Книга привидений лорда Галифакса, записанная со слов очевидцев.

© ООО «ТД Алгоритм», 2015.

С раннего детства «Книга привидений» моего отца была одним из самых ярких воспоминаний, связанных с Хиклтоном. Он относился к ней со всей серьезностью, делая собственноручные заметки и вынося ее по торжественным случаям, например, в Рождество, чтобы почитать нам вслух перед сном особенно любимые истории. Много раз после подобных вечеров мы, дети, спешили наверх, чувствуя, что коридор между библиотекой и нашими детскими, тускло освещенный масляными лампами и полный теней, таит множество опасностей, там было страшно оставаться одному и не стоило задерживаться.

Такое щекотание детских нервов даже в те дни одобрялось далеко не всеми; и я хорошо помню, как мать возражала, хотя, думаю, неизменно безуспешно, против того, чтобы «так пугать детей». Мой отец, однако, оправдывал подобный метод, считая, что он развивает воображение, и сами жертвы, увлеченные и завороженные чувством восхитительного ужаса, никогда не упускали случая попросить почитать еще.

Я часто думал о том, чем на самом деле так притягивали моего отца всякие страшные истории, которым отводилось далеко не последнее место в нашем детстве. Они пробуждали в нем врожденный интерес ко всему таинственному и романтическому, имевшему для него основное значение при оценке людей и вещей. Кроме неприглядных моральных качеств, лишь немногое казалось ему в человеке столь же отталкивающим, как отсутствие воображения, и каждодневная жизнь имела для него ценность лишь тогда, когда соотносилась с чем-то более глубоким, чем-то таким, что мы скорее чувствуем, нежели понимаем, воспринимаем неким более тонким инструментом, нежели разум.

И я не сомневаюсь, что на самом деле секрет привлекательности таинственных или так называемых страшных историй и происшествий заключался для него в том, что они давали возможность приподнять завесу над скрытыми от нас реалиями невидимого мира. Рассказ, который он сочинил сам и назвал «Призрак, явившийся полковнику П.», начинается следующими словами: «Где находятся умершие, те, кого мы любили и кто любил нас; и те, кому мы, возможно, причинили какое-либо непоправимое зло? Покинули они нас навсегда или порой возвращаются? А может быть, они все еще среди смертных, ведут то неопределенное, таинственное и ужасное существование, которое в древние времена связывалось с миром духов? <…> Мы не в силах объяснить связь между этим миром и тем, который нельзя ни увидеть, ни ощутить, но не в силах мы также и допустить, что преграда между ними непроницаема».

Здесь есть и романтика, и приключения, и таинственность, и потому эти истории достойны быть представленными широкой публике. Надеюсь, они помогут раскрыть еще одну сторону личности их собирателя и вызовут в читателях хотя бы долю того интереса, который представляли для него.

Эдвард Фредерик Линдли.

Арфист из Инверари.

Мистер Г. У. Хилл, который поделился этим случаем, был старинным другом лорда Галифакса и много лет служил секретарем Сообщества англиканских церквей[1], возглавлявшегося лордом Галифаксом. Он несколько раз посещал Инверари-Касл, имение герцогов Аргайлов.

I.

Лорд Арчибальд Кэмбел умер накануне Пасхи в 1913 году. На глаза мне попалось сообщение, что он был очень болен и перебрался из Кума в Инверари. Его сын, мистер Найл Кэмбел, получив сообщение об удручающем состоянии здоровья отца, приехал из Франции, куда он отправился на праздники. Узнав от своего друга, что до отъезда в Инверари лорд Арчибальд выражал сомнение в том, что вернется, и делал некоторые распоряжения на случай своей смерти, я написал мистеру Найлу Кэмбелу, который любезно послал мне письмо с описанием всех приготовлений к похоронам и попросил встретиться с ним в «Клубе холостяков» в один из вечеров после его приезда, чтобы поделиться новостями.

Я отобедал с мистером Кэмбелом, ставшим теперь герцогом Аргайлом, в его клубе 28 мая 1914 года и сообщил ему то, что слышал о его отце. Он сказал, что благодарен мне за эти сведения, так как они проясняют кое-какие загадочные обстоятельства. Тогда я упомянул истории, прочитанные мною в шотландских газетах. В одной из них рассказывалось о воронах, прилетевших из лесных долин и круживших над Инверари, пока его отец отходил. Говорилось, что так происходит всегда, когда умирает глава клана или кто-либо из его ближайшего окружения.

Мистер Кэмбел сказал, что вполне этому верит, хотя и не обратил внимания на птиц. Однако потом он сообщил, что на Лох-Файн видели лодку. В ответ на мои расспросы он пояснил, что, когда умирает глава клана или его близкий родственник, появляется небольшая лодка с тремя седоками на борту; считается, что один из них – святой Колумбан. Когда умирал отец мистера Кэмбела, лодка тихо проплыла по озеру и причалила к берегу. Затем прошла по суше и исчезла в том самом месте, где предки Кэмбелов построили церковь в честь святого Колумбана. Перед смертью отца эту лодку видело множество народа, и в том числе один «чужак», который не принадлежал к роду Кэмбелов, к тому же был не шотландцем, а саксом. Когда лодка проплыла по суше, этот человек воскликнул: «Смотрите, какой забавный дирижабль!».

II.

В августе 1914 года я гостил в Инверари, приехал я туда 18-го числа после ланча. В тот вечер в библиотеке, где был подан чай, собрались сам герцог, его сестра (леди Элспет), епископ Аргайла и островов Шотландии, камерарий со своей женой, мистер Сэмюэл Герни и я. Мы пили чай, сидя вокруг большого стола, когда я услышал ужасный шум падающих книг. Казалось, что на пол открытой галереи, огибавшей библиотеку, полетели тома с целой полки. Я поднял глаза, но ничего не сказал. Никто не проронил ни слова, однако я заметил, что герцог и его сестра обменялись взглядами и затем посмотрели на меня. Сложилось впечатление, что никто другой ничего не слышал.

После чая герцог переговорил со своей сестрой, и они пригласили меня в отдельную комнату. Он сказал: «Вы слышали шум за чаем. Сестра и я заметили, что вы единственный из присутствующих, кто слышал».

Затем он поведал мне, что в этой части дома водятся привидения и что шум раздается здесь уже многие годы. Однажды воскресным вечером, когда герцог работал в библиотеке, грохот не стихал около часа. «Сестра все вам расскажет», – закончил он.

На другой день во время прогулки леди Элспет рассказала мне следующую историю. Она любезно сообщила, что они с братом считают меня одним из «избранных», потому что кроме них я единственный человек, который слышал шум. Она ожидала, что услышит грохот, так как, входя в библиотеку перед чаем, увидела «старика». Это был призрак арфиста, повешенного в Инверари людьми Монтроза[2], преследовавшими маркиза Аргайла. Арфист всегда появляется в тартане[3] Кэмбелов и совершенно безобиден. Она обычно и видит и слышит его, в то время как графу доступны только звуки.

Эта история поразила меня, потому что замок был сравнительно новым, его построили в 1750 году, причем в стороне от старого здания. Вероятно, бедный старик появляется на том самом месте, где росло дерево, на котором его повесили.

Леди Элспет также сообщила, что перед чаем ясно видела «маленького старичка» в галерее. Что касается остальных, она была весьма невысокого мнения о шотландских священниках и норфолкских коротышках[4]. Куда удивительней, по ее мнению, что ничего не заметили камерарий и его жена, в то время как я, природный сакс, услышал звуки. Я высказал предположение, что визит епископа – это хорошая возможность упокоить душу «маленького человечка», но она и слышать об этом не хотела. По ее словам, призрак был друг и в какой-то мере страж; он казался вполне счастливым и никому еще не причинил вреда.

С тех пор я часто слышал арфиста. В 1918 году, едва оправившись от тяжелой болезни, во время которой находился на грани жизни и смерти, я вновь отправился в Инверари. Меня поселили в комнате с примыкавшей башенкой, расположенной над Зеленой библиотекой. Во все две недели проживания меня не оставляло чувство, что в комнате и башенке, которую я использовал в качестве гостиной, кто-то незримо присутствует.

Я ни с кем не делился своими ощущениями, кроме тетушки герцога, ныне покойной миссис Кэллендер, которая спросила, где моя спальня. Когда я сказал ей, она ответила: «Я знаю, я видела!» И затем приложила палец к губам.

Уже собираясь уезжать из Инверари, я поинтересовался у леди Элспет, почему она поселила меня именно в этой комнате, на что она ответила: «Для вашего же блага. Моя тетушка леди Мэри Глин, которая перенесла недавно тяжелую болезнь, наверное, умерла бы, если бы не заняла ту самую комнату».

Другие люди тоже видели арфиста. Леди Джордж Кэмбел видела его в Голубом зале, находящемся в той же части замка, что и комната, где жил я. А одна из ее дочерей видела его на лестнице. Ночью часто доносятся звуки арфы. Прошлой осенью в замке гостила миссис Йен Кэмбел, у нее с собой была арфа. Она занимала ту самую комнату, а арфу держала в башенке. Ночью она услышала, как кто-то играет на инструменте, и это, конечно же, был «маленький человечек». То же повторилось и в последний визит леди.

III.

Вновь я посетил Инверари в конце октября 1922 года. Герцогу нездоровилось, и он рано ушел к себе, решив, что не сможет на следующий день присутствовать на похоронах маркиза Бридэлбейна.

В тот вечер леди Элспет и мистер Йен Кэмбел, молодой человек лет девятнадцати, внук лорда Уолтера Кэмбела и второй наследник герцога, сидели в Зеленой библиотеке, к которой примыкает круглая комната башни. Внезапно они услышали грохот падающих книг, и через несколько минут дверь из библиотеки в башню распахнулась. Ничего видно не было, но кто-то вошел и неторопливо шаркал по комнате. Леди Элспет и мистер Йен Кэмбел побежали наверх сообщить герцогу, который сказал, что это, должно быть, «старик», пришедший, скорее всего, по случаю похорон лорда Бриделбейна. Нет ничего необычного в явлении призраков, когда умирает знатный член клана.

Вскоре герцог написал мне, чтобы рассказать о дальнейших событиях; в тот же день я получил письмо от леди Элспет, которая сообщала, что «маленький арфист был очень деятелен» во время похорон. Вероятно, таким образом он выказывал недовольство по поводу отсутствия главы клана на погребении своего вассала.

Человек в железной клетке.

Эта история очень нравилась лорду Галифаксу. Ее предваряла следующая заметка: «Я подтверждаю, что это точная копия рассказа, записанного мистером Пеннименом, о привидении, обитавшем в гостинице в Лилле. О. Баррингтон».

Вы выразили желание узнать, как можно верить истории, искаженная версия которой появилась недавно, после тридцати- или сорокалетней паузы, как «подлинный рассказ о привидениях». Поэтому я изложу события, о которых около года назад напомнила мне моя старинная приятельница, дочь покойного сэра У. А. Курта. Она прислала мне альбом, в котором был записан этот рассказ, прося прочитать его и дать мне знать, есть ли в нем, по моему мнению, хоть доля истины. Она дружила с моей матерью и всей нашей семьей, и так как ни разу не слышала никаких упоминаний об этой истории, то и не могла поверить, что это правда. Я прочла рассказ с превеликим удивлением. Совершенно ясно, что он не мог быть написан ни одним членом нашей семьи, жившим в то время, или же близким человеком. В нем содержалось множество ошибок, например, в именах; тем не менее, отдельные части были так близки к истине, что я пришла в искреннее недоумение. С тех пор миновало столько лет, и так много всего случилось, что тот случай почти стерся из моей памяти, поэтому мне было непросто припомнить подробности. Однако в конце концов мне удалось это сделать, и теперь я готова удовлетворить ваш интерес.

Отец, мать, я, мои сестры и один из братьев (другой, Гарри, еще учился тогда в Вестминстере) уехали за границу поздней осенью 1785 или 1786 года. Мы, дети, должны были изучать французский. Посетив два или три города, наши родители решили обосноваться в Лилле. Там можно было получить неплохое образование, к тому же в тех местах у нас были хорошие знакомства.

Наше временное жилье оказалось чрезвычайно неудобным, и отец вскоре стал присматривать дом. Он нашел большой и красивый особняк, который всем нам пришелся по душе. Назначенная плата казалась необыкновенно низкой даже для тех мест. Разумеется, мы согласились и вскоре переехали.

Примерно три недели спустя мы с матерью отправились в банк, чтобы получить деньги по аккредитиву. И так как нам выдали большую сумму шестифранковыми монетами, которые мы не могли взять с собой, банкир предложил отправить к нам домой клерка. Он спросил адрес и, когда мы сообщили, что наш дом находится на площади Золотого Льва, очень удивился. Он сказал, что там нет ничего подходящего для нашей семьи, за исключением долго пустовавшего дома, в котором обитают призраки. (Это было произнесено самым естественным тоном и вполне серьезно).

Мы рассмеялись и попросили клерка не упоминать об этом при слугах. На обратном пути она заметила с улыбкой: – Думаю, Бесси, это то самое привидение, которое разбудило нас, топая наверху.

Мы с матерью спали в одной комнате, и три или четыре ночи подряд нас будили медленные шаркающие шаги наверху; мы думали, что это ходит кто-то из слуг. Наша прислуга состояла из трех англичан – лакея, служившего у нас много лет, кучера и конюха, а также трех англичанок – горничной моей матери, она же и экономка, моей личной служанки и няни. Все они потом возвратились с нами в Англию и никогда не думали оставлять нас. Прочая женская прислуга, а также дворецкий, повар, лакей и Луи (мальчик, который с нами приехал) были из местных.

Через несколько дней после нашего визита в банк, вновь проснувшись от звука шагов, матушка спросила Кресвел, свою горничную, кто спит в комнате над нами.

– Никто, госпожа. Там большая пустая мансарда, – ответила она.

Через неделю или дней десять как-то утром Кресвел подошла после завтрака к моей матушке и сообщила, что французские слуги поговаривают о том, чтобы взять расчет, так как считают, что в доме нечисто.

– И в самом деле, госпожа, рассказывают страшную историю о молодом человеке, который унаследовал этот особняк и поместье, где родной дядя заключил его в железную клетку в этом самом доме, – поведала она. – Поскольку он исчез и больше не появлялся, думали, что он был убит здесь. Дядя спешно покинул дом и после продал его отцу человека, у которого вы его сняли. Никто не задерживался в нем дольше нас, потому-то он и пустовал.

– А ты, Кресвел, сама в это веришь? – спросила матушка.

– Ну, – замялась она. – Железная клетка стоит в мансарде у вас над головой. Думаю, вам стоит подняться и поглядеть самим.

В этот момент зашел наш друг, старый офицер, кавалер креста Святого Людовика. Мы с воодушевлением рассказали ему историю, пригласив подняться за компанию, чтобы взглянуть на все своими глазами. Мы вошли в длинную просторную мансарду со стенами из неоштукатуренного кирпича. Она была совершенно пуста, лишь в дальнем углу у стены стояла железная клетка, напоминавшая те клетки, в которых держат диких зверей, только выше: около четырех квадратных футов и приблизительно восемь футов в высоту. Позади нее в стене торчало железное кольцо с ржавой цепью, заканчивавшейся ошейником.

Нам стало не по себе при мысли, что человеческое существо могло содержаться в столь ужасном месте, и наш французский друг был напуган не меньше нас. И все-таки мы были совершенно уверены, что топот по ночам – это часть какого-то плана, кому-то было выгодно, чтобы дом продолжал пустовать. Однако нас тревожило то обстоятельство, что в доме существовал тайный вход, о котором мы раньше не подозревали.

Дней через десять после нашего посещения мансарды Кресвел, пришедшая утром одевать матушку, имела такой бледный и больной вид, что мы спросили ее, в чем дело.

– Госпожа, мы до смерти напуганы, – ответила она. – Ни мисс Марш (моя служанка), ни я не сможем больше заснуть в нашей комнате.

– Вы можете перебраться в комнатку рядом с нашей, – ответила моя мать. – Но что случилось?

– Кто-то прошел через нашу комнату прошлой ночью, госпожа, – сказала она. – Мы обе видели силуэт, но спрятались под одеяло и пролежали так до утра, дрожа от ужаса.

Я начала смеяться, но Кресвел разрыдалась, и, увидев, что она и вправду верит тому, что говорит, я попыталась утешить ее. Я сказала, что мы слышали об очень хорошем доме и скоро переедем. А пока они могут спать в соседней комнате.

Дверь в комнату, где наши служанки испытали такой страх, помещалась в нише первого этажа, выходившей на широкую лестницу, ведшую в коридор, вдоль которого располагались лучшие комнаты. Дверь комнаты моей матушки находилась прямо напротив лестничной площадки. Кроме того, в прежней комнате Кресвел была вторая дверь на черную лестницу.

Несколько дней спустя после переезда девушек матушка попросила нас с Чарльзом принести из спальни ее пяльцы, чтобы она могла закончить вышивку. И хотя дело было после ужина и уже стемнело, мы не захватили свечу, потому что внизу лестницы стояла лампа, и мы решили, что найдем пяльцы при открытой двери. Спустившись, мы увидели высокую тонкую фигуру в развевающихся одеждах и с распущенными волосами. Мы оба решили, что это Хана, и закричали: – Ну, нет, Хана! Ты нас не испугаешь.

После этих слов фигура скрылась в нише, заглянув в которую, мы уже никого не увидели и решили, что она прошла через бывшую комнату Кресвел и спустилась по черной лестнице.

Вернувшись к матери с пяльцами, мы рассказали ей о проделке Ханы. На что она заметила:

– Странно. Незадолго до того, как вы вернулись с прогулки, Хана отправилась в постель с головной болью.

В комнате Ханы мы застали Эллис, которая сообщила, что Хана давно крепко спит. Через час, собираясь отправиться спать, мы встретили Кресвел. Когда мы рассказали ей о нашей ошибке, она побледнела и воскликнула:

– Это та самая фигура, которую видели мы!

В это время приехал Гарри, чтобы провести с нами десять дней. Он спал в комнате, выходившей на другую лестницу в дальнем конце дома. Однажды утром, спустившись к завтраку, он довольно сердито сказал матушке, что, верно, она вечером посчитала его пьяным и неспособным самостоятельно потушить свечу, раз послала к нему «этого французского шельмеца». И добавил:

– Я вскочил, открыл дверь и тут в лунном свете вижу парня в ночной рубахе внизу лестницы. Если бы я только был одет, то догнал бы его и научил, как за мной шпионить.

Матушка уверила Гарри, что никого не посылала.

В тот самый день мы договорились о переезде в симпатичный дом с очаровательным садом, принадлежавший одному благородному господину, который собирался уехать на несколько лет в Италию. За день или два до переезда нас навестили мистер и миссис Аткинс с сыном, жившие в трех или четырех милях от Лилля. Мы пожаловались на то, как напуганы наши слуги, и как неуютно жить в доме, куда могут проникнуть незнакомцы. Также мы сказали, что теперь никто не соглашается спать в комнате, где Кресвел и моя служанка видели призрака. Миссис Аткинс рассмеялась и уверила, что с позволения моей матушки с удовольствием проведет ночь в той самой комнате, а в компании с терьером ей будет вовсе не страшно. Когда моя матушка ответила, что не возражает, мистер Аткинс с мальчиком поехали домой, чтобы собрать вещи миссис Аткинс до того, как закроются городские ворота.

Наутро миссис Аткинс выглядела больной и, похоже, плохо спала. На наш вопрос, видела ли она что-то страшное, миссис Аткинс ответила, что проснулась оттого, что кто-то ходил по комнате. Пес не проявлял признаков беспокойства, хотя обычно лаял на входящих. Однако при свете камина она ясно увидела фигуру. Миссис Аткинс сказала, что попыталась натравить на гостью терьера, но нам показалось, что миссис Аткинс была слишком для этого испугана. Нас позабавила реакция миссис Аткинс: когда мистер Аткинс, приехав за супругой, сказал в своей шутливой манере, что, должно быть, ей все это приснилось, то вызвал настоящую бурю негодования.

После их отъезда моя мать произнесла:

– Я, конечно же, все равно не могу вообразить, чтобы это было привидение, но искренне надеюсь, что мы переедем в дом, где люди не будут испытывать таких неудобств; я вполне понимаю, что можно испугаться, увидев у себя в спальне незнакомца.

За три дня до нашего переезда в новый дом я была на длительной верховой прогулке и легла спать очень усталой. Стояла жара, и занавеси над кроватью были подняты. Я успела крепко заснуть, когда что-то меня разбудило, но что именно, я сказать не могла (к тому времени мы уже так привыкли к шагам наверху, что ни я, ни матушка от этого звука не просыпались). В комнате всегда горела лампа, и в ее свете я увидела высокую худую фигуру в рубахе. Одна рука незнакомца покоилась на сундуке, стоявшем между окном и дверью. Лицо было повернуто ко мне. Удлиненное, тонкое и бледное, это было лицо юноши, выражавшее такую грусть, которой я не забуду никогда. Разумеется, я была ужасно напугана, но больше всего я боялась, что проснется матушка. К счастью, она спала крепко. В этот миг часы пробили четыре, я пролежала без сна еще около часа, прежде чем решилась снова посмотреть в сторону сундука. Но когда осмелилась, то там уже никого не было, хотя я и не слышала, чтобы открывалась или закрывалась дверь.

Всю оставшуюся ночь я не сомкнула глаз, и когда Кресвел, как обычно, пришла утром, я крикнула ей:

– Дверь открыта, ты, должно быть, забыла вчера положить ключ на сундук.

Но она ответила, что дверь заперта, и, к своему удивлению, я обнаружила ключ на обычном месте. Когда я рассказала обо всем матери, она выразила признательность за то, что я не разбудила ее, и настояла на том, чтобы мы не рисковали и не задерживались в доме еще на одну ночь. Так что сразу после завтрака мы стали собирать вещи, чтобы успеть к вечеру переехать.

Перед отъездом Кресвел и я обследовали всю нашу комнату, но не обнаружили никаких потайных ходов.

Волнения, которые начались затем во Франции, и наши семейные заботы постепенно вытеснили из памяти историю о призраке. Однако одним зимним вечером моя матушка заставила меня рассказать эту историю миссис Хор.

Искаженная версия, упомянутая вначале, очевидно, является историей, которая появилась в «Корнхилл Мэгэзин» и принадлежала перу преподобного С. Баринг-Гуда, довольно известного автора. Впоследствии он написал лорду Галифаксу, приложив полученное им письмо:

Дорогой сэр!

Ноябрьский номер «Корнхилл мэгэзин» попал мне в руки лишь недавно. И я нашла в нем Ваш рассказ «Человек в железной клетке», особенно заинтересовавший меня из-за происшествия, приключившегося со мной в отеле «Золотой лев» в Лилле, лет около тридцати назад. И, подумав, что это может быть для Вас небезынтересно, решилась Вам написать.

В мае 1887 года я путешествовала с двумя приятельницами из Булони в Брюссель. Одна из моих спутниц, пожилая леди, непривычная к столь длительным поездкам по железной дороге, так устала, что ее сестра решила остановиться на ночь в Лилле. Мы прибыли туда ближе к вечеру. Очутившись в незнакомом городе и намереваясь завтра же утром вновь тронуться в путь, мы спросили ближайший к станции отель, который оказался непритязательной старомодной гостиницей под названием «Золотой лев».

Нас разместили в довольно удобных комнатах на первом этаже. В большей по размерам спальне, которую заняли мои приятельницы, было две двери. Одна выходила на лестницу, другая – в маленькую гардеробную, примыкавшую к моей комнате. Вначале мы думали, что это единственный вход в мою спальню, но, осмотревшись, обнаружили вторую дверь в противоположном конце комнаты. Она, как пояснил хозяин гостиницы, обычно оставалась запертой, и он, казалось, был не намерен ее открывать. Однако моя приятельница настояла, чтобы дверь открыли, а ключ оставили нам. Насколько я помню, она выходила в небольшую нишу, располагавшуюся почти напротив лестницы. Эта ниша, вероятно, использовалась прислугой как кладовка, потому что мы обнаружили там множество веников и ведер, чем, как мы думали, и объяснялось нежелание хозяина отпирать дверь.

Мои приятельницы рано отправились спать, причем горничные уверили их, что ночь будет спокойной, так как мы единственные постояльцы на этаже. На самом деле мы, скорее всего, были единственными постояльцами во всей гостинице, что не удивило нас, ведь сезон еще не начался.

А так как я совершенно не чувствовала усталости, то, пожелав подругам спокойной ночи, села писать письма домой. Я настолько погрузилась в это занятие, что время пролетело незаметно, и было уже между одиннадцатью и двенадцатью, когда я услышала, что тишину в доме нарушают чьи-то довольно тяжелые шаги за дверью, выходившей на лестницу. «Медленная, шаркающая поступь», о которой говорится в вашей истории, – точное описание слышанных мною звуков.

Я не обратила на них особенного внимания, решив, что это кто-то из припозднившихся слуг. Внезапно в другую дверь постучали, и младшая из моих приятельниц, которая, как я думала, уже несколько часов спит, заглянула ко мне и спросила, не случилось ли чего, – ее разбудили мои шаги. Я заверила ее, что не вставала со стула, но тоже слышала шум, который, как показалось мне, доносится из коридора. Мы открыли дверь и с лампой в руке осмотрели нишу и лестничную площадку, но никого не увидели.

Несмотря на то, что шаги, казалось, звучали где-то поблизости, мы заключили, что они доносятся сверху, и вновь заперли дверь. Моя приятельница ушла к себе. А я легла в постель, все еще слыша порой тяжелую, шаркающую поступь.

Мы уехали из Лилля утренним поездом, и я не придала большого значения этому происшествию. Оно, однако, не стерлось вовсе из моей памяти, так как два месяца спустя я упомянула о нем в записках о своем путешествии. Скорее всего, я бы и не вспомнила об этом, если бы приятельница моей матери, которая интересовалась всякими необычными историями, не передала ей написанный от руки рассказ о призраке в «Золотом льве» в Лилле, очень похожий на Ваш. Тут мне и пришел на память случай, произошедший со мной, и шаги, не принадлежавшие ни одному из живых обитателей гостиницы.

Я написала об этом событии, полагая, что благодаря этому удастся установить, в каком именно доме произошла та печальная история.

Остаюсь искренне ваша…

Тайна замка Гламис.

