? — сказала Титания, и тут же поднялся легкий ночной бриз, который приподнял ее в воздух, как семечко чертополоха.

Оберон поднял руку: ветер немедленно прекратился.

— Я признаю твою победу, леди, коль ты не станешь больше отрывать, стопы свои от сладостной травы. Скажи, что сделал Оберон не так? Иль может чье-то дерзостное слово нахмурило прекрасные уста? Иль может быть ударил кто тебя? Скажи, и наглеца постигнет кара, я собственной рукою закую его в несокрушимое железо!

Титания слегка опустилась, но все-таки ее сандалии еще не касались кончиков травы.

— Нет, не удар обидел, но жестокость, с которой ты, прославленный Король, решил все человечество загнать в пределы рая, не узнав их воли.

— Неужто ты действительно считаешь, что это хуже чем твоя измена? Кто сделал рогоносцем короля? Кто предавал и изменял владыке? И кто послал любовника убить священное животное, что раньше предохраняло наше королевство, когда-то сильную блестящую державу, которая ослабла и увяла, и сделалась посмешищем людским? Когда-то вся империя Земли, живущая под ясным светом солнца, дрожала в ужасе, когда я хмурил бровь. А ныне о нас знают лишь поэты, но и они слагают только сказки, в которых превращают моих лордов и джентльменов эльфского двора в крылатых лилипутов с палец ростом. О горе, бесконечная тоска!

Он поднял бровь и его помрачневший голос стал еще глубже.

— А где мой самый лучший рыцарь, с чьей мудростью и доблестью военной, не мог сравниться ни один живущий, чье имя заставляло трепетать сердца под небом тысячи земель? Забыт и заточен в кошмарной яме, у Люцифера мерзкого в плену. И чья, скажи мне, белая рука, его столкнула в черное несчастье? Когда бы верил я, что женское коварство равно мужскому или превосходит, то мог бы не напрасно утверждать, что все это сплели твои десницы.

— Вы, сир, забыли, что я старше вас, и как-то раз король на Неми умер, пытаясь завладеть моей рукой.[60].

— Мадам? Хотите вниз сведу созвездья? — и он высоко поднял руку.

Она засмеялась серебряным смехом.

— Не разрушайте же небесный свод лишь для того, чтоб показать уменье гасить звезду и снова создавать. Еще когда мы не были женаты, ты был уже небесным королем, я же землей владела под тем небом. И, помню я, ты часто посылал мне разные небесные подарки, стремясь добиться склонности моей. Но помню лучше я недавние событья, и королевский гнев в душе моей бурлит: не примирюсь, пока мое величье растоптано тяжелою пятой. Вперед! Весь цвет собравшийся двора ждет только слов с мольбою о прощенье. Ты просишь, чтоб к тебе вернулась я?

— Вернулась? — Оберон пожевал губу и его единственный глаз, серый и загадочный, с вызовом посмотрел на королеву. — Согласен с тем я, чтобы обладатель заветного Ключа от Эвернесса его мне в руку должен передать, без всякого давленья, добровольно. Я соглашусь и с тем, что дочь твою мне надо снова в разум привести, иначе дар сей будет бесполезен. То, что дано играя, несерьезно, считай как будто вовсе не дано.

— Она наполовину нашей крови, и только хитроумные уловки послушного властителю закона, который смертными играет, как захочет, чтобы достичь жестокого веселья, не дали мне ее короновать.

— Здесь есть о чем с тобой поспорить, о дерзостная эльфов королева. Титания, ты сбросила те узы, которые бессмертные сковали, чтобы людскую глупость удержать, и ныне можешь наслаждаться видом: Век Золотой закончился, забыт, и утонул в тумане лет ушедших. И что сейчас? Ужели ты считаешь, что смертные Землей достойны править? Да, править и, одновременно, развращать? Когда правитель глуп, то даже дурни откажутся поддерживать его. Так я считаю. Ну же, королева, прольешь ли ясный свет своих речей на эту трудную и тяжкую задачу?

— Чего ты хочешь, повелитель грез?

— Немного. Скоро я восстановлю у дочери твоей рассудок полный и покажу ей зрелище земли, какой та станет в будущем далеком, когда придет правление мое. Но с дочерью твоею говорить хочу один я, без тебя и слуг, чтоб слышала она лишь только слово, рожденное во мне, а не в тебе. Но если вдруг откажется она, не причиню я ей вреда иль горя, не буду подавать судебных исков иль налагать заклятье подчиненья, но выберу в границах королевства прекрасное местечко для нее. Пусть там она, свободная как ветер, живет или уходит, все равно. Но если я согласье получу, то стану вновь владыкою вселенной, отцом богов небесных и людей, каким и был в то сладостное время, когда ты замуж вышла за меня. И позабудь ту жалкую уловку, что лишь женою короля Земли пристойно быть Титании прекрасной, и что она не хочет разделять судьбу земного ссыльного монарха; клянись, что вновь со мной разделишь ложе и бросишь в грязь презренное кольцо, полученное в дар от Пендрагона. Неужто ты на самом деле веришь презренным смертным, глупым и смешным, которым хочешь даровать свободу? И собственное мнение твое считаешь равным мнению девчонки?

— Пускай слова ее определят: стоять ли прямо и свободно людям, иль на коленях ползать пред тобой. Я принимаю все твои условья, но при одном условии моем: ты должен рассказать ей только правду, ни слова лжи, и ровно через час. И коль отказ услышишь — проиграл, второй попытки рок не даровал.

Оберон улыбнулся.

— Да, хорошо, но ровно через месяц.

— Сегодня. Править грудой мертвой пепла, лежащей в черной тени Ахерона, тебе не подобает, господин.

— Да, дело сделано, мы сделку заключили. Спрошу сегодня, но спрошу один.

— Вот мой придворный, полевой мышонок, который спас упрямого бойца, чье имя хорошо тебе известно. Уже ужасной Смерти злые зубы готовились пожрать малютки тело, когда его сюда послали мирно спать. Он нес принцессы имя и теперь лишь он один вернуть его достоин. О Мышь, вставай! Тебя я нарекаю Синицей, легкокрылым певуном. Легчайшее касанье моего жезла волшебного исполнит желание заветное твое: накинь же плащ крылатый, стань же птицей. Нет больше мыши, родилась Синица, лети и пой, мою найди ты дочь, и пробуди ее воспоминанья! Но слово я дала и потому, ты с ней не говори, пока Король не престанет жаловаться ей и дочь моя, покинув царство это, не убежит из клетки золотой. О Оберон, возьми его с собой.

— Что ж, дело сделано, мадам; я ухожу, но новой встречи час наступит скоро. Ты же не забудь надеть наряд невесты, а я поставлю брачную кровать.

— И это все мечты? Какая малость в сравнении с геройскими делами, которыми прославлен Пендрагон!

II.

Оберон совсем не обрадовался, услышав имя Антона Пендрагона.

— Он никогда не будет королем, ведь кровь неблагородная бежит по венам и по жилам у него.

— Неблагородная, вот это слово! У Мордреда и Гвенвивах[61] был сын, Мелехан, который мужем стал для Лизанор и от нее родил Лохольта, отца Амхара, а от него родился Борр, которому наследовал сам Воден, прозванный Ужасным, а от него все Севера Мужи, которые весь мир завоевали, повсюду утвердив свое наследство; так что по линии одной Антон из крови Утера, другая идет от цезаря Констанция, чей дом Латинский род ведет от странника Энея Приамида, чей многогорестный отец владел в былые годы Троей крепкостенной. И вспомни, что вся Азия с Европой под власть попала скипетра его: орел из Рима распростер над миром широкие могучие крыла. Двойной ли крест Британского владыки, который держат мой единорог и дикий лев, могучий и коварный; иль лилии Французских королей, жестокие Германцы или род старый королей Испании, иль Габсбурги Австрийские и даже Лабарум[62] Византийский, все ему обязаны своим происхожденьем. Да есть ли на земле хотя бы дюйм, где не ступала воина нога, пришедшего из Трои, Рима, Камелота? Вот кровь Антона, а он сам — вернувшийся Артур, владыка Рима!

— Что твой Артур, — ответил Оберон, с сухой и иронической усмешкой, — простой король, династия на нем закончилась, едва успев начаться. Жена его неплодная сумела лишь честь его изменой замарать, а чем владел он? Разве что Уэллсом и частью Нортумбирианской земли. Да, верно, из забытых манускриптов ты вытащила нитку золотую, которая связала безымянных или давно корону потерявших монархов, и решила, что обыкновенный человек привязан на конце ее далеком и дескать он из рода Приамидов. Так значит, он у нас Владыка Трои и всей Землей достоин управлять?

— Да, достоин! Как по рожденью, так и по делам: хотя весь мир давным-давно забыл, кто старший в самой старшей из династий, но не забыла эльфов королева; и славу эту вовсе не пятнают все эти Гордоны и Рейды, и люди сероглазые другие (которых кровь он тоже приобрел), чьи дивные далекие походы проглочены Туманом Эвернесса, но сохранились в памяти моей. Вот имена достойные похвал: Кейн, Киннисон и Картер, их щиты блестящие достойно украшают серебряные стены Сессремнира, что мне жилищем служит много лет. И их дела не будут позабыты, хотя Земля не увидала их. Но все эти герои дней последних с Антоном родичи, течет в них та же кровь, а он — из них из всех великий самый из величайшего на свете дома, и я ему навеки благодарна за все, что совершил он в Ингваноке:[63] наградой стала ненависть твоя.

— А толку что? — презрительно сказал владыка эльфов. — Великие дела иль может нет его рука поганая свершила, но я клянусь, что никогда не будет, она держать державу королей. В земле людей осталось мало места, где короли увенчаны короной. Ну разве что Арабские владыки, под чьей рукой страдает их народ, или печальной Африки просторы. В других местах все эти короли покорно гнутся пред народа волей.

— И все равно, в мечтах или во сне, когда на ум «Король» приходит слово, то первым делом губы произносят Артур, а не Приам иль Барбаросса. Скажи же сам, из спящих королей, кто на земле всех более известен? Бриан Бороиме,[64] сыны Хеймдалля,[65] иль твой забытый миром император, или Властитель с пламенным мечом, который я сама ему вручила на озере-воротах Авалона? И он мое желание исполнил: воздвигнул Крест Христовый на высотах, где раньше жило лишь Фирболгов племя,[66] и выгнал он языческую погань из городов британских и сердец. Ах, как кричали и бежали пикси, когда на церкви колокол звонил!

— А вместе с ними ты. Себя ты ранить не побоялась, лишь бы мне отмстить. О неужели ненависть ко мне так далеко тебе проникла в сердце?

— Мне не нужны хвалы со всей вселенной и не стремлюсь я овладеть землей, которую не освещает свет луны: лишь бы хвалил любимый мой мужчина, он настоящий повелитель сердца и истинный мой лорд.

— Но он не лорд, и не владеть короной наследнице Антона Пендрагона.

Титания засмеялась серебряным смехом.

— Тебе она досталась от меня, а он… ее он презирает. И гордая Америка не терпит тот жезл, к которому всегда стремились Европы спящие сыны: когда они о справедливости мечтали, то снился им бродячий скоттов бард иль Робин Гуд, защитник угнетенных. Ну а в Америке доподлинно известно, что Справедливость улетела в глушь, оставив города, где тирания жестко правит, и теперь живет в сердцах простых людей; ее ты не найдешь в роскошных залах и дворцах богатых.

— Тогда он знает точно свое место, и пусть не тянет грубые ручищи, воняющие запахом болота к прекрасной вечной Королеве Эльфов. Тот день, когда Рог Эвернесса вернется в руки ждущие мои, последним станет днем для Пендрагона. Мой гнев настигнет смертного простого, что сделал шлюхою мою жену.

— Тьфу на тебя, двуустый лицемер, который успевает изменить по меньшей мере дважды своей клятве, пока вздыхает смертный человек! Так призови же Ио[67] и Европу,[68] Лето[69] и Майю,[70] Метис[71] с Мнемозиной,[72] Каллисто,[73] Эрду[74] да и Гуннлед[75] тож, и уж конечно всех молочниц полногрудых, что побывали у тебя в постели, застигнутые ночью посреди зеленого запутанного леса, и поклянись им всем в любви и постоянстве! Как часто приходилось Гименею, который смотрит за обетом брачным, с позором отворачивать глаза! Я бросила тебя, отец бастардов; и мой герой бросает тебе вызов, уверенный, что дочь не подведет. Отхлынул твой прилив и время вышло, и как непостоянная луна скрывает от серебряной ночи свое лицо прекрасное в тумане, вот так и я укроюсь от тебя, и повернусь лицом к тому, кто истинный мой Лорд и повелитель. Прочь, убирайся, слишком много чести, тебе со мною находиться вместе.

Оберон сузил один глаз, в котором загорелся огонь, но потом слегка улыбнулся и сказал свистящим шепотком:

— Да, я лишен законного владенья и заслужил насмешки и презренье, но очень скоро миром завладею, и отомщу коварному злодею. Тогда узнает смертный тот ничтожный, что и во сне души лишиться можно. Пока скитался я без веры и без дела, то сердце королевы охладело; когда же вновь верну державе силу, опять моя ты будешь до могилы.

Услышав эти страшные слова, Титания высоко подняла серебряный луч, служивший ей скипетром, и громко крикнула.

— Лукавый обольститель, как плохо же ты знаешь женский род! Тебе ничто на свете не поможет, то, что в груди моей, завоевать. Владей короной, иль мечом достойным, иль скипетром небесных королей — напрасно все! За мною, эльфы, улетаем прочь, не то браниться будем мы всю ночь.

Ветер легко поднял ее в воздух, она закружилась в танце, как осенний лист, капельки росы взвились вслед за ней в воздух и закружились вокруг, свет луны помчался за ней, вырисовывая широкие безумные круги, и, когда она исчезла, показалась, что какая-то часть очарования ночи исчезла вместе с ней.

Робин Добрый Малый подобрал свой жезл, вокруг которого свернулись две змеи, и сказал:

— Милорд, не слишком много смысла вам морщить лоб от жизненных забот. Все смертные большие дураки. На золотой или кусок земли всегда свободу рады обменять, а иногда довольно и полушки. Насколько же быстрей они уступят честь, мужество и собственную гордость, чтобы едой побаловать себя из яблок золотых и из нектара?

— Эльфийский двор мой, хватит мрачных мыслей, — сказал Оберон, высоко поднимая свой скипетр. — Давайте петь, плясать и пить вино! Коль Клаваргент окажется у нас, откроются пред нами кущи рая, забудем мы и горе и страданья, и снова жизнь веселую начнем; толпе людишек щедро разбросаем поддельные алмазы мира снов, империю мы нашу восстановим и древнее величие мое. Пусть море снов бурлит в кипящей мгле: мы править будем на дневной земле.

III.

Принцесса сидела под липой на скамье из слоновой кости, одетая в роскошное золотое с зеленым платье, которое длинными мягкими складками падало на спутанную траву и незабудки в огороженном королевском саду. Недалеко струи фонтана били в серебряный бассейн, а дорожка, огороженная изгородью из красных роз, пересекалась с тропинкой, вдоль которой росли белые лилии. По всему саду стояли маленькие смешные статуи: древние гномики на пьедесталах из белого мрамора, и принцесса звонко смеялась, если они мигали, как живые, когда на них садилась пчела или маленький крапивник.

В саду вообще было так много вещей, над которыми можно было посмеяться, и еще маленькие развлечения, каждые сумерки и каждую ночь. (Ей почему-то не приходило в голову удивляться тому, что в этой замечательной стране никогда не бывает полдня, и солнце никогда не светит в полную силу.) Появлялись придворные, одетые соколами или гончими, и начиналась веселая охота; каждую ночь танцевали на склонах холмов или в глубоком лесу, рядом с фонтанами или ручьями; а однажды пошли на берег моря и там весело отпраздновали какой-то праздник, и на волнах танцевали русалки.

Время от времени она играла в шахматы с Королем, и подружилась с Белым Рыцарем, маленьким гомункулусом, одетым в смешную броню. На голове он носил шлем в форме головы лошади.

Но самым большим развлечением оставался Том. Когда-то в полночь он выплыл из волшебного источника, лившегося в потайном гроте. Тогда он был совсем маленьким, но потом вырос и стал ростом с человека: высокий парень с прекрасными белыми волосами, квадратной челюстью и свежим красивым лицом. А теперь он вовсю ухаживал за ней и то потешал весь ее двор смешными проделками, то становился смертельно серьезным и изысканно грациозным.

Она раз за разом прогоняла его и смеялась над ним, но каждый раз спрашивая себя, не должна ли она выйти за него замуж. Иногда она даже почти соглашалась, но ей мешало какое-то тайное воспоминание какое-то смутное сомнение, и она опять и опять спрашивала Короля, почему ее мама не приходит к ней сюда, в Моммур.

Король всегда отвечал одно и то же, и отсылал ее прочь, но взамен давал рог единорога — ключ к тайному саду, скрытому в стенах дворца. Там всегда царило спокойствие, и там ее ждала музыка, лившаяся из неожиданно появлявшихся в воздухе и опять таявших струн. Ночью сад освещали плавающие огоньки, а в сумерки серебряная радуга, появлявшаяся из сияющей серебром крыши дворца. В саду была особая тропинка, по которой Король отправлялся в любую часть своего королевства, обычно в сопровождении Хеймдалля, спокойного внимательного духа, с белыми волосами и бородой, и такими блестящими глазами, что никто не мог глядеть прямо в них и не мигать.

В центре этого тайного сада лежало самое главное сокровище — фонтан с неиссякаемым источником знания.

На дне бассейна находилось зеркало, с которым принцесса часто играла: оно показывало, как она будет выглядеть, если наденет другое платье или шляпку. Сейчас она отпустила свое воображение и спросила у зеркала, как бы она выглядела, если бы была чернокожей девушкой из Нубии или узкоглазой из Китая; или как она выглядела десять лет назад или через десять лет; и на что она была бы похожа, если бы была красногубым суккубом из Ада. Вот это отражение взволновало и испугало ее. Она поспешно спросила, что будет, если она станет небесным ангелом, и на нее взглянуло прекрасное спокойное лицо, увенчанное короной из живого света; во взгляде отражения была мудрость и такая откровенная жалость, что принцесса съежилась, уверенная, что сделала что-то плохое, и испугалась, первый раз с того времени…

С того времени как…?

Появился король, пришедший по своей тропинке, он ловко проскользнул мимо высоких цветущих вишен, над ним кружились розовые и темные облака самых тонких оттенков, вокруг головы резвились первые светлячки, хихикая и пересвистываясь. Единственный глаз короля сверкал как далекая звезда.

На этот раз Король оделся в сумрак и лунный свет, его плащ был сделан из темного тумана, а корона — из крыльев черных лебедей. На его руке сидела маленькая серая птичка и весело чирикала.

— Подарок для тебя, Принцесса. Печальный и тяжелый дар, но тебе он понравится.

Синичка взлетела с его руки и села рядом с ней. Она протянула руку и ласково погладила робкую птичку.

— Он же такой маленький! Как он может быть печальным и тяжелым?

— Эта маленькая птица принесла твою душу.

И она заплакала, а когда слезы высохли, Король пришел опять, отослал всех служанок и веселых обезьянок, и сказал, указывая на серебряный бассейн:

— Скажи мне, что ты хочешь увидеть?

Венди задумчиво поглядела вверх.

— Где Ворон?

— Гляди. — В зеркале появилась тюремная камера и Ворон, с бледными ввалившимися щеками и загнанным взглядом. В мрачном молчании какой-то отвратительный человек угрожал ему. Не говоря ни слова, Ворон сломал человеку пальцы.

— Мою долину, — сказал она.

— Гляди. — Плакучие Ивы валялись на земле, объятые пламенем. Рядом твари, похожие на обезьян, но с головами свиней, прыгали и веселились. Стремительный Ручей был выпачкан в грязи, а Зеленый Луг завален кровавыми ошметками. Скалящие зубы матросы-тюлениды стояли рядом с палачом, выдергивая перья из мертвых птиц. Вооруженные червеобразные твари с головами крокодилов скользили по земле, рыча и рыгая горящей серой.

На куче обломков, в которую превратилась ее башня, стоял Азраил де Грей, одетый в великолепный черно-синий наряд, и опустошенно глядел вокруг. Его голову украшала коническая шляпа, опоясанная созвездиями, за спиной развевался шарф из бледно-голубого шелка. Рядом с ним стояли два ангела, завернутые в дым и Адское пламя, жестокий ветер раздувал перья совершенных красивых созданий.

Один из них говорил:

— …Легионы на том склоне встретили множество врагов, и битва далеко не окончена. Мы должны вызвать подкрепления из Ахерона, волшебник.

Заговорил второй ангел, прекрасным и бессердечным голосом, каким не может говорить ни один человек.

— Мы сами вызовем наши силы, о волшебник. Мы запутались в сетях твоих заклинаний.

Азраил де Грей поднял руку.

— Нас подслушивают. Я чувствую давление эльфийского взгляда. Оберон! Ты никогда не получишь Серебряный Ключ! Я призываю в свидетели моего заклятья четыре величайших земных города: Иерусалим священный, Енох старейший, Агата скрытая и Рим, столица мира…

Король что-то тихо пробормотал, и бассейн стал черным.

— Теперь пусть зеркало покажет не то, что хочешь ты, но то, что хочу я. Это твой мир. Вот Эдоуба Кензаи из Эфиопии. Она умирает от голода. В руке она держит своего ребенка, который перестал кричать и она этому очень рада; она даже не понимает, что держит труп. Ребенок умер от истощения. Вот Дмитрий Вереченко. Он был узником лагеря в Сибири, потому что выжил на войне. Его ложно обвинили в трусости и предательстве. Его срок кончился много лет назад, но документы на освобождение потеряли. Он страдает из-за ошибки клерка. Вот Альфред Андерсон. Он умирает от рака. А это Линда Северн. На этой неделе она должна была выйти замуж. Посмотри, она примеряет белое подвенечное платье, смотрит на свое отражение в зеркале и счастливо смеется. А вот ее жених, банковский клерк, которого только что убили во время неудачливого ограбления. Вот поле в Камбодже, а на нем холм из черепов: последствия гражданской войны. А вот лица некоторых из вдов, которые и построили этот памятник. Это Зигмунд Идвертсен. Он заблудился в снегу и должен замерзнуть. А вот Элисон Гускардио. Она живет в сумасшедшем доме, куда ее поместила Беатриса, сестра Элисон. Сама Беатриса мучится от ночных кошмаров, рожденных ее ужасным беспричинным поступком. Этого человека зовут Амир Коэн. Он убил двенадцать человек в храме во время молитвы. Это одинокая Элизабет Рейнхолт, а это Генри Вандермеер, который мог бы стать ее спутником жизни, и они бы жили в полной гармонии и любви. Они не встретятся никогда. Вот здесь Рашид Вашингтон, умирающий от передозировки, его штаны вымазаны в его собственной грязи. А вот…

— Все это действительно печально, — сказала Венди. — И величественно. Почему ты показал мне все это?

Оберон повернулся к ней. Его единственный глаз, бездонный и загадочный, казалось, глядел не на нее, но сквозь нее, в бесконечное ночное небо.

— Я хочу показать тебе глубину и бесконечность человеческих страданий. Знай, что на каждого человека, которого я тебе показал, приходится миллион таких, которые страдают так же или еще больше, и если не от внезапных приступов ужасных болезней, то от долгих серых дней слепой нищеты.

— Держу пари, ты хочешь рог единорога. Я давала его тебе миллион раз, когда не знала, что это такое. Наверно эти разы не считаются. Тебе нравиться быть таким хитрым?

— Ты знаешь, цель моя — спасти тебя; вот тайная причина твоей счастливой ссылки у меня, в Дворце удовлетворения желаний. Давным-давно я счастливо владел Серебряным Ключом от Эвернесса, и я желаю вновь иметь его. Все горе мира можно излечить: и голод, и чуму, и эти войны. Я запрещу бандитам убивать и горечь одиночества разрушу.

— Если я дам тебе рог единорога, да?

Оберон поднял правую руку и указал на дальний конец сада, где стена всегда была в глубокой тени высоких сосен. Там загорелся свет, и сквозь сосны Венди увидела зарешеченные золотые ворота.

Через решетку лился свет солнца. Венди увидела зеленые холмы, голубые озера, огромные вольные деревья и заросшие цветами луга. Запах пробудил в ней забытые воспоминания, она вдохнула его полной грудью и улыбнулась.

Рядом с одним из ближайших прудов лежал величественный лев, ягнята и кролики резвились между его лап.

— Ого! — сказала она. — И как давно это было…?

— Во сне лишь только могут вспомнить люди тот век златой.

— Да это Земной Рай! Как красиво!

— Давай, дитя, поближе подойдем. — Через сумеречные лужайки огороженного сада Короля они подошли поближе к самым воротам. Венди схватилась руками за решетку, глубоко вздохнула и закрыла глаза. Потом открыла опять и с восторгом поглядела на широкую равнину, великолепные зеленые беседки и два высоких дерева, росших на вершине зеленого холма, стоявшего в центре сада.

Она хихикнула.

— Почему рай всегда так похож на землю?

— Лучше спроси: почему земля так сильно напоминает рай? Знай же, что Демиург создал полдневный мир по образу и подобию небесного; многие из диких мест, до которых еще не дотянулась рука человека, еще не забыли прекрасные небеса.

— Не можем ли мы войти внутрь? О, пожалуйста! Я ничего там не поломаю и не съем ни одного яблока. Ну пожалуйста!

Оберон прижал губы к ее уху и прошептал:

— Только Серебряный ключ может отомкнуть эти ворота. Один взмах Рогом Единорога, и этот сон вступит в бодрствующий мир. Богатство этого сада может вылечить все несчастья земли.

Венди склонила голову.

— Мне кажется, что это будет так приятно… — На лице появилось ее любимое выражение: одна бровь пошла высоко вверх, на надутых губках появилась презрительная гримаса.

Оберон поднял руку. В саду за воротами мгновенно, как во сне, ветки всех деревьев покрылись плодами, колосья налились зерном.

— Смотри, Земля может принести плодов без счета. И больше никогда не будет голода. Никакая война не начнется и ни один преступник не уйдет неотмщенным, пока я сижу на своем троне, Хлидскьялфе,[76] и вижу все человеческие секреты. Погляди на эту травку, которая растет на том лесистом холме; она называется панацея, и лежит все болезни, даже чуму и рак. А теперь взгляни на то дерево, вокруг которого обвился могучий и мудрый змей. Здесь растут яблоки Гесперид, которые восстанавливают юность.

Он опять повернулся к Венди и выпрямился.

— Пока мы с тобой говорим, люди умирают, один за другим. Мы можем помешать им умереть, но для этого рог единорога должен быть моим. Спрашивай обо всем, о чем хочешь. Я обнажу для тебя свое сердце.

— Почему Азраил хочет Ключ?

— Он очень злой человек, гордый и эгоистичный.

— А люди могут строить дома в раю? Мой папочка архитектор и, иногда, чиновники из мэрии не дают ему построить то, что он хочет.

— Человеческое искусство должно прославлять, а не унижать природу, и будет лучше, если каменщики вообще не будут работать. Мы разрешим построить только замечательные дома, потому что уродливые — настоящая боль; причудливые деревянные коттеджи, благородные каменные замки; но и они не должны вредить лесам или горам.

— А что с фабриками и заводами? Мы можем построить их в Раю? Папочка очень гордился заводом, который он построил в Калифорнии.

— Честная работа на благо людей приносит нам радость. Но разве из рабочих домов не изливается наружу коричневый яд и не валит дым? Мы не разрешим ради неистребимой любви людей к золоту вечно разрушать природу. Нет никакой нужды во всей этой сумятице, которая называется коммерцией, если все люди будут сыты, здоровы и защищены надежной рукой короля эльфов. Мои сундуки никогда не опустеют.

— А что в Раю будет с изобретателями? Мой папочка тоже изобретатель. Он придумал особый легкий сплав, который может выдерживать очень высокое напряжение, и его можно использовать в суперкомпьютерах и для сверхбыстрой передачи…

— Подчиняясь моей воле земля, ветер и волны дадут все необходимое, а эльфы сделают все то, на что природу можно уговорить: вещи для плавания, полета или передвижения, средства для того чтобы увеличивать или уменьшать приливы, или успокоить разбушевавшийся ураган. Для чего в раю строить огромные машины, чтобы вырвать у земли то, что она и так отдаст, добровольно и с радостью?

— Мой папочка еще и юрист…

Оберон тонко улыбнулся. — Человеческий разум не имеет никакого понятия о правосудии. На суде бессмертных нет и не может быть лжи и риторики.

— А что со Второй Поправкой?[77] У папочки большая коллекция винтовок и пистолетов. Он победил на нескольких соревнованиях.

— Для чего нужно оружие? У Офицеров Короля есть молнии, которые поразят преступника в любой точке земли.

— Великолепно. А если нам не понравится ваша администрация, мы сможем проголосовать против нее? Или мы обречены на добро? Папочка однажды пытался выставить свою кандидатуру в муниципалитет, но проиграл.

— Терпение научит тех, кто не понимает моих путей. Ребенок не может вырвать посох из рук отца.

— Ну хорошо, еще один вопрос. А ты можешь сделать такой рай, что люди, которых ты показал в бассейне, могут в него придти, вылечиться, отдохнуть, но люди вроде моего могут отца не приходить, если не захотят? Рай, из которого люди могут уйти, если он им не понравится?

Оберон отступил назад. Теперь свет, лившийся из зарешеченных ворот рая, больше не освещал его, и Венди не могла проникнуть взглядом в тень, окутавшую его лицо.

Наконец из темного силуэта послышался голос:

— Заклятие Титании заставляет меня говорить правду, и только правду. Слушай: прежде чем съесть хлеб его надо испечь. Это закон твоего мира. Так и в том мире: сон должен присниться, иначе им невозможно наслаждаться. В моем королевстве воплотится величие, а не слабость мира. Значит, кому-то придется пожертвовать собой ради бедных и беспомощных.

— Хм. Мне кажется, я поняла, о какой жертве ты говоришь. Это же жизнь моего папочки, верно? Ты собираешься уничтожить все, что составляет смысл его жизни. Наверно ты хочешь убить всех людей вроде него, а? Людей, которые хотят превратить в реальность свои собственные сны без твоей помощи! Держу пари, ты к нему ревнуешь!

Оберон стал вдвое больше своего обычного роста, и в его голосе прозвучали отзвуки грома.

— Что значит одна жизнь, если речь идет о миллионах!

— А свою, ты бы отдал ее?

— Конечно нет! Не глупи. Но люди считают, что пожертвовать собой ради слабых — благородно. Пендрагон должен пролить свою кровь, чтобы накормить землю, а земля накормит все человечество! Только современные глупые люди думают, что короли не должны платить древнюю цену, которая сделает землю цветущей и плодородной. Почему ты отшатнулась?

— Ого! Да ты говоришь о человеческих жертвоприношениях! Ты сумасшедший!

— Существует кое-что и похуже. Вспомни ужас на лицах в бассейне! Эти люди страдают по-настоящему. И тебе их совсем не жаль? Подумай сама: разве не стоит потратить одну жизнь, чтобы спасти миллион?

— Но ты же не собираешь потратить свою! Да ты еще один Кощей Бессмертный, только побольше! А теперь скажи мне, что это за парень, твой Пендрагон. И не говори мне, что я его не знаю!

— Ты его знаешь.

Внезапно небо над ними потемнело. Оберон удивленно посмотрел вверх. Созвездия сражались между собой. Как раз сейчас Орион выстрелил из лука в Скорпиона, и звезды превратились в потоки падающих огней.

Земля и небо содрогнулись, потом еще и еще, появились кометы, планетные сферы ударились друг о друга и затряслись.

Вулканы на горизонте выбросили в него столбы огня. Их мертвенно бледный свет высветил ряды и облака темных ангелов, летящих на крыльях урагана. За ними поднялись левиафаны и химеры, василиски размерами с титанов, медные сколопендры, медузы, трясущие волосами-гадюками; кракены, похожие на распухшие луны, вытянули во все стороны огненные щупальца.

В авангарде шел гигант со ста руками, на гребне его огромного шлема стояла беседка, напоминавшая цитадель из железа. На балконе цитадели Венди увидела маленькую фигурку и, по наитию, поняла, что это Азраил де Грей.

Оберон стукнул ногой и земля затряслась.

— О Мать Земля! Мой Моммур подними на сотни лиг над этою равниной; и пусть все три могучие стены, из олова, из меди, орихалка[78] поднимутся за ним и даже выше.

Внезапно вокруг них оказался чистейший эфир, а созвездия оказались на одном уровне с внешней стеной или даже ниже.

Оберон громко сказал:

— Эли! Отправь в бой Старость и пусть она годами обстреляет напавшую на нас врагов орду, пусть оболочкой дряхлой станут, в ком кровь бессмертных не бежит. Эльфийский двор, ко мне!

Воздух зашелестел и благородные рыцари, одетые в зеленую и серебряную броню, преклонили колени у ног их повелителя.

— Где Хеймдалль? Почему его все видящее око не увидало издали врага?

Один из воинов, одетый в крылатый шлем и крылатые сандалии, вокруг жезла которого обвились две змеи, ответил:

— Убийство, повелитель, и измена. Великий Хофуд, меч его, остался в ножнах. А тот, кто сделал это, скрыл свой облик, но я подозреваю, что это Том О'Лампкин. Ведь Том исчез, внезапно и бесследно.

— Где Видар[79] Молчаливый?

На этот раз заговорил однорукий человек, в руке которого был настолько острый клинок, что на него было больно смотреть:

— С юга пришел гигантский волк, чья нижняя челюсть скребет по земле, а верхняя — по небу. Видар не сказал ни слова, и отправился сражаться с чудовищем.

— Еще кто не явился на мой зов?

Огромный человек, одетый в шкуру льва и с дубиной из дуба, ответил:

— Лорд Фрейр[80] погиб. Его сжег великан Суртвитнир. Оружие, которым можно уничтожить великана, сейчас находится в руках отца Галена Уэйлока, обычного смертного, я не помню его имени. И еще Кухулин[81] прыгнул со стены и схватился с великаном Энцеладом.

Оберон повернулся к Венди.

— Отдай мне Серебряный Ключ, и я уничтожу твоих врагов, и моих, и погружу Ахерон на дно моря. В Келебрадоне, охраняемые молчаливыми ангелами, спят рыцари, ждущие последней битвы. Ты не хочешь разбудить их прямо сейчас?

— Нет, — ответила Венди. Она протянула руку и взяла рог единорога из руки Короля.

— Сумасшедшая девчонка! Неужели ты выбираешь войну и разрушения, а не мир и рай?

Венди улыбнулась и рассмеялась.

— Благодарю тебя, но мы победим в нашей собственной войне и сами построим Рай, а не получим его в подарок от тебя, Оберон!

— Очень хорошо, — мягко сказал король эльфов. — И тем не менее я разрешу тебе отдать мне Ключ, когда полчища Ахерона войдут в твою родную землю. Тогда не будет выбора иного, как только разбудить спящих. Робин! Проводи эту девушку к границам моей широкой империи: туда, куда она пожелает. И смотри, чтобы с ней ничего не случилось.

Темнокожий рыцарь с восточным луком спросил.

— А почему Ключ в ее руках? И где Гален Уэйлок?

Прошелестел пустой воздух и появился высокий зеленокожий рыцарь, одетый во все зеленое, на гребне его шлема горела роза, в руках он держал огромный топор.

— Гален Уэйлок у восточных ворот, Арджуна.[82] У него Лук Бельфана. С ним Ворон, сын Титана. У него Кольцо Нибелунгов.

— Что нового еще, сэр Бертилак?[83] — спросил Оберон.

— Гален Уэйлок умоляет о аудиенции, сир. Но не с вашим величеством, а вот с этой юной принцессой. Он говорит, что просит ее забыть грехи его друга и спасителя, Ворона сына Ворона, которому он сам все простил.

— Но почему не нападает враг на них? — спросил Оберон.

— Гром, молнии и вихри защищают их от неприятеля любого; ведь даже ангелы боятся молний, которые когда-то свергли их из рая в ад.

Земля затряслась. Огненные руки появились над внешней стеной, послышалась странная музыка.

— Мой двор не место для любовных встреч! Война над нами подняла главу. Освободите дикую охоту! Мы всем на свете ворогам покажем, что роза Моммура имеет и шипы. Леди? Вы здесь еще? Пэк, коль не захочет уходить она отсюда, через стену ты выбросишь ее!

— Я хочу пойти в Эвернесс, — сказал Венди, потому что еще не знала, хочет ли она увидеть Ворона или нет.

Пэк тихонько прошептал ей в ухо:

— Тогда проснитесь, добрая миледи! Сон кончился, и день прогонит ночь.

И когда она исчезла, Пэк улыбнулся и пробормотал:

— Иль может ураган прогонит нас?