Много было написано о замке Гламис, принадлежавшем графу Стратмору. Следующую историю рассказала лорду Галифаксу миссис Маглаган, супруга архиепископа Йоркского. Мисс Вирджиния Гэбриэл, которую она упоминает, это сочинительница песен и музыки.

Мы встретили мисс Вирджинию Гэбриэл в 1870 году, она только что вернулась из замка Гламис и пребывала под впечатлением таинственности этого места, особенно сгустившейся после смерти в 1865 году нашего деверя. Часовня была отреставрирована и заново торжественно освящена, но вскоре поползла молва о том, что привидения будут запугивать Клода (лорда Стратмора) и его семью, чтобы те не решились поселиться в замке.

Я постараюсь записать все, что рассказала нам Вирджиния, большая часть ее истории была подтверждена позднее леди Стратмор. Оказалось, что после похорон моего деверя нотариус и душеприказчик поверили Клоду семейную тайну. Вернувшись после визита к ним, он сказал жене: «Моя дорогая, ты знаешь, как часто мы шутили по поводу потайной комнаты и семейных секретов. Я был в той комнате и посвящен в тайну, буду очень признателен тебе, если ты никогда больше не станешь упоминать об этом при мне».

Леди Стратмор была хорошей женой и не ослушалась, но с другими она свободно разговаривала на эту тему, и ее старушка-мать миссис Освальд Смит охотно пересказывала всякие загадочные истории, ничего, разумеется, не упуская.

Клод произвел много изменений и улучшений в замке, в том числе пристроил лестницу, ведущую из нижнего зала, или крипты, как его называли, в часовню, куда раньше можно было войти только из большой гостиной. Однажды, когда семейство было в Лондоне, рабочий, трудившийся, вероятнее всего, в часовне, обнаружил дверь, выходившую в длинный коридор; он прошел по нему некоторое расстояние, затем, испугавшись, вернулся и доложил обо всем управляющему. Работы были тут же остановлены, и управляющий телеграфировал мистеру Клоду в Лондон и мистеру Дандасу, нотариусу, в Эдинбург. Оба приехали с первым поездом и тщательно расспросили рабочего обо всем, что он видел. В конце концов его семье была выплачена компенсация, и они вынуждены были уехать из тех мест.

Не подлежит сомнению, что после посвящения в тайну Клод совершенно переменился: он сделался тихим и задумчивым, а на лицо его легла печать тревоги и грусти. Эти перемены были так заметны, что его сын Гламис, когда пришел срок, не захотел узнать семейный секрет.

Вирджиния сообщила нам, что в нескольких чуланах замка хранились каменные ядра с кольцами для оков. Клод держал в этих чуланах уголь и приказал держать их полными, чтобы никто из любопытных гостей не стал их обследовать. Она также рассказала нам удивительную историю, произошедшую во время празднования новоселья, в ноябре 1869 года. Гости собрались в новой гостиной. Все были очень веселы, и танцы продолжались за полночь. Комнаты, выходившие на Часовую лестницу, занимали Стретфилды (сестра леди Стратмор с мужем), мистер и леди Ф. Тривэнион (сестра лорда Стратмора) и мистер и миссис Монро из Линдертиса. Последние расположились в Красной комнате, их маленький сын спал в гардеробной, дверь в которую была довольно тугой и поддавалась с трудом.

Посреди ночи миссис Монро проснулась с ощущением, что кто-то склонился над ней, и она даже почувствовала, как ее лица коснулась борода. Ночник догорел, и миссис Монро разбудила мужа, попросив его встать и найти спички. В бледном свете зимней луны она увидела фигуру, прошедшую в гардеробную. Миссис Монро сдвинулась к краю кровати и, нащупав коробок, громко воскликнула:

– Сюда, сюда, я нашла спички.

К своему удивлению, она обнаружила, что муж по-прежнему лежит рядом с ней. Сонным голосом он пробормотал:

– Что случилось?

В этот миг из комнаты, где спал сын, донесся крик. Вбежав в гардеробную, они увидели перепуганного ребенка, сказавшего, что в комнате был великан. Родители забрали сына в свою спальню и, пока баюкали малыша, услышали ужасный шум, напоминавший грохот падающей мебели. В этот момент часы пробили четыре.

Больше ничего не произошло, и на следующее утро мистер Монро заставил жену пообещать, что она не станет рассказывать о своих ночных странах, гак как эта тема неприятна хозяевам. Однако концу завтрака, зевая, спустилась Фани Тривэнион, она терла глаза и жаловалась на беспокойную ночь. Ее разбудил лай собаки, ночник погас, и пока они с мужем искали спички, услышали страшный грохот: это было перед тем, как часы пробили четыре. Они так перепугались, что уже не смогли заснуть.

Конечно, это было слишком для миссис Монро, которая не удержалась и рассказала свою историю. Никаких объяснений не последовало, и три пары сговорились на следующую ночь дежурить в своих комнатах. Ничего видно не было, но все они услышали тот же грохот и выбежали на лестницу. Когда они стояли там с испуганными лицами, часы снова пробили четыре. На этом все закончилось, и шум уже не повторялся.

В тот год мы больше не были в Гламисе, но, все еще находясь под впечатлением этих загадочных историй, посетили Туллиаллан-Касл, большой и комфортабельный современный дом. Его хозяевами были пожилые и чрезвычайно жизнерадостные люди, лорд и леди Уильям Осборн, и ничто в обстановке того дома не наводило на мысли о призраках. Ночью 28 сентября мне приснилось, будто я в Голубой комнате в замке Гламис, которую мы с Эдди занимали во время такого памятного и приятного визита в 1862 году. Мне приснилось, что я гуляла в парке, любуясь лошадьми, когда услышала гонг к обеду, и со всех ног кинулась наверх, прося остальных не ждать меня. В коридоре я встретила горничную, вышедшую из Голубой комнаты с ржавыми цепями в руках, которые она протянула мне.

– Где ты нашла это? – спросила я.

Она ответила, что, чистя камин, обнаружила камень с кольцом и решила поднять его, а под ним обнаружила цепи.

– Я захвачу их вниз, – сказала я. – Его светлость интересуется всеми находками в замке.

Я открыла дверь в Голубую комнату, и тут мне в голову пришла мысль: «Говорят, что призрак появляется всякий раз, когда что-нибудь обнаруживается. Интересно, придет ли он ко мне». Я вошла и увидела в кресле у камина грузного мужчину с предлинной бородой и невероятных размеров животом, который опускался и поднимался в такт его дыханию. Я задрожала от ужаса, но все же приблизилась к камину и присела на ящик с углем, не сводя глаз с призрака. Несмотря на то, что он тяжело дышал, я ясно видела, что у него лицо мертвеца.

Тишина была невыносимой, и наконец я подняла обрывки заржавевших цепей и сказала:

– Смотрите, что я нашла.

Хотя это было неправдой, ведь их обнаружила не я, а горничная.

Тут призрак с глубоким вздохом произнес:

– Ты сняла с меня тяжкое бремя, которое давило на меня с тех самых пор…

– С каких? – взволнованно спросила я, в этот момент любопытство пересилило страх.

– С тысяча четыреста восемьдесят шестого года, – ответил призрак.

Тут, к моему облегчению, послышался стук в дверь.

«Это Кэролин (моя служанка), пришла помочь мне переодеться, – подумала я. – Интересно, увидит ли она ужасное создание».

– Входи, – позвала я и проснулась.

И в самом деле, это была Кэролин. Она распахнула ставни, и в комнату устремился веселый солнечный свет. Я села в кровати и обнаружила, что ночная сорочка на мне промокла от пота. Я спустилась вниз, поглощенная мыслями о своем сновидении, и более всего меня занимала одна деталь: комната хоть и была точь-в-точь как я ее помнила, но камин располагался в другом углу. Я была настолько в этом убеждена, что когда на следующий год в Гламисе посетила ту самую комнату, то обнаружила, что мой сон оказался точен, а память подвела меня. Я едва поверила глазам. Я даже рискнула вызвать насмешки хозяев, спросив у Клода, не перенесли ли они камин, что, конечно, было бы маловероятно и очень непросто, учитывая древность постройки и толщину стен.

Эта часть моего сна очень заинтересовала доктора Акланда и прочих оксфордских преподавателей как неопровержимое подтверждение теории, что мозг всегда фиксирует точную картину восприятия при отсутствии посторонних влияний. Я записала свой сон, но рассказывала о нем лишь немногим.

Год или два спустя миссис Уингфилд, дочь лорда Кэслтауна, встретилась на водах с моим братом Эриком и стала расспрашивать его о моем сновидении. С ней тоже произошел один странный случай, о котором я могу рассказать лишь с чужих слов, ибо нам с миссис Уингфилд никогда не доводилось встречаться.

Насколько я смогла выяснить, она первый раз гостила в Гламисе, в ту же неделю, если не в тот же самый день, когда мы поехали в Туллиаллан. Она расположилась в Голубой комнате, но не слышала никаких историй о бородатом графе и его призрачных товарищах. Она отправилась в постель с зажженным ночником, который был достаточно ярким, чтобы почитать при его свете перед сном. Ночью она проснулась от ощущения, что в комнате кто-то есть. Сев на постели, она увидела в кресле перед камином фигуру грузного старика с длинной бородой. Он повернулся и пристально посмотрел на нее, и она увидела лицо мертвеца. Она не была особенно испугана, но, к сожалению, не попыталась заговорить с гостем. Через несколько минут он исчез, а она снова заснула.

На следующее утро, когда мистер Освальд Смит стал рассказывать ей легенды замка, она перебила его:

– Сперва позвольте рассказать вам о том, что я видела прошлой ночью.

Неважно, было ли это явью или всего лишь сном, совпадение показалось мне любопытным. Никаких последствий наши сны не имели, но через несколько лет, по дороге из Гламиса в Кортахи, моя мать спросила, говорила ли я об этом леди Стратмор. Я ответила, что не придала этому значения, но она настояла, чтобы я изложила леди Стратмор все, что здесь написано. Когда я дошла до даты, леди Стратмор вздрогнула и обратилась к Фани Тривэнион:

– Это чрезвычайно странно.

– Это наверняка не тот год? – спросила я. – Я думала это тысяча пятьсот какой-то.

– Нет, это был тысяча четыреста восемьдесят шестой, без малого четыреста лет назад, – ответила она.

– Конечно, я могла слышать эту дату и раньше, но совершенно этого не помнила.

После 1870 года мы приезжали в Гламис каждый год, почти всегда проводя там матушкин день рождения. Часовня носила имя св. Михаила; когда ее заново освящали, его избрали патроном этого места в надежде, что он охранит дом от злых сил. Обычно меня селили в комнату, где чаще всего появлялись призраки, покои короля Малкольма, но мне ни разу не доводилось ночевать там, потому что моя матушка боялась и не любила оставаться по ночам одна, и в Гламисе я всегда спала с ней.

Мы никогда не видели и не слышали ничего сверхъестественного, и те, кто охотно верит в привидения, говорили: это потому, что в наших жилах течет кровь Лайонов, а призраки никогда не показываются представителям этого рода. Моя прабабушка со стороны матери, леди Энн Симпсон, которая была из Лайонов, очень хотела увидеть что-нибудь необычное; я часто заставала ее стоящей в комнате, прижавшись лицом к оконному стеклу в надежде увидеть Белую даму, совершенно безвредное привидение, пролетавшее, как говорили, иногда по аллее. И вот однажды по прибытии мы застали весь дом в ужасном волнении: леди Стратмор, ее племянницы и леди Гласгоу видели Белую даму из разных окон в одно и то же время. Но их впечатления были туманными и сбивчивыми.

Я должна записать еще одну историю, которую рассказал мне доктор Николсон, декан Брехина. Однажды он гостил в Гламисе и лег спать в комнате, выходившей на винтовую лестницу. Дверь была заперта, но он увидел, как вошла высокая фигура в длинном темном одеянии, сколотом на горле застежкой. Не проронив ни единого слова, фигура скрылась в стене.

Епископ Брехина, доктор Форбс, тоже гостивший в замке и весьма скептически настроенный но поводу призраков, стал подшучивать над своим другом, говоря:

– Что ж, господин декан, нам всем известно, что вы самый истовый сборщик пожертвований во всей Шотландии. Я уверен, что при случае вы достанете свою тетрадь и убедите даже привидение внести свою лепту.

На следующую ночь, к удовлетворению мистера Николсона, мэр Перта, присоединившийся к компании, рассказал, что тоже видел странного гостя, когда спал в той же комнате во время прошлого визита. Декан тут же привел его к епископу и заставил повторить историю этому неверующему прелату.

Епископ Форбс и дядя Роберт Лидделл[5], оба предлагали провести в замке обряд экзорцизма, но обряд так никогда и не был проведен. Полагаю, Клод этого боялся. Без сомнения, с замком Гламис было связано нечто странное. Капеллан говаривал, что он стал чувствовать это со временем все сильнее, а вот управляющий имением, мистер Ралстон, сдержанный, здравомыслящий, практичный шотландец, ни за что не соглашался спать в замке после того, как был посвящен в тайну. Однажды зимним вечером, когда он был в замке на спектакле, разразилась снежная буря, и дорогу к его дому замело; он наотрез отказался переночевать на диване и поднял на ноги садовников и конюхов, чтобы они расчистили путь к его дому, который, между прочим, находился в миле от парка. Леди Стратмор призналась мне, что попросила мистера Ралстона удовлетворить ее любопытство по поводу тайны. Он серьезно посмотрел на нее и мрачно сказал:

– Это счастье, леди Стратмор, что вы не знаете и не узнаете этого, иначе вы никогда более не будете счастливы.

Подобные слова, произнесенные таким человеком, следовало, разумеется, понимать в их самом прямом смысле.

Многие годы спустя, в сентябре 1912 года, я посетила Гламис со своей дочерью, Дорой, в первый раз после смерти Клода. Его сын, нынешний хозяин замка, не имел ничего против разговоров о призраках. Он и его жена очень заинтересовались моим сном и попросили меня сделать копию записей. Леди Стратмор рассказала, что во время первого своего визита в Гламис после свадьбы они с мужем жили в Голубой комнате. Ночью ей приснилось, что она видит мужчину, смотревшего на нее с другого конца кровати; только он был худой, а не грузный, как мой призрак. Она проснулась в страхе и разбудила мужа, но, разумеется, в комнате никого не было. Двое из ее детей – Роуз, вторая дочь, и Дэвид, младший сын, – часто видят призрачные фигуры, блуждающие по замку. Детей они не пугают, но Роуз сказала, что не хотела бы спать в Голубой комнате. Они и горничная часто видели тени в Дубовой комнате, которую раньше всегда занимала моя мать, но теперь ее превратили в еще одну гостиную. Покои короля Малкольма, небольшая комната, где я обычно переодевалась, превратилась в коридор. Это явное улучшение, так как теперь можно свободно проходить в гостиную и часовню.

Серый человек из Ротхэма.

Эту историю предваряло письмо к лорду Галифаксу, датированное 29 апреля 1883 года. Подпись корреспондента была отрезана.

«Зная Ваш интерес к загадочным рассказам, прилагаю следующую историю. Ею поделилась с епископом Хайером жена майора Королевских инженерных войск Алюреда де Фер Брука. Мы решили получить какие-нибудь подтверждения и поэтому заручились свидетельством няни (К. И. Пейдж), которое у нас имеется и, если вы пожелаете, будет вам предоставлено».

Осенью 1879 года, когда мой муж был капитаном и адъютантом Королевских инженерных войск в Чатеме, нас пригласили провести пару дней с друзьями в Ротхэме, старинном поместье, расположенном в восьми милях от Мэдстона.

Мы отправились туда в собственной карете и, так как погода стояла холодная и ветреная, порадовались, что захватили медвежьи шкуры и теплые накидки, которые несколько лет назад купили в Канаде.

Мы прибыли в Ротхэм как раз вовремя, чтобы переодеться к обеду, и нам сразу же показали наши комнаты. Они находились в самом конце длинного коридора, наверху короткой лестницы, в удаленном крыле старинного дома. Просторная спальня не была соединена с гардеробной, которая располагалась в нескольких шагах по коридору. Камин, вероятно, разожгли всего за несколько минут до нашего приезда, и в комнате было так холодно, что я попросила мужа принести накидки, которые мы оставили в карете, полагая, что ночью они нам не пригодятся. Так он и сделал.

После ужина мы отправились на благотворительные чтения, в которых приглашены были играть и петь, а по возвращении было решено устроить танцы, поскольку к ужину собралось множество гостей, и потому спать мы ушли только около двух.

Однако ни в ту ночь, ни в следующую, когда мы снова танцевали допоздна, нам так и не удалось как следует выспаться. Несмотря на огонь в камине и шкуры, мы страшно мерзли, и мой муж даже заявил, что никогда не станет больше ночевать в этой спальне. Мы решили, что всему причиной сырые матрасы и то, что, по-видимому, комната долгое время пустовала. Никто из нас не подумал, что холод может объясняться какими-нибудь сверхъестественными причинами.

Следующий весной капитан Брук и я с нашей маленькой дочерью, которой исполнилось пять лет, были приглашены провести неделю в Ротхэме. Мой муж не мог оставить службу, но настоял, чтобы я приняла приглашение: дочь была нездорова, и мы решили, что перемены пойдут ей на пользу.

Мы отправились туда, взяв с собой няню, но, помня наш прошлый опыт, я заранее написала, попросив хорошенько протопить комнаты и просушить матрасы. Мы прибыли в Ротхэм в субботу, намереваясь пробыть ровно неделю. Увидев, что нам отведены те же комнаты, в которых мы с капитаном Бруком останавливались в прошлый раз, я распорядилась, что няня будет спать в гардеробной, а ребенок со мной.

В тот вечер я засиделась допоздна, разговаривая с леди М. и ее дочерью. Помню, когда мы отправились спать и проходили мимо зала, большие старинные часы пробили час, и я сказала, что наступило воскресенье.

Войдя в комнату, я тотчас же вздрогнула от холода и сразу подошла к дочке, чтобы проверить, не замерзла ли она. Девочке, казалось, было тепло, и она крепко спала, но через час после того, как я легла подле нее, меня стал бить озноб.

В восемь часов утра в воскресенье в комнату вошла няня, она была бледна, с красными глазами и выглядела очень испуганной. Я не сдержала восклицания, увидев ее. Она объяснила, что дурно провела ночь. До первого часа кто-то в коридоре развлекался глупыми шутками, «открывая дверь, смеясь снаружи, уходя и вновь возвращаясь».

– Почему же ты не заперлась? – спросила я.

– Я запирала ее дважды, но каждый раз через некоторое время она открывалась снова, – последовал ответ.

Я уже решила, что няне все приснилось, и расспросила ее, что она ела за ужином. Она отправилась завтракать, после чего вернулась очень взволнованная.

– О, мадам, ведь это ужасно! В этих комнатах обитают привидения, и двери до часу ночи запереть невозможно.

Оказалось, что слуги укрепили ее подозрения вопросами о том, как она спала, и сказали, что бояться нечего, просто не нужно запирать дверь до часу, и тогда ничего не случится. Я сказала ей, что все это, мягко говоря, очень неприятно и что я во всем разберусь. На обратном пути после утренней службы я расспросила леди М. о доме, поинтересовавшись, какая его часть наиболее стара, и не связаны ли с какими-нибудь комнатами легенды о привидениях. Хозяйка с дочерью многозначительно переглянулись. Затем молодая хозяйка сказала:

– В доме действительно появляются привидения, но я не скажу, где именно, чтобы не распалять ваше воображение.

– Думаю, мне уже известно, – ответила я. – А прошлой ночью призрак напугал няню моей дочери.

Они не дали больше никаких разъяснений и лишь предложили, чтобы вместе с няней спала их горничная, если девушка боится ночевать в комнате одна. Я согласилась на это и, перед тем как лечь спать, велела девушке не запирать дверь и не думать о всяких глупостях, потому что никаких привидений, разумеется, не существует.

Раздевшись, я села у камина, желая разобраться в собственных ощущениях. Я определенно нисколько не была тогда взволнована или встревожена, просто мне было любопытно, что же произойдет дальше. Я разожгла огонь, заперла дверь и предприняла еще одну предосторожность – пододвинула к двери кресло. Вначале я решила сидеть и наблюдать, но, почувствовав усталость, легла в постель и уснула.

Я проснулась, как мне казалось, довольно скоро и услышала, что часы бьют двенадцать. Я попыталась снова заснуть, но с каждой минутой мне становилось все холоднее и холоднее, так что сон вскоре прошел. Я могла только лежать и ждать.

Тут послышались шаги, вначале в коридоре, затем на лестнице, и, когда они приблизились к моей двери, я испугалась. Побранив себя, я даже стала горячо молиться.

Затем раздался тихий звук, словно кто-то поворачивал ручку двери, которая бесшумно отворилась. Внутрь полился бледный свет, совсем не похожий на отсвет камина, и в комнату вошел мужчина, одетый в серый, расшитый серебром сюртук и треуголку. Он остановился у дальнего края кровати, спиной к окну. Я лежала, охваченная смертельным ужасом, и смотрела на него. Но он повернулся и вышел из комнаты с коротким смешком, сделал несколько шагов по коридору и затем вернулся.

После этого я, скорее всего, потеряла сознание, потому что очнулась только около двух часов. Я не стала вставать и, все еще полагая, что мне привиделся кошмар, постаралась снова заснуть. Когда утром в комнату вошла служанка и отодвинула кресло, моя вера в сверхъестественное была уже не столь сильна.

Вечером в понедельник я попросила няню, которая, между прочим, провела прошлую ночь спокойно, постелить себе на диване в моей комнате. Я не стала рассказывать ей о том, что видела, и мне все еще доставало мужества проверить, повторится ли все это опять. Вновь, уже третью ночь кряду, я проснулась, когда часы пробили двенадцать. Я шепотом позвала няню и выяснила, что она тоже не спит, мы обе почувствовали холод.

– Я слышу шаги, мадам. А вы? – вскоре сказала она.

– Я тоже, – ответила я. – Сейчас я встану и посмотрю, что это такое.

Я сделала несколько попыток подняться, но тщетно. Казалось, будто я была привязана к кровати. И на этот раз мужество меня оставило. Вновь дверь распахнулась, и появилась серая фигура, разразившись дьявольским смехом. Няня видела все это так же ясно, как я, и подтвердила, что не могла ни заговорить, ни шевельнуться, пока все не закончилось.

На следующий день я рассказала хозяйкам дома обо всем, что случилось, а также прибавила, что мои нервы на пределе и я вынуждена отправиться домой. Напрасно они уверяли, что гость больше не побеспокоит меня, что он «является только три раза, и всегда приезжим, и никогда никому не причинял вреда», и говорили прочее в том же роде. Я отказалась снова повторить эксперимент и, покинув тогда же дом, потеряла и дружбу его хозяйки.

Думаю, что привидение в этом доме является уже лет семьдесят пять; должно быть, это дух человека, убившего брата в той самой комнате, где я спала, и выбросившего тело в окно. Мне говорили, что сохранился портрет одного из братьев, одетого точно так, как я описала.

М.А. де Ф.Б.

Копия письма няни, которая спала в комнате с миссис Брук и ее ребенком в ту самую ночь, когда явилось привидение.

Дорогая мадам!

Спасибо за Ваше любезное письмо. Я так рада слышать, что моя мисс М. поправляется и вскоре будет такая же здоровенькая, как и прежде. Я часто Вас вспоминала и жалела, что меня нет рядом, чтобы помочь нянчить милую крошку. Иногда мне кажется, что она слишком добра и прекрасна для этого мира, но молю Бога, чтобы Он оставил ее с нами.

Мадам, Вы просили меня рассказать как можно точнее о том, что произошло в ту ночь у леди М. Я не очень люблю это вспоминать, но вот что приходит мне на память. Вы велели мне переночевать в комнате с Вами и мисс М. В полночь мы проснулись, услышали бой часов и почувствовали холод. Затем раздались шаги по коридору, и Вы сказали: «Я пойду и посмотрю, что там», но так и не встали. Тогда дверь, которую Вы заперли, отворилась, вошел человек в сером и стал смотреть в окно, его заливал яркий свет, было очень холодно, но моя сорочка намокла от пота. Затем он дважды уходил и возвращался, у двери послышался злобный смех, шаги удалились по коридору, и Вы произнесли: «Слава Богу, все кончено». Мы обе расплакались, Вы зажгли свечу, дверь была широко открыта, и Вы сказали: «Собираемся и завтра же уезжаем домой, не могу долее оставаться здесь без мужа». Думаю, это все.

Ваша преданная слуга…

Привидение из Хинтон-Эмпнера.

Эта история начинается следующим комментарием.

Ссылки на этот рассказ появились в недавно опубликованной «Жизни преподобного Ричарда Бархэма», но приведенная там версия не полна и неточна в некоторых деталях. Поэтому владельцы двух рукописных копий, сделанных миссис Рикетс, решили, что наступило время опубликовать подлинные манускрипты, и что у них есть все основания присоединить к ним выдержки из писем родственников и друзей, которые имеют прямое отношение к делу.

Рукопись была передана лорду Галифаксу его другом, епископом Винчестерским (доктором Гарольдом Брауном). Рассказ приводится в подробном изложении Мэри Рикетс. Ему предшествуют отрывки из ее переписки с мужем, мистером Уильямом Генри Ракетсом (который в то время находился на Ямайке), братом Джоном Джервисом (выдающимся мореплавателем, ставшим позднее лордом Сент-Винсентом), мистером Сансбери, поверенным леди Хиллсборо, который был владельцем Хинтон-Хауса, и другими. Большей частью эти письма лишь повторяют рассказ миссис Рикетс.

Подробное изложение всех обстоятельств миссис Рикетс.

Хинтон-Парсонэдж, июль, 1772.

Моим дорогим детям я адресую этот рассказ.

Желая в точности передать потомкам, в том числе и моим, то, что достоверно узнала, я решила изложить все письменно и представить на их внимательное и вдумчивое рассмотрение, умоляя не забывать о милости Провидения, охранившего их от страха и ужаса, сопутствовавших ряду волнующих событий, происходивших вокруг них…

Я отдаю на всесильный и непогрешимый суд Неба и земли все, что я здесь написала, напрягая память и ум.

Мэри Рикетс.