Оберон воскликнул:

— Иди, герольд, и возвести волшебнику, чье имя Азраил, что Ключ от Эвернесса он не найдет в сих Моммура стенах.

Когда, через несколько мгновений, небо просветлело и пламя, рев и песни врага сменились тишиной, рыцари двора короля эльфов дружно разразились радостными криками и потребовали музыку; в траве у их ног появился источник, из которого потекло прекрасное вино, а цветы на ближайших кустах превратились в чаши.

И только Оберон оставался мрачен. Он неподвижно стоял, уставившись на замкнутые золотые ворота между соснами, и видел, как золотой свет угас, и ворота опять скрылись в глубокой тени, невидимые, как будто и не существующие.

IV.

— Милорд, — спросил Пэк, — вы не хотите ли почтить своим присутствием наш праздник?

Оберон печально ответил:

— Давай же соберем всех наших знатных августейших мертвых в Котле Перерождений, чтоб они могли к веселью нашему присоединиться на завтрашнем восходе. Но постой, а где же Том О'Лампкин? Пусть приведут его немедленно сюда.

Но Том исчез из дворца короля эльфов.

14. Шторм Собирается.

I.

Командир взвода Джильберт Экхарт был несчастен. Ему нравился мундир, который замечательно сидел на нем: черная кожа и блестящие отполированные пуговицы, ему нравилось, что у него в руках тяжелая, надежная и смертельная М-16, а под ним узкая гаубица М-101.

Ему также нравилось служить в одной из специальных боевых единиц Уэнтворта. Экхарт ненавидел эту страну и хотел изменений; он был молод, и ему было глубоко наплевать, как произойдут эти изменения. Приказы разрешали им брать пленников, не предъявляя обвинений, без ордера на арест и вообще без всякого повода, и держать их столько, сколько им понравится; а любого, кто мог представлять опасность, разрешалось убить на месте. Никаких сложностей, никакой неразберихи, и, самое главное, никаких законников. Что может быть лучше? Элитный взвод должен быстро, решительно и надежно выполнять свою задачу, и точка.

Но сейчас они торчали на какой-то узкой дороге северного Мэна, одно из сотен подразделений Уэнтворта в этой области, и сторожили какую-то развалину в нескольких милях отсюда. Быстро? Решительно? Все время он только сидел на заднице и ничего не делал.

Где-то происходили волнения. Где-то подразделения государственных добровольцев открыто восстали против федералов. Где-то сражались, стреляли и убивали. Где-то.

Не здесь.

Утренние лучи солнца, пробивавшиеся через первые весенние листья, настроения не подняли. Он сидел на броне тяжелого танка Абрамс M1-A1, стоявшего посреди узкой сельской дороги, и уныло глядел, как кое-кто из его людей спал на баррикаде из мешков с песков, а остальные резались в карты. Он знал, что должен привести их в нужный вид и призвать к порядку. Но иногда он делал не то, что должен, а то, что хотел.

Как и его приятель, сержант Фурлох. Фурлох вообще был странный парень, и вначале Экхарт думал, что он постоянно шутит. Но потом понял, что этот Фурлох все время играет с ним в какую-то странную игру, пытаясь его запутать.

Вспомнив о Фурлохе, Экхарт соскользнул с танка и пошел вверх по дороге, туда, где Фурлох, припав к земле, глядел вниз по дороге и принюхивался.

— Эй, Фурлох, что случилось? И что ты собираешься делать с баксами, когда они, наконец, появятся? Лично я отправлюсь в ближайший город, найду себе красотку и как следует оторвусь.

Фурлох задумчиво склонил голову набок.

— Ар! Почему бы и нет? Но прежде, чем ты пересчитаешь твое золото, надо понять, откуда этот странный ветер, ар! Хо, хей, боско! Я чую что-то очень плохое и могущественное!

В это мгновение заговорил радист, крикнув из кузова транспортного фургона:

— Сообщение командиру взвода! Сэр, Шестой пост прислал очень странное сообщение.

Экхарт подошел поближе к радисту, через плечо бросив взгляд на своего друга Фурлоха.

— Что случилось?

Радиста звали Петрофф. Он был длинный, тонкий и прилизанный, всегда держал спину прямо и делал все по книге. Петрофф думал, что Экхарт распустил взвод, поэтому и не подумал скрыть насмешку в голосе, когда сказал:

— Сэр, Шестой передал, что какая-то штука проломила их периметр. Они говорят, что это было похоже на старого козла, запряженного в инвалидную коляску.

— Хм. Очень смешно.

— Сэр? Не объявить ли тревогу?

— Э…, да. Я думаю, да.

Экхарт быстро проорал приказы, все его люди без слов подчинились и пошли на свои позиции; танк поднял дуло пушки и направил его на дорогу.

— Чушь собачья, — прошептал Экхарт самому себе. — Никто не сможет пробиться через Седьмой и Восьмой посты. У них там бронетранспортеры и противотанковые ракеты…

Радист чуть не выпрыгнул из фургона.

— Сэр, Седьмой пост атакован. И Двадцать Второй.

— Но Двадцать Второй на север отсюда, — сказал Экхарт. — Они идут с двух направлений! — И он бросился на свое место, внезапно почувствовав себя счастливым. Дело, наконец-то дело!

— Ребята, приготовиться! — проорал он. — Мятежники!

Один из его людей засмеялся.

— Твою мать! Им не прорваться через взвод Мерфи. Там бронетранспортеры и они снимут с них всю долбанную стружку. — Кое-кто хихикнул, но все не сводили глаз с юга.

— Петрофф, что с-сообщает Двадцать Второй?

— Они успели передать, что увидели черный бронированный лимузин и замолчали.

По спине Экхарта пробежал неприятный холодок.

— По-почему, черт побери, они замолчали?

— Двадцать Третий просит подкреплений — нет — замолчал… Сэр, я думаю, что у нас помехи.

— Черт побери! Поймай хоть кого-нибудь! Любого!

— Подождите — это взвод Толланда, они на море вместе катерами из Береговой Охраны. Появился какой-то парапланерист и потопил два наших катера.

— Парапланеристы? — в голосе Экхарта проскользнула визгливая нота.

— Успокойтесь, сэр, — сказал Петрофф, уже в открытую издеваясь над командиром. — Нет, только один парапланерист. У него в руках оружие, которое стреляет огненными молниями, может быть какой-нибудь новый лазер. Они передают, что он… подождите… они замолчали, сэр…

Где-то далеко, вниз по дороге, внезапно взорвалось огромное дерево и упало на дорогу, загородив проезд. Очень странно, ведь не было ни вспышки пламени, ни дыма, как если бы они не использовали порох.

— Они идут! — крикнул кто-то.

Экхарт увидел, как Фурлох повернулся и исчез в лесу.

Воздух наполнился свистом. Баррикада из мешков с песком взлетела в воздух.

Все, с него хватит.

— Петрофф, принимай командование! — крикнул Экхарт, повернулся и бросился в лес. Бросив взгляд через плечо, он увидел, как Петрофф растерянно поднял свою винтовку, очевидно решая, стрелять в спину командиру или нет.

В то же мгновение вспыхнул танк, его передняя часть вдавилась в себя и, с грохотом конца света, взорвалась. Полосы тяжелой брони взлетели в воздух и, как железные молотки, ударили по всему, что бы поблизости. Петроффа ударило осколком, и он упал.

Его люди открыли огонь. Воздух наполнился автоматными очередями.

В следующий раз Экхарт посмотрел назад, когда все стихло. Он спросил себя, все кончено или…

Листва деревьев и придорожные кусты были почти полностью срезаны автоматным огнем, и он, быть может, единственный оставшийся в живых, увидел, как два огромных огнедышащих козла, несущиеся с невероятной скоростью и запряженные в инвалидную коляску, поддели витыми рогами танк, разломали его напополам и отбросили с дороги.

И даже не замедлились.

Свою винтовку Экхарт отбросил далеко влево от себя и поэтому оказался не слишком близко, когда со свистом прилетело какое-то оружие, по дороге разнеся на щепки парочку деревьев, и разбило на куски его М-16. Обломки попадали в дымящийся кратер. Экхарт мигнул, не веря собственным глазам, и увидел раскаленный добела дымящийся предмет, больше всего похожий кузнечный молот с короткой ручкой.

Дерево, срезанное улетающим молотом, упало в нескольких футах от него. Экхарт больше не стал оглядываться, опустил голову и помчался со всех ног.

II.

Питер крикнул, стараясь перекричать грохот копыт козлов по дороге.

— Пап! Почему не сработало заклинание Морфея?

Лемюэль, едва державшийся за спинку летящей по дороге инвалидной коляски, с трудом выдохнул:

— Н-не… знаю… — Козлы уже тормозили перед главными воротами Эвернесса. Пораженные солдаты подняли оружие, тяжелые военные машины за ними выдвинули тяжелые стволы и повернули турели пулеметов к инвалидному креслу, запряженному парой козлов.

— Мьёлльнир! Сбей пули и снаряды прежде, чем они достигнут нас! — крикнул Питер, бросая молот.

— Сомнус! Гипнос! Морфей! Погрузите их в сон! — прошептал Лемюэль, держа магнит в руке.

Мгновением позже Лемюэль спустился на землю и с восхищением посмотрел на куски тяжелой танковой брони, вырывших кратеры по обе стороны от коляски. Потом начал перетаскивать спящих, чтобы освободить дорогу коляске. Тангниостр опустил голову, подцепил рогами тяжелый бронетранспортер и отбросил его в сторону; Тангриснир, все возбужденный звуками от выстрелов, пробил дыру в броне танка Брэдли.

Лемюэль выпрямился. — Я многого не понимаю. Возможно, все эти отряды усилены сэлки, которых защищает Азраил; а возможно он сотворил Желтый Знак и надел Бледную Маску. А может быть все дело в звездах. Сейчас Марс в оппозиции к Венере, Меркурий отступил в дом Водолея, символ воды. А это может ослабить мою магию; но и для Азраила настало тяжелое время!

— Не понял ни одного слова…

— Если бы ты более внимательно слушал мои лекции… — начал Лемюэль.

— Я думаю, что и ты сам не очень-то это понимаешь, — оборвал его Питер. — Ты всю жизнь учился и читал книги. И никогда не пользовался магией в мире бодрствующих. — Потом улыбнулся. — Мне кажется, что мы должны сделать скидку друг для друга, а, пап?

Выражение лица Лемюэля смягчилось. И он тоже улыбнулся.

— Прости меня. Да, мне кажется, должны. После всех этих лет я наконец-то понял, почему ты выбрал армию. Мы — раса воинов; нас гонит вперед любовь к сражениям, честь и верность.

Питер скептически посмотрел на него.

— Не имеет значения. Давай-ка двигаться вперед, но медленно. Согласно их радио, — он показал уоки-токи, который взял у одного из спящих, — они послали большие силы на север, чтобы остановить большую черную машину. Кто их знает, что еще они оставили здесь для охраны Эвернесса…

И тут между деревьями, стоявшими по обеим сторонам главной дороги, появилось оно, огромное и черное; оно мягко кралось на подушечках чудовищных лап, его ужасные кошачьи глаза превратились в щель под ярким солнечным светом. За ним оставался запах напалма и крови.

Питер поднял молот, но Лемюэль остановил его.

— Погоди… Не уверен, что Мьёлльнир сможет остановить его.

Зверь встал на задние лапы, став похож на разъяренного гризли, и уставился на них сверху вниз. Оба козла нервно забили копытами и выдохнули пламя. Лемюэль, опустив глаза, начал бормотать молитвы, Питер, не мигая, глядел зверю в лицо.

Зверь поднял могучую лапу, приветствуя их.

— Добро пожаловать, сподвижники Ареса. Идите, увеличьте мое королевство. И очень скоро на свет явится Рог. Когда же последняя нота тревожно прозвучит, то моя власть охватит все миры, небесный светлый свод и мрачный ад. Я вам не встану на пути…

Опустившись на четыре лапы, монстр повернулся и загромыхал прочь, остановившись только на мгновение, чтобы через плечо бросить смеющийся взгляд на Питера. Потом стал стремительно увеличиваться в размерах, одновременно становясь все более и более разреженным, распух до всего ландшафта, превратился в дым и исчез.

— Мне все это очень не нравится… — пробормотал Питер.

— Скорее, мы должны достать Меч! — прошептал Лемюэль.

— Тогда вперед! — рявкнул Питер.

Когда они добрались до главного дома, все вокруг спали, кроме группы на главной лестнице, до которой было еще довольно далеко.

— Что ты думаешь об этом? — спросил Питер, указывая на боковой двор. Круговой барьер из потрескивающих электрических разрядов окружал большую группу спящих людей. Рядом стояли два большегрузных грузовика с генераторами и динамо-машинами, стоявшими на их платформах. Толстые кабели бежали от них к краю барьера; техники в противорадиационных костюмах лежали на своих инструментах. Рядом дымился электрощит с перегоревшими пробками.

— Ученые пытались перехватить силу Князей Бури. И им это удалось. Заметь, что теперь электричества нет.

— А что с этими парнями там наверху?

Они подошли поближе к главным воротам.

Группа прокаженных выстроилась в три ряда, перекрыв вход в дом: хилые мужчины, изможденные, худые женщины, печальные дети с широко открытыми глазами. Все они стояли молча, не двигаясь. На каждом костлявом лице был написано отчаяние; все свои слезы они выплакали много лет назад. На Питера и Лемюэля глядели апатичные лица узников концлагеря.

И все, даже дети, в костлявых руках держали оружие: нож, монтировку или железную цепь.

Перед лестницей были навалены груды трупов и черепов, окровавленные ребра валялись среди гнилой одежды и воняющих кусков плоти. Пара ворон клевала разлагающуюся плоть умерших.

Питер остановил козлов подальше, достал шарф и замотал рот и нос, его глаза слезились от запаха гангрены, исходившего от живых, и гнилостной вони — от мертвых.

Какой-то старик, в первом ряду, весь покрытый язвами и фурункулами, тихо сказал:

— Стойте! Если вы подойдете, мы на вас нападем… — Слабость не дала ему договорить.

— Что за черт? — спросил Питер.

Какая-то старуха подняла изъеденное язвами лицо и бледными глазами посмотрела на них через космы седых волос.

— Лемюэль Уэйлок. Это я, Фрида Тильдрум. Не заставляй нас сражаться. Уходи, оставь нас…

— Миссис Тильдрум…? — с ужасом прошептал Лемюэль.

— Оставь нас, иначе мы умрем…

— Где мистер Тильдрум?

Одна из фигур указала серой скелетоподобной рукой на кольцо съеденных болезнью трупов, окружавших лестницу.

— Вот что случается, если мы не делаем то, что говорят они. Мы не дадим вам войти.

— Мама! — заплакал маленький мальчик. — Я хочу посидеть. Я так устал…

Ему ответил тяжелый грубый голос:

— Не садись! Я не хочу потерять тебя и Кэти.

— Мистер Миллиарт! Достопочтенный Шипли! Джозеф? Элен?

Толпа инвалидов заволновалась.

— Лучше вам уйти, Лем, — сказал усталый голос. — Мы с удовольствием играем с вами в бридж, но не хотим умирать из-за вас. Если вы ступите на лестницу, нам придется останавливать вас.

— В любом случае надо прогнать их, — прошипел женский голос из-за ближайшей спины. — Эти странные статуи и мудреные штучки привели на нас чуму. Все этот дом!

Лемюэль, побледнев, отступил назад, не в состоянии ответить на обвинение.

Питер поднял молот, но Лемюэль быстро сказал:

— Погоди. Это невинные люди.

— Нет, не против них, против тех ублюдков. — За углами здания, слева и справа, стояли две шеренги вооруженных рыцарей. Лошади казались заморенными и чуть ли не хромыми, на них было страшно смотреть: куски гниющей плоти, обтянутые шелушащейся кожей. Зато рыцари были прекрасны, с серьезными набожными лицами. Но с кончиков их мечей и копий текли кровь и разложение.

Знаменосец, стоявший вперед, благородный рыцарь в шлеме с перьями, на щите которого было изображено пораженное проказой лицо, улыбнулся с фальшивой теплотой и елейно сказал:

— Возлюбленные друзья…

Питер могучей рукой закрутил молот и со злобой швырнул его в рыцарей-кэлпи.

Знаменосец даже не поднял щит, но просто отмахнулся от молота, как если бы тот был обыкновенным комаром. Могучее оружие упало на траву с глухим шумом. Один из рыцарей печально качнул головой.

— Бедный невежественный человечишка! Неужели ты думаешь, что болезнь можно победить дубиной? Мечом жар у больного не снимешь!

— Возлюбленные друзья, — опять заговорил рыцарь-знаменосец, — одна из цитаделей нашего высокого ордена, та, которая находилась на темной стороне луны, полностью уничтожена один человеком из этого дома. Пока мы прощаем вас, и даже не будем лишать счастья находиться внутри него. Более того, мы собираемся разделить его с вами. Разве это несправедливо? Но, конечно, вы должны разделить с нами благословление нашей болезни. Рыцарь Оспа! Рыцарь Проказа! Познакомьте их с нашей мудростью!

Питер призывно взмахнул рукой, и молот вернулся обратно; он опять бросил и ухмыляющийся рыцарь легко отбил его, едва пошевелив щитом.

С улыбкой на устах и шумом вежливых извинений, рыцари опустили копья, пришпорили своих гротескных коней и бросились в атаку.

Лемюэль прыгнул на спинку коляски. Питер закричал на козлов, развернул коляску и помчался вниз по дороге.

Облака пыли летели из-под дрожащих от натуги колес. Скачущие полным галопом лошади были уже с обеих сторон, наполовину скрытые дымом, вылетавшим из-под копыт чудовищных козлов. Лошади, с прижатыми ушами, напряженными шеями, пульсировавшими венами и желтыми оскаленными зубами мчались с невероятной скоростью и догоняли коляску. Рыцари, с лиц которых не сходила благостная улыбка, подняли копья и обнажили воняющие мечи.

Одна лошадь ураганом перегнала их и встала на дыбы прямо перед ними. Всадник приподнялся в седле, блистая вооружением и шлемом с плюмажем, и высоко поднял черный меч.

Козлы затормозили, он улыбнулся и, пробормотав благодарственные слова, ударил. Тангниостр покачнулся, извергая черную кровь.

— Туда! — крикнул Лемюэль, указывая на ряд деревьев, пересекавший юго-западную лужайку.

Питер, взмахнув молотом, перерезал постромки Тангниостра. Чудовищный козел, умирая, повернулся и бросился как метеор на преследователей, разбрасывая кругом кровь и огонь, и ударяя копытами. Два ряда рыцарей смешались и загорелись, прежде чем волна накрыла падающего Тангниостра, грива которого упала, а плоть побледнела, покрылась язвами и фурункулами.

Коляска проскочила между деревьями, рыцари-кэлпи скакали сзади. Но когда кони уткнулись в линию деревьев, то как будто наткнулись на невидимую стену; некоторые попадали на землю, остальные отлетели назад.

В следующее мгновение деревья высохли и упали, и кавалерия прорвалась через невидимый барьер. Но за этот момент коляска успела подлететь к передним воротам. Однако за воротами их поджидал еще больший кавалерийский отряд, в котором были даже боевые повозки с неприлично толстыми слепыми людьми, в которые тоже были запряжены ужасные жеребцы-кэлпи.

Они опять повернули, преследуемые с обеих сторон.

— Хижина! — крикнул Лемюэль, указывая вперед. Они перелетели кусты, которые скрывали небольшой современный дом. Открывать ворота не было времени. Питер разнес их, бросив молот.

Тангриснир закачался, и его плоть покрылась болячками и язвами, шерсть клочьями полезла с него. Огромный козел завалился на бок, инерция подхватила Питера и Лемюэля и забросила коляску в дверь. Они упали и заскользили по ковру, слетев с коляски, постромки которой обвились вокруг шеи умирающего Тангриснира. Огромный козел скорчился снаружи, за дверью, слишком маленькой для него; его туша загородила проход.

Рыцари-кэлпи натянули поводья коней, мгновенно остановившись после бешеной скачки. Жеребцы-кэлпи били копытами и грызли поводья.

Один из рыцарей наклонился из седла, учтиво сняв свой шлем и вежливо спросил:

— Могу ли войти?

Питер, помогая себе руками, сел на опрокинутые полки с аудио и видеокассетами, которые собирал его сын.

— Пап! Что теперь?

Лемюэль с трудом встал на ноги, с ужасом глядя на крошечный порез на задней стороне ладони. Это была самая маленькая из всех маленьких ран, но запястье уже раздулось и воспалилось, волдыри увеличивались на глазах и ползли к предплечью.

III.

В это мгновение послышался шум и гам к востоку от маленькой хижины. Две гигантских руки, покрытые льдом, схватили восточную стену домика и оторвали ее от основания, открыв эту сторону небу.

Великан Бергельмир, лицо которого скрывала ледяная маска, поднял стену высоко в воздух. Но он собирался напасть не на тех, кто был в домике, нет, он смотрел в сторону южного леса.

Через внезапно начавшийся дождь, который, почему-то, шел только по ту сторону хижины, Питер увидел горящий лес, через который шел огненный великан Суртвитнир, выдыхая языки пламени.

По краю леса спокойно шел Ворон, сын Ворона, совершенно сухой. Ветер и дождь огибали его стороной. Взвод кэлпи попытался сомкнуться вокруг него и еще какого-то вооруженного человека, но страшный порыв ветра расплющил рыцарей и их коней об деревья. Только два великана сумели остаться на ногах.

Бергельмир бросил стену в Ворона. Молнии ударили в великана и соскользнули, не причинив ему никакого вреда. Тонны бетона и кирпичей упали, никого не задев: ветер отнес Ворона в сторону. Тем временем Суртвитнир, чье огненное тело тоже не брала никакая молния, вышел из лесного пожара и тяжело пошел к Ворону, поднимая на ходу горящую дубинку.

Питер громко крикнул, молот пролетел через голову Бергельмира, расколол голову Суртвитнира и вернулся обратно в руку, по дороге назад пройдя через тела обоих падающих гигантов. Один превратился в пепел, который унес ветер; второй снежной грудой упал на землю.

Ворон кивнул головой и ураган прекратился. Питер подождал, пока Ворон подошел достаточно близко и сказал:

— Ты убил моего сына! Время возвращать долги! — и поднял молот.

— …Берегись… — пробормотал Лемюэль. — Стена прорвана… заклинание прорвано…

Рыцари-кэлпи спустились на землю и вошли в дверь, переступая через упавшего козла.

— Придет время, и вы поблагодарите нас за это, — сказал один, поднимая свой меч и подходя к Питеру. Второй остановился перед Лемюэлем, уже потерявшим сознание.

— Подожди, Питер, — громко сказал Ворон.

Питер взглянул на приближающегося рыцаря. У него осталось последнее мгновение, чтобы отомстить за сына. Он бросил молот.

Из-за деревьев за спиной Ворона вышел Гален, поднял сверкающий лук и выстрелил.

В тот же момент оцепенение Лемюэлю прошло. Он почувствовал укол, и по телу разлилось живительное тепло. Открыв глаза, он с изумлением и почтением смотрел, как стрела, торчавшая из его только что вылечившейся руки, превращается в луч солнечного света. Рыцарь-кэлпи, наклонившийся над Лемюэлем, тоже с изумлением глядел на стрелу, его сухопарое лицо перекосил страх. В свете, льющимся из древка стрелы, рыцарь выглядел бледным и болезненным.

Остальные рыцари-кэлпи застыли на месте, охваченные удивлением и стыдом. Один из них посмотрел на Галена и крикнул изо всех сил:

— Я не виноват!

Следующая стрела вонзилась ему в грудь, он согнулся напополам и превратился в охваченную болезнью развалину. И еще двое упали, от удара сияющих стрел их прекрасные лица исчезли. Один из них простонал:

— Мы, мы виноваты! Не они! Мы, всегда мы!

Лемюэль встал, его сердце забилось от гордости и счастья, когда он увидел своего героя-внука с огромным луком в руках.

— Отлично, Гален! — крикнул он.

Гален, счастливо улыбаясь, шел вперед. Выстрел, шаг, новый выстрел, новый шаг. Некоторые кэлпи бросились бежать от Галена, а один, размахивая оружием, к Галену. Гален достал стрелу из колчана и быстро выстрелил в сердце рыцаря. Стрела превратилась в луч света, и оружие кэлпи упало на землю, безвредное.

Потом Гален перенес огонь на лошадей, которые становились прекрасными, целыми и сильными, и, больше не в состоянии выносить зловоние своих всадников, брыкались, сбрасывали их на землю и топтали их копытами.

Стояли рыцари или бежали, ничего не изменялось. Через несколько мгновений не меньше двадцати рыцарей лежали на земле — охваченные болезнью развалины, неспособные двигаться.

Гален громко заговорил:

— Те, кто хочет встать, вставайте! Вы вылечены. Те, кто не хочет вылечиться, убирайтесь прочь, в тени, из которых вы появились.

Один, командир, тот самый, который убил Ланселота, открыл почти беззубый рот и с вызовом прошептал, изрыгая желчь:

— Нет! Мы не смогли помочь. Мы виноваты! — и, извергая собственные внутренности, умер жалкой смертью.

Другие медленно встали, покачиваясь на слабых, но уже здоровых ногах, и дружно опустились на колени перед Галеном.

— Мы были не правы, — сказал один из них. — Мы желаем вновь нести на себе бремя человечности.

Гален протянул их связку стрел.

— Идите! Исцеляйте тех, кого обманули, убедив, что они больны. В течение года и еще одного дня вы будете обязаны выполнять службу, которую они потребуют от вас. — Рыцари, вновь ставшие похожи на людей, поклонились и исчезли.

Гален повернулся к деду. Лемюэль, глядевший на него сияющими глазами, вытянул вперед руки.

Они обнялись.

— Я всегда гордился тобой, Гален, — сказал Лемюэль. — Тебе не надо ничего мне доказывать.

Гален почувствовал, как лук дрожит в его руке, напрягся и дал тщеславию, которое успело вырасти в нем, опуститься и исчезнуть. Вместо того чтобы похвастаться, он сказал:

— Я виноват. Я должен был быть более осторожным. И теперь я буду более осторожным.

Лемюэль посмотрел на него долгим взглядом и сказал:

— Твои ошибки прощены, ты спас нас обоих. Внук, теперь ты настоящий Страж Эвернесса.

— Да, он прав, сын, — сказал Питер, сидевший рядом. — Мне тоже очень жаль, черт, да, жаль многих своих поступков. Я много чего говорил о тебе, о том, что ты тратишь время черт знает на что, и был не прав. А сейчас ты блестяще провел настоящую военную операцию. И, да, мне пришлось поверить, что магия еще жива.

И тут Гален закостенел от испуга.

— Где Ворон? — крикнул он.

IV.

— Ну, извини, но я очень рад, что могу позвать его обратно в мою руку до того, как он попадет в цель… — промямлил Питер.

— И я тоже очень рад, — кивнул Ворон, поднимая инвалидную коляску и перенося в нее Питера.

Снаружи загрохотали копыта: табун лошадей-кэлпи, сильных, здоровых, с развевающимися гривой и хвостами, промчался к морю мимо сломанной хижины.

— И что, черт побери, мы будем делать сейчас, — спросил Питер.

Все повернулись и посмотрели на Лемюэля.

Лемюэль погладил рукой лысину, пытаясь скрыть замешательство. Было ясно, что все смотрят на него как на кого-нибудь мудреца.

Он решил сделать все, чтобы не обмануть их ожидания.

— Гален, выстрели в этих козлов; может быть, если их кости целы, они еще не мертвы. Мы сможем использовать их, чтобы истребить другие силы врага. Не думаю, что до заката нам кто-то окажет сопротивление: три внешних бога очень слабы, когда Солнце на небе. К сожалению, их планеты очень сильны: ночью все три покажутся над горизонтом. Но, самое плохое, Ахерон поднимается: мы никогда не увидели бы сэлки при свете дня, если бы сам Люцифер не был очень близко к земле.

— У каждой злой расы есть талисман, который может прогнать ее, а? — спросил Ворон.

— Да, — кивнул Лемюэль. — За исключением самого Люцифера.

— Что мы можем сделать? — спросил Гален.

— Найти Рог, — ответил Лемюэль. — Подуть в него. Разбудить спящих. Призвать конец этого мира и начало следующего.

V.

Следующим заговорил Ворон:

— Я боюсь, что у нас совсем мало времени. Азраил де Грей и вся армия Ахерона осаждали Моммур, город Оберона. Мы видели, как они летели, похожие на огромные черные облака. А потом исчезли. Гален поймал кэлпи и заставил того признаться, что черные легионы идут сюда, в Эвернесс. Они гонятся за Венди, у которой, мы думаем, находится Жезл Моли и Серебряный Ключ. Мы обогнали их за счет сон-лошадки, видите? И сон-лошадка сказала ужасные слова. Гален, он… — голос Ворона прервался и он печально посмотрел на Галена.

Тот с достоинством заговорил:

— Отец. Дедушка. Посмотрите мне за спину. Я не отбрасываю тень. Я — призрак. Если мы не вернем мою жизнь обратно, завтра на рассвете Аполлон убьет меня. Мне дали один день отсрочки, сегодня.

— Срань господня! — прошептал Питер. — Надо что-то такое придумать, чтобы выручить тебя.

Лемюэль внешне никак не отреагировал. Только сказал:

— Садитесь, все. И пускай каждый расскажет мне всё, что знает. Давайте поделимся информацией.

15. Дочь Пендрагона.

I.

Венди проснулась. Она лежала в большой кровати с пологом на четырех точеных столбиках темного дерева. Снаружи доносились крики чаек; над головой, на полированном деревянном потолке, танцевали тени, образуя причудливую паутину.

Венди села. Она находилась в большой комнате, окна которой выходили на море. В убранстве комнаты смешались четыре стиля: арабский, восточный, нормандский и стиль викингов. Слева от нее находилось окно, которое стерегла статуя в доспехах мамелюка; а справа — в броне викинга; сзади находился эркер,[84] выходящий на море. Рядом с эркером Венди увидела стойку с вооружением самурая и хмурыми лицевыми пластинами шлема. Наконец прямо перед ней, недалеко от двери, висели на стене нормандский шлем, килт и кольчуга.

За открытой дверью находился длинный коридор, украшенный моделями кораблей и картинами из морской жизни, изображавших Нептуна, гигантских спрутов, русалок и затонувшие города. Ковер был синий, цвета морской воды, а паркет отполирован так, что сверкал как золотой. Пьедесталы и вырезанные арки, убегавшие вдаль по коридору, придавали ему степенность и величавость музея.

В дальнем конце виднелись плечо и трезубец бога, стерегущего коридор, и блеск белого мраморного пола центральной круговой галереи.

— Это Эвернесс, — прошептала она. — Я никогда не видела его при свете солнца. Боже, как красиво! Но я думала, что его взорвали и сожгли!

Высокий блондин в кружевном шейном платке, одетый в длинный сюртук и несший закрытый поднос, вышел из комнаты с картами, той самой, которая разрушилась, когда статуя Аполлона, державшая потолок, напала на группу сэлки. От подноса шли чудесные запахи: бекона, горячего шоколада и тоста с маслом.

— Привет, Том, — сказала она и села. Складки серебристого одеяла, покрывавшего ее бедра, побежали по всей кровати.

— С добрым утром, с добрым утром, дорогая. Волшебник Азраил сам восстановил здесь все, что было разрушено, и очень быстро. Но сейчас его нет, он отправился в страну эльфов охотиться на тебя. Ешь свой завтрак и побыстрее. Мы должны сбежать отсюда до того, как Азраил вернется домой.

Венди взбила подушки за собой, разгладила простыню, и аккуратно поставила маленькие ножки столика-подноса по обе стороны от себя. Заодно оказалось, что она одета в то самое серебряно-зеленое платье с пышными рукавами, которое носила при дворе Оберона.

Том снял крышку. Поднос был расписан в китайском стиле, с драконами и хрусталем. На нем стояли петрушка, омлет и бутон розы в узкой стеклянной вазе.

Венди взяла кусок тоста с маленькой изящной подставки и откусила кусочек.

— Благодарю тебя. Завтрак в постель! — Она внимательно посмотрела на него. Он сидел на кровати рядом с ней и глядел ей прямо в глаза.

Венди усмехнулась, показав свои ямочки, и мягко сказала:

— И кто ты на самом деле?

— Твоя любовь, и прежде чем узнала, что на убийце ты была жената, — сказал он низким хриплым голосом. — Твой муж, коль за меня ты выйти пожелаешь. — Он наклонился и поцеловал ее.

II.

Она тоже поцеловала его, совершенно равнодушно, а когда он положил руку ей на плечо и захотел поцеловать ее опять, она подставила ему щеку.

— Том, это не ответ, — так же мягко сказал она, тихонько провела пальцами по его щеке и пригладила волосы над ухом.

— Но в моем бедном старом сердце нет других ответов, сладкая малышка, — низким голосом сказал он. — Я опасаюсь, что не смогу жить, если ты скажешь, что не хочешь меня. Неужели все те дни, которые мы провели вместе при дворе Оберона, ничего не значат? Охоты, рыцарские турниры, праздники и пиры, ты помнишь их? Почему ты вернулась в этот усталый мир с его вечными печалями, и не захотела жить вечно в Земле Юности? Там радостно, и нет проклятого солнечного света, который прямо бьет в глаза. Ар! Пойдем со мной, возлюбленная, моя дорогая красавица, и я сделаю тебя королевой прекрасного народа.

— Ммм. Звучит неплохо. Но у меня есть еще один вопрос, прекрасный атлет.

— Да, моя красотка…?

— Где мой Жезл Моли? И где Серебряный Ключ?

Том выпрямился и отступил назад. Он облизал губы и поднял обе брови.

— Э… это два вопроса, детка.

Венди убрала поднос и спрыгнула на пол.

— У тебя прелестное лицо. Оно мне очень нравится.

— Э… благодарю тебя, дорогая.

— Кого ты убил, чтобы завладеть им?

— Ар…

Она стояла, поджав губы, глядя ему в лицо и уперев маленькие кулачки в бедра.

— Уф! Как если бы я могла не догадаться! Мужчины! Они думают, что может что-то скрыть от женщин! Ну?

— Что ну?

— Ты взял Жезл из моей руки, пока я еще спала. Ты же Мананнан, верно? Король сэлки?

Том наклонил голову и положил руку на горло. Лицо и тело слабо замерцали, и он принял свою настоящую форму, став огромным величественным человеком, одетым в плащ из меха белого горностая.

Круглое лицо украшала белая кустистая борода с черными полосками, «соль с перцем», длинные волосы вольно падали на плечи. Голову поддерживали могучие мышцы шеи, настолько толстые, что, казалось, голова летает на широких плечах. Он был одним из тех редких людей с широкой талией, которые не выглядят толстыми. Под огромными животом и грудью угадывались слои твердых мышц.

На голове ловко сидела потрепанная временем, но все еще блестящая золотая корона, из каждого зубца которой высовывался палец коралла. От его волос шел запах моря.

— Да, малышка, — прогрохотал он глубоким голосом. — Это действительно я.

III.

Послышался трепет крыльев, и на край восстановленного балкона за спиной Венди сел крапивник. Потом малиновка, дрозд и два голубя приземлились рядом, чирикая и воркуя.

Венди повернула голову, чтобы посмотреть на них. Жаворонок и коноплянка сидели на подоконнике южного окна. Лес на юге стал злой полосой дыма и пламени, в сером небе над ним бушевала гроза и били молнии; в других местах небо было голубым.

Венди опять повернулась к королю сэлки.

— Мананнан! Хватит, поиграли! Отдай мне жезл и Серебряный Ключ! Прямо сейчас. И я не хочу слышать никаких извинений.

Кардиналы и чайки приземлились на балконе. Мананнан сложил свои большие руки на груди.

— Да, дорогая, я отдам тебе жезл, если ты отдашь мне свою руку. Я, может быть, не самый честный мужчина во всех мирах, но я тебя люблю, и это правда. Разве не я помог тебе получить этот жезл, и защитил тебя от всех моих людей?

— И выбросил Лемюэля из окна!

Еще несколько птиц сели на подоконники. Комната наполнилась песнями птиц. Все балконы наполнились птицами. Сова сидела рядом с жаворонком, дербник рядом с голубем.

Мананнан шагнул вперед.

— Малышка — нам не нужен твой прошлый муж. Ты вообще должна ненавидеть его за то, что он сделал бедному Сэру Галену Уэйлоку.

Она поправила волосы и поглядела на него с искоркой гнева в глазах.

— Я бы вообще не заговорила об этом, если бы не ты! Гален рассказал мне все, что твой народ сделал с ним в Настронде! И ты сам полный кретин, если думаешь, что я могу поменять такого как Ворон на такого как ты! Немедленно, отдай мне Жезл!

От двери донесся холодный колючий голос.

— Хватит.