Большой особняк и поместье Хинтон-Эмпнер, неподалеку от Алресфорда, что в Гэмпшире, в 1775 году перешли к достопочтенному Генри Билсону Леггу через жену, дочь и единственную наследницу лорда Ставелла, который женился на старшей дочери и сонаследнице сэра Хью Стьюкели, баронета, чьи предки на протяжении многих поколений владели Хинтоном, унаследованным через этот брак мистером Ставеллом по смерти вышеупомянутого сэра Хью. Мистер (после смерти старшего брата ставший лордом) Ставелл сделал Хинтон своей постоянной резиденцией. Гонория, младшая сестра его жены, жила в Хинтоне и после смерти сестры, последовавшей в 1754 году.

Вечером 2 апреля 1755 года с лордом Ставеллом, сидевшим в одиночестве в маленькой гостиной Хинтона, сделался эпилептический припадок. Он смог произнести внятно лишь одно предложение, лишился чувств и скончался следующим утром, не приходя в сознание. Его прислуга на то время была следующей: Исаак Макрел, дворецкий и управляющий имением, Сара Парфит, экономка, которая прожила в семье около сорока лет, Томас Парфит, кучер, муж Сары, Элизабет Бэнкс, горничная, давно служившая в доме, Джейн Дэвис, работавшая на ферме, Мэри Баррас, кухарка, Джозеф Сибли, лакей, Джозеф, конюх, Ричард Тернер, садовник. У лорда Ставелла был один сын, который умер в Вестминстерской школе в возрасте шестнадцати лет.

Томас Парфит, его жена и Элизабет Бэнкс продолжали вести хозяйство в доме, пока был жив мистер Легг, который приезжал туда ежегодно на месяц, чтобы поохотиться. После его смерти в августе 1764 года леди Ставелл вновь вступила во владение поместьем и, собираясь замуж за графа Хиллсборо, решила продать Хинтон. Мистер Рико с приобрел его в следующем декабре. Томас Парфит к тому времени скончался, и его жена вместе с Элизабет Бэнкс взяли расчет, когда дом перешел к нам в январе 1765 года.

Мы переехали туда из города и взяли с собой собственную прислугу. Так что какое-то время мы не нанимали местных жителей. Вскоре после того, как мы поселились в Хинтоне, я стала часто слышать шум, словно кто-то закрывает или, скорее, захлопывает двери. Мистер Рикетс неоднократно обходил дом, полагая, что кто-то проник внутрь, или слуги забыли свои обязанности. Во время этих обходов он ни разу никого не обнаружил. Слуги оказывались на своих местах, и везде сохранялся порядок.

Но шум не прекращался, и мы заключили, что у некоторых жителей деревни имеются ключи и они могут входить и выходить из дому, когда им вздумается. Оставалось только сменить замки, что и было сделано незамедлительно, однако не произвело ожидаемого результата.

Через шесть месяцев после переезда Элизабет Брелсфорд, няня нашего старшего сына Генри, которому было тогда восемь месяцев, сидела с ним, пока он спал в детской, располагавшейся над буфетной. Был жаркий летний вечер, и она открыла дверь, что находилась напротив входа в Желтую спальню, которую вместе с примыкавшей гардеробной обычно занимала хозяйка дома. Няня сидела напротив двери и ясно увидела, как потом рассказывала, джентльмена в выцветшем костюме, направлявшегося в Желтую комнату. В тот момент она совсем не удивилась, но, когда горничная Молли Ньюмэн принесла наверх ужин, поинтересовалась, что это за странный джентльмен пожаловал в гости. Услышав, что никто не приезжал, она рассказала о том, что видела, другим слугам, попросив вместе с ней обыскать комнату. Что они незамедлительно сделали, но не нашли ничьих следов.

Элизабет была обеспокоена и встревожена и, тем не менее, уверена, что не ошиблась, было еще достаточно светло. Когда через некоторое время ее рассказ дошел до меня, я решила, что это следствие суеверных страхов, которым столь подвержен низший класс. Этот случай совершенно изгладился из моей памяти, пока другие поразительные происшествия не напомнили о нем.

Осенью того же года сын садовника, Джордж Тернер, который служил тогда конюхом, проходил через главный зал, направляясь в свою спальню, и в другом конце увидел человека в грязно-коричневом сюртуке. Он решил, что это недавно поступивший на службу лакей, которому не успели сшить ливрею, но когда он поднялся наверх и вошел в комнату, где ночевали слуги, был очень удивлен, застав всех, в том числе и лакея, в постелях. Таким образом, человек, которого он видел в зале, как и описанный няней, остался неузнанным. Джордж Тернер, который жив до сих пор, по-прежнему описывает все в тех же подробностях, как излагал нам.

В июле 1767 года около семи часов вечера Томас Вилер, форейтор, Энн Холл, моя личная служанка, Сара, горничная миссис Мэри Поинтс, и Дэйм Лэйси сидели в кухне. Остальных слуг в доме не было, за исключением кухарки, которая стирала в судомойне. Все сидевшие в кухне услышали шаги женщины, спускавшейся по лестнице и направлявшейся по коридору в их сторону. Видели ее не очень ясно, но все различили высокую фигуру в темных одеждах. Дэйм Бракн, кухарка, вошедшая в этот момент, видела, как она продефилировала совсем близко и затем исчезла. Кухарка описала женщину и ее одежду точно так же, и, пока все они обсуждали это явление, через двор в дом вошел мужчина, через те же двери, в которые должна была выйти женщина. Когда его стали расспрашивать, он объявил, что никого не видел.

Тем временем шум продолжался, горничная мисс Паркер, Сьюзан Мэдстоун, была напугана жуткими стонами и шорохом вокруг ее кровати. И большинство слуг в разное время слышали всякие странные звуки.

В самом конце 1769 года мистер Рикетс уехал на Ямайку, а я с маленькими детьми и восемью слугами оставалась в Хинтоне. Прислуга, за исключением управляющего, швейцарца, была набрана из невежественных деревенских жителей.

В продолжение некоторого времени после отъезда мистера Рикетса я, ночуя в спальне над кухней, слышала, как в комнате за стеной кто-то ходит. Шорох, похожий на шуршание шелкового платья, за дверью был порой таким громким и продолжительным, что мешал отдыхать. И хотя мы постоянно занимались поисками, нам ни разу не удалось обнаружить следов присутствия ни человека, ни животного. Из-за этих неприятностей я взяла в привычку постоянно обыскивать комнату и шкафы и оставлять открытой лишь одну дверь, чтобы никто не мог войти внутрь иначе как через мои покои. Но, несмотря на эти предосторожности, неприятные случаи регулярно повторялись.

Как-то раз один старик, живший в лачуге в Вест-Меоне, пришел поговорить со мной. Он сказал, что не будет ему покоя, пока он не поведает мне историю, которую часто повторяла его жена. В дни ее юности один знакомый плотник рассказывал, что однажды за ним послал сэр Хью Стьюкели и велел вынуть несколько паркетин из пола гостиной, где теперь была приемная. Плотник полагал, что сэр Хью собирался что-то спрятать там, вероятно сокровища. Позже ему было приказано снова поставить паркетины на прежнее место. Я передала эту историю мистеру Сансбери, поверенному леди Хиллсборо, предложив ему вскрыть пол и проверить тайник.

В феврале 1770 года двое моих слуг взяли расчет и на их место поступили другие люди. Немного позже уволился дворецкий, и я наняла нового человека. В течение моего семилетнего пребывания в Хинтоне слуги менялись неоднократно, так что ко времени нашего отъезда штат полностью обновился. Я упомянула этот факт, чтобы доказать невозможность сговора между прислугой.

Летом 1770 года, лежа в Желтой спальне, я отчетливо услышала шаги, приближавшиеся к изножью постели. Я подумала, что опасность слишком близко и звонить в колокольчик не имеет смысла, и, мигом вскочив с постели, побежала в детскую, находившуюся напротив. Я вернулась со служанкой и свечой, чтобы обыскать спальню, но ничего не обнаружила. В гардеробной, как всегда, горел свет, а из комнаты не было другого выхода, кроме двери в детскую. В то время, когда раздались шаги, я бодрствовала и была вполне спокойна.

В течение следующих нескольких месяцев я не слышала никакого шума, который привлек бы мое внимание, до ноября того же года. Когда я перебралась в Ситцевую спальню над залом, раз или два до меня доносились звуки музыки, а однажды ночью я услышала три сильных удара, словно кто-то колотил в дверь дубинкой или другим тяжелым орудием. Я подумала, что это ломятся грабители, и немедленно позвонила в колокольчик. Никто не отозвался, но шум стих и больше не повторялся. После этого и в начале 1771 года я часто слышала приглушенное бормотание, которое, казалось, наполняло весь дом. Оно не походило ни на один звук, слышанный мной прежде, и не могло быть шумом ветра, потому что раздавалось и в самые тихие ночи.

Утром 27 февраля, когда моя служанка Элизабет Годин вошла ко мне в комнату, я справилась у нее о погоде. Заметив, что она отвечает совсем слабым голосом, я спросила, не больна ли она. Она ответила, что вполне здорова, но никогда еще не испытывала такого страха, как прошлой ночью. Она слышала жуткие стоны возле своей кровати, но когда она встала, чтобы осмотреть комнату и заглянуть в камин, то ничего не обнаружила, хотя луна светила ярко. Я не придала тогда ее словам особенного значения, мне только пришло на ум, что она будет бояться ночевать в той комнате, если кто-нибудь расскажет ей, что раньше там жила миссис Парфит, старая экономка, которая умерла в Килмстоне несколько дней назад и была похоронена на кладбище в Хинтоне.

Пять недель спустя, второго апреля, я проснулась в половине второго, как я определила, взглянув на часы, стоявшие на столике возле кровати. Некоторое время я пролежала без сна и вдруг услышала, как кто-то ходит взад и вперед по примыкавшей приемной. Я встала с постели, подошла к двери и прислушивалась в течение минут двадцати. Все это время до меня доносился звук шагов и вдобавок шум, словно кто-то толкал дверь с другой стороны. Убедившись, что не ошиблась, я решилась позвонить в колокольчик, чего не делала прежде, потому что не хотела беспокоить няню, лежавшую с сильной лихорадкой. Элизабет Годин, которая спала в комнате с моими сыновьями, услышав звонок, тут же поспешила ко мне. Я была уверена, что в приемной кто-то есть, и потому, прежде чем открыть дверь, спросила, видела ли она кого-нибудь. Она ответила отрицательно, и я вышла к ней, осмотрела окно, которое оказалось закрыто, заглянула под кушетку – единственный предмет, за которым можно было спрятаться. Я отодвинула каминную решетку, но за ней тоже ничего не обнаружила. После окончания осмотра я стояла посреди комнаты, недоумевая, что же могло произвести этот шум, как вдруг дверь в небольшой нише, ведущей в Желтую комнату, заскрипела так, словно ее толкали с другой стороны. Нервы мои не выдержали, я кинулась в детскую и позвонила, чтобы позвать слуг. Кучер, Роберт Камис, подошел со стороны лестничной площадки к двери, которая запиралась каждую ночь, так что на этаж можно было попасть только через окно. Открывая ему, я сообщила, что кто-то, вероятно, прячется за дверью в Желтую комнату. Он взял фонарь и вооружился деревянной палкой, а мы с Элизабет Годин стояли позади. Открыв дверь, он никого не обнаружил. Затем дверь в Желтую комнату заперли на ключ, а наружные двери были закрыты на засов. После того как Роберт снова запер дверь и ушел к себе, я легла в комнате сыновей. Приблизительно через полчаса я снова услышала три отчетливых удара. Мне показалось, что они доносятся откуда-то снизу, но точно я определить не могла. Следующей ночью я легла в своей комнате и там время от времени слышала шум и бормотание, которое описывала выше.

Седьмого мая бормотание стало необычайно громким. Я не могла заснуть, предчувствуя, что это лишь прелюдия. В конце концов я встала и пошла в детскую, где оставалась до половины четвертого, и, вернувшись в свою комнату, лишь когда начало светать, постаралась хоть немного поспать. Я лежала без сна и за десять минут до четырех часов двери в зал, находившиеся прямо подо мной, хлопнули с такой силой, что я почувствовала, как стены комнаты затряслись. Я вскочила с постели, подбежала к окну и стала смотреть на крыльцо. Было уже довольно светло, но ничего особенного я не увидела. Парадная дверь, когда я проверила ее, оказалась накрепко заперта.

С тех пор я распорядилась, чтобы моя служанка спала со мной в комнате на диване. Шум стал доноситься все чаще. Мне по-прежнему не хотелось рассказывать об этих происшествиях; и, несмотря на неоднократные расследования, я не смогла обнаружить и намека на розыгрыш. Напротив, я была убеждена, что это не под силу смертным. Однако, сознавая, как опасны подобные мысли, держала их при себе. Во второй половине лета шум становился с каждой ночью все невыносимей. Начиналось все еще до того, как я ложилась спать, а прекращалось уже засветло. Часто я даже могла различить речь. Обычно сперва раздавался пронзительный женский голос, а затем к нему присоединялись два более низких, мужских. Но хотя разговаривали, казалось, совсем близко, я не могла разобрать ни единого слова. Однажды ночью балдахин моей кровати зашуршал так, словно кто-то отдергивал занавески. Я спросила у Элизабет Годин, слышала ли она что-нибудь, и она ответила, что у нее точно такое же ощущение. Несколько раз до меня доносились звуки музыки, не аккорды и не отдельные ноты, а некий отголосок, и каждую ночь шаги, разговоры, стук, хлопанье дверей повторялись.

Мой брат, незадолго до того вернувшийся со Средиземного моря, приехал погостить, но моя история была столь неправдоподобной, что я не решилась поделиться даже с ним. Однако однажды утром я как бы невзначай сказала ему:

– Я думала, что мои слуги будут мешать тебе отдыхать, и позвонила, чтобы отправить их спать.

Но он ответил, что ничего не слышал.

Назавтра, приблизительно через три часа после отъезда брата в Портсмут, Элизабет Годин и я проснулись в своих постелях. Она села, озираясь вокруг, словно ожидая увидеть что-то ужасное. Внезапно я услышала самый громкий и жуткий звук, который словно накатывал и удалялся с невероятной силой и скоростью по полу приемной, примыкавшей к моей комнате.

– Милостивый боже! Ты слышала этот звук? – крикнула я Годин.

Она молчала, но, когда я повторила вопрос, ответила дрожащим голосом, что ужасно перепугалась и едва осмелилась говорить. Теперь мы услышали визг и страшный крик, доносившийся из-под того места, где раздавался шум. Это повторилось три или четыре раза, звук все слабел и удалялся, пока, казалось, не исчез под землей. Хана Стритер, которая спала в комнате с детьми, тоже все слышала, она около двух часов пролежала без движения, едва не лишившись чувств.

Оттого, что раньше она ни с чем подобным не сталкивалась, она опрометчиво высказала желание снова услышать эти звуки, и с тех пор едва ли не каждую ночь у ее спальни раздавались шаги и казалось, будто кто-то хочет вломиться внутрь.

Последний случай был так ужасен, что я решилась открыться брату, когда он вернется в Хинтон. Из-за постоянного шума, мешавшего спать, необходимости часто вставать в неурочные часы я в конце концов заболела, меня лихорадило и мучил грудной кашель, но, хотя здоровье мое было расшатано, решение оставалось твердым. Пока я ждала брата, который был вынужден задержаться в Портсмуте на неделю дольше, чем планировал, мне пришло на ум сменить комнату, чтобы хоть немного отдохнуть. Поэтому я переехала в комнату, которую раньше занимала Элизабет Годин. Я не говорила о своем намерении до десяти вечера, пока все не было готово. Но едва я легла в постель, шум возобновился. Упоминаю я это обстоятельство для того только, чтобы подчеркнуть, что люди бы не сумели так скоро переменить свои планы и устроить все в другой части дома.

На следующей неделе приехал мой брат. Несмотря на то, что мне не терпелось все ему рассказать, я отложила это до следующего утра, чтобы дать ему возможность хорошенько выспаться. Я лишь попросила его быть готовым к тому, что завтра он услышит удивительную историю, которая потребует от него полного ко мне доверия.

Утром он выслушал меня с изумлением и недоумением. Только я закончила, как к нам зашел сосед из Климстона и заставил брата все ему пересказать. После чего он по-дружески предложил участвовать в наших разысканиях. Мы решили, что он придет к нам поздно вечером и будет караулить вместе с братом, никому не открывая перед тем своих намерений. Днем мой брат вместе со своим слугой Джоном Болтоном тщательно осмотрели дом, в особенности комнаты на первом этаже и чердак. Они проверили все укромные места, где можно было спрятаться, но убедились, что все двери крепко заперты, за исключением тех, которые вели в жилые покои.

Этой ночью он отправился в комнату, расположенную над людской. Капитан Латрел и Болтон засели с ружьями в примыкающей Ситцевой комнате. Я спала в комнате Элизабет Годин, а мальчики – как всегда, в детской. Все комнаты на этаже оказались заняты. Я заперла дверь, выходившую на черную лестницу, так что войти можно было только через комнату, в которой караулил капитан Латрел.

Не успела я лечь, как услышала шорох, словно кто-то был у самой двери. Я велела Элизабет прислушаться и, если шум раздастся снова, пойти и сказать капитану Латрелу. Так она и сделала, он тотчас открыл дверь и заговорил с нами.

Я должна изложить здесь все так, как он сам рассказывал брату и мне на следующее утро.

Он утверждал, что, услышав шаги в приемной, немедленно распахнул дверь и спросил, кто там. Что-то проскользнуло мимо него, и мой брат воскликнул:

– Посмотрите, напротив двери!

Брат не спал и услышал возглас капитана Латрела. Он встал и присоединился к остальным. К своему изумлению, они продолжали слышать разные звуки, но, даже тщательно все осмотрев, так никого и не увидели. Дверь на лестницу была накрепко заперта. Мой брат с Болтоном поднялись наверх, но все слуги были на месте. Мужчины просидели втроем до рассвета, и только тогда брат отправился в свою спальню. Думаю, приблизительно в это время я услышала, как дверь в Ситцевую комнату открылась и с силой захлопнулась, вслед за этим хлопнула дверь в коридор. Я решила, что это брат, и высказала Годин свое удивление по этому поводу, ведь не мог же он забыть, что дети спят. Через час открылась и захлопнулась входная дверь, да так, что сотрясся весь дом. К тому времени еще никто не встал, но спустя полчаса я услышала, как спускаются слуги. За завтраком я упомянула о том, что брат громко хлопал дверьми. На что мистер Латрел ответил:

– Уверяю вас, Джервис вовсе не шумел, я слышал, что это ваша и следующая двери открылись и захлопнулись в точности так, как вы сказали.

Мой брат не слышал хлопанья дверей, но сообщил, что, когда он отправился спать, в то время как мы с капитаном Латрелом сидели внизу, до него донеслись ужасные стоны и прочие звуки, которые он не может описать. Болтон тогда был внизу с прочей прислугой.

Капитан Латрел настаивал на том, что из-за этого шума по ночам дом совершенно непригоден для жилья. Мой брат, хотя и в более осторожных выражениях, согласился с ним. И мы решили срочно написать мистеру Сансбери, прося его незамедлительно приехать по делу, не терпящему отлагательств, о котором ему будет сообщено по прибытии. К несчастью, мистер Сансбери не смог приехать сам из-за приступа подагры и прислал своего клерка, юношу лет пятнадцати, и мы сочли бесполезным посвящать его в это дело.

Мой брат засиживался допоздна каждый вечер своего недельного пребывания в Хинтоне. И как-то среди ночи я была испугана звуком выстрела из ружья или пистолета, раздавшимся поблизости, вслед за ним послышались стоны, словно кто-то был в агонии или на пороге смерти. Эти звуки раздавались где-то между моей спальней и детской. Я послала Годин узнать у няни, все ли у них в порядке, но та ответила, что ничего не слышала. Ничего не слышал, как выяснила я на следующее утро, и мой брат. Правда, это был уже не первый случай, когда один или два человека слышали громкий шум, остальные же, хотя и находились поблизости, ничего не замечали.

Оттого, что из-за ночных дежурств мой брат недосыпал, он обычно ложился отдохнуть после обеда. Однажды, когда он ушел днем к себе, я отправила детей с гувернерами на прогулку. Молочница ушла на ферму, кухарка была в судомойне, а моя служанка сидела со слугой моего брата в людской. Я читала в гостиной, когда услышала звонок, раздававшийся из комнаты брата. Я побежала в его комнату, и он спросил, слышала ли я какой-нибудь шум, «потому что, когда я лежал, еще не успев заснуть, что-то ужасно тяжелое упало с потолка на пол за этот шкаф красного дерева». Тут прибежал его слуга, но заявил, что ничего не слышал, хотя находился в комнате внизу.

На этот раз мой брат серьезно попросил меня уехать из этого дома и, если я не смогу собраться до его отъезда в Портсмут, предложил прислать своего морского офицера, мистера Николса, старинного друга семьи, чтобы побыть со мной до переезда.

Еще одно обстоятельство было настолько удивительным, что я не могу его опустить. Как-то вечером, когда мы обсуждали все эти загадочные происшествия, я упомянула о необычном поведении моей любимой кошки. Я заметила, что, посидев некоторое время на столе или стуле с обычным своим беззаботным видом, она вдруг приникала к полу и начинала ползти, словно ее что-то сильно напугало, пряталась под моим стулом и жалась к ногам. Но через некоторое время вылезала как ни в чем не бывало. Вскоре после того, как я рассказала об этом брату, мои слова подтвердились. Не произошло ничего, что могло бы испугать животное, но она повела себя точно так, как я описывала. Слуги говорили мне, что похожим образом ведет себя в доме и спаниель, но сама я этого не видела.

Мэри Рикетс.

Миссис Рикетс добавила, очевидно, уже позже, некоторые подробности. Она переехала из Хинтон-Эмпнера в старый особняк в Вулвеси, который был снят у епископа Винчестерского. Пока дом приводили в порядок, она жила у Дэйм Камис, по соседству с поместьем Хинтон. За это время ее история стала известна нескольким людям, которые отнеслись к ней по-разному. Миссис Рикетс была оскорблена недоверием канцлера Ходли. Тогдашний лорд Рэдлор, напротив, выразил живейший интерес, епископ Винчестерский сожалел, что не было предпринято попыток провести обряд экзорцизма. Когда миссис Рикетс уезжала из Хинтона, она передала ключи Дэйм Камис, которая заходила туда каждые несколько дней, чтобы проветрить. С тех пор дом пустовал, из-за его репутации желающих снять особняк не находилось, и в конце концов было решено его снести. Во время работ под полом одной из комнат был обнаружен маленький череп, как говорили, принадлежавший обезьяне. Он лежал в коробке под кипой бумаг, которые, вероятно, спрятали во время Гражданской войны.

Смерть лорда Тирона.

Следующую историю прислал лорду Галифаксу член семьи герцога Бофорта. Родственник герцога получил рукопись от миссис Уоллейс, внучки леди Чарльз Сомерсет, записавшей эту версию рассказа около 1827 года. Леди Бересфорд, о которой идет речь, вдова сэра Тристрама Маркуса Бересфорда, третьего баронета, умершего в 1731 году, была дочерью Джеймса, третьего графа Тирона. Ее брат был четвертым графом.

Лорд Тирон и леди Бересфорд родились в Ирландии. Осиротевшие в раннем детстве, они воспитывались опекуном, привившим им принципы деизма. Он умер, когда им было около четырнадцати, и хотя его преемник приложил все возможные усилия, чтобы искоренить ложное учение, которое они впитали, все было напрасным. Никакие доводы не могли поколебать веру, усвоенную ими и детстве. Разлучившись, они не изменили своих убеждений, однако по прошествии нескольких лет брат и сестра торжественно поклялись друг другу, что тот из них, кто умрет первым, если будет ему позволено, явится другому и сообщит, какая же религия истинная.

Вскоре леди Бересфорд вышла замуж за сэра Маркуса. Она по-прежнему много виделась с братом, с которым обменивалась частыми визитами.

После одного из таких визитов как-то утром сэр Маркус заметил, что спустившаяся к завтраку жена была бледна как полотно, а на ее лице запечатлелись испуг и замешательство. Встревожившись, он спросил ее о здоровье, и она заверила его, что чувствует себя прекрасно. Тогда он стал расспрашивать леди Бересфорд, не произошло ли чего-нибудь такого, что могло ее расстроить.

– Нет, нет, все хорошо, как обычно.

– Вы повредили запястье? – спросил он, увидев повязанную на руке черную ленту. – Вы его не растянули?

Она ответила, что ничего страшного не случилось, но добавила:

– Прошу вас, сэр Маркус, никогда не пытаться выяснить причину, по которой я ношу эту ленту. Отныне вы не увидите меня без нее. Если бы это затрагивало вас как моего мужа, я бы, конечно, все вам объяснила. Никогда в жизни я не стала бы от вас ничего скрывать, но теперь молю простить мое молчание и больше не касаться этого предмета.

– Хорошо, моя дорогая, – улыбаясь, ответил сэр Маркус. – Раз вы так горячо настаиваете, я воздержусь от дальнейших расспросов.

На этом беседа закончилась, но вскоре после завтрака леди Бересфорд спросила, не принесли ли почту. Ей ответили, что еще нет. Через некоторое время она опять позвонила в колокольчик и повторила вопрос, вновь получив отрицательный ответ.

– Вы ждете писем, что так беспокоитесь по поводу почты? – спросил сэр Маркус.

– Да, – ответила она. – Я жду известия о смерти лорда Тирона; он умер в прошлый вторник в четыре часа.

– Никогда не замечал, что вы суеверны, – сказал сэр Маркус. – Но должно быть, вам приснился какой-то пустой сон, который встревожил и напугал вас.

В этот самый момент вошел слуга и принес письмо с черной печатью.

– Это известие, которого я ждала! – воскликнула леди Бересфорд. – Он мертв.

Сэр Маркус вскрыл конверт. Письмо было от слуги лорда Тирона, сообщавшего печальную новость о том, что господин его умер в прошлый вторник в тот самый час, который назвала леди Бересфорд. Сэр Маркус просил ее держаться и, насколько это в ее силах, не предаваться отчаянию. Она уверила его, что теперь ей даже легче, и добавила:

– И еще я хочу сообщить новость, которая наверняка будет вам приятна. У меня нет никаких сомнений, что я жду сына.

Сэр Маркус принял известие с ожидаемой радостью, которую выразил в самых горячих словах, к каким побудило его столь страстно ожидаемое событие.