Азраил де Грей вошел в дверь. Он был в плаще с капюшоном, расшитом созвездиями, поясом служила живая змея, схватившая свой собственный хвост. В тени капюшона сверкали глаза: темные и гипнотические. Острые линии обрамляли его рот и собирались под глазами. В руке он держал рог единорога, на кончик которого был надет серебряный футляр.

За ним шли два ангела с настолько совершенными и прекрасными лицами, что на них было больно глядеть. У них были крылья стервятников, длинные волосы спадали из-под темных корон. В черные как смоль грудные доспехи были вставлены семь драгоценных камней; мантию украшал геральдический знак: красная перевернутая пентаграмма на черном поле. Один из них нес перевернутый факел, и бледное пламя стремилось скорее вниз, чем вверх; второй держал сосуд, из которого шел ядовитый дым.

Падшие ангелы оглядели комнату, в которой сразу стало холодно. Мананнан упал на колени.

— Еще немного времени! Она согласится! А как только она станет моей женой, все ее по закону становится моим, и ты сможешь получить этот проклятый Ключ! И Жезл. Но Жезл должен стать моим!

Венди фыркнула.

— Не льсти самому себе. Я оставила Ворона, потому что он действовал как ты, неужели ты думаешь, что я возьму тебя? Ты же действуешь как ты, а не как он.

Она повернулась к Азраилу. Взгляд его холодных глаз напугал ее, но она постаралась говорить храбрым голосом. Только пальцы на руке слегка дрожали.

— Немедленно отдай мне Серебряный Ключ. Он не подчинится тебе, и ты все равно не можешь им пользоваться, пока я не дала тебе его. А я не дам! Ты можешь биться… Нет, я хотела сказать: я никогда не дам его тебе.

— Время вышло, — сказал Азраил. — Его уже нет. Сегодняшний день увидит разрушение или спасение мира. Больше я не буду играть ни с кем из вас; давление нависшей над миром смерти заставляет меня отбросить прочь все угрызения совести. Передай мне Ключ, девочка-эльф, или я подвергну тебя пыткам.

— Никогда! — Она взлетела над полом на несколько дюймов, потом на пару футов, легкая как семечко, волосы и юбка закрутились вокруг нее.

Лицо Азраила потемнело от ярости, но выражение на нем скорее застыло и он стал похож на каменную статую. — Архангелы Тьмы! Бельфегор[85] и Белиал,[86] я заклинаю вас именем вашего господина! Схватите эту девушку, которая летает как маленькая птичка, закуйте ее в адамантиновые цепи, перенесите в мрачные ямы Ахерона и держите там, пока она не сдастся и не произнесет слова, которые сделают меня владельцем Ключа!

Ангелы тьмы ступили вперед, выросли в размерах и заполнили комнату. В то же мгновение воздух наполнился грохотом барабанов и ревом труб, аккорды воспевали величие и ужас.

Темные ангелы подняли руки.

И тут женский голос запел что-то на незнакомом языке, в воздухе зазвучали ясные ноты спокойной силы и радости. Темная музыка стала угасать, ее аккорды пропадали один за другим.

Темные ангелы на мгновение закрыли лица крыльями, и отступили назад. Потом с шелестом опять расправили крылья. Поющий голос постепенно смешался с тишиной.

— Что значат все эти символы — спросил Азраил. — Скажи, Бельфегор, я заклинаю тебя именем Нимрода!

— Она защищена руной, наложенной Обероном, — сухо ответил темный ангел с факелом. — И ее окружают чары, пропетые Титанией.

— Интересно. Сам он не может взять ключ, но и мне не дает! Белиал! Назови мне время этой руны, я прошу тебя зубом Ёрмунганда.[87].

— До дней последних мира сохранится это невероятно сильное заклинание. Король и Королева Эльфов крайне редко объединяют свои плетения, но когда они делают это, ничто на свете не способно разрушить их работу. Существа нашего ордена не смогут даже приблизиться к ней, пока сила Ахерона не победит Солнце в день последнего суда.

— Пускай послужат малые, когда великие не в силах, — напыщенно сказал Азраил. — Мананнан! Пошли против нее твоих сэлки.

Король сэлки поднялся с колен.

— Нет. Я по-настоящему люблю и не могу надругаться над ней.

Губы Азраила исказились в презрительной насмешке, которую никто не назвал бы улыбкой.

— По-настоящему ты любишь только себя, человек-тюлень. Ты помнишь, что обещал мне на горящей палубе тонущего корабля, когда терял все человеческое? Ты помнишь, что говорил голосам волн? Языки пламени того корабля по-прежнему не прочь полакомиться тобой: я знаю их настоящие имена и, если ты не позовешь свой народ, сожгу тебя тем самым огнем. — Он вытянул руки к окнам и все оконные створки распахнулись.

Мананнан больше не колебался и печально позвал птиц.

— Но не повредите ей больше, чем нужно.

Стая за стаей птицы влетели в окна. Венди в первый раз внимательно вгляделась в них и вскрикнула от гнева и ужаса.

— Как ты мог! Ты убил мистера Сову! И Крапивника, и Жаворонка, и Серую Чайку!

Птицы накинулись на нее, щипая и царапая.

Венди закрыла лицо руками и вылетела в коридор, ее эльфийское платье хлопало, как зеленый лист на ветру. Птицы полетели за ней.

Азраил повернулся и пошел по коридору за ними, одежда раздувалась пузырем вокруг него.

— Вейся, путь, и веди Венди; ветер, зачаруй ее волю и выведи Венди на мой путь.

IV.

Ворон, держа в руке жужжащую молнию, припал к полу коридора, украшенного высокими египетскими саркофагами. Справа и слева находились выходы, перекрытые арками; и там и там он видел маленькие куски коридоров, стены которых были завешаны красными портьерами, между которыми висели мечи. Мечи и портьеры в обоих коридорах висели совершенно симметрично.

Ноздри Ворона дрожали. Он ощущал резкое зловоние пороха и запах только что пролитой крови. Его острые глаза увидели дыру от пули, оставшуюся на деревянной панели рядом с потолком. Здесь был бой, и совсем недавно. Но почему он не слышал выстрелов?

Ворон повернулся и тихо сказал через плечо.

— Здесь стреляли, но я не понимаю кто и в кого.

Лемюэль и Гален стояли в дверном проеме в зале за ним. Гален, со стрелой на тетиве, нервно глядел по сторонам. Питер, с «глазами на затылке», сидел в инвалидной коляске в главном коридоре за дверью, один козел запряжен, второй — свободен, чтобы действовать как тяжелая кавалерия и, если понадобится, как секретное оружие.

— Что говорит иголка? — прошипел Лемюэль.

Ворон вынул иголку, которую сам воткнул в плечо куртки. Он держал ее на нитке, которую Лемюэль тщательно продел через центр иголки.

Иголка стала лениво поворачиваться взад и вперед, и, наконец, остановилась слева.

— Налево!

Не так давно Лемюэль раз пятьдесят проколол иголкой середину свадебной ленты Ворона, каждый раз молясь святому Антонию и языческому богу Гименею. Закончив, Лемюэль объявил, что иголка «намагничена». Ворон очень сомневался в этом, но других идей у него не было. Иголка все время вела их через восточное крыло дома, но, несколько секунд назад, повернула и повела к центральной башне. Питер как раз сидел в главном коридоре, который вел из южного крыла в центр, где, судя по шуму, расположились враги; Ворон пытался найти неохраняемый путь через боковые проходы в главный коридор восточного крыла. Но никак не мог найти; и этот коридор заканчивался альковом с саркофагом. Тупик.

— Она опять движется, — прошептал Гален. — Плохой знак, как мне кажется. Дед?

Питер, из главного зала, тихо ответил:

— Все всегда гребаный плохой знак, когда ты на вражеской территории! И мы не видели ни одного плохого парня, за исключением долбаного шума за дверью в главной башне. Какого черта они собрались здесь? Они что-то замышляют. Ворон, вперед! Я чувствую, что времени совсем мало.

— Потайная задвижка левой двери находится за египетским гробом в конце зала.

Ворон медленно пополз вперед.

— Что? Что ты имеешь в виду? Здесь нет никакой двери. Арка открыта! Я…!

Заглянув за угол, он увидел движение в арке. Ворон вскрикнул и бросил молнию.

— Нет! — крикнул Лемюэль. — Это…

Увешенный красными портьерами проход треснул, полетели стеклянные обломки.

— …Зеркало, Ворон, — закончил Лемюэль.

Только арка справа оказалась настоящей, выводя в коридор, на стенах которого висели красные портьеры и оружие. Арка слева была зеркалом в незаметной раме.

Ворон встал и, мигая, посмотрел на свое разбитое отражение, которое испугало его.

— Полегче, парень, — тихо сказал Питер. — Это могла быть и твоя жена…

Большой треугольный обломок зеркала упал на пол. Теперь Ворон точно увидел, что за ним находится коридор, маленький и темный, выложенный большими полированными камнями; на каждом камне была выгравирована буква греческого алфавита.

Вдоль стены стояли высокие, как колонны, египетские саркофаги. Вырезанные на них лица фараонов глядели вниз с холодным королевским презрением.

В тени этих античных гробов, на камне с буквой «омега» лицом вниз лежало мертвое тело в фиолетовой одежде; под ним уже натекла лужа крови.

Ворон просунул руку в щель, нашел защелку и освободил ее; со стеклянным звоном разбитое зеркало сдвинулось в сторону.

— Кое-кто был здесь до нас. Враг Азраила, как я понимаю.

Питер проехал через дверь, позвав за собой чудовищного козла, и резким жестом приказал Галену закрыть дверь.

Гален аккуратно закрыл дверь и заложил засов. Ворон нервно оглядел ряды гробов, как если бы ожидал, что за одной из них скрывается какая-то темная тень.

Лемюэль прошел мимо Ворона, осторожно переступил через тело и подошел к концу короткого прохода. Здесь, обрамленная гравюрами с пирамидами, находилась дверь в главный зал восточного крыла.

Лемюэль подошел к одной из картин, и отвел ее в сторону, открыв крошечную замочную скважину. Питер и Гален удивленно посмотрели на нее.

— Не удивительно, что тогда ты узнал обо мне и Сю Баттерворт… — с кривой улыбкой прошептал Питер.

За дверью послышался шум многих бегущих ног.

Потом крики.

— По радио передали, что она пошла сюда. Помни, стрелять только холостыми! Азраил сказал, чтобы ее гнали ее к средней башне!

— Капитан, разрешите мне сделать хоть что-нибудь! Дайте мне оружие! Те парни положили весь мой взвод.

— Заткнись, Экхарт! О, черт, смотри. Возьми мою кобуру…

Другой голос.

— Она уже близко!

Потом шум, похожий на порыв ветра, и:

— Она, ушла! — тихо сказал кто-то. — Черт побери, она слишком быстрая. И как она делает это? Нити, проволока?

Ворон уже стоял около двери, зубы стиснуты, глаза широко раскрыты, но Питер предостерегающе шевельнул рукой: рано. Потом Питер заметил, что все глядят на дверь. Он коснулся плеча Галена и указал на коридор, из которого они пришли. Гален послушно перевел глаза на египетский зал.

А тем временем за дверью били крыльями и чирикали, как будто огромная стая птиц носилась по залу. Сотни птиц. Кое-кто из солдат закричал от страха.

— Как в треклятом фильм Хичкока, — сказал грубый голос.

— А мне вообще надоели все эти дерьмовые сверхъестественные силы!

— И мне, черт побери!

— Эй! Она опять летит! Как ракета!

Птицы тревожно заорали.

Завизжала Венди.

Ворон не выдержал, ногой выбил дверь и появился на пороге: молния в руке; крик, громче всех криков мира; капли пота, падающие с его черных волос и бороды; лицо, искаженное яростью.

Гален вбежал за Вороном, повернул свой сияющий лук налево и выстрелил, а Ворон ударил молнией направо вдоль коридора. Солнечный свет блеснул на головке стрелы, тетива пропела высокую чистую ноту.

Питер, с громким криком, вкатился на коляске, которую тащил Тангниостр, в щель между ними, приказав Тангрисниру бежать следом. Огненные копыта чудовищных козлов оставляли вмятины на почерневших половицах. Широко размахнувшись, Питер изо всех сил бросил молот.

За ними, в коридоре с саркофагами, Лемюэль поднял магнит и воззвал к Морфею.

Венди находилась высоко над ними, около самого сводчатого потолка гигантского главного коридора. По одну сторону коридора находилась высокая остроконечная дверь, скорее похожая на ворота, ведущая в главную башню; по другую — балкон, как мост, связывавший все боковые коридоры второго этажа. Вдали за ним простирался главный зал, переходивший в колонны и каменные стены восточного крыла.

В воздухе носились всевозможные птицы; чирикая и попискивая, они бросались на Венди. Она закрывала ладонями лицо, и все ее руки и плечи были в кровавых отметинах: клювы и когти, не переставая, вонзались в нее.

По полу бежали в страхе люди и падали, засыпая; кое-кто лежал мертвым. В первую же секунду Ворон ударил током не меньше дюжины, а молот Питера размозжил еще две; столько же затоптал Тангриснир, а еще пятерых сжег огненным дыханием. Гален по ошибке выстрелил в одного, который был только ранен; мгновенно исцелившийся человек выпрямился и убежал.

Сверху послышался топот копыт. На пересекающей коридор галерее появился Азраил де Грей, в черной колеснице, запряженной двумя чудовищными жеребцами-кэлпи, похожими на скелеты. Он поднял руку.

— Как Страж Эвернесса, находящийся на земле Эвернесса, в час моего дежурства, я заклинаю немедленно выполнить мою команду! Я изгоняю магию захватчиков из стен Эвернесса! Морфей, Сомнус! Скуйте их члены и лишите их движения!

— Я настоящий Страж Эвернесса, а не ты! — крикнул Гален. — Я призываю весь мир в свидетели того, что говорю правду!

Лемюэль поднял магнит.

— Гиперион! Пусть сон умчится прочь! День настает и убегает ночь.

Во время обмена заклинаниями Питер с Вороном убили еще пару дюжин людей, молнии и железный молот работали без устали.

Ворон призвал ветер, чтобы тот унес птиц от Венди, но, увы, или страх мешал ему сосредоточиться, или все двери и окна были закрыты и не давали ветру войти. Ворон крикнул Питеру, чтобы тот попробовал молот.

Окруженный дымом от выстрелов, с раскаленным молотом в руке, Питер погнал запряженную козлом коляску прямо на линию людей, стрелявших по нему. Те не выдержали и побежали, и Питер воспользовался моментом, чтобы крикнуть:

— Мьёлльнир! Возьми птиц!

Молот не пошевелился.

— Сэлки! — закричал Гален, перекрикивая шум боя. — Это лорды-сэлки! Высшие сэлки!

— Возьми сэлки! — На этот раз молот взлетел и устремился за несколькими птицами, но ударить их не сумел.

На мосте-галерее появился Мананнан, Король Сэлки, и встал рядом с Азраилом. Он приспустил свою человеческую кожу, и теперь казался человеком с огромным брюхом, одетым в горностаевый плащ, но с головой серого тюленя.

Король-Тюлень засмеялся.

— Ты не можешь бороться с ложью насилием, большой придурок! Твой страшный молот не может даже коснуться нас!

Питер, не говоря ни слова, швырнул молот в галерею, прямо под ноги Мананнану. Пол разлетелся на куски. Мананнан, хлопая горностаевым плащом, свалился вниз и исчез в суматохе схватки.

Гален выстрелил в толщу птиц. Стрела попала в Венди, и, мгновенно, все раны и кровавые отметины на руках и плечах исчезли. Венди засмеялась.

Однако птицы набросились на нее с еще большей яростью, теперь уже не для того, чтобы ранить, но убить, и впились ей когтями в руки и лицо. Ворон взглянул вверх, и увидел окровавленную жену, кричащую в воздухе; его спокойная сосредоточенность исчезла, молния ударила его самого, и он упал без сознания.

Гален опять выстрелил в Венди; стрела превратилась в солнечный луч, только коснувшись ее, и вылечила все раны, нанесенные сэлки. Гален громко крикнул деду:

— Почему, когда Папа зовет молот, тот возвращается к нему?

Лемюэль просветлел лицом, когда понял суть вопроса Галена. Сложив руки чашечкой, он крикнул Венди:

— Это одухотворенное оружие! Никто не заберет у тебя честь, если ты сама не отбросишь ее!

Венди, летавшая среди стропил, вытянула руку. Из ниоткуда, или из страны снов, в воздухе возник Жезл Моли и оказался у нее в руке.

Мананнан, Король-Тюлень, прятавшийся за грудой трупов, внезапно вскочил с пола.

— Вниз! — заорал он. — Приземляйтесь, вы, идиоты! Разве вы не видите золотую корону у меня на башке! — По его лицу текли слезы, голос дрожал от ярости и разочарования. — Эт' я, я, ваш Король, говорю вам! Приземляйтесь, курицыны дети! Вниз! Хоть один раз поверьте своим глазам!

Несколько птиц замахало крыльями и приземлилось. Поэтому с ними ничего не случилось, когда они превратились в тюленей.

Остальные упали. Извиваясь, лая, крича; их плавники бесполезно молотили по воздуху. Огромные обтекаемые тела с пронзительным криком ударились о пол. Ломались кости, ломались половицы, пол быстро намок от крови, которая уносила жизнь.

Один серый тюлень, больше остальных, лежал на животе, из его больших серых глаз текли слезы, золотая корона упала с удлиненной белой головы и покатилась среди трупов.

На мгновение сражение остановилось, все уставились на ужасную сцену кровавой резни. И в наступившей тяжелой тишине послушался резкий вздох Азраила де Грея.

Лемюэль и Гален поглядели наверх. Но Азраил смотрел не вниз, на погибших князей-сэлки, а вверх, на перекрытия. Среди них все еще летала одна единственная птица, хищник. Эта птица широко раскинула крылья, слетела вниз и села на перила около Азраила. Это был Дербник.

Дербник уставился немигающим жестоким взглядом на Азраила и громко сказал человеческим голосом:

— Как ты собираешься выкупать свое потерянное имя, Волшебник? Это не их кровь, но твои слезы, и я должен вывести пятно!

Азраил шатаясь, вышел из своей колесницы-машины, и упал на ковер галереи, его лицо исказилось от вины, черного гнева и бессильной ярости.

— Нет! Нет! — крикнул он. — Я все это делал только для того, чтобы пришел Король! У меня не было выбора! Никакого! Мы зажаты между тиранией небес и игом Ахерона! Почему мы должны соблюдать закон и правила хорошего тона, когда нам грозит уничтожение с двух сторон? Если кровь невинных детей должна быть пролита, чтобы сохранить королевство, так тому и быть! — Он, шатаясь, встал на ноги, в глазах вспыхнул безумный свет.