Спустя несколько месяцев леди Бересфорд, уже имея двух дочерей, разрешилась сыном, и немногим более чем через четыре года отец мальчика скончался.

После смерти сэра Маркуса леди Бересфорд стала редко выезжать. Дом священника, жившего в той деревне, был единственным, который она посещала. Остальное время она проводила словно затворница, сторонясь человеческого общества.

У священника были жена и сын, который в то время, когда умер сэр Маркус, был еще совсем юношей. Тем не менее, через несколько лет вдовства леди Бересфорд удивила всю округу, выйдя замуж за этого молодого человека, несмотря на разницу в возрасте и положении. Последствия этого брака оправдали мрачные ожидания соседей. Молодой супруг обращался со своей женой презрительно и жестоко, ведя жизнь либертина[6], чуждого морали и обычных человеческих чувств. Родив ему двух дочерей, леди Бересфорд вынуждена была из-за его распутства настоять на раздельном жительстве. Несколько лет они прожили врозь, но потом, видя его искреннее раскаяние, она простила его и снова воссоединилась с мужем. Через некоторое время у них родился сын.

Однажды, в день своего рождения, еще не поднявшись с постели после родов, она послала за леди Бетти Кобб и несколькими друзьями, прося их провести этот день вместе с ней.

Около полудня леди Бересфорд навестил крестивший ее священник, с которым она всю жизнь поддерживала тесную дружбу. На вопрос о ее здоровье она ответила, что чувствует себя прекрасно, и попросила остаться с ней в этот день.

– Поскольку мне сегодня исполняется сорок восемь, – сказала она.

– Нет, мадам, вы ошибаетесь, – возразил священник. – Мы с вашей матушкой часто спорили о том, сколько вам лет, и наконец я обнаружил, что был прав. На прошлой неделе мне случилось оказаться в приходе, где вы родились, я разыскал метрическую книгу и установил, что сегодня вам исполняется только сорок семь.

– Вы подписали мой смертный приговор, – сказала леди Бересфорд. – Жить мне осталось совсем недолго, и я должна попросить вас покинуть меня, так как мне необходимо сделать кое-что важное.

Когда священник ушел, леди Бересфорд попросила друзей отложить визиты, пригласив подняться к себе только леди Бетти Кобб и своего двенадцатилетнего сына от сэра Маркуса. Как только они пришли, леди Берефорд отослала слуг и сказала:

– Я должна поделиться с вами своей сокровенной тайной, ибо близка моя смерть. Вам, леди Бетти, известно о той взаимной любви, которую мы питали друг к другу с лордом Тироном. Мы воспитывались под одной крышей и в одной вере. Когда наш новый опекун попытался раскрыть нам глаза на наше заблуждение, его доводы, хотя и недостаточно убедительные, все же заронили в наши души зерна сомнения. Пребывая в замешательстве, мы пообещали друг другу, что тот из нас, кому суждено умереть первым, если будет на то соизволение Всевышнего, явится другому, чтобы сказать, какая из религий наиболее приемлема для Него.

Однажды ночью я проснулась в своей постели и увидела лорда Тирона, сидевшего рядом со мной. Я вскрикнула и попыталась разбудить сэра Маркуса.

– Ради всего святого, каким образом и зачем ты пришел сюда посреди ночи? – спросила я.

– Неужели ты забыла наше обещание? – ответил он.

– Я умер в прошлый вторник в четыре утра и получил позволение явиться к тебе и сообщить, что богооткровенная религия – единственно истинная и ведущая к спасению. Мне также было позволено сказать, что ты носишь сына, который, и это предрешено, женится на моей дочери, что сэр Маркус умрет немногие годы спустя после рождения сына, что ты выйдешь замуж снова и твой второй муж будет дурно с тобой обращаться и сделает несчастной. Ты родишь ему двух дочерей, а потом и сына и умрешь, не оправившись после родов, на сорок седьмом году жизни.

– Господи! – воскликнула я. – Неужели я не могу этого предотвратить?

– Разумеется, можешь, – ответил он. – Ты наделена свободой воли и избежишь этого, если не выйдешь замуж во второй раз. Но у тебя страстная натура. Ты еще не знала соблазнов и не подозреваешь, насколько они сильны. Более мне ничего не разрешено тебе сказать, но если после этого предупреждения ты станешь упорствовать в неверии, участь твоя в ином мире будет печальной.

– Могу ли я спросить, обрел ли ты блаженство?

– В противном случае мне не было бы позволено явиться тебе.

– Так значит, я могу заключить, что ты счастлив? – Он улыбнулся.

– Но как же утром я смогу убедиться, что все это было явью, а не игрой моего воображения?

– Неужели известия о моей смерти будет недостаточно, чтобы тебя убедить?

– Нет, – я могу посчитать это просто сном, который был и исчез. Я хочу получить более осязаемое доказательство того, что все это произошло в реальности.

– Ты его получишь, – сказал он. По мановению руки занавески из красного бархата оказались продернутыми через крюк, на котором крепился балдахин. – Это рассеет твои сомнения, – сказал он, – смертному такое не под силу.

– Верно, – ответила я. – Но человек во сне обладает гораздо большей силой, чем во время бодрствования. Проснувшись, я бы так сделать не сумела, но, пока спала, у меня, вероятно, могло достать сил. И потому я буду сомневаться.

Тогда он предложил:

– У тебя здесь есть книга, в которой я кое-что напишу. Ты же узнаешь мой почерк?

Я ответила:

– Да.

Тогда он набросал карандашом на одной из страниц несколько слов.

– Все же утром я могу усомниться, – не сдавалась я. – В обычном состоянии я не сумею подделать твой почерк, но во сне такой вероятности нельзя исключить.

– Я не могу дотронуться до тебя, так как след моего прикосновения останется на всю жизнь.

– Я не стану возражать против небольшой метки, – ответила я.

– Ты храбрая женщина, – сказал он. – Протяни руку.

Я так и сделала. Он дотронулся до моего запястья пальцами, холодными как мрамор, и в ту же секунду каждое сухожилие, каждый нерв сжался.

– Но теперь пусть ни одно смертное око не видит твоего запястья, пока ты жива, – предупредил он. – Потому что увидеть его будет святотатством.

Он умолк, и, когда я подняла глаза, брат исчез.

Пока мы разговаривали, я была совершенно спокойна и собрана, но в тот момент, когда его не стало, на меня нахлынул ужас. Меня покрыл холодный пот, и я попыталась, правда тщетно, разбудить сэра Маркуса. В таком состоянии смятения и страха я пробыла некоторое время, потом из глаз моих хлынули слезы, а вместе с ними пришло и успокоение. Утром сэр Маркус встал и оделся как обычно, даже не обратив внимания на странное состояние балдахина. Когда я проснулась, он уже спустился вниз. Поднявшись, я вышла в галерею, примыкавшую к нашим покоям. Там я нашла длинную метлу, такие обычно используют в больших домах, чтобы смахивать пыль с карнизов, и с ее помощью (не без труда) опустила занавески, необычное положение которых неизбежно привлекло бы внимание слуг и возбудило бы расспросы, которых мне хотелось избежать. Затем я пошла к бюро, заперла книгу и достала кусок черной ленты, которой обвязала запястье. Когда я спустилась в столовую, сэр Маркус заметил, что я очень взволнована, и спросил, чем это вызвано. Я заверила его, что вполне здорова, и сообщила о смерти лорда Тирона, уточнив, что он умер в прошлый вторник около четырех часов ночи. Тогда же я попросила сэра Маркуса воздержаться от расспросов по поводу черной ленты, которую он заметил на моем запястье. Он был так добр, что не дал воли любопытству и никогда к этому не возвращался.

Ты, мой сын, как и было предсказано, в положенный срок появился на свет, и твой отец, горько оплакиваемый, умер через четыре с небольшим года у меня на руках. После этого печального события я намеревалась (ибо только так могла я избежать предсказанной участи) навсегда оставить свет и провести свои дни в одиночестве. Немногие, однако, могут долгое время жить в полном уединении. Я сошлась с семейством священника, не зная еще о роковых последствиях этой дружбы. Даже представить не могла я тогда, что их сын, еще совсем юноша, сделается назначенным судьбой орудием моей гибели. Спустя несколько лет я уже не могла относиться к нему равнодушно. Всеми средствами я пыталась побороть свою страсть, губительные последствия которой были мне известны, и уже самонадеянно вообразила, что победила ее, но однажды вечером мое сопротивление было сломлено, и я погрузилась в бездну, которой так долго старалась остерегаться. Он давно упрашивал своих родителей разрешить ему поступить в армию и, наконец получив их согласие, пришел ко мне попрощаться перед отъездом. Он вошел и, рухнув на колени у моих ног, сказал, что я – единственная причина его несчастий. Тут мужество покинуло меня, и я сдалась, поверив в неотвратимость судьбы. Так я согласилась на брак, который, как я знала, мог принести мне только горе.

Поведение моего мужа после нескольких лет супружества вынудило меня настоять на раздельном жительстве, но своими настойчивыми мольбами он склонил меня простить его и воссоединиться с ним. Однако свое согласие я дала не раньше, чем перешагнула сорокасемилетний рубеж. Но сегодня я узнала наверняка, что ошибалась насчет своего возраста и что мне теперь только сорок семь. Потому у меня не осталось сомнений, что смерть моя близка. Когда придет этот день и уже не будет необходимости хранить тайну, я прошу снять черную ленту с моего запястья, чтобы вы и мой сын убедились в истинности всего, что я рассказала.

Затем леди Бересфорд замолчала, но через некоторое время вновь заговорила, наказав своему сыну вести себя так, чтобы быть достойным чести вступить в брак с дочерью лорда Тирона. Затем леди Бересфорд высказала пожелание лечь и поспать. Леди Бетти Кобб позвала слуг, велев им внимательно наблюдать за госпожой и послать за ней и сыном, если они заметят малейшие изменения в ее состоянии. Около часа в ее комнате было тихо. Затем резко зазвонил колокольчик.

Леди Бетти и мальчик побежали наверх, но не успели они войти в комнату, как услышали восклицание одного из слуг:

– О, она мертва! Моя госпожа мертва!

Тогда леди Бетти велела слугам выйти и вместе с мальчиком встала на колени у постели. Они подняли руку леди Бересфорд, развязали ленту: запястье было в точности таким, как она и описывала.

Предсказание исполнилось, сын леди Бересфорд женился на дочери лорда Тирона. Черная лента и книга хранятся у леди Кобб, которая и рассказала эту историю. Она и семья Тиронов готовы подтвердить истинность всего, что написано.

Эту историю подтверждают и некоторые сведения, полученные лордом Галифаксом от мистера Бересфорда Хоупа. Последний приводит название дома, в котором явился призрак лорда Тирона, это Гилл-Холл.

После смерти первого супруга леди Бересфорд повторно вышла замуж за мистера Горджеса, сына проживавшего по соседству священника. По случаю ее пятидесятого (не сорок седьмого) дня рождения был устроен прием, во время которого ее свекор сообщил, что она на год моложе, чем думает. Мистер Бересфорд Хоуп добавляет, что на леди Бересфорд это сообщение так подействовало, что она слегла и умерла той же ночью, или, во всяком случае, вскоре.

После выхода в свет первого издания этой книги мистер Хью А. К. Мауд из Белгард-Касл, потомок леди Бересфорд, прислал интересное описание тех же событий. Хотя в общих чертах оно совпадает с приведенной выше версией, многие имена и детали отличаются. По его словам, история была записана самой леди Бетти Коббе (не Кобб), которая приходилась правнучкой леди Бересфорд и не могла присутствовать при ее смерти, она же услышала эту историю от своего отца, сына леди Бересфорд, Маркуса, и от своей тети, леди Риверстоун, которые оба присутствовали у смертного одра леди Бересфорд и слышали ее рассказ. Леди Бетти никому не показывала свои записи вплоть до 1806 года. И даже тогда, чтобы не оскорбить чувства никого из участников той истории, которые были еще в ту пору живы, она оставила пропуски на месте многих имен, и в той копии, которая была послана лорду Галифаксу, они были заполнены неправильно. Например, леди Бересфорд не была сестрой лорда Тирона, у них просто был один и тот же опекун. И вот еще: ее вторым мужем был полковник (впоследствии генерал) Горджес, который был не сыном, а шурином соседа и друга леди Бересфорд, тогда как другие детали этого случая совпадают в обеих копиях.

Пассажир с портфелем.

Записи лорда Галифакса свидетельствуют о том, что он не ручается за достоверность этой истории.

Один джентльмен, имя которого не приводится, уезжал как-то утром из Лондона поездом, отправлявшимся с Юстона. Во время путешествия он хотел ознакомиться с кое-какими документами и попросил отдельное купе. Пассажиров было немного, проводник нашел для него свободное купе и запер дверь. Перед самым отправлением в поезд сел запыхавшийся пожилой господин с большим портфелем. Он повернул ручку, которая, к удивлению джентльмена, уверенного, что дверь заперта, с легкостью поддалась, и господин вошел. Через некоторое время он представился директором Железнодорожной компании и сообщил, что возлагает большие надежды на ветку, которая вот-вот должна была открыться. Он добавил, что везет с собой семьдесят тысяч фунтов, необходимых для проведения работ; эти деньги он собирается положить в местный банк.

– Не боитесь ли вы везти такую большую сумму? – спросил джентльмен.

– О нет! – был ответ. – Никто не узнает. К тому же кто стал бы меня грабить? Не вы, уже потому, что я вам сказал. Нет, я ничего не боюсь.

Они продолжали разговаривать, и в ходе беседы джентльмен с портфелем сообщил:

– Кстати, я знаком с домом, куда вы сейчас направляетесь. Хозяйка приходится мне племянницей. Передайте, пожалуйста, ей привет и скажите, что я надеюсь, что в следующий раз, когда я приеду погостить, она не будет так сильно топить в Голубой гостиной. А то в прошлый приезд я чуть не изжарился. Однако вот и моя станция.

С этими словами пожилой господин поднялся и приготовился выходить. Но прежде он протянул своему попутчику карточку, на которой значилось имя Дверрингхаус. Он сошел с поезда, и господин, ехавший дальше, увидел, как он идет по платформе со своим портфелем. В тот миг он обнаружил на полу купе портсигар, на котором было выгравировано имя его попутчика. Так как поезд должен был стоять две минуты, джентльмен выскочил и побежал по платформе, надеясь догнать мистера Дверрингхауса и вернуть ему портсигар. Он заметил, что пожилой джентльмен стоит у фонарного столба и разговаривает с каким-то человеком в самом конце платформы. Он запомнил песочно-желтые волосы и обращенное к нему лицо. Когда он подбежал ближе, он потерял из виду обоих джентльменов, исчезнувших, словно по волшебству. Он огляделся по сторонам, но никого не увидел; в ответ на его расспросы стоявший неподалеку проводник сказал, что не заметил никого, похожего на описанных господ.

Поезд должен был вот-вот тронуться, и озадаченный джентльмен поспешил к своему вагону, не имея возможности продолжить поиски.

Прибыв вечером на место назначения, он переоделся к обеду и спустился в столовую, где уже собралось множество гостей. Во время обеда он вспомнил, что должен был передать хозяйке, и, обращаясь к ней, произнес:

– Я ехал с вашим дядей, и он просил вам передать следующее.

И пересказал слова своего попутчика.

Хозяйка и ее муж изменились в лице, и было видно, что они очень расстроены. Джентльмен понял, что допустил бестактность. Но не мог представить, в чем он провинился и чем так сильно расстроил хозяев. Однако, когда дамы ушли из столовой, хозяин, взяв его под руку, отвел в сторону и сказал:

– Дядя моей жены, привет от которого вы передавали, пропал, и никто не знает, где он. И что еще хуже, он скрылся с семьюдесятью тысячами фунтов. Теперь его разыскивает полиция, и, как вы понимаете, это не самая уместная тема для разговоров в нашем доме.

Случилось так, что среди гостей было несколько директоров Железнодорожной компании. Услышав разговор за обедом, они затем подошли к джентльмену и попросили его припомнить еще какие-нибудь подробности встречи с господином в купе.

– Нет, – ответил он. – Не могу сказать ничего больше, кроме того, что видел, как он беседовал с одним джентльменом на платформе станции, где он вышел.

Джентльмены продолжали настаивать и попросили повторить эту историю на заседании совета директоров. Он согласился, и по этому случаю была организована встреча. Джентльмен уже дошел до середины рассказа, как внезапно воскликнул:

– Вот тот человек беседовал с мистером Дверрингхаусом! Джентльмен со светлыми волосами!

Человек, подходивший под описание, в самом деле сидел среди директоров. Он оказался кассиром этой компании и, когда его застали врасплох, выкрикнул:

– Но меня там не было. Я взял выходной!

Его возглас показался всем подозрительным, и потому заседавшие настояли на том, чтобы принесли и проверили записи, которые свидетельствовали, что в тот день кассир был на службе. Они устроили ему перекрестный допрос и вынудили сознаться в убийстве мистера Дверрингхауса. Преступник утверждал, что не собирался никого убивать, но ему стало известно о поездке директора и о сумме, которая была при нем. Встретив мистера Дверрингхауса на станции, он убедил его отправиться короткой дорогой и, когда они проходили мимо карьера, ударил по голове. Злоумышленник хотел только оглушить его, чтобы завладеть портфелем, но, падая, мистер Дверрингхаус ударился головой о камень и умер.

Любопытный эпизод с портсигаром объяснили тем, что купе, в котором ехал мистер Дверрингхаус, требовало некоторого ремонта и не использовалось с того времени до момента загадочного появления призрака. Можно добавить, что проводник в Юстоне уверял, что запер дверь купе, и что, когда поезд тронулся, внутри был лишь один человек.

Марш!

Вероятно, эту историю прислал лорду Галифаксу полковник Батлер, который услышал ее от мистера Родерика Макфэрлэйна, главного представителя «Хадсон Бэй Компани», находящейся в Форт-Чиппивин, Атабаска, Северо-Западная область, Канада.

Пятнадцатого марта 1853 года Огастус Ричард Пирс, торговец мехами и глава почтового управления «Хадсон Бэй Компани», скончался в районе реки Маккензи, Северо-Западная Америка. Несмотря на то, что он время от времени жаловался на самочувствие, его смерть в сравнительно раннем возрасте – тридцати трех лет, после нескольких дней болезни, явилась для всех полной неожиданностью. Он был ирландец по происхождению, способный офицер, который снискал любовь друзей и уважение индейцев. Во время пребывания в тех отдаленных местах, где, как я полагаю, он прожил лет одиннадцать, два или три сезона он оставался в управлении (форт Симпсон), а затем был назначен в форты Нортон и Мак-Ферсон.

В 1849 году мистер Пирс женился на старшей дочери бывшего главы торгового управления Джона Белла. От него у нее было двое детей: девочка, умершая в 1863 году, и мальчик, ныне проживающий в Манитобе. В 1855 году вдова мистера Пирса вышла замуж за Александра Маккензи, сменившего на посту торгового представителя ее первого мужа в форт Мак-Ферсон.

Во время пребывания в обоих фортах покойный неоднократно высказывал сильнейшее нежелание в случае болезни и смерти быть погребенным в тех местах. Все думали, что он составил завещание, но, должно быть, оно потерялось или было уничтожено, и впоследствии его так и не обнаружили.

Поступив на службу в компанию в 1852 году, я (Родерик Макфэрлэйн) был на следующий год назначен в район реки Маккензи и прибыл в форт Симпсон через пять месяцев после смерти мистера Пирса.

Осенью 1859 года по просьбе миссис Маккензи и ее мужа было решено в течение зимы осуществить столь долго обсуждавшуюся перевозку останков мистера Пирса с места захоронения на берегах реки Пил в форт Симпсон, где он жил прежде. Мистер Годе (ныне глава управления), служивший тогда в Мак-Ферсоне, согласился сопроводить тело, которое собирались доставить на собачьих упряжках до форта Доброй Надежды, находившегося на расстоянии трехсот миль, в то время как я должен был везти его до места назначения еще пятьсот миль на юг.

Форт Мак-Ферсон расположен более чем на градус севернее Полярного круга. Там болотистая почва, а вечная мерзлота находится на небольшой глубине. Поэтому, когда мистер Годе эксгумировал тело, оно было точно в таком же состоянии, как и в день похорон. Его извлекли из могилы и положили в новый и не по размеру большой гроб, который ремнями и веревками укрепили на санях. Везти эту тяжелую и неудобную поклажу по участкам торосистого льда, которые особенно часто встречались в верховьях могучей реки Маккензи, где течение с приближением к Ледовитому океану становилось все быстрее, было нелегким делом и для людей, и для собак.

Первого марта 1860 года мистер Годе прибыл к форту Доброй Надежды и передал тело на мое попечение. И вскоре я отправился с ним в форт Симпсон. Гроб поставили на сани, которые тянула собачья упряжка под управлением ирокеза из Канаваги, что неподалеку от Монреаля, по имени Майкл Томас. Вторая упряжка была нагружена нашими одеялами, провизией и тому подобным. Сам я прокладывал путь на лыжах, и после семи дней тяжелого из-за необычайной глубины снега и всторошенного льда перехода мы проделали двести миль до форта Норманна, ближайшего от форта Доброй Надежды населенного пункта.

Там старший торговый представитель, мистер Найкол Тэйлор, настоял на том, чтобы тело вынули из гроба и положили прямо на сани, потому что мы не сможем преодолеть с таким грузом обширные участки всторошенного льда, которые непременно попадутся нам до форта Симпсон. В течение той зимы я уже дважды преодолевал этот путь, а потому для нашего же блага решил последовать его совету.

После однодневного отдыха в Норманне мы двинулись дальше по последнему и самому трудному отрезку пути. Впереди больше не было перевалочных станций, а также встречалось совсем мало индейских поселений. Ирокез Томас по-прежнему правил упряжкой с телом. В Норманне мы поменяли упряжку, которая должна была везти снаряжение, взяв собак и другого погонщика, по имени Майкл Ирокез. Мистер Тэйлор помогал мне прокладывать дорогу, вызвавшись проводить в последний путь останки своего прежнего начальника и друга.

Описание подобных зимних путешествий в тех местах можно прочитать у разных авторов, кратко скажу только, что обычно мы трогались в путь в четыре утра, обедали около полудня, отдыхали в течение часа и продолжали свое путешествие до заката. На ночь мы устраивались на поросшем хвойными деревьями участке берега. На то, чтобы расчистить снег на пятачке площадью в десять квадратных футов, нарубить веток для подстилки и хвороста для костра, уходило около часа. Еще час мы тратили на то, чтобы приготовить ужин и накормить собак, после чего большинство участников экспедиции крепко засыпали. Кроме двух случаев, о которых речь пойдет ниже, сани с телом поднимали и устанавливали позади лагеря. За исключением первого из этих двух случаев, собаки не пытались каким-нибудь образом повредить тело и, казалось, вовсе на него не реагировали.

На закате пятнадцатого марта, в день седьмой годовщины смерти бедного мистера Пирса, мы принуждены были разбить лагерь на скалистом берегу, так как поблизости не было более удобного места. Берега были высокие, крутые и скалистые, так что нам пришлось оставить обе упряжки на льду. Даже мы с трудом смогли взобраться наверх с топорами в руках и в снегоступах, с провизией для ужина и завтрака за плечами. Собак выпрягли и оставили внизу. Погода стояла тихая и сравнительно мягкая. Берег поднимался футов на тридцать, и в тридцати футах от уступа, на ровной площадке, мы решили разбить лагерь. Все были заняты необходимыми приготовлениями, рубили ветки, перетаскивали запасы и дрова.

Минут через десять-двенадцать мы услышали лай собак и решили, что на реке появились индейцы, хотя в этих местах такое случалось нечасто. Тем не менее, мы продолжали свою работу, а собаки все лаяли, хотя и не так громко и яростно, как обычно при встречах с чужаками. Ни собак, ни саней с места, где мы разбили лагерь, видно не было. Пока мы с мистером Тэйлором обсуждали это, до нас отчетливо донеслось слово «Марш!» (должен отметить, что среди погонщиков собак на Северо-Западе повсеместно в ходу французские команды). Казалось, это произнес кто-то внизу, решивший отогнать собак с дороги, и мы оставили работу, чтобы посмотреть, кто же этот незнакомец. Поскольку никто не появился, двое из нас (Томас и я) отправились к краю утеса и, к своему удивлению, никого не увидели. Собаки теснились вокруг тела на расстоянии нескольких футов и явно были чем-то встревожены. Нам пришлось не раз окликнуть их, прежде чем они отошли от тела и подбежали на наш зов к тому месту, над которым мы стояли. Там они и расположились на ночь, не обращая больше внимания на сани с телом. Еще тогда меня поразило, что слово «марш» было произнесено куда отчетливее, чем я когда-либо слышал от индейцев, которые редко могли произнести его иначе чем «мэш» или «массе».

Восемнадцатого марта нам пришлось идти еще два часа после наступления темноты, чтобы найти подходящий ночлег. И хотя мы нашли относительно удобное место на краю большого острова посреди реки, было непросто взобраться на берег, поднимавшийся на двенадцать футов. Сани с припасами были теперь совсем легкими, и нам удалось втащить их наверх, ухватившись за упряжь вожака. Таким же образом мы поступили и со второй упряжкой, но втащить тело нам было не под силу, и потому против воли мы принуждены были оставить его внизу.

Прорубив себе путь сквозь заросли ивняка, мы выбрались на опушку густого леса из маленьких сосенок; хотя сухих дров поблизости не оказалось, нам все равно пришлось разбить лагерь. Когда приготовления были закончены, и я вернулся из лесу, где собирал хворост, мистер Тэйлор спросил меня, слышал ли я громкий возглас, дважды донесшийся со стороны реки. Я ответил, что ничего не слышал, но заросли были очень густые, а из-за холода и резкого ветра я опустил и туго завязал у шапки уши. Двое ирокезов также подтвердили, что слышали вдалеке крики.

Я сказал:

– Что ж, давайте посмотрим, кто или что это. Может, это индеец идет по нашему следу.

Но, добравшись до реки, мы ничего не увидели и не услышали. И тогда я решил поднять сани с телом, что, хотя и с определенными трудностями, нам все-таки удалось. Рано утром мы были вознаграждены за вчерашние усилия, потому что, проходя мимо места, откуда забрали тело, мы обнаружили следы волчьей стаи. Если бы мы оставили тело там, волки попортили бы останки.