Не сходя с перил, дербник подпрыгнул к нему, и, с холодным презрением, заговорил голосом, который как две капли воды походил на голос самого Азраила:

— Ради Короля? Вот так ты готовишь твой дом к его приходу? Гордость ослепила тебя, Волшебник, потому что если Король уже здесь, ты не увидишь его; а даже если увидишь — не узнаешь. Он никогда не похвалит тебя за дела, которые глубоко презирает: нельзя добиться справедливости, делая гадости.

Азраил презрительно усмехнулся.

— Ты марионетка эльфийской лжи и неверной королевы. Почему я должен слушать ее сладкозвучную ложь?

— Тогда выслушай свою судьбу! Если до захода солнца ты получишь свои имя назад, то утратишь его навеки, и тебя будут называть безымянным рабом Ахерона. — И Дербник расправил перья, упал с балкона, пролетел через зал, вылетел в открытое окно со стеклянными створками и исчез.

Солдаты, глядевшие на эту драму, онемели от изумления; никто из них больше не пытался сопротивляться.

— Отдай нам Серебряный Ключ, Основатель, — крикнул Лемюэль Азраилу. — Ты сам знаешь, что Ключ принадлежит Оберону, и он только доверил нам его, на время.

Лицо Азраила вытянулась, стало холодным и гордым, он забрался на подножку своей колесницы.

— Если мне не суждено овладеть могуществом Ключа, пускай Тьма захватит весь этот мир, но я никогда не склоню колена перед Обероном. Ты победил Йотунов, Кэлпи и Сэлки? Берегись! У меня есть кое-что посильнее!

Азраил поднял руки вверх, свел большие пальцы, вытянул мизинцы и воззвал:

— Люцифер! Я призываю твоих слуг твоим тайным именем. Пусть они послужат мне! Фосфор, Фламмифер, Неграль, Саммуэль! Приди, Бельфегор, князь самого глубокого Ада…

— Остановите его! — крикнул Гален.

Питер наклонился, подобрал автомат и разрядил в Азраила всю обойму.

Азраил не обратил на пули никакого внимания.

— …Повелитель Горы Фегор, Лорд Открытия Тайны, я призываю и заклинаю тебя твоим тайным именем…

Лемюэль поднял руки и сложил ладони вместе.

— Уриэль, Регент Солнца, Повелитель Третьего Небесного Круга, один из семи, которые могут глядеть на Высшее Существо, не мигая, я призываю тебя ради клятвы, которую ты дал после смерти Фаэтона…

Питер бросил молот в Азраила. Один из жеребцов-кэлпи встал на дыбы, встретил молот грудью, и тот отлетел назад.

— …И тайные имена Нисрос, Бааль-Фегор, Рутрем! Приди! — Азраил раздвинул большие пальцы и повелительно вытянул руки к полу.

Там, куда он указал, вспыхнула пентаграмма из серы, и появился темный ангел, одетый в черные латы с черной короной на голове. Некоторые из удивленных солдат глядели наверх, и, когда ангел появился, посмотрели ему прямо в глаза. В то же мгновение они, истошно крича, в панике стали выцарапывать себе глаза.

— Бельфегор! Я приказываю тебе, вырви Гору Пелион из земли и обрушь на город…

Лемюэль открыл тайную панель в стене и повернул большой двойной переключатель.

Электрические лампы, скрытые над перекрытиями потолка, ярко вспыхнули.

— Я изгоняю всю магию из этих стен! — громко крикнул Лемюэль.

В следующий момент Азраил стоял в никем не запряженной колеснице: жеребцы-кэлпи исчезли. Венди плавала около потолка. Немногие выжившие сэлки, лежавшие на полу, исчезли. Ангела тьмы не было видно.

Азраил засмеялся.

— Великолепно! Люди, возьмите их!

Тангриснир и Тангниостр тоже исчезли. Питер оказался в одиночестве в кольце вооруженных людей. Он позвал молот. Ничего не произошло.

Ворон, поднявшись на ноги, поднял вверх кольцо. И тоже ничего не произошло, только четверо вооруженных людей схватили его за руки, а пятый за пояс.

— Где Гален? — крикнул Лемюэль и поднял руки, когда солдат махнул автоматом у его лица.

Азраил обратился к Венди, державшей в руке рог единорога.

— Передай мне в полное владение Серебряный Ключ или я убью тебя!

— Да ну? Если ты убьешь меня, то точно ничего не получишь! И вообще, разве ты можешь убить кого-нибудь из своей семьи? — ответила Венди.

— Тогда твоего мужа! — Азраил махнул рукой. Ворона поставили на колени. Автоматчик поднес дуло к его виску.

— Этого сколько хочешь. Он это заслужил. Ведь именно он убил Галена, — засмеялась Венди.

Ворон вздохнул и попытался поднять голову вверх. Пускай последнее зрелище, которое он видит на земле, — его летающая жена.

— Голову вниз! — рявкнул автоматчик.

Ворон спросил себя, что это за маленькое красное пятнышко, которое дрожит между глаз человека.

V.

Внезапно место на стене, немного ниже глазка Лемюэля, с негромким шумом разлетелось на куски. Острые глаза Ворона уловили очертания дыры от пули, пробившей деревянную панель. Оружие стреляло почти бесшумно, и четверо из пяти солдат упали прежде, чем их товарищи поняли, что произошло.

И только потом начались крики и шум, солдаты крутились во все стороны в поисках невидимого врага, истребляющего их. Дверь, через которую вошли Ворон, Гален и Питер, широко распахнулась, через нее вплыло колышущееся облако черного дыма и начало распространяться по коридору.

Несколько солдат начали стрелять в облако.

Люди, державшие Ворона за руки, лежали мертвыми, пули с хирургической точностью вошли в сердца и головы. Из ран толчками выплескивалась кровь, заливая все вокруг. Ворон лежал, не шевелясь, окруженный трупами, и надеялся, что его никто не видит.

Но сам он видел тонкий луч лазера, пробивавшийся через клубы черного тумана. Судя по углу луча, стрелок все еще находился за дверью, стреляя через дыру в обшивке. А солдаты стреляли прямо через зал, сейчас скрытый облаком, в тот самый коридор с греческими буквами и стоящими саркофагами.

Капитан закричал и приказал атаковать. Он и его взвод, четыре человека, вбежали в дым, ругаясь и стреляя.

Мгновением позже их автоматы замолчали.

Из облака появилась темная фигура, и все взводы открыли по ней бешеный огонь.

Человек взмахнул руками, выстрелил и упал, забрызгав пол кровью. Край покрывавшей лицо шляпы сдвинулся, и оказалось, что это не человек в черном, а капитан автоматчиков. Тело капитана еще раз дернулось, перекатилось лицом вниз и затихло в луже крови.

Люди в главном зале, отступая перед распространяющимся дымом, нервно перезарядили автоматы.

— Это нервный газ? — спросил кто-то паническим голосом.

— Мы только что подстрелили Филипса! Кто на нас напал?

Азраил, стоявший высоко над залом, поднял бровь и перегнулся через перила. Ничего не поняв, он раздраженно щелкнул пальцами.

С приглушенным шумом из облака вылетел маленький цилиндр, и, подпрыгивая, покатился по полу, изрыгая из себя черный дым. Теперь облако появилось и в середине огромного зала, и продолжало распухать, стремясь соединиться с облаком в дверях.

Из дыма вылетел еще один цилиндр, прокатился дальше в зал и начал выбрасывать столб густого черного дыма.

Запаниковавшие солдаты выстрелили в эти новые облака, люди с другой стороны открыли ответный огонь. Азраил кричал и пытался командовать, но из-за грохота автоматов никто его не слышал.

Из тумана Египетского коридора появилась еще одна черная фигура. Солдаты заколебались, опасаясь опять убить одного из своих.

Ворон увидел, как фигура выпрыгнула из одного темного облака и бросилась в другое.

Похоже это был высокий человек в просторном черном плаще, лицо скрыто под широкими полями черной шляпы; в левой руке он держал пистолет-пулемет с удлиненным глушителем и лазерным прицелом; в правой — гранатомет с длинным стволом. Из-под полей шляпы свернуло что-то металлическое — быть может, он носил защитные очки.

Темная фигура подняла пистолет-пулемет и трижды выстрелила: три человека упали мертвыми; еще один бросил оружие и убежал, последний получил в грудь газовым контейнером, вылетевшим из гранатомета: солдата отбросило назад, и он упал на пол, ударившись головой.

В следующее мгновение черная фигура оказался в газовом облаке. Ворон увидел, как из облака вылетел крюк на проволоке и зацепился за перекрытие, но проволока не натянулась, как если бы не была под напряжением.

— Поглядите наверх! — крикнул голос рядом с газовым облаком, а может быть и из него. — Он собирается залезть наверх. Цельтесь выше! — Ворон узнал голос того самого человека, который освободил его из тюрьмы.

Группа солдат перебежал поближе к облаку и начала стрелять в него или чуть выше. Люди по другую сторону решили, что стреляют по ним и открыли ответный огонь.

Тем временем, одетая в черное фигура ползком перебралась из одного газового облака в другое. На это раз человек держал по пистолету в каждой руке, и, похоже, умел одинаково хорошо стрелять с обеих рук.

Послышалось быстрое стаккато щелчков, как если бы у стрелка кончились патроны и он бесполезно давил на курок. Кто-то крикнул:

— Внимание! Третий взвод, огонь! Второй взвод — вставить новые обоймы…

Одетая в черное фигура на мгновение показалась из газового облака, хладнокровно убила солдата, отдающего приказы, и скрылась внутри.

Капрал с ужасом посмотрел на мертвое тело, и, хотя теперь он был самым старшим по званию, не отдал ни одного приказа.

Двое других, попытавшихся командовать, немедленно были застрелены. Еще одна группа, непрерывно стреляя, бросилась в облако. Стрельба перешла в кашель, крики и закончилась ужасной тишиной.

Автоматчики, не обращая внимания ни на какие команды, продолжали стрелять: запаниковавшие люди белыми пальцами жали на курки, и с удивлением обнаружили, что через несколько секунд бешеного огня магазины опустели.

Опять тишина, еще более ужасная. Солдаты какое мгновение тупо глядели друг на друга, потом начали перезаряжать автоматы.

Питер, сидевший на своей коляске в глубине зала, завладел автоматом чуть ли не в то же мгновение, когда четверо стороживших его людей были убиты. Теперь на его лице появился довольный взгляд.

— Парень, да твои ребята еще сосунки.

И он короткой очередью срезал четверых прежде, чем те успели повернуться к нему.

Человек в черном выступил из газового облака, клубы черного дыма колыхались на его плаще и шляпе. Он, не торопясь, поднял руку и навел свое оружие на Азраила. Азраил, с холодным презрением и без страха в глазах, посмотрел на красную точку, сфокусировавшуюся на его груди.

— Бросайте оружие, — негромко сказал черный человек, но эхо от его голоса разнеслось по всему залу. — Иначе ваш командир умрет!

Последовал металлический звон автоматов, пистолетов и винтовок, упавших на пол.

Азраил де Грей перегнулся через перила.

— Кто вы такой, сэр? И почему вы осмелились вмешаться в это дело?

Человек, не спуская его с мушки, левой рукой снял шляпу, газовую маску, инфракрасные защитные очки; открылись щеки, покрытые броней из кевлара. Его лицо привлекло бы к себе внимание в любой толпе: жесткий взгляд, прямой нос, твердые глубокие линии щек и подбородка, и рот, одна острая линия решительности и гордости. Волосы отливали серебром.

Ворон узнал человека, который спас его из тюрьмы; но — очень странно! — Ворон начал вспоминать и другие встречи. Свадебное торжество в доме Венди, визит на день рождения Венди…

В глубине сознания Ворона как бы открылась закрытая дверь, и на свет появился целый слой его жизни, забытый и похороненный.

— Ты! Ты не можешь быть здесь… — прошептал в ужасе Азраил.

— Пришло время заплатить за свои преступления, Волшебник! Ты думал, что уничтожил меня, когда я не захотел присоединиться к твоей злой организации, и сделал так, что мир забыл обо мне. Но я, я не забыл о тебе; и мне не нужен мир, чтобы ниспровергнуть тебя.

— Я еще не пал… — прошипел Азраил.

— Я здесь для того, чтобы арестовать тебя согласно законам и положениям этой страны.

Лемюэль встал с пола, где лежал во время стрельбы. Он растерянно посмотрел вперед, потом назад. Питер встретил его взгляд, и, в свою очередь, вопросительно поглядел на него. Лемюэль покачал головой и пожал плечами.

Венди слетела пониже, потом еще ниже. Ее голос задрожал от возбуждения и гордости.

— Папа! О, Папочка! Это же мой Папа! Я знала, что он придет! Но он почти…?

16. Свет Гаснет.

I.

Ворон встал. Он заметил, что хотя человек в черном по-прежнему не сводил с Азраила дула пистолета-пулемета, стоял он с трудом. Пятна крови появились на полу под черными краями его плаща и запачкали половицы между черных сапог.

Один из солдат неуверенно произнес:

— Если мы сейчас все на него набросимся…

Отец Венди повернул голову и посмотрел прямо в глаза солдату. Когда тот сконфуженно замолчал, он опять посмотрел на Азраила решительным взглядом.

— Ты проиграл, Волшебник!

— Я подарил тебе тень, Антон Пендрагон, — холодно ответил Азраил, — и взял твою плоть — мякоть победы как вино ласкает мой язык; тебе осталась только кожура.

Лемюэль сжал локоть Ворона и прошептал:

— Ты не сказал мне девичье имя твоей жены!

— Пендрагон, — сказал Ворон. — Гвендолин Мосс Пендрагон. Ну и что? Какое это имеет значение?

— Тогда она наследница всей силы Логреса,[88] той самой силы, которая принесла человечеству справедливость. Когда английские короли стали тиранами, голову Брана[89] перевезли в Америку; вот почему Америку никто не сумел завоевать. Но мы потеряли из вида представителей этой семьи много лет назад! Наследники Мордреда вовсе не так злокозненны, как он сам, но даже эти наследники забыли, кто они такие. Это просто чудо!

— Что за чудо? И вообще, что это все значит? — прошептал Ворон, округляя глаза.

Венди приземлилась рядом с Антоном Пендрагоном, обхватила его руками и прижалась щекой к спине, радостно смеясь.

Антон Пендрагон, однако, не повернул головы, по-прежнему пристально глядя вдоль закутанной в черное руки на Азраила.

— Осторожно, Гвендолин! Не касайся руки Папы.

— Не, Папочка, не касаюсь. А Мамочка тоже придет, да?

— Ласточка, ты же знаешь, твоя мать не может появиться при свете солнца. А теперь, дорогая, ты можешь позвать Серебряный Ключ так же, как ты позвала магический жезл?

Когда Антон упомянул мать Венди, Лица Азраила пошло темными пятнами, и он разочарованно зашипел, настолько громко, что его услышали люди внизу.

— Твоя дочь не имеет никаких прав на Клаваргент и не может требовать его! Я основатель этого дома, и Серебряный Ключ должен принадлежать мне. Я требую его, и никто не в праве оспорить мое требование, за исключением нынешнего Стража!

— Тогда, приятель, это будет мой отец… А может быть я. Ключ наш. Раскошеливайся! — сказал Питер.

— Нынешний Страж Эвернесса отсутствует, — холодным официальным голосом сказал Азраил. — Ты и твой отец уже не можете быть Стражами — ваше время прошло. Ну, Пендрагон, понимаешь? За призраком Галена Уэйлока идет Смерть — она уже в пути. А без него у тебя нет власти надо мной. Нет у тебя и Лука Бельфана, который мог бы исцелить твои многочисленные раны. А он не может войти сюда, пока не потушат свет и дом не объединится с миром снов. По моей команде мои люди бросятся на вас. Может быть, ты и убьешь пару из них. Но их слишком много, а вас всех они точно убьют.

— Стреляй, — сказал Питер Антону. — Застрели его прямо сейчас.

Азраил поднял руку. Он стоял высоко на балконе-мосту, прямая фигура в плаще, расшитом звездами и созвездиями.

— Если я погибну, моя рука упадет.

— Неужели ты действительно хочешь этого, Волшебник? — сказал Антон Пендрагон. — Представь себе будущее, в котором мы оба мертвы и Ахерон правит миром. Ты проиграл, а Люцифер победил. Неужели ты действительно хочешь этого? — Рука Пендрагона не дрожала: красная точка лазерного прицела, казалось, приклеилась к груди над сердцем, но все больше крови сочилось на паркет у его ног.

— Да объясни мне все это! — прошептал Ворон Лемюэлю. — Что Азраил знает про отца Венди?

— Не думаю, что Азраил знает, кто такой Антон Пендрагон. Быть может и сам Пендрагон этого не знает. Но во сне я слышал этот голос, который звал меня, и видел трех королев в барке, которые везли гроб далеко в море…

— Ну и что? Кто же он?

— Неужели ты не видишь? Слово «драгон» — вариант слова «дракон».

Ворон взглянул на Венди, прижавшуюся к отцу в поисках уюта и опоры; к отцу — не к мужу. Ему захотелось броситься к ней, но он подавил свое желание: вокруг находилось слишком много невооруженных, но нервных солдат, и их оружие лежало на полу, совсем недалеко от них. Ворон отчетливо видел, что эти хищники разрываются между желанием убежать и желанием убивать; любое внезапное движение могло пробудить их и заставить броситься в сражение даже невооруженными.

Кроме того были и угрызения совести, и Ворон сказал Лемюэлю:

— Мы должны вытащить Галена из мира снов. Он там один, вместе со злым ангелом Бельфегором.

Лемюэль покрылся холодным потом.

— Я не осмелюсь повернуть переключатель обратно. В мире снов Азраил почти всемогущ…

Тем временем Азраил говорил с Пендрагоном.

— Очень глупо, что ты не присоединился ко мне, когда я послал свои сны великим и могущественным людям этой земли. И дважды глупо, если ты потратишь свою жизнь на мою смерть! Как вообще ты осмеливаешься бросить мне вызов, смертный! Если ты присоединишься ко мне, даже сейчас, я прощу все твои преступления и дам тебе место среди лордов этого мира, которые будут служить новому королю, когда он придет и потребует свое королевство.

— Ты шутишь. Сводный человек никогда не примет власть тирана. И уж конечно не Люциферу быть твоим новым королем. Лучше сдайся, по-хорошему, и заплати за свои преступления.