Наконец днем двадцать первого марта мы добрались до форта Симпсон без дальнейших происшествий. И двадцать третьего числа тело было надлежащим образом похоронено на расположенном по соседству с фортом кладбище. Вскоре после прибытия я рассказал обо всем старшему торговому представителю Р. Россу, окружному управляющему, который был близким другом и земляком мистера Пирса. Мистер Росс обладал отличной памятью и очень похоже подражал голосам. Когда он произнес слово «Марш!», как он выразился, с интонацией покойного, мне показалось, что это очень напоминает возглас, который мы слышали пятнадцатого марта, в лагере на берегу.

Во время моего короткого пребывания в Симпсоне я делил комнату с мистером Россом. В первую или вторую ночь, после того как мы легли и погасили свет, разговор зашел об этих загадочных происшествиях, включая и исчезновение завещания мистера Пирса. И вдруг у меня возникло ощущение, которое я могу описать только как ощущение присутствия какого-то сверхъестественного создания. Это чувство возникло так внезапно, что я натянул одеяло на голову. Через некоторое время мистер Росс, неожиданно замолчавший, спросил меня, не было ли у меня некоего странного ощущения. Я рассказал о том, что чувствовал, и он подтвердил, что пережил то же самое. Я знаю, что такое ночной кошмар, но было просто невероятно, что два человека, бодрствуя во время занимавшей их беседы, одновременно заснули. Должен добавить, что ни один из нас не пил вина или какого-либо алкоголя, влиянием которого можно было бы объяснить подобное состояние.

Я предоставляю другим судить, если они способны, о тех фактах, которые я изложил здесь, но если все же допустить мысль о том, что духам умерших порой бывает позволено возвращаться в места прежнего обитания и бывшие тела, тогда, зная чувства мистера Пирса относительно места погребения своих останков, мы можем предположить, что его дух пытался предотвратить осквернение трупа. Расположение нашего лагеря пятнадцатого марта было таково, что не было ни малейшей возможности поднять тело наверх по крутому и скалистому берегу. Собаки проголодались после трудного дня, и в тихую погоду они могли учуять запах не подвергшейся разложению плоти; их лай и то, что они окружили сани, сложно объяснить другими причинами. Конечно же, была опасность со стороны волков и прочих диких зверей, но, вероятно, духам известно больше, чем смертным. Ночью восемнадцатого марта на берег было взобраться непросто, нам пришлось приподнимать и придерживать первого, кто полез наверх, пока он не уцепился за кустарник и таким образом не вскарабкался на уступ. Затем он кинул нам веревку. Берег, тем не менее, не был неприступным, и так как к месту, где на ночь остались сани, наведывались голодные дикие звери, то это могло побудить духа издать крики о помощи, которые мы услышали. А то чувство, охватившее нас с мистером Россом в то время, когда говорили о покойном и его пропавшем завещании, не могло ли возникнуть вследствие попытки вступить с нами в контакт и передать какие-то сведения, которые мы, растерявшись, упустили возможность получить?

Факты, о которых я рассказал, произвели на меня неизгладимое впечатление, и потому я не думаю, что они сколько-нибудь существенно отличаются от изложенных мной мистеру Россу, а также другим людям, поскольку впоследствии я неоднократно рассказывал эту историю.

Р. Макфэрлэйн.

Человек в шелковом одеянии.

Лорд Галифакс не давал никаких иных подтверждений подлинности этой истории, кроме того факта, что она была рассказана преподобным доктором Джессопом, директором средней школы в Норвиче.

Прошло немногим более двух месяцев с тех пор, как границы моего опыта соприкосновения со сверхъестественным были существенно расширены благодаря случаю, о котором пойдет речь ниже. Я уже осознал, что подлинная история быстро обрастает мифами, и есть опасность, что и моя роль в этом происшествии будет совершенно переиначена. Я не претендую на роль медиума, который свободно вступает в контакт с обитателями иного мира, а с другой стороны, не хочу прослыть и безумным мечтателем, чьи расстроенные нервы делают его подверженным фантастическим галлюцинациям, потому-то я и согласился на искреннюю просьбу изложить все произошедшее со мной письменно. Мне сказали, что есть люди, которые собирают подобного рода истории. Если так, то пусть лучше они услышат ее непосредственно от меня. Я написал это по просьбе друга спустя несколько дней после событий, когда все обстоятельства были еще свежи в моей памяти.

Десятого октября 1879 года я отправился из Норвича в Мэннингтон-Холл, чтобы провести вечер в гостях у лорда Орфорда. Хотя я был в полном здравии и прекрасном настроении, должен справедливости ради упомянуть, что в течение нескольких предыдущих недель мне пришлось многое обдумать, и потому я испытывал некоторую озабоченность и умственное напряжение, что, однако, не вызвало ни слабости, ни возбужденного состояния, ни усталости. Я прибыл около четырех часов пополудни и сразу же оказался вовлечен в приятную и оживленную беседу, которая продолжалась вплоть до времени, когда пора было переодеваться к обеду. Обедали мы в семь. Нас собралось шесть человек, и по крайней мере четверо из гостей оказались опытными путешественниками. Сам я скорее был слушателем. Разговор, в котором затрагивались самые разные темы, очень увлек и заинтересовал меня. Но речь ни разу не заходила о чем-либо сверхъестественном. В основном говорили об искусстве, а также те, кто повидал мир, делились своими впечатлениями. После обеда мы сыграли партию в вист, и, поскольку многим было далеко возвращаться, разошлись в половине одиннадцатого. Главной целью моего посещения Мэннингтона было просмотреть и сделать выписки из нескольких очень редких книг, хранившихся в библиотеке лорда Орфорда, которые я разыскивал несколько лет, но до того времени мне ни разу не посчастливилось их увидеть. Я попросил позволения удалиться на несколько часов и поработать. Лорд Орфорд вначале предложил мне в помощники своего слугу, но, так как это стесняло бы меня, и я был бы принужден отправиться спать раньше, чем мне хотелось бы, а я рассчитывал, что проработаю часов до двух-трех ночи, было решено, что я справлюсь сам, и слугу отпустили. К одиннадцати часам я, погруженный в свои занятия, остался на нижнем этаже совсем один.

Я писал в просторном зале с большим старинным камином, и даже не приходится говорить об удобстве и роскоши обстановки. Библиотека примыкала к залу, и, чтобы добраться до необходимых мне книг, я должен был пересечь комнату и встать на стул. Всего их было шесть, небольших томиков. Сняв книги с полки, я положил их стопкой по правую руку и приступил к работе, читая и делая записи. На столе стояло четыре подсвечника с горящими свечами, и так как мне было зябко, то я расположился у края стола поближе к камину, который был от меня слева. Покончив с очередной книгой, я поднимался, ворошил угли и грелся у огня. Так я проработал приблизительно до часу. Дело шло быстрее, чем я предполагал, и мне оставалось просмотреть всего один том. Я поднялся, взглянул на часы, открыл бутылку сельтерской воды, решив, что смогу отправиться спать в два часа, и затем приступил к работе над последней книжкой. Я занимался еще около часа, уже решив, что мое дело близится к завершению, и как раз делал заметки, когда заметил большую белую руку на расстоянии фута от моего локтя. Повернув голову, я различил силуэт высокого человека, стоявшего спиной к камину и слегка склонившегося над столом, словно осматривая стопку книг, с которыми я работал. Лицо человека было повернуто в сторону, но я видел его коротко подстриженные рыжеватые волосы, ухо, выбритую щеку, бровь, краешек правого глаза, часть лба и выступающую высокую скулу. Он был одет в платье, напоминавшее священническое облачение, из плотного шелка в рубчик или похожей ткани. Платье было застегнуто до самого горла, наверху шла узкая полоска атласа или бархата, приблизительно в дюйм шириной, служившая воротником и доходившая почти до подбородка. Правая рука, привлекшая вначале мое внимание, легонько сжимала левую. Обе лежали совершенно непринужденно, на правой руке были заметны голубые вены.

Несколько секунд я смотрел на гостя, не понимая, реален он или нет. Тысячи мыслей теснились в голове, но я не почувствовал ни малейших признаков тревоги или даже беспокойства. Меня переполняло любопытство и живейший интерес. Внезапно мне захотелось нарисовать незнакомца, и я потянулся к подносу справа, за карандашом. Но тут меня осенило: «Наверху есть этюдник. Может, принести его?». Я сидел как зачарованный, боясь не его присутствия, а того, что он внезапно исчезнет. Прекратив писать, я протянул руку к стопке книг и подвинул верхнюю. Не могу объяснить, зачем я это сделал. Моя рука оказалась перед призраком, и он исчез. Единственное, что я чувствовал в тот момент, было разочарование. Я продолжал писать, как будто ничего не произошло, и уже выводил последние несколько слов, когда фигура появилась вновь. Наши руки почти соприкасались, и я повернулся, чтобы рассмотреть гостя. Я уже готов был обратиться к нему, как вдруг осознал, что не осмеливаюсь говорить. Я боялся звука собственного голоса. Так мы и сидели, я и он. Я снова вернулся к работе и закончил писать. В моих записях, которые сейчас лежат передо мной, нет и следа дрожи или нервозности. Я могу указать те слова, которые я писал, когда появилось и исчезло привидение. Закончив свою работу, я захлопнул книгу и бросил ее на стол. Она упала с тихим стуком, и фигура исчезла.

Откинувшись на спинку стула, я просидел так некоторое время, ожидая, не вернется ли мой друг, и если вернется, то закроет ли он от меня огонь. И тут в первый раз закралось сомнение, не сдают ли у меня нервы. Я помню, что зевнул. Затем поднялся, зажег свечу, чтобы идти в спальню, отнес книги в библиотеку, забрался на стул и поставил пять томов на место. Шестой, из которого я делал выписки, когда появился призрак, оставил на столе. К этому времени всякое ощущение беспокойства прошло. Я задул свечи, отправился в постель и заснул сном праведника – или грешника, уж не знаю, но спал я очень крепко.

Таково точное и неприукрашенное изложение фактов. Объяснения, теории или выводы я оставляю другим.

Дворецкий в коридоре.

Эту историю об одном известном доме в Йоркшире, название которого было опущено по просьбе владельца, прислал лорду Галифаксу его друг, сэр Уильям Хэнзелл, королевский адвокат, епархиальный Катлер, около сорока лет назад.

Несколько лет назад мы с женой отправились погостить в А., прибыв на место в четверг или в пятницу к вечеру. После обеда хозяин, арендовавший дом, сообщил нам, что ходят слухи, будто в доме появляется призрак дворецкого, покончившего с собой. Он добавил, что привидение видела сестра хозяйки, а в другой раз двое господ, приехавших на скачки в Донкастер и остановившихся в смежных комнатах, обвиняли один другого за завтраком: каждый утверждал, что сосед якобы шаркал по коридору, закрывал и открывал двери, тогда как оба джентльмена за всю ночь ни разу не выходили из своих комнат. Далее хозяин сказал нам, что вообще не любит обсуждать подобные темы, поскольку служанки подвержены всяким суевериям.

В субботу или в воскресенье нам показывали дом и в конце экскурсии привели в тот самый коридор, где, как говорили, появлялось привидение, комнату, в которой его видела сестра хозяйки, и просторную спальню в конце коридора. Хозяин сообщил, что старается по возможности ею не пользоваться, потому что это излюбленное место духа. Спальня с гардеробной, которую отвели нам с женой, находилась немного в стороне от этого коридора. К ней вели три-четыре ступеньки и короткий проход, соединявшийся с другим, более длинным коридором.

Не то чтобы я слишком много думал об этой истории, но во все время пребывания в доме мы скверно спали и в ту ночь, разумеется, слышали, или вообразили, что слышали, какие-то странные звуки. На следующий же вечер после нашего приезда единственными мужчинами, оставшимися в доме, были наш хозяин, я, дворецкий – пожилой человек с длинными белыми бакенбардами, и молодой лакей, которому, как я полагаю, было лет семнадцать.

В понедельник мы с хозяином отправились на угольную шахту, находившуюся по соседству. Вернулись мы довольно поздно, около половины третьего или в три. После ланча мне пришлось заняться делами: моего внимания потребовало изменение курса акций или нечто подобное, и я пошел на почту, чтобы отправить письмо. Вернувшись около четырех, я прямиком двинулся в гардеробную, чтобы переодеться к чаю. Я помню, что там было довольно светло, так что ни лампы, ни свечи я с собой не захватил.

Выходя из комнаты, я запнулся, спускаясь по ступенькам, и в это время увидел проходящего по коридору человека. Это был мужчина среднего роста, лет сорока, с короткими, до середины щек, бакенбардами, в руках он нес чашку и темный сюртук.

Я заметил, что становится темно, но не получил ответа, мужчина продолжал идти по коридору в одном со мной направлении. Коридор заканчивался коротким лестничным пролетом, ведущим в курительную, куда я и шел, и, если я правильно помню, прямо напротив находилась обитая сукном дверь, которая вела в комнаты прислуги, а также, я думаю (хотя в этом и не вполне уверен), в другой коридор, который, как говорили, особенно любило привидение. Как бы то ни было, когда я дошел до лестницы, то потерял из виду шедшую впереди фигуру, вероятно, она скрылась за обитой сукном дверью. Я решил, что это был дворецкий, совершавший дневной обход.

Спустившись по лестнице и открыв дверь в курительную, я увидел там хозяина и дворецкого, который, очевидно, только что принес туда лампу. Лишь после его ухода я сообразил, что он не мог быть тем самым дворецким, которого я видел в коридоре. Однако, зная, что хозяин не любит подобных историй, а моя жена встревожена странными звуками, раздававшимися но ночам в спальне, решил никому ничего не рассказывать до нашего отъезда, который был намечен на следующее утро. Я рассказал все жене по дороге на станцию.

Некоторое время спустя мы сообщили обо всем нашим хозяевам, когда встретились с ними в Лондоне. Но я не помню, чтобы они дали мне какие-нибудь разъяснения. Хочу сказать только, что, несмотря на это происшествие, я до сих пор не верю в привидения, но и объяснить тот случай, так отчетливо запечатлевшийся в моей памяти, не могу.

Удивительный случай с преподобным Спенсером Нэйрном.

Эту историю в сентябре 1912 года прислал леди Галифакс мистер Уилфрид Уорд, известный католический автор. Описание событий, очевидно, было сделано рукой самого мистера Спенсера Нэйрна.

В году 1859-м я отправился в Норвегию на яхте, принадлежавшей моему двоюродному брату. Наша компания была такова: Джеймс Коуван, член парламента от Эдинбурга, миссис Коуван, его жена, мисс Коуван, его сестра, мисс Уахаб, его племянница, Роберт Уотсон, его шурин, Джон Чалмерс, его двоюродный брат, и я. Остальные пассажиры приходились мне дальними родственниками, но все они были шотландцы, и я, единственный англичанин, прежде с ними не встречался. Так что в день отплытия я оказался в окружении почти незнакомых людей. Яхта шла вдоль западного побережья Шотландии, и мы договорились подняться на борт в Турсо. Мы выехали из Эдинбурга на пароходе в восемь утра во вторник, тридцать первого мая 1869 года, и прибыли в Абердин в четыре часа пополудни в тот же день. Никогда раньше мне не доводилось бывать в этом месте. Мы прогулялись по городу, осмотрев достопримечательности, и в половине седьмого собрались на ранний ужин в отеле. Отужинав, мы снова вышли прогуляться до половины десятого, когда отправлялся пароход до Турсо.

Мы шли по главной улице города, которая называлась, если мне не изменяет память, Юнион-стрит. Народу было еще довольно много, людской поток двигался по тротуарам в обе стороны. Я прогуливался под руку с Джоном Чалмерсом и во время беседы заметил среди идущих навстречу людей одну даму, которую звали мисс Уоллис.

Мы не были близко знакомы, но я знал ее с самого детства лет двадцать или даже больше (в ту пору мне было двадцать шесть). Она служила гувернанткой моих маленьких кузенов, с которыми мы были ровесниками. Ее так любили и ценили, что, даже когда они выросли и вышли из-под ее опеки, она осталась в доме в качестве воспитательницы-компаньонки и иногда гостила у кого-нибудь из наших родственников. Я видел ее редко, но, как и все, относился к ней с большим уважением, так что никогда не прошел бы мимо, не остановившись и не побеседовав с ней. Что намеревался сделать и в этот раз. Она уже подошла на расстояние вытянутой руки. Не знаю, дотронулся ли я тогда до нее, но мы были достаточно близко, чтобы ясно видеть друг друга. Народу было много, и я заметил ее только в тот момент, когда она оказалась совсем рядом. Она шла под руку с джентльменом, о чем-то оживленно с ним разговаривая. И я ясно видел, что она узнала меня.

Я тут же отпустил руку своего собеседника и повернулся, чтобы поздороваться, ожидая, что и она сделает то же самое, но ее нигде не было. Я огляделся по сторонам, посмотрел через дорогу, прошелся в ту сторону, куда она направлялась, но ее простыл и след. Я даже зашел в несколько близлежащих магазинов, чтобы посмотреть, не свернула ли она в какой-нибудь из них.

В десять часов мы отплыли из Абердина на пароходе, и я больше не задумывался об этом случае. Мы пробыли в Норвегии до пятого сентября, и в этот день отчалили из Ставанджера. В Абердин мы вернулись в четверг, восьмого сентября, поздно вечером, и следующим утром отправились поездом в Эдинбург. Больше у меня не было возможности отправиться на то место, где произошел странный случай с мисс Уоллис. Да я и не стал бы этого делать, поскольку он совершенно стерся из моей памяти.

Примерно через три недели я отправился со своей матушкой нанести визит своим кузенам, жившим в Лондоне на Мекленбург-сквер. Там я встретил мисс Уоллис и, пока моя матушка беседовала с кузенами, подошел к ней. Но прежде чем я успел заговорить, она сказала:

– А я как раз хотела побранить вас, мистер Нэйрн. Некоторое время назад вы скрылись от меня в Абердине.

Тут я уверил мисс Уоллис, что ничего такого не делал. Я заметил ее и был уверен, что и она узнала меня. Немедленно повернувшись, чтобы заговорить, потерял ее из виду. Она ответила, что с ней произошло то же самое. Когда она оглянулась, меня уже нигде не было.

Тогда я сказал:

– Вы шли с джентльменом и беседовали, я подумал, что вы заметили меня, почти поравнявшись.

– Да, все было в точности так, – ответила она. – Я прогуливалась со своим братом и воскликнула: «О, это же мистер Нэйрн! Я должна с ним поговорить». Когда мы вас не нашли, мой брат сказал: «Как жаль, я столько наслышан о капитане Нэйрне и был бы очень рад с ним познакомиться».

– Это был не капитан Нэйрн, а его сын, мистер Спенсер Нэйрн, – ответила я.

Так как никто из нас не мог пролить свет на странное происшествие, мы оставили это, и она расспросила меня о Норвегии, поинтересовавшись, сколько я там пробыл. И я ответил, что прожил в стране чуть более трех месяцев, с шестого июня по восьмое сентября.

– Но когда же вы были в Абердине? – спросила она.

– Тридцать первого мая.

– Но меня тогда не было в городе, – возразила мисс Уоллис. – Я провела там неделю с братом во второй половине июля. Я сделала запись о нашей встрече в своем дневнике, и если бы захватила его с собой, то непременно бы вам показала. До этого мне никогда не случалось бывать в Абердине.

Она добавила также, что ее брат живет за городом и что вечером они ни разу не выбирались в Абердин. Потому наша встреча произошла гораздо раньше, в дневное время.

Я сообщил, что тоже веду дневник и могу подтвердить, что видел мисс Уоллес никак не в июле. Я прекрасно помнил, что это был вторник, тридцать первое мая. (Сейчас, когда я пишу это, лежащий передо мной дневник подтверждает верность приведенного мной числа).

Мы так и не нашли объяснения этой тайне. Мне жаль, что я не догадался записать наш разговор прямо там и попросить мисс Уоллис удостоверить его своей подписью. Через несколько лет по совету друзей я описал этот случай, но к тому времени мисс Уоллис уже умерла. Тем не менее, я послал эту историю мистеру Майерсу[7] в Кембридж, и, насколько понял из его ответа, ему казалось вполне вероятным, что мисс Уоллис могла видеть меня после того, как я побывал в том месте; гораздо сомнительнее, что я видел ее там до ее приезда.

Я могу лишь поручиться за достоверность и точность всего, что я написал. В тот день у меня не было никаких поводов думать о мисс Уоллис, до момента нашей встречи. Я видел ее совершенно отчетливо и был уверен, что и она узнала меня, поэтому не считаю возможным объяснить этот случай двойным совпадением.

Я никогда не обладал способностями ясновидца. И единственный раз, когда со мной произошел подобный случай, был еще в школе. Мне тогда было лет семнадцать или около того, я шел под руку со своим школьным товарищем, и мы повстречались с директором (преподобным мистером К. Притчардом, позже занявшим должность профессора астрономии в Оксфорде), который быстро шел в противоположном направлении. Мы приподняли шляпы, и он ответил на приветствие, не глядя на нас. Он пошел дальше, но через две или три минуты снова попался нам навстречу. Удивленные, мы опустили руки и в один голос воскликнули: «Откуда же он взялся?». Мы оба были уверены, что он не мог разыграть нас, обежав вокруг; да и маловероятно, чтобы он стал это проделывать. Хотя осмелюсь признаться, что мы, будучи еще мальчишками, могли бы заподозрить его в этом. Эта встреча произошла в малолюдной части деревни или городка Клэпхэм году в 1850-м или 1851-м. Мы прогуливались, болтая о всяких пустяках, и оба видели его дважды. Звали моего товарища Генри Стоун. Он живет в Мерл-Лодж, Сент-Джонс, Рид, остров Уайт. Мы никогда не спрашивали нашего директора об этом случае, и он также ни разу об этом не упоминал, что, наверное, сделал бы, если бы тоже видел нас дважды.

Мистер Спенсер Нэйрн добавил некоторые сведения о себе. Он закончил Эммануил-колледж в Кембридже, затем служил приходским священником в Хансдоне, после чего был викарием в Хай-Виче, Хертфордшир, а потом викарием в Латтоне, Эссекс, а в настоящее время служит в Латтоне, Тотланд-Бэе и на острове Уайт.

Гроб из Ренишоу.

Ренишоу, о котором идет речь в этой истории, это загородный дом Ситвеллов, известного дербиширского рода, к которому принадлежали сэр Осберт, мистер Сачеверелл и мисс Эдит Ситвелл. С этим старинным зданием, построенным в 1625 году, связано множество таинственных происшествий.

Первую историю лорд Галифакс узнал от своей знакомой мисс Тайт, дочери архиепископа Кентерберийского. Рассказ о втором случае прислал сам Джордж Ситвелл, с дополнением, написанным рукой его супруги, леди Иды Ситвелл.

История мисс Тайт.

В 1885 году сэр Джордж Ситвелл, родившийся в 1860 году, праздновал свое совершеннолетие. По случаю этого события в доме был устроен большой прием. Среди гостей был архиепископ Кентерберийский (доктор Тайт) с дочерьми. Мисс Тайт спала в одной из комнат наверху. Посреди ночи она вошла в комнату мисс Ситвелл, сестры сэра Джорджа, и сказала, что, проснувшись, почувствовала, как кто-то трижды коснулся ее ледяными губами. Мисс Ситвелл сказала, что постелет мисс Тайт на диване в своей комнате. Она добавила, что не хотела бы ночевать в комнате мисс Тайт, потому что однажды, когда она спала там, ей довелось испытать нечто подобное.

Когда гости разъехались, мистер Тернбалл, поверенный сэра Джорджа, пришел, чтобы поговорить о делах, и в ходе беседы сэр Джордж упомянул о случае, произошедшем, по словам мисс Тайт, в комнате, которую она занимала. Сэр Джордж предполагал, что эта история позабавит мистера Тернбалла, но, вопреки ожиданиям, тот сделался очень бледен и сказал:

– Вы можете обращать все это в шутку, но, когда мы останавливались в этом доме во время медового месяца, с мисс Крэйн (сестрой художника Уолтера Крэйна[8]), школьной подругой моей жены, приехавшей с нами и ночевавшей в той самой комнате, случилась похожая история.

Некоторое время спустя встал вопрос о перестройке и расширении лестницы. Сэр Джордж Ситвелл посоветовался со своим кузеном мистером Ф. И. Томасом, как лучше всего это сделать, и мистер Томас предложил расширить лестницу за счет двух комнат, располагавшихся внизу и наверху. Перед началом работ сэр Джордж, интересовавшийся всем, что касалось старинных планов дома, отдал распоряжение управляющему и секретарю писать ему и мистеру Томасу обо всех сколько-нибудь значительных открытиях. Работы начались, и однажды мистер Томас получил письмо от управляющего. Он писал, что, вскрывая полы одной из комнат, рабочие обнаружили нечто такое, что, по его мнению, может заинтересовать мистера Томаса. И потому просил мистера Томаса приехать и осмотреть находку.

Мистер Томас приехал и увидел, что рабочие нашли гроб между лагами под полом комнаты, в которой спала мисс Тайт. По его виду и отсутствию шурупов (гроб был сколочен гвоздями) можно было сделать вывод, что он относится к семнадцатому веку. Гроб был пришит к полу деревянными скобами, из-за нехватки места крышкой ему служили половицы. Внутри гроба скелета не оказалось. Но некоторые следы указывали, что некогда там лежало тело.

История сэра Джорджа Ситвелла.

В прошлое воскресенье в Ренишоу видели двух призраков. Леди Ида была в Скарборо на балу, где пробыла до четырех утра, и вернулась домой к полудню. После обеда в гостиной собралась компания из шести человек. Я был в тот день в отъезде. Леди Ида, лежа на диване, смотрела в открытую книгу.

Она разговаривала с другом, сидевшим слева, и, подняв глаза, увидела в коридоре фигуру женщины, вероятно, служанки, с седыми волосами, убранными под белый капор. На ней была синяя блузка и темная юбка. Она двигалась очень медленно, с вытянутыми вперед руками; она шла к лестнице крадучись, бесшумно, словно желая проскользнуть незамеченной. Добравшись до лестницы, она исчезла.

Не желая видеть в этом явлении ничего сверхъестественного, леди Ида крикнула:

– Кто там?

А затем позвала домоправительницу по имени. Ответа не последовало, и леди Ида попросила гостей, сидевших ближе всех к двери, поскорее посмотреть, кто был в коридоре.

Двое поднялись и выбежали на лестницу, но никого не увидели. Остальные присоединились к ним и осмотрели коридоры наверху и холл, но не встретили никого, подходившего под описание леди Иды.

Они оставили поиски и вернулись в гостиную, но тут мисс Р., шедшая позади остальных, воскликнула:

– Полагаю, что это призрак!

Больше никто ничего необычного не заметил, но через некоторое время мисс Р. описала свое видение. В хорошо освещенном арочном проходе, в двадцати футах от нее, как раз в том месте, где когда-то, до перестройки дома, была дверь в комнату с привидениями, она увидела фигуру темноволосой женщины в черном платье, очевидно, пребывавшей в мучительных раздумьях и не замечавшей ничего вокруг. Ее платье было старомодно широким, а фигура, хотя и казавшаяся вполне материальной, не отбрасывала тени. Она двигалась плавно и скоро растаяла в темноте в ярде от того места, где была ныне заложенная дверь с лестницы в коридор.

Нет никакого сомнения, что этих женщин видели на самом деле. Это были не привидения, а фантазмы, образы, увиденные когда-то в прошлом и теперь спроецированные утомленным и возбужденным сознанием. В обоих случаях загадочные скользящие движения, отсутствие тени и абсолютная бесшумность видений, которые не шевелили ни руками, ни головами и даже не дышали, указывает на правильность подобного вывода. Думаю, этот случай поможет разрешить загадку призраков. Привидения, которых иногда видят люди, вовсе не являются таковыми.

Джордж Р. Ситвелл.

17 сентября, 1909.

Записка леди Ситвелл.

Я видела фигуру совершенно отчетливо и не секунды не сомневалась, что передо мной живой человек. Но хотя я сидела в залитой светом комнате и беседовала с друзьями, меня охватило неприятное, жуткое ощущение. Я пыталась разглядеть черты лица, но не смогла. Еще до того, как я позвала экономку, друзья видели, что я слежу за чем-то взглядом. Коридор был хорошо освещен, так что я смогла разглядеть даже оттенки цвета одежды. На вид женщине было лет пятьдесят-шестьдесят, седые волосы были собраны в пучок под старомодным капором. Прежде я никогда не видела привидений и не думала о них.

Телефонный звонок в обители.

Эту историю предваряет письмо, адресованное лорду Галифаксу священником, с которым произошел описанный ниже случай.

«Я действительно получил загадочный вызов к заболевшей миссис П., но объяснение этому я давать не берусь, – писал священник. – Сердечно благодарю за Ваше любезное приглашение, но, к. сожалению, нам не разрешается обедать за стенами обители. Может быть, завтра (в понедельник) по дороге к архиепископу в 2.30 я смогу застать Вас дома».

Вероятно, во время встречи в понедельник, семнадцатого марта 1919 года, лорд Галифакс убедил священника записать этот удивительный случай. Рассказ, помещенный в «Книгу привидений», датирован вторым апреля 1919 года и подписан автором, который заверяет, что «все изложенное выше верно и соответствует истине».

Однажды днем, некоторое время назад, меня попросили посетить одну заболевшую даму (миссис П.). Ее дом находился на площади Монпелье.

Когда я вошел, меня встретил врач, попросивший в этот раз не исповедовать больную и ограничиться словами ободрения и пожеланием поправиться. Я согласился, но, взглянув на больную, пожалел о данном мной обещании и о том, что врач высказал подобную просьбу, так как состояние этой леди было много хуже, чем я предположил. Но поскольку я уже пообещал, то решил прийти утром, чтобы причастить больную. Однако перед тем как покинуть дом, я оставил сиделке свой номер телефона, на тот случай, если ее пациентке внезапно станет хуже.

Ночью телефон, как всегда, был включен в комнате одного из священников, на случай вызова к больному. Я отправился спать в обычное время, и рано утром от глубокого сна меня разбудил шум открывающейся двери. При свете луны, проникавшем сквозь незанавешенное окно, я увидел в дверном проеме фигуру. Я понял, что пришедший говорит что-то о вызове. Я сел на постели и сказал: «Говорите, пожалуйста, яснее». В лунном свете, как мне показалось, я различил белый воротник дежурного священника. На этот раз он четко произнес: «Нельзя терять времени. Был телефонный звонок».

Слово «телефон» напомнило мне о вчерашнем визите. Я вскочил с постели, даже не спросив адреса, и дверь сразу же закрылась. Включив свет, я увидел, что было только без четверти четыре. Я спешно оделся и отправился в молельню, заметив по дороге, что позвавший меня священник забыл включить свет. Почти бегом преодолев расстояние от здания до ворот, отделявших его от дороги, я с удивлением заметил, что они заперты, и мне пришлось постучать, чтобы сторож меня выпустил. Через минуту или две я уже направлялся к дому, который посещал вчера.

Подходя, я увидел в окнах свет и, позвонив в первый раз, взглянул на часы, которые показывали без пяти четыре. Я звонил снова и снова, пока часы где-то поблизости не пробили четыре. Я позвонил еще раз, удивляясь, что после того, как меня вызвали, никто не выходит, чтобы открыть дверь. Время шло, и раскаяние по поводу вчерашнего дня нахлынуло на меня с удвоенной силой. Я стал стучать в дверь, подняв, как мне казалось, такой шум, который мог разбудить весь дом. Я видел в коридоре и на лестнице электрический свет и вспомнил, что в доме всего шесть человек. В одной комнате больная дама, в другой ее муж, который тоже был серьезно болен, и сиделки. Я подумал, что две дневные сиделки, вероятно, спят, в то время как ночные, должно быть, дежурят у постелей пациентов. С другой стороны улицы то и дело доносились противные кошачьи крики.

Я ждал. Не мог же я уйти после того, как меня вызвали по телефону, но мне казалось чрезвычайно странным, что меня заставляют так долго стоять у дверей. Я отчаянно позвонил, звук непременно должны были услышать во всем доме. Я взглянул на часы, было двенадцать минут пятого. В конце концов, мне пришла в голову мысль поднять камень и бросить в одно из освещенных окон, но, когда я уже почти решился, снова замяукала кошка, и я изо всей силы швырнул камень в ту сторону.

В этот момент часы пробили четверть пятого, и, к моему огромному облегчению, открылась дверь.

Я не стал задерживаться и, ни о чем не спросив, прямиком поднялся в комнату миссис П., в которой я застал стоявшую на коленях сиделку, шепчущую молитвы. Я заметил, что она вздрогнула, когда я вошел, и услышал голос миссис П., произнесший: «Я бы очень хотела видеть отца К.».

Потом мне рассказали, что за полчаса до моего прихода больная выразила желание видеть меня, и потому сиделка предложила прочитать молитвы. Я попросил ее оставить нас на несколько минут, выслушал исповедь миссис П. и дал ей последнее причастие. Через час или два она потеряла сознание. Прочтя молитвы над умирающей, я уже собрался уходить, когда сиделка принялась благодарить меня за визит.

– Знаете, я вам весьма обязана, – сказала она.

– Напротив, это я должен благодарить вас за звонок, – ответил я.

– Я не звонила, – возразила она.

– Но кто-то вызвал меня, – сказал я. – Может, сестра миссис П.

На следующее утро, разговаривая со священником, который в тот раз дежурил у телефона, я сказал:

– Извините, что был с вами так резок ночью.

– Что вы имеете в виду? – спросил он.

– Тот раз, когда вы пришли, чтобы вызвать меня.

– Но я не заходил к вам прошлой ночью.

– Да нет же, – возразил я. – Вы зашли в мою комнату без четверти четыре и сообщили, что меня вызывают к больному.

– Прошлой ночью я не выходил из своей комнаты. Мне не спалось, я бодрствовал почти всю ночь, и у меня горел свет. Кроме того, – добавил он, – ночью никаких звонков не было.

Справившись на телефонной станции, я выяснил, что ночью в обитель никто не звонил.

Комнаты с привидениями.

Душительница.

Эта история о комнате с привидением в Терстастон-Олд-Холл, в Чешире, первая в книге и рукописи лорда Галифакса.

До самой своей смерти мой старый друг художник Реджинальд Истон настаивал на правдивости следующей истории.

Однажды он получил письмо от некоего семейства Коббов, жившего в Терстастон-Олд-Холл, с просьбой приехать к ним, чтобы написать детские миниатюры. Получив заказ, он отправился в Чешир. Коббы оказались приятными людьми, и дети были прелестными. Дом в то время был переполнен гостями, и художника разместили в единственной свободной комнате.

Мистер Истон заметил, что хозяйка с хозяином как-то загадочно перешептываются, и разобрал из их разговора следующие слова: «Мы ничего не можем поделать; другой нет». Он понял, что эта фраза относится к предоставленным ему апартаментам, ошибочно истолковав ее в том смысле, что комната была сырой. Однако, как он уверился, дело было не в этом.

Вскоре после ужина все отправились спать. Мистеру Истону казалось, что он едва задремал, как его разбудила странная посетительница: в изножье его кровати при свете полной луны стояла старая леди. Она заламывала руки, потупив взгляд так, словно искала что-то на полу.

Решив, что перед ним заблудившаяся гостья, мистер Истон сел на постели и сказал:

– Прошу прощения, мадам, но вы ошиблись комнатой.

Леди ничего не ответила, но, к великому удивлению мистера Истона, просто исчезла.

«Если призраки существуют, то это был один из них», – сказал он себе.

На следующее утро, за завтраком, загадка вчерашнего разговора хозяев разрешилась. В ответ на вежливый вопрос о том, как мистер Истон спал, он рассказал о своей полуночной гостье.

– Да, мы стараемся без крайней необходимости не пользоваться этой комнатой, потому что наших друзей пугает призрак ужасной старухи, которая совершила там убийство, – объяснил мистер Кобб. – Она не из нашего рода, но завладела этим домом, убив наследника. Он был еще ребенок, и единственный стоял между ней и поместьем. Она отослала няньку под каким-то предлогом и во время ее отсутствия задушила младенца, но сделала это так осторожно, что не нашли никаких улик, указывавших на преступление. Об этом убийстве так никто бы и не узнал, если бы она сама не призналась перед смертью в своем преступлении. Затем дом был продан, и мой дедушка купил его.

– Вы думаете, она появится снова? – поинтересовался художник.

– Разумеется, приблизительно в то же время, – последовал ответ.

По просьбе мистера Истона ему дали лампу, огонек которой едва теплился, и он отправился в постель, положив рядом с собой рисовальные принадлежности и твердо решив бодрствовать. Вскоре появился призрак и вел себя точно так же, как и предыдущей ночью. Если бы он мог удивляться, то непременно испытал бы потрясение, когда Истон сел в постели и сказал:

– Прошу прощения, мадам, я художник. Не позволите ли мне сделать с вас набросок? Тогда бы я смог убедить скептиков в существовании…

Но в этот момент старая леди исчезла, как и в первый раз.

Мистеру Истону все же удалось исполнить свой замысел, ночные визиты убийцы помогли запечатлеть в памяти ее черты и добиться портретного сходства с привидением, которое Истон, как клятвенно уверял он меня, видел каждую из семи ночей, проведенных в той комнате.

Мистер Истон предоставил свой рисунок лорду Галифаксу, который сделал с него копию. Она помещена в «Книге привидений».

«Я снова здесь!».

Копия письма от 10 июля 1917 года, от Чарльза Дж. С., эсквайра, лорду Галифаксу.

Многоуважаемый лорд Галифакс!

По Вашей любезной просьбе я посылаю в этом письме свой точный и неприукрашенный рассказ. Я могу конфиденциально сообщить Вам, что дом находился… в Диле, но я бы предпочел сохранить название места и мое имя в тайне, если вы решите опубликовать это письмо. Мне кажется, что заслуживают внимания лишь те истории о сверхъестественных явлениях, которые мы узнаем из первых рук. Прочие настолько приукрашены, что об их достоверности приходится лишь гадать.

То, что произошло со мной, было столь ужасно, что я зарекся когда-либо иметь дело со спиритизмом в любом его виде или форме. Я никогда не стал бы вызывать духов, к чему так стремятся истинные спириты.

Дом, где все происходило, был построен в георгианском стиле около 1740 года, многие письма, адресованные леди Гамильтон, Нельсон писал именно оттуда, называя его «милым… домом». Как-то мы с хозяином катались на яхте и, вернувшись с морской прогулки, обнаружили, что дом полон людей, приехавших погостить. Для меня приготовили постель в гардеробной. Еще во времена своего прошлого визита я слышал, что в доме обитают привидения, и что все дочери видели некую фигуру, которую они называли своей прапрабабушкой. Испуганные слуги из-за этого отказались остаться. Обо всем этом я позабыл. Я был здоров и бодр после прогулки по Ламаншу, и перед сном никто не рассказывал страшных историй.

Посреди ночи я проснулся от какого-то жуткого ощущения. Внезапно около меня возник призрак старухи или старика ужасного вида, который склонился надо мной. Я нисколько не сомневаюсь в том, что не спал. В одну секунду на меня напал столбняк так, что я не в силах был пошевелить ни рукой, ни ногой. Я мог только смотреть на это чудовищное привидение, мысленно принося клятвы в том, что, если мне суждено оправиться от этого кошмара, я никогда не стану заниматься верчением столов и не притронусь к планшетке[9] и тому подобному. Мне и в самом деле явился дух, и от ужаса кровь стыла в жилах.

На следующее утро я рассказал хозяину о ночном происшествии. Он ответил, что совершенно этому не удивлен, поскольку все, кто живет в доме, за исключением его самого, время от времени видят нечто подобное.

Прошло двадцать лет, и я почти забыл тот случай. С тех пор я часто бывал в этом доме, но ничего такого не видел. Однажды я вновь получил приглашение и застал хозяина одного. Мы играли на бильярде и отправились спать довольно поздно. Я мучился зубной болью и никак не мог уснуть. Моя комната на этот раз располагалась в совсем другой части дома по отношению к гардеробной, в которой я ночевал во время того памятного визита.

Внезапно, несмотря на начало лета, я почувствовал холод. Он поднимался от ног все выше и выше; сколько бы одеял я ни набрасывал, мерз я все больше и больше. Так что в конце концов я решил, что у меня начинается сердечный приступ, и я при смерти.

И тут голос, недоступный моему физическому слуху, произнес несколько раз:

– Вот, я снова здесь! Я снова здесь через двадцать лет.

Все повторилось точь-в-точь как двадцать лет назад. Я собрался с духом и сказал себе: «На этот раз я рассмотрю этот призрак и узнаю наверняка, было ли все, что произошло двадцать лет назад, галлюцинацией, или же привидения действительно существуют». Я был совершенно уверен, что не сплю, зубная боль не дала мне сомкнуть глаз.

В моем сознании снова раздался голос:

– Посмотри вокруг. Посмотри вокруг.

И меня охватил леденящий ужас, о котором говорят все, кому случалось видеть духов. Оглянувшись, я заметил в углу комнаты необычайный световой столб, крутившийся по спирали, словно пыль в ветреный день. Он был белым, и, пока я смотрел, он приближался ко мне.

– Я снова здесь! – звучало у меня в голове.

Я протянул руку за спичками, лежавшими сбоку. По мере приближения световой столб стал принимать человеческие очертания. Наконец мне предстала та самая фигура, которую я видел двадцать лет назад. Это точно была она, и тут я не выдержал и закричал:

– Кто это?

Ответа не последовало, я торопливо чиркнул спичкой и зажег свечу.

На следующее утро я рассказал хозяину о том, что со мной произошло. Он очень заинтересовался и сообщил мне о двух странных случаях, приключившихся в этом доме приблизительно за три недели до моего приезда.

Он находился в гардеробной, когда поднялся слуга и сообщил, что к хозяину приехал кто-то из друзей. Он поспешил вниз и, пока спускался по второму пролету, увидел человека, бегущего наверх. Мой друг, не успевая остановиться, вытянул вперед руки, чтобы предотвратить столкновение, и прошел прямо сквозь фигуру.

Следующий случай произошел во время визита одного морского офицера, который зашел, чтобы сыграть на бильярде. Он привел свою собаку, которая лежала под столом. Внезапно собака вскочила и принялась лаять на что-то невидимое в углу. Она продолжала лаять, пока из пасти не выступила пена и вся шерсть не поднялась дыбом. Все их попытки успокоить ее были напрасными. Она продолжала бросаться в сторону угла, а затем вновь забивалась под стол. Ни мой друг, ни офицер ничего не видели.

Голова ребенка.

Эту историю лорду Галифаксу прислала леди Маргарет Шелли, дочь первого графа Иддесли. Леди Маргарет и сама собирала рассказы подобного рода.

Во время приема, который устраивали сэр Чарльз и леди Хобхаус в Монктон-Фарли, мисс Мэй Хобхаус беседовала с одним из гостей, который сказал:

– Единственный раз в жизни со мной произошло нечто необычайное. Это случилось, когда моя мать, младшая сестра и я гостили в Саттен-Верни. Так как в доме было полно гостей, хозяйка спросила, не буду ли я возражать, если моя маленькая сестра поспит у меня в комнате. Посреди ночи я проснулся с чувством, что на моем плече лежит голова ребенка. Тут я сказал так, словно обращался к сестре: «Моди, зачем ты забралась в мою постель?». Ответа не было, я зажег свет и увидел, что сестра крепко спит в своей кроватке. Вскоре я снова заснул и опять проснулся с точно таким же ощущением, но когда я протянул руку, то понял, что никакого ребенка рядом нет. Больше заснуть мне не удалось, и на следующее утро я рассказал об этом хозяйке. Почувствовав то же самое на следующую ночь, я серьезно встревожился, и, к моему облегчению, на оставшееся время мне предоставили другую комнату, в которой я мог спокойно спать.

Когда девушка пересказывала эту историю мисс Хобхаус, другая гостья, миссис Л., подошла и вступила в разговор:

– Речь ведь шла о Саттен-Верни. Мы купили этот дом, и с той комнатой было столько неприятностей, что нам пришлось снести все крыло, в котором она находилась. Когда рабочие разбирали пол, они нашли камеру с пятью детскими скелетами.

Женщина в белом.

Из письма от 27 декабря 1897 года следует, что эту историю прислал лорду Галифаксу лорд Портман, чье загородное имение находилось в Бринстоне, неподалеку от Блэнфорда.

Двадцать пятого июля 1837 года трое мужчин, Ален, Элфорд и Болл, нанявшиеся очищать от тины реку Стоур, утонули в глубокой заводи у Бринстона. На меня, как на исполнявшего в то время обязанности приходского священника, легла печальная обязанность сообщить об этом прискорбном событии вдове Джона Алена, жившей в доме на Олд-Парк.

Выслушав мое сообщение, она тут же воскликнула, обращаясь к сестре:

– Значит, сестра, это призрак бедного Джона видела Поли!

Я спросил, что она имела в виду, и женщина рассказала, что около четырех часов пополудни или немного позже (насколько мне было известно, приблизительно в это время и утонул ее муж) ее вторая дочь, малышка трех лет, играла в саду перед домом. Неожиданно она вбежала и позвала мать «посмотреть на высокую женщину в белом, которая спускается с холма напротив».

Мать сказала, что она болтает чепуху, потому что откуда же взяться женщине в белом в этих местах, да еще и в рабочий день?

Но девочка настаивала, что видела фигуру, добавив:

– Я видела, как она прошла через Бэч-Гейт и спустилась с холма. Она была ужасно высокая, гораздо выше тебя, мама.

Стоит добавить, что Джон Ален, возвращаясь с обходов, всегда проходил через ворота и спускался с холма по тропинке, на которой ребенок видел, или вообразил, что видел, фигуру.

Чтобы успокоить дочь, миссис Ален и ее сестра вышли проверить, кто же там был, но так никого и не увидели, хотя смотрели в ту сторону около четверти часа. Вернувшись в дом, они больше не думали об этом случае до того, как я пришел, чтобы сообщить о смерти Алена. Мать и в самом деле рассказала мне, что пошутила тогда: «Что ж, Поли, наверное, это был мой дух». Но разумеется, это не вызвало у нее никаких дурных предчувствий или опасений за жизнь мужа, хотя могло бы, если принять во внимание его работу и то, что в прошлом году он чуть не утонул в том же самом месте.

Девочку затем подробно расспросили о том, что она видела, но Поли лишь повторила свой рассказ. Лично я верю, что она видела не человека, а призрак своего мертвого отца. Даже если придерживаться точки зрения, что это была всего лишь галлюцинация, нельзя не учитывать, что видение явилось ребенку в момент смерти отца. Утверждение девочки, что это была женщина, не является противоречием, так вполне могло показаться ребенку. К тому же Поли описала ее как «очень высокую», а ее отец был около шести футов роста.

Я должен отметить еще одно любопытное обстоятельство, которое может быть, а может и не быть связано с этим призраком. Приблизительно за полгода до своей смерти Джон Ален вернулся однажды ночью из Блэдфорда очень подавленный. Дома он сел и проплакал более часа. В ответ на расспросы жены он сказал, что ему не суждено долго оставаться с ними. Он никогда не описывал своего видения, но после того вечера часто бывал не в духе.

Думаю, что я не упустил никаких деталей, связанных с этим происшествием, и могу поручиться за точность своего рассказа.

Вещие сны.

Труп в доме.

Зимой 1889–1890 годов лорд Галифакс отвез своего старшего сына Чарльза, который был серьезно болен, на Мадейру, где ему рассказали следующую историю.

Только что приходил доктор Грэбхэм и после того, как осмотрел няню, у которой был приступ ревматизма, остался на некоторое время, чтобы побеседовать со мной. Он рассказал историю, которая настолько поразила меня, что я, дабы ничего не забыть, сел записывать ее сразу же после его ухода.

Несколько лет назад мистер Фрилэнд приехал на Мадейру, он был очень нездоров, а так как в гостинице, где он остановился, должен был состояться бал, доктор Грэбхэм пригласил его перебраться на несколько дней к нему.

Как-то раз доктор, вернувшись довольно поздно, застал мистера Фрилэнда сидящим у камина вместе с миссис Грэбхэм.

– Дорогой друг, почему вы не в постели? – спросил доктор. – Вам давно уже следовало лечь.

– Я просто не смог бы заснуть, – ответил мистер Фрилэнд. – Я видел прошлой ночью такой жуткий сон, что он не выходит у меня из головы. Мне приснилось, будто кто-то принес сюда мертвое тело и оставил труп в доме.

– Что за чудеса! – воскликнул доктор Грэбхэм. – Ни одна душа, даже миссис Грэбхэм, ничего об этом не знала, но именно так я и собирался поступить.

Уступив уговорам, доктор Грэбхэм рассказал следующую историю. Некий профессор Клиффорд, приехавший на остров, был на пороге смерти и много раз говорил, что не хочет быть похороненным на христианском кладбище.

– Я лечил его, и поскольку он мой близкий друг, то пообещал ему позаботиться о том, чтобы его воля была исполнена. – «В конечном счете, – заверил я его, – если ты не хочешь лежать на христианском кладбище, то и оно тебя неволить не будет. Я заберу тебя домой и при первой возможности отправлю пароходом в Англию». Я думал, – добавил доктор Грэбхэм, – что никто в доме об этом не узнает. Это будет просто продолговатый ящик, стоящий где-нибудь в сторонке, так, чтобы все было организовано согласно последней воле моего пациента.

Мистер Фрилэнд решил съехать от меня на следующий день, и при этих обстоятельствах я не решился его задерживать. Но тем вечером, как только мне удалось уговорить его лечь в постель, я прямиком направился к профессору Клиффорду и рассказал ему, что гостю приснилось то, что я намеревался сделать, другими словами, что я принес домой тело. Профессор Клиффорд проявил к этому происшествию живейший интерес и стал выдвигать самые разные объяснения, почему мистеру Фрилэнду мог присниться подобный сон.

На следующий день или через день он умер. До самого конца он пребывал в полном сознании, так что доктор Грэбхэм смог ему сказать:

– Тебе осталось жить всего несколько часов. Ты уверен, что не хочешь ничего написать?

Профессор медлил с ответом, и доктор Грэбхэм продолжал:

– По-прежнему ли ты убежден, что смерть есть конец всего и через час или два ты обратишься в ничто? Если ты собираешься что-нибудь написать или сказать или у тебя осталось какое-то дело, нельзя терять времени.

Однако профессор Клиффорд, казалось, был уверенным и спокойным, и, хотя ему явно не хотелось расставаться с этим миром, он ничего не сказал и лишь перед самым концом попросил письменные принадлежности. Он написал письмо дочерям, которое они должны были открыть, когда вырастут. Он также попросил, чтобы в гроб положили следующую записку:

«Я испытываю и в то же время не испытываю удовлетворения. Я жил и кое-что сделал. Теперь меня нет, и я ни во что не верю».

Его тело находилось в доме доктора Грэбхэма, пока труп не удалось переправить в Англию.

Лорд Галифакс сделал следующее добавление: «Мистер Фрилэнд заболел на Мальте и умер на борту своей яхты очень богатым и без наследников и оставил доктору Грэбхэму 50 фунтов».

Сон убийцы.

Эту историю о несостоявшейся казни Джона Ли в Эксетере рассказал лорду Галифаксу лорд Клинтон, когда они одновременно гостили в Пау-дерхзм-Касл, доме отца леди Галифакс, графа Девона. Лорд Клинтон также приложил копии письма тюремного священника и показаний стражников.

Пятнадцатого ноября 1884 года труп мисс Кейз, пожилой леди, был найден среди обгоревших руин ее дома в Баббакаме, Торкуэй. Ее дворецкого, Джона Ли, допросили, признали виновным и четвертого января 1885 года вынесли в Эксетере смертный приговор. Двадцать третьего февраля его вывели на казнь из эксетерской тюрьмы. Ему набросили на шею веревку, священник прочел молитву и прозвучал сигнал, но опускающаяся подставка виселицы не сработала. Попытку повесить этого человека повторили трижды с тем же результатом, спустя полчаса было решено отложить казнь. Впоследствии смертная казнь была заменена пожизненными каторжными работами.

Преподобный Джон Питкин, тюремный священник, написал письмо лорду Клинтону, занимавшему в апреле 1885 года должность председателя выездного суда, и приложил свидетельства стражников.

Подставка была устроена из двух дверей, скрепленных снизу задвижкой. Приговоренный должен был встать одной ногой на каждую дверь, и, когда задвижку откроют, двери должны были разойтись.