— Трижды и четырежды дурак! Неужели ты думаешь, что я отдам этот зеленый мир Люциферу, Повелителю Страх и Тьмы? Как только ключ будет у меня, я завладею силами ада и небес, обоими! И сами боги заплатят дорогую цену за длинный список преступлений против человечества: насилия, болезни, искушения, проклятия, ураганы. За души всех невинных египетских младенцев, убитых магией Моисея; за мир, уничтоженный Великим Потопом; за сыновей Атлантиды; и еще за множество других невинных жертв, которые вопиют о мщении.

— Хватит болтать! — вмешался Питер. — Папа, приготовься переключить рубильник обратно после того, как я выбью мозги малышу Аззи. Ворон, как только магия вернется, положи всех этих парней. Кто не сдастся, конечно. Пускай они поплавают в собственном жиру.

Солдаты закостенели и посмотрели на Азраила. Некоторые незаметно вытащили ножи или начали медленно нагибаться к лежащему рядом оружию.

— Друзья! — воскликнул Азраил. — Вспомните, какие заклинания я наложил на вас. Вспомните, как вы пообещали воздвигнуть пирамиду из черепов внутри солнечного обелиска, который вы называете Вашингтонским Монументом![90] Смерть — иллюзия. Выстою я или паду, вы должны сражаться. И помните, я буду помогать вам даже тогда, когда вы не увидите меня среди вас.

— Подождите, мистер Уэйлок, — сказал Пендрагон. Левой рукой он вынул из-под плаща небольшой черный прибор и, не поворачивая головы, бросил его через весь зал Ворону. — Мистер Вранович. Вы сможете вызвать ток, который позволит удвоить специфические колебания, генерируемые этой машиной в поле комнаты? Устройство испускает комбинацию частот, которая может стимулировать спазматические центры нервной системы.

— Не знаю, но попробую! — ответил Ворон.

Венди повернула и посмотрела на него. В первый раз за все это время их глаза встретились.

Ворон не смог прочитать их выражения и сказал:

— Венди! Моя любовь, мое счастье! Я не знаю, соврала ли ты Азраилу, когда сказала, что тебя не интересует, жив ли я или мертв. И я не прошу у тебя прощения…

— Надеюсь, что нет! — прервала она его.

Питер направил ствол своей М-16 на Азраила.

— Мы что, собираемся ждать, пока два голубка начирикуются, или пора начать стрелять?

Ворон, ничего не слыша, говорил Венди:

— …Но если я выживу в этой битве, я расскажу тебе, как, потеряв любовь, я потерял и имя. И может быть, ты расскажешь мне, как я смогу получить его обратно, а? Я знаю, ты любишь счастливые концы.

Она крикнула сквозь слезы:

— Иногда ты такой глупый! Конечно, я люблю тебя!

— Ну, если нет ничего особенного… — сказал Питер и пустил очередь в Азраила.

Грудь Азраила де Грея превратилась в кровавое месиво, череп обнажился, и лицо провалилось внутрь, правая рука отделилась от тела — пули буквально изрешетили плечо. Труп отбросило на дальние перила балкона, потом он повалился вперед и замер на ковре в луже крови.

Рука перевернулась в воздухе, перевернулась еще раз и упала с балкона на пол большого зала, стукнувшись о него с глухим влажным треском.

Солдаты закричали и бросились в атаку.

Черный дым повалил из-под черного плаща Пендрагона, и он исчез из вида. Потом его оружие негромко прошипело шесть раз, и шестеро, уже почти перезарядившие свои автоматы, упали мертвыми.

— Не дайте им повернуть ключ! — крикнул какой-то солдат. — Без магии мы возьмем их на раз!

Брошенный нож вонзился в руку Лемюэля прежде, чем он толкнул рубильник. Боль оглушила и ослепила его. Ничего не видя, он попытался схватить переключатель другой рукой, но какой-то солдат схватил его и сбил с ног.

Трое, прыгнувшие на Питера, превратились в кровавое решето еще в полете, но их мертвые тела ударили в него и сбросили с коляски. В следующее мгновение нога в армейском сапоге выбила из его руки автомат. Питер вытянул вторую руку и сделал что-то ужасное из горла человека. Солдат, корчась, упал на пол, а Питер поднял автомат. Еще двое умерло, но тут у него кончились патроны. Человек с ножом, наклонившийся над ним, очень удивился, когда Питер сломал ему запястье, отобрал нож и воткнул в горло. Еще один солдат отступил назад, лихорадочно пытаясь перезарядить автомат. Питер расстегнул пояс, застегнутый на пряжку-нож, и бросил человеку в лицо. Глаза солдата полезли на лоб, когда по его щекам и носу потекла кровь, как если бы он мог увидеть нож, торчащий из его черепа. Солдат упал назад и замер.

Все, больше оружия у Питера не было. На него прыгнуло еще трое.

— Держи ключ! Держи ключ! — заорало несколько голосов.

У людей, бросившихся на Ворона, по-видимому ножей не было, поэтому они решили задавить его массой. К своему изумлению он обнаружил, что они не сильнее детей: он ломал их руки и ноги, спины и пальцы, и давил черепа, едва прикасаясь к ним. Очень быстро вокруг него никого не осталось, и он пошел к рубильнику прямо через толпу солдат, не обращая внимания на их слабые попытки вцепиться ему в руки и волоча за собой тех, кто повис у него на ногах, и в несколько шагов оказался у цели.

Человек, повиснувший у него на спине, резко взмахнул рукой, и Ворон почувствовал внезапный холод, по раненой шее потекла кровь, на рубашке образовалось огромное красное пятно. В глазах помутнело. Из рук и ног ушла сила, он упал на колени, дотянулся рукой до человека на спине и бросил его в стену с такой силой, что сломал ему ребра и спину.

Потом упал ничком и собрался умереть.

Тем временем уже множество голосов вопили:

— Держи ключ! Держи ключ!

Взвод солдат, успевших вставить новые обоймы, открыл ураганный огонь по газовому облаку. Но они не видели Венди, которая, крепко обнимая Пендрагона, вылетела вверх из верхушки облака, волоча за собой клубы тумана: Пендрагон, взлетая, успел выпустить еще несколько газовых гранат.

Пендрагон выпрямился и, удерживаемый напрягшейся дочкой, вытянул руку к рубильнику. Послышался глухой треск, из его черного рукава вылетел крюк на проволоке и зацепился за кольцо переключателя.

Два солдата дико бросились на переключатель и удержали его на месте, а один из них достал нож и перерезал черную металлическую проволоку крюка. Визжащая механическая катушка только опустила Пендрагона вниз, ближе к солдатам.

— Держи ключ! Держи ключ! — Уже почти все солдаты выкрикивали свой новый боевой клич.

Тем временем другой солдат, зажав горло Лемюэля локтем, выставил его перед собой и уперся в переключатель спиной. Теперь Пендрагон не мог стрелять. Когда же он поднял свой пистолет-пулемет, солдат с ножом дернул за проволоку. Пендрагон и Венди неуклюже полетели через воздух к нему, как пьяный воздушный змей.

— Ворон умирает! — закричала Венди. — Папочка, нам нужен лук Галена!

Пендрагон мгновенно ударил по кнопке сброса, механическая катушка вылетела из рукава и упала на пол. Папа и дочка, освободившись, взлетели и запорхали между стропилами.

Солдаты радостно закричали, когда Пендрагон уронил и пистолет-пулемет.

— Ключ наш! Мы удержали ключ! Мы победили! — Пендрагон выкрутил одну из электрических ламп потолка и ввинтил в розетку тонкий металлический прибор, который вытащил из пояса.

Короткое замыкание, лампы мигнули, и все погрузилось во мрак.

Человек, сидевший верхом на Питере и пытавшийся задушить его, услышал шепот.

— Мьёлльнир, сотри его. — И это оказалось последнее, что он услышал в своей жизни.

Ворон встал, огромный, массивный, и сбросил с себя дымящиеся тела людей, убитых электрическим разрядом. Кровь лилась из его горла, в ней мерцали искры, но лицо было неестественно спокойно. Молнии били из глаз и рта, и кольцо молний вырвалось тела, когда он широко развел руки.

Раскатисто, громко и страшно он выкрикнул имя Венди. Виражи, украшавшие зал, разлетелись на куски, задние задрожало, имя устремилось в небо и эхом вернулось обратно, более громкое, чем любое земное эхо.

Солдаты, ударенные громом, повалились как куклы.

И Ворон упал между них.

II.

Дочка потеряла сознание от акустического удара, но Пендрагон успел обхватить ее за пояс, и, уже падая, ухватился второй рукой за стропило. Сейчас он висел в воздухе, наполовину потеряв сознание от многочисленных ран. Внезапно в него снизу ударил яркий свет, приятное тепло разлилось по телу, и он почувствовал, как к нему возвращается обычная сила.

Он посмотрел вниз. Голова гигантского сверхъестественного существа, чьи крылья заполнили зал от стены до стены, находилась немного ниже уровня галереи, отбрасывавшего глубокую тень под лучами яркого света, лившихся из короны архангела. На галерее тоже кто-то задвигался; Пендрагон взглянул туда и увидел, что скелетоподобные жеребцы-кэлпи вернулись и лягают колесницу, неудачно очутившуюся между ними. Но там была и еще одна тень, быть может заключенная в бледный остов — она скорчилась на полу балкона рядом с каретой.

Гален, стоявший рядом с ногой гигантского существа, согнул лук и выстрелил в лежавшего без сознания Ворона, который вскочил на ноги и сказал:

— Но там был Бельфегор…

Гален улыбнулся и указал вверх.

— Аполлон загнал его обратно в Ахерон. Я закончил заклинание деда!

Команда Пендрагона прервала их разговор.

— Следующая Гвендолин! Иначе у нас будут большие неприятности.

Гален повернулся и выстрелил.

В солнечном свете стелы, погрузившейся в спину дочери, Пендрагон ясно увидел галерею. Высокая тонкая фигура, окруженная развевающейся тьмой и одетая в броню из переплетенных человеческих костей, наклонилась над трупом Азраила. Под его руками пронзенное пулями тело Азраила распахнулось на горле как пальто, и, действительно, превратилось в поношенное белое пальто на другом теле, целом и невредимом, которое выглядело в точности так же, как первое; длинными острыми ногтями Кощей Бессмертный затолкал в тело маленький светящийся шарик, дрожавший и мерцавший как светлячок.

Маленький свет погрузился глубоко в грудь.

— Просыпайся, Гвен! — сказал Пендрагон. — Папе нужна свободная рука, чтобы стрелять в плохих парней. Просыпайся!

— Просто урони ее! — крикнул снизу Гален. — Я вылечу все, что она сломает!

— Аполлон! — воскликнул Ворон. — Ты бог, и сможешь поймать ее! — Пендрагон отпустил дочку и сунул руку под плащ. Венди, зевая и потягиваясь, медленно полетела по воздуху, легкая как перышко. Рука Пендрагона встретила три пустых магазина и нашла заряженный пистолет, висевший под мышкой свободной руки, так что когда он его вытащил, то держал кончиками пальцев, очень неудобно.

Кощей встал и отплыл назад, расплывчатая дрожащая тень. Азраил де Грей, лежавший ничком, снова овладел ногами, когда невидимое и неслышное давление медленно поставило его прямо, не сгибая ни коленей, ни поясницы.

Пендрагон кончиками пальцев подбросил пистолет в воздух, поймал его, прицелился и открыл огонь. Ни одна пуля Азраила не коснулась.

Азраил взглянул на Аполлона, поднял руки, скрестил запястья и согнул мизинцы. Его одежда надулась и поплыла вокруг него, созвездия вышли из ткани и вспыхнули зловещим звездным светом, образовав кольцо вокруг Азраила.

Гален выстрелил солнечной стрелой в Лемюэля.

— Дед, просыпайся! Неприятности, большие неприятности!

— Разбуди отца… — сказал Лемюэль, вставая на колени.

Но Питер уже пришел в себя и обнял шеи козлов-монстров, которые, как котята, терлись об него и пускали искры. Козлы потащили его к коляске; ноги Питера волочились по полу.

— Я проснулся!

— Как Страж Эвернесса, — гордо заявил Азраил Аполлону, — я запрещаю тебе пребывать в моих землях. Уходи.

Гален закричал, обращаясь к балкону.

— Дедушка, ты же Страж, а не он!

— Нет, не я, — тихо сказал Лемюэль. — Когда Мананнан вытащил меня из окна, честно или нечестно, моя стража закончилась. Твой отец отказался от нее, давно. Внук, ты и только ты настоящий Страж Эвернесса.

Гален глубоко вдохнул и сказал:

— Гелион! Гиперион! Я приказываю тебе остаться! Я заклинаю тебя во имя Единорога, чьим Ключом мы владеем, и во имя головы дракона, от которой произошли все наши привилегии.

Ворон протянул руку и переключил рубильник, но все лампы разлетелись на куски еще тогда, когда от удара грома взорвались окна.

С балкона донесся холодный омерзительный голос Кощея.

— Великий Лорд Гиперион, серафим Третьего Круга Небес и предводитель армии дневного света, могу ли я обратиться к тебе?

— За таким разрешением надо обращаться ко мне, — недовольно сказал Азраил. — Говори!

Кощей, однако, не сказал ничего. На стенах заплясал свет, когда гигантская фигура в светящейся короне утвердительно кивнула.

— Великий Лорд Гиперион, Гален Амадей Уэйлок, которого в более высшей реальности называют совсем иначе, погиб. То, что мы видим, не более чем призрак. Он никак не может быть Стражем, — произнес Кощей.

Пендрагон, по-прежнему висевший под потолком, возразил:

— Ваша честь, я протестую! В точности то же самое можно сказать и об Азраиле, которого застрелили несколько минут назад! Вы не можете объявить слова Галена недействительными, если, следуя той же логике, не объявить слова Азраила недействительными. Поэтому стражу Галена следует передать ближайшему живому наследнику, которым является Питер Уэйлок!

Пендрагон махнул ногой, раскачался и перелетел с одного перекрытия на другое. Потом он спустился немного вниз и прыгнул балкон, находившийся напротив моста, на котором стоял Азраил.

Теперь заговорил Питер:

— Эй, если я здесь Страж, то приказываю арестовать Азраила, нейтрализовать его магию и подчиняться Галену. Я действительно командир? Я приказываю не подчиняться приказам Азраила, Сэр Бог-Солнце. Так что не уходите!

Азраил ступил на подножку колесницы, запряженной кэлпи, поднял левую руку и скрестил два пальца.

— Я призываю в свидетели последнюю руну! Гиперион, Гелион, Аполлон, Уриэль, я требую, чтобы ты ответил на мой вопрос! Разве для Галена Уэйлока не наступил тот самый день, под которым в Книге Судеб записана его смерть? Разве у меня нет власти Стража Эвернесса, чтобы изгнать тебя?

Голос Гипериона наполнил зал, его дыхание походило на теплый летний ветер.

— День и час смерти Галена прошел, так объявили Часы Судьбы.

— Бог произнес твое имя, заклинание разрушено и разрешение получено, — торжествующе закричал Азраил. — Танатос![91] Арес! Мориа! Вперед! Теперь вы можете войти в мир дневного света!

Высокие двери центральной башни распахнулись настежь. В их высоких арках, находившихся под огромными изображениями трех лун — растущей, полной и убывающей — появились силуэты трех внешних богов, которые расплывались и дрожали, обманывая взгляд, и казались дальше, чем стена за ними и больше чем мир, в который они вступили.

Богиня посреди казалась башней тьмы: женские черты лица на железной маске под капюшоном, и напоминала кроваво-красную луну, прикрытую черным облаком. В руках она держала бич, свитый из цепей.

По правую руку от нее стояло божество с лицом-черепом, теперь отчетливо видным, обрамленное тенями капюшона; оно походило на январскую луну, прибивающуюся через грозовые тучи. В одной боевой печатке оно держало серп, в другой — фонарь с заключенными в ней маленькими огоньками, мерцавшими как светлячки: свет множества душ.

Слева стояла гигантская фигура, с которой капала кровь, и шел дым. Из-под капюшона смотрело лицо саблезубого тигра с клыками-полумесяцами. Вокруг обезьяноподобных плеч и медвежьей талии были обмотаны расстегнутые цепи, их концы свободно развевались в воздухе во всех направлениях. Огромная лапа держала ужасно выглядевший красный меч.

— С доски судьбы сброшены пешки! — торжественно объявил Азраил. — Вот мой рыцарь, моя башня и моя королева. Ты не в состоянии сражаться против них! Прикажи своей дочке отдать мне ключ, или я натравлю их на этот мир!

— БОЛЬШЕ НАМ НЕ НУЖНО ТВОЕ РАЗРЕШЕНИЕ, РАБ АХЕРОНА, — сказала Судьба. — ВРЕМЯ ПРИШЛО И СКОРО ТЬМА ПОКРОЕТ ВСЕ.

— Заклинания тех, кто называет себя Стражами, недействительны, как и слова Галена Уэйлока, — сказал Гиперион. — Стража возвращается к наследнику основателя Дома. Я жду, когда он заговорит.

Все недоуменно посмотрели вокруг. Лемюэль открыл было рот и посмотрел на Пендрагона, но моргнул и ничего не сказал, как если бы пришел к заключению, в котором не был уверен.

— Я взываю к Хроносу и требую прервать время ожидания! — заговорил Азраил. — Во имя Последнего Знака я приказываю: суд!

Взгляд Гипериона бросил Азраила на колени, кольцо созвездий вокруг волшебника сломалось и растаяло в воздухе. Слова Гипериона громом прокатились по залу:

— У тебя больше нет силы, потому что ты арестован высшей властью этой страны. Твои притязания на стражу отвергаются. Твое имя тебе больше не принадлежит. Ключ не твой.

Гиперион указал пальцем на рог единорога, который лежал на балконе, выпав из онемевшей руки Азраила. Бог повернул палец и направил свою сияющую руку на Венди. Рог пронесся через воздух и повис перед ней.

Слова Гипериона зазвенели в ее ушах:

— Возьми его и стереги, пока не появится законный обладатель.

— Антон Пендрагон! — крикнул Лемюэль, глядя вверх. — Это ты! Ты — Страж. Прикажи Богу-Солнце остановить серафимов тьмы!

Пендрагон перегнулся с балкона и указал на центральную башню.

— Аполлон, я назначаю тебя своим представителем! Останови эти творения!

Бог-Солнце подошел к главным дверям и распростер свои золотые крылья так, что они покрыли всю волнующуюся тьму, плывущую из трех гигантских существ. Зазвучали две музыкальные темы, потрясшие мир, одна состояла из нот возвышенного триумфа, доброты, величия и торжествующего света; вторая — из грома темных барабанов и криков ужаса невинных жертв.