В субботу перед казнью подставку испытали пять раз (дважды в присутствии палача, который выразил свое удовлетворение по этому поводу), все прошло гладко. После неудавшейся казни проверили снова, и, хотя на подставке не было никакого веса, двери открылись. Во время же казни задвижка не поддавалась и на долю дюйма.

Письмо преподобного Джона Питкина.

лорду Клинтону.

Тюрьма ее величества,

Эксетер, 8 апреля, 1885.

Мой господин!

В этом письме содержатся подробности, касающиеся сна Джона Ли, которыми вы интересовались.

После несостоявшейся казни двадцать третьего февраля 1885 года я зашел в камеру Ли, чтобы побеседовать о необыкновенном случае, который с ним произошел. Он упомянул, что в ночь перед казнью ему приснился вещий сон.

По моей просьбе он пересказал его. Ему приснилось, что его ведут через нижний этаж к эшафоту, который стоял прямо у двери в подвал. Он видел, как поднялся на подставку и как, несмотря на все усилия палача, не поддалась задвижка. Затем он увидел, как его уводят с места казни и решают построить новый эшафот, для того чтобы привести приговор в исполнение. Он сообщил мне, что, когда его разбудили в шесть часов утра перед казнью, он упомянул о своем сне двум офицерам, зашедшим в его камеру.

Эти офицеры не присутствовали во время нашего разговора и не видели заключенного после неудавшейся казни. Они, однако, доложили об этом сновидении начальнику тюрьмы, которому я также все подтвердил.

Должен добавить, что Джон Ли вначале не придал сну никакого значения. И до момента казни был убежден, что его повесят. Он вспомнил о своем сновидении, лишь когда очнулся от полуобморочного состояния, в которое впал во время попыток привести приговор в исполнение.

Ваш покорный слуга, капеллан Джон Питкин.

Свидетельство стражников, которые провели с Джоном Ли ночь перед его несостоявшейся казнью.

В шесть часов утра, когда Джон Ли поднялся с кровати, он сказал: «Мистер Беннет, я видел очень необычный сон. Мне снилось, что пришло время, и меня вывели через приемную к виселице, но, когда я встал на подставку, повесить меня не смогли, из-за какой-то неисправности механизма. Тогда меня сняли с эшафота и повели (не тем путем, которым я пришел, а вокруг крыла А.) через пост А. в мою камеру.

Он сказал мне это в присутствии мистера Милфорда, который дежурил со мной той ночью.

Сэмюэль Беннет, тюремный надзиратель.

Джеймс Милфорд, старший офицер.

Следующие три истории рассказала леди Маргарет Шелли.

Сумасшедший дворецкий.

Совсем еще недавно жила в Южном Девоне одна благополучная процветающая семья. Однажды ночью около двенадцати часов леди в ужасе разбудила своего мужа и сказала, что видела, как убили ее овдовевшую мать, которая одна жила в Абердине. Сон настолько потряс ее, что мужу едва удалось успокоить ее и убедить, что страхи беспочвенны и что ей следует постараться заснуть.

Следующей ночью ей приснился тот же сон, и теперь она уверилась, что это было предупреждение, которое нельзя оставить без внимания. Поэтому утром она сообщила мужу, что намерена навестить свою матушку. Будучи не в силах отговорить свою супругу, он отпустил ее, хотя сам из-за неотложных дел поехать с ней не мог.

Когда карета этой леди остановилась у дома ее матери в Абердине, она увидела у дверей дворецкого и, вздрогнув, вскрикнула: «Это тот человек!». Когда к ней вернулось самообладание, она в смущении постаралась скрыть свой испуг и направилась в гостиную, где ее матушка принимала гостей, двух старинных друзей семьи.

Молодая леди извинилась за то, что приехала без предупреждения, умолчав об истинной причине своего визита. Из-за приезда гостей мать с дочерью вынуждены были ночевать в одной комнате. Перед тем как гости отправились спать, дочь сумела поговорить с ними наедине, попросив, если они хоть немного ее любят, поступить так, как она скажет, не требуя объяснения. Получив их согласие, она попросила их провести ночь в комнате по соседству с ней и бодрствовать.

Сказав это, она вернулась в спальню матери и, перед тем как лечь спать, попыталась убедить мать запереть дверь. Но пожилая леди решительно отказалась это сделать, однако, как только она заснула, дочь выскользнула из постели и тихонько повернула ключ.

Вскоре после этого она увидела, как медная ручка начала поворачиваться. Она поспешно спрыгнула с кровати, зовя друзей, и распахнула дверь со словами: «Что ты здесь делаешь, негодяй!».

Дворецкий стоял там с полной корзиной угля в руках. Дворецкий ответил, что ему послышался звон колокольчика, вот он и принес угля для камина. Леди попыталась схватить его, воскликнув, что все это ложь. Мужчина начал вырываться, но молодая леди с помощью друзей задержала его. Тогда несчастный признался, что дьявол искушал его убить свою хозяйку, но Провидение милостиво вмешалось. На следующий день он окончательно сошел с ума.

Сон леди Горинг.

Однажды ночью леди Горинг ясно увидела во сне некий старый дом, который был ей совсем незнаком. Она знала, что тут не одна и посещала этот дом с какой-то целью. Когда она вошла внутрь, одна комната особенно привлекла ее внимание.

Вдоль потолка шел удивительный бордюр, зарешеченные окна были необычно узкими и длинными и соединялись причудливой лепниной. Во сне она увидела старуху, которая, сгорбившись, сидела в кресле у камина, но через мгновение внимание леди Горинг переключилось на дверь, которая бесшумно открылась. Она увидела, как вошел мужчина, и как он подбежал к дремавшей старой леди. Достав пистолет, он приставил его к виску своей жертвы и выстрелил. Убийца попытался пристроить пистолет так, словно он выпал из ее руки. Затем он бесшумно покинул комнату, затворив за собой дверь, но вскоре вернулся и вновь изменил положение тела и пистолета. Проделав все это, он ушел окончательно. Леди Горинг так ясно видела во сне его лицо, что оно запечатлелось в ее памяти.

Через какое-то время она и ее муж, сэр Крэйвен, решили снять дом и осмотрели несколько особняков, среди которых была одна старая усадьба в Чешире. Когда леди Горинг вошла в дом, он показался ей странно знакомым. И тут ее озарило. «Я не была здесь ни разу в жизни, это дом из моего сна», – сказала она себе.

В этот момент смотрительница произнесла:

– Эта дверь справа ведет в гостиную.

– Вы, наверное, имели в виду столовую, – уточнила леди Горинг.

– Извините, оговорилась. Я хотела сказать – столовая, – поправилась смотрительница.

Как только они вошли, леди Горинг узнала великолепный бордюр, зарешеченные окна и причудливую лепнину. А у камина стояло кресло.

Отвечая на дальнейшие вопросы о доме, смотрительница сказала, что последний съемщик прожил здесь недолго, а до этого дом снимали иностранцы.

Она полагала, что австрийцы или швейцарцы. Они жили втроем, джентльмен с женой и тещей. Здесь произошла ужасная трагедия: старая леди застрелилась. После этого муж с женой уехали куда-то за границу, и некоторое время дом пустовал.

Леди Горинг отказалась снимать усадьбу, но несколько месяцев спустя, прогуливаясь по Риджен-стрит и рассеянно глядя на витрины, она шла к остановке.

Внезапно ее внимание привлекла одна фотография.

«Боже! – подумала она. – Это же убийца из моего сна!».

Она зашла в магазин, чтобы выяснить, кто этот мужчина на фотографии, и узнала, что это Турвиль, которого судили за убийство жены в Тироле.

Могильщик из Чилтон-Полдена.

Несколько лет назад в приходе Чилтон-Полден, что в Корнуолле, служил священник по фамилии Друри. Прихожане жили на большом расстоянии друг от друга, а дороги из-за болотистой почвы были довольно скверными.

Однажды апрельским вечером мистер Друри, возвращаясь домой, оступился и серьезно подвернул ногу. Отдохнув немного, он двинулся дальше и со многими остановками наконец с большим трудом добрался до дома и послал за доктором, прося прийти как можно скорее.

Последняя миля пути с вывихнутой лодыжкой совсем его доконала.

Опухоль и воспаление были такими серьезными, что доктор, осмотрев ногу, сказал:

– Проповедовать, мистер Друри, вы не сможете еще недели три.

– Это ужасно, – ответил мистер Друри. – Ведь через две недели Пасха, священники будут едва справляться со своими обязанностями. Как же мне быть?

– Я и правда не знаю, – ответил доктор. – В одном только могу вас уверить: ни проповедовать, ни совершать богослужений в эту Пасху вам не придется.

После ухода доктора мистер Друри, размышляя над своим положением, решил написать младшему брату Фрэнку, служившему священником в Ливерпуле, с просьбой приехать и помочь.

Он был очень благодарен, когда получил незамедлительный ответ.

Фрэнк писал, что викарий, прочитав письмо мистера Друри и войдя в его положение, был так добр, что отпустил его в Чилтон-Полден с Вербного воскресенья до Пасхи. Заканчивал письмо Фрэнк обещанием приехать через два дня.

Так Фрэнк и сделал, он был рад снова видеть брата, к тому же ему приятно было оказаться за городом в такое чудесное время года, после зимы, проведенной в трущобах Ливерпуля. Фрэнк прибыл в Чилтон-Полден в пятницу перед Вербным воскресеньем.

На следующий день, разговаривая с братом, он сказал:

– Прошлой ночью мне приснился странный сон. Будто я шел мимо кладбища и увидел старика с длинными седыми волосами, согнутого, словно он страдал ревматизмом. Он копал могилу, недалеко от южного церковного крыльца. Я подошел и спросил его, кто же это умер недавно, и для кого могила. Старик оторвался от своего занятия и, посмотрев мне прямо в лицо, довольно отчетливо проговорил: «Она ваша, сэр». Я знаю, это звучит нелепо, но этот сон настолько меня потряс, что мне пришлось встать, зажечь свечу и читать около часа, прежде чем я смог заснуть.

Рассказав брату свой сон, Фрэнк, казалось, вовсе забыл о нем. Вечером он вернулся с букетом полевых цветов и сообщил:

– Я видел один замечательный цветок, за которым схожу завтра, в воскресенье, вечером после службы. Цветок этот растет внизу под самой скалой, сегодня у меня уже не было времени слазить за ним.

На утренней воскресной службе Фрэнк выбрал для проповеди текст: «Помяни меня, Господи, когда придешь в Царствие Твое!». Посредине проповеди он вдруг запнулся, и прихожане, сидевшие ближе к кафедре, заметили, как он побледнел. Однако он быстро оправился и закончил свою речь.

Вернувшись в дом брата, он сказал мистеру Друри:

– Знаешь, сегодня утром я видел в церкви старика из моего сна. На меня нахлынул такой ужас, и я уже было подумал, что не смогу закончить проповедь. Тот человек сидел у третьей колонны в правом приделе.

– Да, там обычно и сидит старик Бен, могильщик, – ответил мистер Друри, – Но твой сон – совершенная чепуха. Тебе осталось пробыть здесь меньше десяти дней, к тому же ты совершенно здоров. Забудь свои страхи и считай это простым совпадением.

Фрэнк был молодым человеком и весьма жизнерадостным. И вскоре выбросил это из головы, или, во всяком случае, сделал вид. Днем он читал проповедь, основанную на стихе: «Ныне же будешь со мною в раю». Вернувшись домой, он больше не говорил о своем сновидении.

После чая Фрэнк бодро отправился в маленькую экспедицию за цветком, который приметил предыдущим вечером. Но к ужину не вернулся. Начало смеркаться, потом и вовсе стемнело, а Фрэнка все не было. Мистер Друри, заключенный в своем доме с вывихнутой лодыжкой, начал беспокоиться и в конце концов послал хозяйку за деревенским констеблем. Несколько человек вышли с фонарями на поиски, но до утра так ничего и не обнаружили. Утром, когда возобновили поиски, тело Фрэнка нашли на дне заброшенного карьера. В руках он держал цветок. В ту же неделю его похоронили на чилтон-полденском кладбище.

Последнее появление мистера Баллока.

Этим случаем поделился мистер Г. У. Хилл.

Несколько лет назад под утро мне приснился сон, будто я ужинаю в ресторане Гатти на Чаринг-кросс. Сев за один из боковых столиков, я заметил преподобного Дж. Ф. Баллока, священника из Радуинтреа, что неподалеку от Саффрон-Уолдена, члена совета Сообщества англиканских церквей, хорошо известного духовенству как составитель сборника церковных гимнов. Тогда я сказал себе: «Надо же, ведь это мистер Баллок, и как скверно он выглядит!».

Когда утром я пришел в свой кабинет, первое письмо, которое я открыл, было от мисс Баллок, сообщавшей, что с ее братом случился удар, он очень болен и потому не сможет участвовать в заседаниях совета. На следующем заседании я объяснил причину отсутствия мистера Баллока и рассказал эту историю.

Поднявшийся труп.

Преподобный Р. А. Кент, приславший лорду Галифаксу эту историю, был внуком художника Реджинальда Истона.

Мой дедушка, Реджинальд Истон, гостил у нас в Динхам-холле, Ладлоу, около сорока лет назад, должно быть, в году 1890-м. Его спальня находилась рядом с моей, и между нашими комнатами была дверь. Однажды утром меня разбудили отчаянные крики: «Артур! Артур!». Я побежал в соседнюю комнату и увидел деда, сидевшего на кровати и совершенно потрясенного. Он сказал, что ему приснился ужасный сон. И в ответ на мою просьбу он поведал мне следующую историю.

Ему снилось, что он остановился у своего старого друга в Брид-Холле, Старфордшир. В один чудесный день он прогуливался по парку и дошел в конце концов до деревенской церкви. Отворив калитку, он прошел мимо памятников и надгробий до старинного крыльца. Ступив на него, мой дед услышал похоронный звон. И вместо того чтобы войти в церковь, вновь вернулся на тропинку, намереваясь, пока не закончатся похороны, осмотреть кладбище. Тут он увидел похоронную процессию, проследовавшую к старому крыльцу, и, спросив имя умершего, с удивлением услышал, что это один из его старых друзей, мистер Монктон из Саммерфорд-Холла, что расположен в нескольких милях от того места. Итак, он передумал и вошел в церковь, чтобы присутствовать на службе, сев сзади. Как только гроб поставили у алтаря, к деду подошел сухонький старый церковный служка отвратительной наружности и сказал:

– Я знаю, что вы старинный друг мистера Монктона. Не проведете ли вы процессию к семейному склепу после отпевания?

«Викарий, чье лицо напоминало печеное яблоко, наспех совершил отпевание, гроб подняли на плечи четверо мужчин и понесли к семейному склепу, – рассказывал мой дед. – Старичок-служка снова подошел ко мне, указывая путь. Мы спустились на несколько пролетов, затем мне пришлось согнуться, чтобы войти через старинную дверь в усыпальницу, где стояла подставка для гроба. Вокруг находились еще тридцать или сорок гробов членов этой семьи, некоторые совсем обветшали и сгнили от времени так, что из них выглядывали скелеты. Как только гроб опустили на подставку, все вышли наружу, а служка, вновь оказавшийся рядом, выбил у меня из рук факел, который мне дали раньше, так что он полетел в грязь на полу. Я услышал, как закрылась дверь и щелкнул замок. Мечась по склепу, я кричал, чтобы меня выпустили, но мои вопли остались без ответа.

Так я провел около получаса, как вдруг услышал громкий треск. Тут я сказал себе: „Слава богу, они наконец-то пришли за мной», – но, к своему неописуемому ужасу, я понял, что ошибся и что шум доносится из гроба старого Монктона. Его разлагавшийся труп поднялся и направился ко мне. Я бегал вокруг гроба, преследуемый Монктоном, пока он наконец не настиг меня и не повалил на пол. Вонзив ногти мне в щеку, он раздирал мое лицо. Я изо всех сил боролся, чтобы сбросить его с себя, но безрезультатно. Затем я проснулся и, к своему несказанному облегчению, увидел льющийся в окно солнечный свет».

На следующий день дедушка получил известие, что мистер Монктон умер в ту самую ночь.

Профессор Дж. М. Тревелиан пишет, что профессор Клиффорд, упомянутый в первом рассказе этого раздела, «без сомнения, блестящий, всеми любимый и некогда знаменитый Уильям Кингдон Клиффорд»[10] Среди его друзей были сэр Фредерик Полок, который написал его биографию, и сэр Лесли Стефен, поместивший статью о нем в Национальном биографическом словаре. Профессор У. К. Клиффорд умер на Мадейре в 1879 году, его тело похоронено на кладбище Хайгейт.

Шаги в аббатстве Хаверхольм.

Эту историю рассказал мистер Г. У. Хилл.

В пятницу четырнадцатого июля 1905 года я отправился погостить в аббатство Хаверхольм, что неподалеку от Слифорда в Линкольншире. Аббатство является собственностью семейства Уинчилси, которое унаследовало его около восьмидесяти лет назад. Арендовали его Хичкоки, мои старинные друзья, у которых я и остановился. Я пообедал в поезде и вышел в Хаверхольме в начале десятого. Было очень жарко, и спать я отправился незадолго до полуночи. Мистер Хичкок проводил меня в комнату, находившуюся в старой части дома, вероятно на втором этаже башни, в которую вел отдельный вход из холла у парадной двери.

Мистер Хичкок задержался ненадолго в моей комнате, мы побеседовали, и потом я разделся. Прежде чем отправиться в постель, я раздвинул шторы и открыл окно, выходившее в сад. Я пролежал в кровати минут десять, но сна не было ни в одном глазу. И тут я услышал, что кто-то ходит туда-обратно по посыпанной гравием дорожке под окном. Я подумал, что это кто-то из слуг, и не обратил обратил на это обстоятельство особенного внимания.

Утром я спросил сына моих друзей Хала Хичкока, не я ли последним отправился вчера спать, и он ответил, что, должно быть, так, потому что он слышал, как его отец вышел из моей комнаты и направился к себе. Затем я поинтересовался, где спят слуги, и он сказал, что в другом крыле здания. В ответ на мои дальнейшие расспросы он заверил меня, что, когда двери на ночь запираются, никто уже не может выйти из дому.

Следующий день я провел в Линкольне, где у меня было дело в совете Содружества англиканских церквей. Вечером я обедал с мисс Сюзан Антробус, сподвижницей мисс Флоренс Найтингейл[11] и основательницей Общества медсестер Св. Варнавы. Я попросил ее рассказать мне о Хаверхольме, и она ответила, что он построен на месте аббатства Гилбертин. И тут наконец я вспомнил, что именно там несколько дней прятался св. Томас Беккет после собора в Нортгемптоне. Она добавила, что современный интерес к этому месту вызван тем, что это и есть Чесни-Уолд из «Холодного дома», и, указав на крыло здания, в котором как раз находилась моя спальня, упомянула огибающую его «Дорожку призрака», где иногда слышатся шаги[12].

В другой раз я посетил Хаверхольм в сентябре 1906 года, и вновь стояла жара. В субботу вечером восьмого числа я спросил, кто собирается на следующий день в церковь. Ближайшая церковь, где служили раннюю литургию, была в Энвике, во владениях лорда Бристола, в полумиле от Хаверхольма. Я задал этот вопрос, чтобы не занять чье-нибудь место в экипаже. Было решено, что мистер Хичкок и несколько дам поедут в церковь в экипаже. Я сказал, что встану пораньше, чтобы прогуляться пешком, а другой гость, мистер (теперь сэр) Сирил Кобб, ставший позже председателем совета графства в Лондоне, должен был отправиться в церковь на велосипеде.

Когда воскресным утром я в семь утра вышел на крыльцо, мистер Кобб был уже на ногах и осматривал свой велосипед. Солнце пекло нещадно, не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка. Мистер Кобб заметил, что с моей стороны очень разумно выйти в такую погоду пораньше, но поскольку он едет на велосипеде, то тронется в путь чуть позже.

Я двинулся через парк, перешел по мосту речку Сли и оказался на аллее, по обеим сторонам которой росли вязы. Добравшись до моста через Ракингтон-Бек, я услышал позади громкий свистящий шум. Вначале я подумал, что это, должно быть, мистер Кобб изо всех сил крутит педали, и, даже не оборачиваясь, окликнул его и спросил, что заставило его так рано выехать и куда он так спешит. Ответа не последовало, и, хотя я ничего не видел, шум, казалось, пронесся мимо и стих вдали.

Вечером мы с мистером Хичкоком отправились в экипаже в ивдонскую церковь, в Хаверхольме. После службы, рассказав мистеру Хичкоку об утреннем происшествии, я задал несколько вопросов приходскому священнику. Он был учителем последнего лорда Уинчилси и его брата и должен был знать об этом месте больше других. Священник ответил, что аллея пользуется дурной славой, и, когда ему случается бывать в аббатстве вечером, он никогда по ней не возвращается. Существует предание, что там появляется призрак канонисы, особенно часто ее видели у одного дерева неподалеку от моста через Ракингтон-Бек.

Я снова посетил Хаверхольм в конце лета 1907 года. Однажды вечером, пока я там гостил, миссис Хичкок вышла прогуляться в сопровождении горничной и своего абердинского терьера. Они пошли по аллее. Ни миссис Хичкок, ни горничная ничего не видели и не слышали, но не успели они подойти к мосту, как пес жалобно завыл и в ужасе бросился назад к дому. Вернувшись, они едва нашли его, он забился в какой-то угол и некоторое время отказывался выходить.

Истории мистера Дандаса.

«Я всем заплачу завтра».

Первая из этих историй была записана со слов «мистера Чарльза Дандаса из Индии, в библиотеке Хиклтона, во вторник 21 декабря 1920 года». Лорд Галифакс породнился с Дандасами через свою сестру Эллис, которая вышла замуж за достопочтенного Джона Чарльза Дандаса, сына первого графа Шетланда. Мистер Чарльз Дандас был их старшим сыном и племянником лорда Галифакса.

Вначале я должен рассказать, как услышал эту историю. Вероятно, вам всем известно, что в прошлом году мы воевали с Афганистаном[13]. Война эта закончилась внезапно и быстро, потому что в Индии у нас был очень большой самолет, который назывался «Старый монах». Экипажу был отдан приказ бомбить Кабул. Это произошло вскоре после убийства последнего эмира, в котором подозревали эмира нынешнего. Главной целью бомбардировки города было напугать мать эмира, что и было сделано, так как вскоре мы получили послание, в котором говорилось, что афганцы просят мира.

Между нашими аванпостами и Кабулом находится гора, достигающая 6000 футов (на 2000 футов выше Бен-Невиса), и летчики испытывали на обратном пути большие трудности. Они различили вершину, лишь когда были уже совсем близко от нее и едва ушли от столкновения, изрядно повредив самолет. Пилот был совсем небольшого роста, всего четыре фута пять дюймов, по имени Хале, известный летчик, а с ним был его товарищ, авиатор по имени Виллье, который служил во Франции, затем ушел из авиации и вел дела в Калькутте. Но когда началась война с Афганистаном, он вновь вступил в вооруженные силы.

Вскоре после этого я вернулся домой в Англию и встретил Виллье на борту судна «Пенинсьюлар энд ориентал»[14]. Тогда я еще не знал, что он летчик, но однажды около полудня разговорился с ним и двумя старыми полковниками из Индии, служившими бригадирами в Месопотамии. Речь зашла о Галлипольском полуострове и Месопотамии, в особенности о действиях австралийских войск в тех регионах.

Виллье пообещал тогда рассказать одну любопытную историю об австралийской военной авиации. Было жарко, и я предложил выпить виски с содовой, но он отказался, объяснив: «Если я выпью, вы точно мне не поверите».

Во Франции лагерь военных летчиков был расквартирован рядом с австралийской эскадрильей. Французские пилоты были в основном совсем молодыми людьми от девятнадцати до двадцати четырех лет, а некоторые даже моложе. Австралийские летчики отличались беспримерной отвагой, но между вылетами проводили время за игрой и выпивкой, следуя принципу: «Будем есть, пить и веселиться, ибо завтра умрем».

Как-то вечером в покер играли четыре летчика из одного отряда, у которых следующим утром был назначен вылет. И несмотря на то, что все они уже были по уши в долгах, продолжали играть, делая крупные ставки. Больше всех проиграл самый молодой пилот, который в конце вечера дал долговую расписку, пообещав: «Я всем заплачу завтра».

На другое утро погода была идеальна для полетов. И самый младший из пилотов поднялся в воздух первым. Едва набрав триста футов, его самолет ушел в пике, да так, словно пилот сделал это намеренно; во всяком случае, было непохоже, чтобы машина потеряла управление. Самолет разбился, и пилот погиб на месте. Это был тот самый юноша, который обещал отдать долги на следующий день.

Следующим в воздух поднялся еще один из игроков в покер. Он летел в двухместном самолете с двумя пультами управления, но место наблюдателя пустовало. Когда он набрал высоту около пятисот футов, машина внезапно заглохла и рухнула на землю. Пилот был еще жив, но вскоре тоже умер. Когда его стали расспрашивать о причине катастрофы, он сказал, что на месте наблюдателя с ним рядом сидел погибший юноша, он повернул штурвал и самолет пошел вниз.

Затем полетел третий участник вчерашний игры в покер. Он был один в самолете, на высоте пятисот футов с ним случилось то же, что и с товарищем. Он погиб сразу же и не успел рассказать о причине крушения.

На этот раз летчики эскадрильи забили тревогу. Двое погибли мгновенно, третий получил смертельные травмы. Четвертый игрок отправился к своему командиру и попросил отменить его вылет. Но его просьба была отклонена на том основании, что кому-то все равно придется лететь, и теперь его очередь. Итак, он вылетел, но, поднявшись на высоту пятьсот футов, рухнул вниз. Когда к нему подбежали, он был жив и прожил ровно столько, чтобы рассказать о юноше, который крутанул штурвал.

Бунгало с привидением.

Эта история была рассказана по тому же случаю, что и предыдущая, ее предваряет следующая заметка: «Чарльз Дандас, отправившийся этим утром в Эдвардстоун, чтобы поохотиться с Генри Кори, рассказал мне перед отъездом следующую историю».