Пол задрожал, когда Бог-Солнце подошел к двери и заполнил собой весь гигантский дверной проем, и только крошечная струйка текущей тьмы просочилась там, где не хватало одного сияющего пера.

— Шах и мат, Азраил! — крикнул Пендрагон, перегнувшись через перила балкона. — Отзывай свою атаку и сдавайся, или моя дочка использует жезл и вернет тебя в пробитый пулями труп!

Азраил, стоявший на коленях на подножке колесницы, вцепился в поручни так, как если бы это была решетка тюремной камеры.

— Нет, о нет, этого не может быть! Пендрагон здесь. Его имя не скрыто, я не вижу никаких скрытых знаков, все чисто и ясно. Ха! Издевательский смех богини льется мне в уши. Пришел Король. Пришел настоящий Король, а я сделал его своим врагом! Ха! Широкая шляпа! Маскирующий плащ! Подумать только, я не распознал одежду Одина! Она так одела его, насмехаясь над более старшими мужьями, чем я!

Азраил неуверенно встал на ноги и повернулся лицом к балкону.

— Ваше величество, я только хотел ускорить ваше восхождение на трон. Вы будете владеть Америкой и всеми ее силами, достаточными для завоевания всех государств и народов мира, хотя я не могу понять, почему правители этой страны не сделали этого много лет назад.

Пендрагон пошел вперед. Дом опять зашатался, лучи тьмы обогнули края широко раскинутых крыльев Аполлона. Тема тьмы усилилась, но музыка дневного света слилась с ней в радостной гармонии, лучи тьмы стали уже и опали. И тут Аполлон вскрикнул от боли, шрам на его спине открылся, и маленькая капля белой сверкающей крови медленно поползла вниз.

Лемюэль указал на нее и вскрикнул, но его слова потонули в грохочущем крещендо смешавшейся музыки.

Пендрагон, подойдя поближе к Азраилу, крикнул ему:

— Отзывай свою атаку!

— Я вызвал то, над чем у меня больше нет власти, — ответил Азраил. — Моя сила подорвана. Но еще можно обратить Темных Богов вспять, если вы, Ваше Величество, отдадите мне Серебряный Ключ. У нас осталось несколько мгновений.

Голос Смерти зазвучал в зале, заставив всех слушавших его оцепенеть:

— Регент Света, ты не можешь удержать Смерть вдали от Мертвого. Даже если ты можешь защитить остальных, Гален Амадей Уэйлок, Парцифаль этого времени, должен пойти со мной. Сейчас.

Слова Гипериона излечили слух тех, кто находился поблизости.

— До заката я приостанавливаю твою власть, Леди Молчания.

Могучие крылья Аполлона засияли еще сильнее и начали пульсировать, с них срывались потоки и порывы света, и разлетались во всех направлениях. Но в ответ на каждую вспышку света следовала вспышка темноты, лед покрыл всю дверную раму и стены рядом с ней.

Питер прижал ладони к лицу и прищурился. Гален, сзади него, с руками на спинке инвалидной коляски, пытался что-то крикнуть ему в ухо. Лемюэль, стоявший немного вдали от них, переступил через мертвых и спящих людей, но на его лице был не ужас, а ликование.

Венди слетела вниз и обняла Ворона. Он тоже обнял ее. Там, где он стоял, было совсем тихо — никакого ветра.

— Спасибо, что спас Галена, — сказала она.

Ворон погладил ее плечо.

Венди смахнула слезы с глаз.

— Мне кажется, я понимаю, как ты хочешь вернуть мою любовь, но, боюсь, у этой истории будет печальный конец.

— Что? Что ты говоришь? — Холод и страх коснулись сердца Ворона, ветер коснулся его.

— Я должна идти. Занять место Галена. Вернуть ему жизнь, которую ты украл для меня. Пришло мое время…

Она вырвалась из его рук и медленно пошла к гигантской двери.

Печальный взгляд ее синих глаз сорвал с лица Ворона маску спокойствия; и тут ветры, вышедшие из-под контроля, задули, заревели и бросили его на землю прежде, чем он успел вытянуть руку и остановить ее.

Эти же ветры толкнули и ее, взъерошили ее волосы и раздули юбку, но она продолжала идти по земле. Потоки света вырывались из сражающегося Бога-Солнца, плескались у ее ног и отражались от половиц, а она шла и шла, маленькая тоненькая фигурка.

Несмотря на порывы ветра, чудовищные козлы Питера потащили коляску по полу; Гален цеплялся за спинку. Они с трудом добрались до Ворона, и Питер закричал, пытаясь перекричать ветер:

— Что за чертовщина? Что она вытворяет? Что? Ничего не слышу…

Ветер превратился в ураган.

— Хватит! — громко и спокойно сказал Ворон, и глубоко вздохнул. Ураган мгновенно исчез.

В неожиданно наступившей тишине они услышали, как Пендрагон кричит во весь голос, — …заткнись и перестань болтать о королевских делах. Лучше сделай хоть что-нибудь.

— Ваше Величество, я не в состоянии, — пробормотал Азраил. — Вот если…

— Венди! — громко крикнул Лемюэль. — Перестань быть глупой маленькой девчонкой и немедленно вернись сюда. Пускай Кощей вернет Галену его жизнь, а Гален вылечит твою болезнь своим луком.

Венди повернулась, ее глаза стали большими и круглыми.

— А это сработает? — Но тон ее голоса говорил другое: Быть может, я не должна умирать…?

На ее лице появилось выражение страха и облегчения, поколебавшегося мужества и покорности судьбе, выражение, которое появляется только у тех, кто добровольно шел на смерть и был помилован в последний момент.

— Поторопись, дорогая, до заката осталось совсем мало времени, — Лемюэль добавил энергии в свой голос.

Венди повернулась и побежала к ним, из ее глаз лились слезы облегчения.

В это мгновение свет за окном стал серым, а потом и черным. Ночь, внезапно, накрыла землю и море.

— Затмение! — сказал Пендрагон, взглянув наверх.

— Луна не на месте! — добавил Лемюэль.

— Нет, это тело больше, чем луна, — возразил Азраил де Грей, — и тень его крыльев больше, чем тень луны.

Голос Войны потряс большой зал.

— Побежденный Гиперион, уходи! Окончилось твое время и время Галена! Отныне и всегда будет ночь!

На щеках Бога-Солнце вспыхнули розовые пятна, и он склонил массивную голову. Свет, лившийся от него, стал фиолетовым и растаял. Бог исчез. Три бога тьмы вступили в огромный зал. Голос Судьбы произнес: УХОДИ, УРИЭЛЬ. СОЛНЦЕ БОЛЬШЕ НЕ ПОЯВИТСЯ НИКОГДА: АХЕРОН ПОДНЯЛСЯ.

В глубоких сумерках, повисших над дамбой и волнами, отчетливо видимая через окна арки, находившейся за тремя темными богами, на восточном небе замигала утренняя звезда, набирая яркость.

17. Сильный Беспощадный Тиран.

I.

Высоко на галерее, глядя округлившимися глазами на неестественную ночь, простершуюся за сломанными окнами, Азраил де Грей хлестнул поводьями скелетоподобные зады жеребцов и крикнул изо всех сил:

— Измена! Предательство! Я предал всех! Короля, дом, родственников, всех! Я предал мое имя! Летите, проклятые, летите! Летите на ветрах страха, и заберите с собой мою душу!

Жеребцы-кэлпи прыгнули в воздух и вылетели через разбитые окна со скоростью ночного кошмара.

Гален поднял лук, собираясь выстрелить по жеребцам и помешать Азраилу сбежать, но в этот момент Смерть ворвалась в огромный зал как надвигающийся шторм или как сумерки на море; взгляд пустых костяных глазниц сбросил Галена на пол, где он и остался, не в силах пошевелиться.

Питер поднял автомат, который он успел перезарядить, и выпустил очередь в неземную огромную фигуру. Бесполезно, как если бы он стрелял в склон горы или в созвездие.

Лемюэль, бросившись на колени, вынул золотую стрелу из колчана Галена и уколол наконечником лежавшего внука. Но в руках Лемюэля стрела не вспыхнула; лишь на коже появилось пятно крови.

Ворон встал на колени с другой стороны.

Губы Галена открылись. За зубами дрожал и трепетался маленький светящийся шарик, который начал вылетать через рот.

Ворон не сумел коснуться шарика руками: пальцы прошли мимо. Тогда он, не обращая внимания на свет, прижал губы ко рту Галена, зажал его нос и вдохнул в него воздух. Огонек затрепетал и очень медленно полетел обратно к Галену.

Ворон пощупал пульс: нет. Тогда он переплел пальцы, наклонился вперед и начал массировать грудь над сердцем.

— Не трогай его! — сказал Ворон Лемюэлю, взял маленький ящичек, который дал ему Пендрагон и ткнул в Галена электродами. Тело Галена вздрогнуло.

На шее Галена забилась жилка: есть пульс! Ворон опять прижал губы к губам Галена и выдохнул. Когда он отвел голову, маленький огонек мгновенно соскользнул к горлу Галена и залетел внутрь.

— Что это за свет? — спросил Ворон у Лемюэля. — Я думал, что жизнь Галена находится в Венди.

Лемюэль покачал головой.

— Не знаю. Временная жизнь, которую Гиперион ссудил ему? Символ?

Три темных бога сделали еще один шаг в зал. Свободные концы цепей протянулись от Войны, обвились вокруг мертвых и потащили их в рот чудовищу, которое жевало и глотало их; с ужасных зубов закапала кровь.

Смерть подняла огромный серп и наклонилась вперед. Тень серпа большим полукругом упала на пол вокруг Галена. Потом, когда холодная черная рука отвела серп назад, ползущая тень скользнула по половицам, сомкнувшись вокруг юноши.

Судьба положила рукавицу на гороподобное плечо Смерти.

— НЕ ЕГО. — Бич указал на Венди. — ЕЁ.

Венди выпрямилась и взглянула на Смерть отсутствующим взглядом. Свет надежды, зажегшийся в ней после слов Лемюэль, исчез из ее глаз. Тихим и печальным голосом она сказала.

— Она права. Все это произошло только потому, что я пережила свое время. — Потом, почти сердито. — Кощей! Иди сюда! Я хочу, чтобы ты взял мою жизнь и отдал ее Галену!

С балкона соскользнула струя тьмы, похожая на падающий туман, и черным ручейком проползла по половицам. Оказавшись рядом с Венди, она вздыбилась, сжалась и уплотнилась в высокую, тощую и угловатую фигуру Кощея. Темнота, которая служила ему плащом, порвалась, обнажились кости скелета, похожие на острые камни, торчащие со дна реки. Переплетаясь, они образовывали гротескную броню.

Бледная тонкая рука держала бледные тонкие ножны. Сложный узел привязывал к ним рукоятку его меча.

— Развяжи этот узел, девочка-эльф, и я выполню твою просьбу.

Ворон шагнул вперед и встал между неподвижно стоявшей Венди и Кощеем, темной тенью возвышавшимся над ней и раскачивавшимся, как голое дерево. Ворон раскинул руки и закрыл собой Венди.

— Нет! Это должен быть я! Возьми мою жизнь, Дух! Это моя вина и я должен за нее заплатить!

Венди положила руки на широкие плечи мужа и прошептала ему в спину:

— Ворон, поздно бояться. Я должна идти в темное место. Но не бойся, все будет в порядке. На самом деле! Ведь я точно знаю, что это темное место не дыра, а туннель, который выходит на свет с другого конца.

Тень серпа Смерти все еще образовывала полукруг вокруг Галена. Три внешних бога стояли как башни: неподвижно, бесстрастно и терпеливо, глядя вниз на маленькие существа, суетившиеся у их ног.

Кощей предложил рукоятку своего меча Ворону. На его сухопаром сером лице, в тени от короны, сделанной из отрубленных рук мертвых, сверкали два глаза, похожие на два болотных огонька.

— Высвободи мою силу, сын Титана; перед тобой выбор Алкесты,[92] — сказал он жутким замогильным голосом. — Но успокойся: говорят, что пытки в лесу самоубийц в садах Аида легче, когда берешь свою жизнь, чтобы спасти другие.

Ворон медленно вытянул руку, но почувствовал, как ветер дует из разбитых окон в зал, и услышал ворчание грома. Он глубоко вздохнул, чтобы успокоиться, и пробормотал самому себе:

— Почему я так боюсь? Почему я должен опять делать ту же самую ошибку…?

Тем временем Венди пыталась оттолкнуть его в сторону.

— Нет, Ворон, нет! Я не собираюсь дать тебе сделать это, ясно! Кощей, я готова!

— Хватит, вы двое, — проворчал Лемюэль. — Анубис! Я знаю твое тайное имя! — Он вышел вперед и нарисовал в воздухе силуэт звезды, который вспыхнул розовым светом. Кощея подбросило в воздух, он пролетел через весь зал, и груда костей с треском ударилась об пол, тьма скользнула по половицам за ним.

— Очень глупо и очень опасно! — зло сказал Лемюэль Ворону и Венди. — Вы не должны так говорить с предводителями мира снов. Аполлон сказал, что существует логический способ разрешить эту проблему, и я не хочу больше слышать разговоров о самоубийствах!

Но Кощей опять собрал себя и выпрямился, его плечи и голова взлетели наверх из бассейна тьмы, съежившегося у его ног.

— Слишком поздно, старый страж. — Голос Кощея лился, как напев скрипки. — Ты думаешь, что можешь сражаться со мной? Только юноша может обмануть себя, глупо считая, что Смерть можно победить. Но ты, старик, и я, мы оба познали тот же самый страх. Каждую ночь, когда ты ложишься спать, ты видишь во сне могилу, и не знаешь, проснешься ли утром. Ты слышишь голос психопомпа,[93] когда твое сердце начинает скакать как футбольный мяч, а в кашле угадываешь крик воронья.

Кощей зашипел, и в его глазах сверкнул мертвенно-бледный огонь, когда он увидел, что Лемюэль смешался и оцепенел.

— Ты знаешь ночной мир не хуже меня, старик; почему же ты не призываешь Силы Ужаса, чтобы сбросить с себя смертность? Будь как я и беги из тюрьмы жизни: те, кто не живут, не умирают.

Лемюэль перевел дыхание и спокойно сказал:

— Я прочитал в моих книгах, что ты, Кощей, вырос в тени, которая говорила тебе, что Солнце не существует, потому что никогда не видела его. Тени, которые выбрали вечную смерть, никогда не увидят солнечный свет вечной жизни. Всегда что-то мешает им.

— Мудрые слова, — усмехнулся Кощей. — Но на этот раз твоя мудрость опоздала. Дело сделано. Гляди. — И он поднял руку с обнаженным меч.

— На этот раз я не развязывал узлы! — крикнул Ворон.

Голос Кощея почти мурлыкал.

— Вполне достаточно слов. — Он указал мечом на Венди, сделал рубящее движение, указал на Галена. Ворон шагнул вперед, закрывая путь Венди.

Сзади раздался вздох. Ворон обернулся и успел схватить падавшую Венди, ее тело повисло в его руках. Жемчужный светящийся шарик вылетел из ее рта и метнулся к Галену. Когда шарик коснулся его, глаза Галена мигнули и открылись.

В зале загрохотал голос Войны.

— Победа! Смерть, бери их обоих. Она умерла от болезни, он — лишенный тела призрак.

Ворон глядел в лицо жене и увидел, что оно побледнела, стало желтым, щеки ввалились, под глазами появились мешки; в это мгновение он вспомнил все часы и дни, наполненные болью и ожиданием в приемной палате больницы.

Лемюэль с ужасом уставился на Галена. Маленький свет, который нырнул в тело, опять выплыл изо рта наружу, как если бы ничто внутри тела не могло удержать его. Гален дернулся, упал на колени и попытался схватить свет руками. Светящийся шарик проплыл между его пальцами и медленно полетел прочь. Гален яростно и неуклюже пополз за слегка покачивающимся светом.

— За преступления первого человека расы смертных все наследники его крови, чистой или смешанной, отданы во власть Смерти, — холодно и торжественно возвестил Кощей. — Вся ваша жизнь — искупление за первоначальный грех. Вы отрицаете это?

— Она не проснулась и не может ответить тебе! — крикнул Ворон.

— Я отрицаю это, — ледяным голосом сказал с балкона Пендрагон. — Ребенка нельзя наказывать за преступления, совершенное другим человеком, даже если этот человек — его отец. Никто не может быть наказан без следствия и суда, защиты и обвинения; а жить и быть человеком — ни в коем случае не является преступлением. Гален, выстрели в нее из лука.

С выражением отчаянной храбрости на лице Гален, стоящий на коленях, перестал ползти за все дальше улетающим от него светом и взял в руку лук. Стрела прыгнула с пола в другую руку, он натянул тетиву и выстрелил. Сверкнул солнечный свет.

Стрела Галена вошла в Венди. Ее лицо опять округлилось, налилось жизнью, глаза медленно открылись.

— Это неправда, — сказала она.

— Что? Что это? — тихо спросил Ворон.

— Смерти нет, — ответила Венди. — Свет сказал мне. Это неправда.

Пендрагон вынул из глубокого кармана своего плаща свернутую шкурку, развернул ее и бросил через воздух вниз, Галену.

— Это твое, Гален. Я должен был дать тебе ее раньше, но мне потребовалось время, чтобы понять, что это такое. Гвендолин! Если у него возникнут трудности с тем, как это надевать, взгляни, может быть ты сможешь использовать жезл и помочь ему.

Венди поцеловала мужа, подошла к Галену, встала на колени и застегнула шкурку сэлки на его горле. Когда застежка закрылась, Гален не изменился, только на половицах появилась его тень от света, лившегося из лука. Маленький колеблющийся шарик прекрасного света закружился вокруг него, подлетел ближе, еще ближе, приземлился на груди, утонул в ней и исчез.

— Спасибо, — тихо сказал Гален, — ты спасла меня…

— Всегда рада помочь! Но и тебе спасибо — и ты спас меня.

— И… хм… — Гален внезапно взял Венди за плечи, ткнулся в нее лицом и неловко поцеловал. — Извини… Ну, я имею в виду, что действительно хотел сделать так…

Венди весело улыбнулась и вскочила на ноги.

— Все хорошо. Множество людей делают это, но опаздывают. Никогда не извиняйся за поцелуй. Это плохо звучит.

Гален встал, одной рукой все еще держась за Венди, и увидел Ворона, глядящего на него с плохо скрытым изумлением. Гален немедленно уронил руку.

Лемюэль опять нарисовал пальцами звезду, и Кощей пролетел через весь зал.

— Изыди! Ты про