В 1871 году мой друг, с которым я познакомился в Индии, по фамилии Тровард, получил назначение в Хошиарпур, Пенджаб. Они с женой прибыли туда поздно вечером. Бунгало, в котором обычно останавливались приезжие, было занято, и им пришлось переночевать в другом, наскоро для них приготовленном. Они развернули свои спальные мешки, постелили их в одной из комнат, что-то перекусили и уже собирались отправиться спать, когда слуги, путешествовавшие с ними, сказали, что им не нравится это бунгало, и они не хотят там ночевать. Они посоветовали мистеру Троварду и мемсаиб[15] тоже не спать в бунгало, потому что место это нехорошее. Мистер и миссис Тровард очень устали и ответили слугам, что не будут искать другого ночлега и останутся там.

Они отправились спать, и в середине ночи мистера Троварда разбудил чей-то громкий голос и испуганные крики жены. Когда он спросил ее, что случилось, она ответила, что к ее кровати подошел мужчина в сером костюме и, нагнувшись над ней, сказал: «Лежи тихо, я ничего тебе не сделаю». Затем он выстрелил из ружья или пистолета прямо над ней.

Утром Троварды выяснили, что мистер де Курси, прежний комиссионер в Хошиарпуре, застрелился в этом самом бунгало как-то ночью. Перед этим он склонился над кроватью и сказал жене: «Я ничего тебе не сделаю».

Призраки.

Монах из Болтонского аббатства.

Маркиз Хартингтон, ныне герцог Девонширский, прислал лорду Галифаксу этот рассказ о призраке, которого он видел в Болтонском аббатстве, находившемся во владениях его отца, герцога Девонширского. Это случилось в августе 1912 года, когда покойный король приезжал в Болтонское аббатство поохотиться. Скорее всего, лорд Хартингтон ночевал не в самом аббатстве, а в примыкавшем доме приходского священника.

В воскресенье восемнадцатого августа 1912 года, возвращаясь вечером в свою комнату в доме приходского священника в 11.15, я ясно увидел стоящую в дверях фигуру. Призрак был в каком-то неописуемом одеянии и без бороды. Я стоял наверху лестничного пролета, повернувшись к коридору, в котором моя комната была последней. Я спустился вниз и захватил фонарь, но, когда поднялся, привидение исчезло.

В тот вечер разговор как раз шел о призраках, но я при нем не присутствовал и ни о чем таком не думал.

(Подпись): Хартингтон.

(Свидетели): Король.

Герцог Девонширский.

Лорд Десборо.

Письмо герцогини Девонширской леди Галифакс.

Не скажете ли Вы лорду Галифаксу, что Эдди (лорд Хартингтон) пошлет ему рассказ о привидении? Кажется, это тот самый человек, которого два или три раза видел викарий, но тот призрак был одет в коричневое платье, тогда как Эдди утверждал, что на нем были темно-серые или черные одежды. Привидение Эдди было безбородым, с круглым, как он описывал, грубым лицом. Когда мы потом расспросили викария, была ли у его призрака борода, он сказал «нет», но человек выглядел так, словно не брился дня четыре, и его лицо было очень полным.

Письмо Маркиза Хартингтона лорду Галифаксу.

Я видел привидение, стоявшее в дверях моей комнаты, оно смотрело не на, а сквозь меня, это было в 11.15 вечера в воскресенье, восемнадцатого августа. Я ночевал в доме приходского священника и увидел привидение, когда прошел три лестничных пролета и повернул налево, к коридору, в конце которого, ярдах в одиннадцати, находилась дверь в мою комнату. Пока я поднимался по последнему пролету, в котором было всего шесть ступенек, у меня появилось ощущение, что наверху кто-то есть. Но я не придал этому значения, так как священник часто встречал меня на лестнице.

Я сразу понял, что это призрак, но в тот момент не испугался, страх охватил меня потом.

Человек этот был ниже среднего роста, на вид старик, лет шестидесяти пяти. У него было необычайно круглое лицо, или, скорее, непропорционально широкое, морщинистое, с грубыми чертами. Глаза сверкали, и лицо можно было бы принять за старушечье, если бы не седая недельная щетина на подбородке. На голову был накинут капюшон, а сам он был в длинном одеянии, напоминавшем халат. Капюшон и верхняя часть казались серыми, а нижняя черной или коричневой. Свет падал у меня из-за спины, и в руке я держал свечу, так что нижняя часть его фигуры была в тени.

Я смотрел на него секунду или две и затем спустился, чтобы позвать священника из кабинета. Его, однако, там не оказалось, тогда я взял фонарь, с которым выходил на улицу, и вновь поднялся по лестнице, но призрак исчез.

Я и раньше слышал об этом привидении, но облик его я описал прежде, чем услышал прочие свидетельства. Я не думал о привидении, когда его увидел, но в доме в это время как раз шел о нем разговор. Он вовсе не был прозрачным и выглядел вполне материально, как живой человек.

Стена в моей комнате, не менее семи футов в толщину, осталась от старой монастырской постройки.

В этой обители носили белое, а не коричневое облачение, поэтому он наверняка не был монахом Болтонского аббатства.

Джентльмен с ключом.

Следующую историю «лорд Фалмут рассказал лорду Гринфилу, лорду Метъюэну и его сыну Полу» (нынешний лорд Метъюэн). Лорд Фалмут услышал ее от своего друга, узнавшего ее от человека, с которым она и произошла.

Один джентльмен возвращался как-то домой после ужина в Филмор-Гарденз, между одиннадцатью и двенадцатью часами. Он свернул на небольшую улочку (возможно, Филмор-стрит), прохожих там не было, не считая женщины и мужчины, шедшего немного впереди. Через какое-то время женщина обогнала мужчину, при этом взглянув на него. Тут она, испуганно вскрикнув, бросилась на другую сторону и свернула в проулок.

Джентльмен ускорил шаг и, решив узнать, что могло так напугать женщину и заставить столь поспешно свернуть, довольно быстро нагнал прохожего. Поравнявшись с ним, джентльмен заметил, как тот достал из кармана ключ, открыл дверь какого-то дома и вошел. Джентльмен успел разглядеть лицо незнакомца, которое, о ужас, оказалось лицом мертвеца.

Запомнив номер дома, он отправился домой, где провел беспокойную ночь, намереваясь на следующий день, как только закончит дела, попытаться выяснить, что же произошло. Он без труда нашел дом, но заметил, что на дверях появилась табличка: «Сдается». «Это мне на руку», – подумал он. Он позвонил, и дверь открыла хозяйка, выглядевшая взволнованной, и он поинтересовался комнатами.

– Да, – сказала она. – Я сдаю несколько комнат.

Он выразил желание осмотреть их, но хозяйка попросила его прийти в какой-нибудь другой день, поскольку комнаты, по ее словам, были не готовы. Он ответил, что собирается уехать из Лондона и если не увидит комнат, то ему придется отказаться от своего намерения.

Тогда она провела его наверх и показала несколько очень милых, хорошо обставленных комнат, в них было много приятных вещиц, которые свидетельствовали о том, что их хозяин имеет вкус к жизни и ценит комфорт.

– Что ж, думаю, эти комнаты мне подойдут, – сказал джентльмен. – А кто хозяин этих прелестных вещей?

– О, они принадлежат джентльмену, который раньше снимал эти комнаты.

– А где он сейчас?

Вначале хозяйка попыталась уклониться от ответа, но в конце концов разрыдалась и сказала:

– О, сэр, я вам все объясню. Комнаты сдавались джентльмену, который жил здесь много лет. Он был обходительным и добрым человеком, и у нас были превосходные отношения. Мы всячески старались ему угодить. Каждый год приблизительно в это время он отправлялся в Монте-Карло, и около месяца назад он, как обычно, уехал. Сегодня утром, в восемь часов, мы получили телеграмму, в которой сообщалось, что его нашли сидящим на стуле с пистолетом в руке и простреленной головой. Это случилось приблизительно в четверть двенадцатого.

Как раз в это время джентльмен, рассказавший историю, видел, как человек входил в дом.

Дилижанс в Бордо.

Лорд Галифакс никак не подтверждал достоверность этой истории, если в данном случае вообще уместно говорить о какой-либо достоверности.

Один французский джентльмен, потерявший жену и пребывавший по этой причине в глубоком горе и печали, прогуливаясь как-то по рю де Бак, встретил трех мужчин, которые посмотрели на него с явной симпатией и, указав на женщину в конце улицы, спросили:

– Извините нас, сэр, не могли бы вы оказать нам услугу?

– Конечно, – ответил он.

– Будьте так любезны, спросите у той женщины в конце улицы, когда отправляется дилижанс в Бордо.

Просьба ему показалась странной, но все же он отправился в конец улицы и обратился к леди:

– Прошу прощения, не могли бы вы сказать, в котором часу отправляется дилижанс в Бордо?

– Не спрашивайте меня, идите и спросите жандарма, – торопливо ответила она.

Итак, он подошел к агенту полиции и задал тот же вопрос.

– Что? – переспросил тот.

– Когда уходит в Бордо следующий дилижанс?

Тут полицейский повернулся, арестовал его и отвел в участок, где мужчину бросили в камеру; вскоре пришел следователь и спросил, в чем обвиняют задержанного.

– Он спрашивал, когда отходит дилижанс в Бордо, – ответил полицейский.

– Он действительно спрашивал такое? – вознегодовал следователь. – Бросьте его в темную камеру.

– Но я же только поинтересовался временем отправления дилижанса, по просьбе людей, которые послали меня узнать это у женщины, и она в свою очередь отправила меня к жандарму, – запротестовал джентльмен.

– В темную камеру его, – последовал ответ.

Через некоторое время джентльмен предстал перед судом присяжных, и судья спросил:

– В чем его обвиняют?

– Он подошел и спросил меня, когда отправляется дилижанс в Бордо, – ответил полицейский.

– Он сказал такое! – воскликнул судья. – Господа присяжные, виновен ли этот заключенный?

– Виновен! – закричали все в один голос.

– Уведите его, – сказал судья. – На семь лет в Кайенну.

Несчастного увели, посадили на корабль и отправили в Кайенну. Со временем он свел дружбу с другими заключенными, и как-то раз они решили, что каждый должен рассказать о том, как попал в это место. Один рассказывал одну историю, другой – другую, пока очередь не дошла до последнего прибывшего на остров.

– Как-то раз я шел по рю де Бак, – начал он со вздохом. – И мне встретились три человека, которые попросили меня оказать им услугу узнать у леди в конце улицы, когда отправляется дилижанс в Бордо. Я пошел и спросил ее, она же отправила меня к полицейскому, который арестовал меня и отвел в участок, затем суд присяжных вынес мне приговор.

Когда он закончил, воцарилась тишина, и с тех пор все сторонились его.

Через какое-то время начальник тюрьмы решил пересмотреть приговоры заключенных, чтобы выяснить, чью участь можно облегчить. Наконец и джентльмена привели к начальнику, который спросил его, в чем состояло его преступление. Он повторил свою историю.

– Бросьте его в одиночку! – приказал начальник тюрьмы.

Несчастный попросил, чтобы его навестил капеллан, который, услышав рассказ о его преступлении, немедленно оставил его.

Так, в горе и муках, прошли семь лет, и наконец, он вышел на свободу, без денег, связей и друзей. Однажды после своего возвращения он решил, что должен снова отправиться на рю де Бак, и, оказавшись там, он увидел в конце улицы ту самую женщину, только очень постаревшую и выглядевшую ужасно. Он подошел к ней и сказал:

– Это вы виноваты во всех моих несчастьях.

– Не прикасайтесь ко мне, – ответила она. – Но если хотите, я скажу вам, почему сделала то, что я сделала. Отправляйтесь в полночь на Елисейские Поля, там увидите ветхий домишко. Постучите в дверь и входите. И тогда я объясню, почему вам пришлось все это выстрадать.

В условленное время он отправился на Елисейские Поля, нашел дом, постучал и увидел внутри ту самую женщину.

– Теперь скажите, почему все это случилось со мной? – спросил он.

– Налейте мне стакан коньяку, – последовал ответ.

Он взял бутылку с полки над ее головой, налил стакан бренди и протянул женщине, которая его гут же осушила.

– А теперь говорите, – сказал он.

– Налейте мне еще, – попросила она.

Он налил ей еще, и она начала говорить.

– Нагнись ближе, – велела она. – Я очень слаба и не могу говорить громко.

Он приставил ухо к ее губам, но тут она вонзила в него зубы и с тяжелым вздохом упала замертво.

Появление мистера Бекбека.

Мистер У.Дж. Бекбек, так странно появившийся в этой истории перед мистером Г. У. Хиллом, рассказавшим об этом случае, был близким другом лорда Галифакса. Он был известным богословом и сторонником сближения с Русской Православной Церковью.

Мистер У.Дж. Бекбек из Стратон-Сторлесса в Норвиче – мой дорогой друг, к которому я испытываю большую симпатию и с которым у меня много общего. Около семи лет назад (1907), зимой, по одному случаю я написал мистеру Бекбеку важное письмо и отправил по его адресу в Стратон-Сторлесс. На следующий день я неважно себя чувствовал и не пошел на службу. Я сидел в своей комнате в доме номер девять на Блумфилд-Террас, когда без четверти четыре пополудни я увидел, как мимо окна прошел мистер Бекбек и направился к входной двери. Я сказал себе: «Надо же, я и не знал, что мистер Бекбек в Лондоне». Затем я приготовил для него стул, с минуты на минуту ожидая, что будет доложено о его приходе. Время шло, а он все не появлялся. И тогда, чтобы успеть к вечерней почте, я сел и написал мистеру Бекбеку записку, спрашивая, что он делал или о чем думал сегодня без четверти четыре. Он ответил, что в это время был на охоте и подумал, что должен вернуться, чтобы отправить мне письмо: ответ на одно важное послание, которое я написал днем ранее.

Мистер Бекбек – человек выдающейся наружности, которого невозможно с кем-то перепутать.

Кот-вампир.

Мистер Эверард Мейнелл, рассказавший в письме эту историю лорду Галифаксу, приходился ему племянником со стороны брата, преподобного Фредерика Вуда, который сменил фамилию на Мейнелл, унаследовав поместье в Хоар-Кросс.

Я просто обязан рассказать Вам самую необычайную историю, которую только что услышал и тороплюсь записать, чтобы не забыть никаких подробностей.

Я сидел в своем клубе после обеда, курил и пил кофе, и тут ко мне подошел приятель, которого я долгое время не видел. Мы стали беседовать на разные темы. И наконец он сказал, что с ним случилось одно необыкновенное происшествие.

В прошлое воскресенье он отправился в Истборн, чтобы провести уик-энд с друзьями, немного подышать свежим воздухом и восстановить силы после периода напряженной работы, сопровождавшейся продолжительным недосыпанием. Субботним вечером, когда он прибыл на место, в доме уже собралась веселая компания, и он искренне порадовался тому, что наконец выбрался из Лондона.

До того как он успел переодеться к обеду, его внимание привлекло необычное поведение кота, который вышел встречать его в переднюю и стал проявлять всяческие знаки симпатии, начал тереться о его ногу и попытался забраться на плечо. Это удивило моего приятеля, и ему стало даже не по себе, потому что он всегда питал к котам некую необъяснимую неприязнь. Но поскольку кот явно старался выказать ему свое расположение, он позволил животному пойти за ним наверх, однако в спальню его не пустил. Когда он вышел к обеду, кот все еще ждал его у двери и последовал за ним в столовую, где такая преданность стала предметом шуток. Тот же спектакль повторился, когда настало время ложиться спать. И вновь кот остался за дверями спальни. Все воскресенье кот продолжал вести себя таким странным образом, делая отчаянные попытки добраться до шеи моего приятеля. В воскресенье, перед сном, ему чуть ли не силой пришлось выдворять кота из комнаты.

Благодаря морскому воздуху и царившей вокруг тишине он моментально погрузился в глубокий безмятежный сон, что ему не удавалось уже много недель. Через некоторое время он стал постепенно просыпаться от странного ощущения в боку. По его собственным словам, ему казалось, что он «дышит лишь одной половиной тела». Одновременно он почувствовал дурноту и слабость, заставившие его перевернуться на бок и попытаться снова заснуть. Но тут он почувствовал острую боль в области сердца. Он приложил туда руку и нащупал что-то теплое и лохматое. Он поднялся и обнаружил кота, спрятавшего голову у него под мышкой, а ночная рубашка с той стороны была пропитана кровью. Он спрыгнул с постели, кот перестал сосать и отполз на другой конец кровати, принявшись шипеть на него со злобой, превосходившей прежнюю любовь. Нечего и говорить, что мой приятель тут же вышвырнул его из комнаты.

В ходе дальнейших расспросов выяснилось, как удалось коту проникнуть в спальню. Мой приятель попросил разбудить его пораньше, чтобы он успел на поезд. Лакей, однако, перепутал время и вошел в спальню на час раньше, в шесть часов вместо семи; открыв дверь, он нечаянно впустил кота и не смог снова его выдворить. Мой друг проснулся в семь тридцать, так что у кота было в распоряжении полтора часа, за которые он смог высосать довольно много крови, хотя ему приходилось лизать ее через рубашку. На теле моего приятеля остались следы от кошачьего языка.

Это было чрезвычайно неприятное происшествие, и то, что кот сразу же стал выказывать моему другу какую-то жутковатую симпатию, делает эту историю еще кошмарнее. Когда мой приятель вернулся в Лондон, он проконсультировался с двумя докторами, которые уверили его, что рана совершенно чистая, и рассеяли его опасения, что кот мог страдать бешенством.

Лорд Литтон и гороскоп.

Лорд Литтон, о котором рассказывается в этой истории, был первым графом, поэтом, дипломатом, вице-королем Индии и сыном Эдварда Бульвер-Литтона, известного романиста. Историю прислала лорду Галифаксу леди Маргарет Шелли.

Мисс Джоунз из Корстоффи, что в Пемброкшире, гостила как-то в Кнебворте у лорда Литтона. Как-то она застала его за составлением гороскопа для лорда Биконсфилда, позже выяснилось, что в нем точно предсказывались некоторые события. Мисс Джоунз после настойчивых уговоров упросила лорда Литтона узнать и ее судьбу.

Он сказал ей: «Вскоре у вас будет роман, который закончится несчастьем, и какое-то время вы будете очень страдать. Затем станете выезжать в свет, интересно проводить время и познакомитесь со многими выдающимися людьми. Трагедия в вашей жизни будет связана с предательством слуги. И наконец, на склоне лет вы встретите человека, привыкшего командовать, с которым обретете счастье».

Спустя несколько недель после своего визита в Кнебворт мисс Джоунз обручилась с племянником леди Ллановер, но помолвка была внезапно расторгнута, поскольку мисс Джоунз стало известно, что у ее жениха уже есть супруга, которую он не признает. Через какое-то время она познакомилась с корреспондентом Дином Стэнли и епископом Тирволлом и стала много времени проводить в кругу их друзей. Как-то во время своего отсутствия она получила телеграмму, в которой говорилось об ужасном случае, произошедшем с ее отцом и сестрой. Дома ее ждала настоящая трагедия. Повара застали пьяным и уволили. В отместку, находясь еще под действием спиртного, он ворвался в кабинет отца и застрелил его. Затем он загнал сестру в кухню и ранил ее, но не смертельно. Наконец, он приставил дуло к голове и вышиб себе мозги. Мисс Джоунз была сражена смертью отца и болезнью сестры, так до конца и не оправившейся от потрясения, и некоторое время вела тихую, уединенную жизнь. Но когда ей было уже около сорока восьми, она познакомилась со своим соседом, генерал-лейтенантом, сэром Джеймсом Хиллом, близким другом лорда Роберта, получившим в Индии Крест Виктории[16]. Через десять дней они обручились. Вскоре после этого состоялась свадьба, и супруги прожили очень счастливо почти до восьмидесяти лет[17].

Призрак, явившийся полковнику П.

История «Призрак, явившийся полковнику П.» не претендует на достоверность, она выдумана самим лордом Галифаксом. Этим она и интересна и потому включена в данный сборник. В рассказе, вероятнее всего, описан Гэрроуби, собственный дом лорда Галифакса, расположенный неподалеку от Кеби-Лидедэйл, в восточном округе Йоркшира.

Где находятся умершие, те, кого мы любили и кто любил нас; и те, кому мы, возможно, причинили какое-либо непоправимое зло? Покинули они этот свет навечно или же порой возвращаются? А может быть, они все еще среди нас, ведут то неопределенное, таинственное и ужасное существование, которое в древние времена связывалось с миром духов? Есть ли среди них не обретшие покоя души, которым позволено преследовать нас и мстить за причиненные обиды? Мы не в силах объяснить связь между этим миром и тем, который нельзя ни увидеть, ни ощутить, но не в силах мы также и допустить, что преграда между ними непроницаема. Мы точно знаем, что мертвые во сне или наяву продолжают влиять на наше земное существование, и порой все мы, даже самые невосприимчивые, вдруг ощущаем присутствие чего-то незримого и испытываем смутный страх перед тем, что скрывающиеся в темноте призраки вдруг явятся нам, и мы окажемся в их власти, беспомощные перед непознанным могуществом невидимого мира. Что будит в нас предчувствия именно в определенное время и в определенных местах? И что лежит в основе веры в контакт с мертвыми и в различные ритуалы, которые не связаны с какой-нибудь отдельно взятой страной или эпохой, но распространены среди всей человеческой расы?

Или же человек, будучи духом, облеченным плотью, является существом двойственной природы, и низшей, телесной, уготовано после временного разлучения ее с душой, вызванного смертью, вновь стать инструментом духовным, с которым даже в период этого временного разъединения поддерживается некая таинственная связь? В силу тождественности человеческой личности, которая делает душу и тело единым существом, какие отношения могут быть между душой и прахом, в котором она некогда обитала, между душой и местом, где покоится тело, в ожидании воссоединения в будущей жизни? Неужели слова, произнесенные поблизости от того места, что некогда было земным обиталищем души, будут скорее услышаны бестелесным духом, которому все еще принадлежит это прибежище, чем слова, произнесенные где-то еще?

Откуда пошла распространенная почти повсеместно традиция обращать молитвы к усопшим поблизости от их могил? Как идеи, лежащие в основе этих и иных фактов, связаны с верой и обрядами, которые одобряются христианской церковью, а также народными суевериями и обычаями? Корнуэльские рыбаки, например, боятся проходить ночью вдоль тех участков берега, куда выбрасывало обломки судов, чтобы не услышать голоса мертвых рыбаков, зовущих их из моря. Они верят, что на одиноких пляжах можно услышать голоса утопленников, выкрикивающих свои имена. Откуда пошло поверье, что духи непогребенных мертвецов, чьи тела осквернены, не могут обрести покоя, но блуждают поблизости от своих земных останков? Известен случай с британским военным кораблем «Вагнер»: потерпевшие кораблекрушение моряки единодушно связали свое несчастье с непогребенным телом, которое они нашли и посчитали останками своего бывшего товарища, убитого на острове, куда их выбросило. Веря в это, пираты убивали раба или пленника в том месте, где они прятали свои сокровища, чтобы дух мертвеца охранял тайник от вторжения живых.

Возвращаются ли мертвые туда, где они часто бывали при жизни? Неужели это их поступь слышна на лестницах, а незримое присутствие порой нарушает наше уединение? Наделены ли животные в этом смысле более тонким восприятием, чем люди?

Что за связь существует между жизнью и светом, смертью и тьмой? Что вкладывается в понятие «тот свет»? Какой смысл несут слова «подземный мир»? Что лежит в основе столь часто повторяемых рассказов о звуках, которые доносятся по ночам из одиноких курганов на йоркширских пустошах? И откуда пошли предания о том, что духи по-прежнему возвращаются к этим древним могилам в призрачном подобии тел, где некогда обитали, и ищут останки, место последнего упокоения которых так часто бывает разорено? И откуда пошла легенда об огоньках, которые в определенное время года можно видеть над заброшенными могильными холмами, под которыми лежат древние обитатели этой страны, чье присутствие, говорят, до сих пор ощущают те, кто безрассудно вторгся в сферу их таинственного влияния?

Я только что вернулся в Англию после нескольких лет, проведенных в Индии. У меня не было причин досадовать на прошлое, и я с радостью смотрел в будущее, ожидая встречи с друзьями, среди которых я никого так не желал увидеть, как Л. Мы вместе закончили Итон, а затем короткое время до моего поступления в армию учились в одном колледже в Оксфорде.

Так что легко можно себе представить, как обрадовался я на второй или третий день по приезде в Лондон, получив от Л. письмо, в котором он сообщал, что узнал о моем возвращении из газет, и приглашал меня приехать к нему в Б., его поместье в Йоркшире. «Никаких отговорок я не принимаю, – писал он. – Даю тебе неделю на то, чтобы обновить гардероб, отрапортовать о своем прибытии в военном министерстве, засвидетельствовать свое почтение герцогу, но после этого я тебя жду, короче говоря, приезжай в понедельник. У меня есть пара лошадей, которые тебе как раз подойдут (мы часто охотились вместе, пока учились в Оксфорде), экипаж встретит тебя в П., поэтому все, что тебе нужно сделать, это сесть в поезд, который отходит от Кинг-Кросс в двенадцать часов». Я уже собирался выходить, когда утром в понедельник мне доставили телеграмму, в которой Л. сообщал, что по несчастному стечению обстоятельств он вынужден ехать на похороны, так что мне придется погостить у его соседа, где как раз намечалась охота, а он пошлет туда лошадь, чтобы я смог на следующий день приехать в Б. Было уже поздно менять планы. И я прибыл в С. как раз вовремя, чтобы успеть переодеться к обеду. В доме остановилось несколько человек, включая трех членов местного Археологического общества, которые, как выяснилось в ходе беседы, занимались изучением старинных земляных укреплений, и мы провели очень приятный вечер.

Охота на чаек и грачей следующим утром тоже удалась, и было уже около четырех, когда я направился вверх по склону холма в сторону Б. Вначале дорога шла прямо, так что заблудиться было невозможно, и я благополучно проехал так миль шесть. Затем, согласно указаниям, я должен был свернуть с дороги, которая дальше шла через парк лорда Н., и, срезав приличный угол, вновь выехать на нее, обогнув поместье там, где начинаются неогороженные пастбища. Потом мне предстояло свернуть с дороги во второй раз и проехать через поля по овечьей тропе, и она в конце концов должна была вывести меня к двум большим, поросшим деревьями курганам на вершине холма.

Как и было сказано, я доехал до места, где начинались неогороженные пастбища; несколько одиноко стоящих кустов терновника, о которых мне говорили, рассеяли все сомнения, какую из тропинок выбрать, и я стал медленно взбираться по довольно крутому склону, по которому ехать можно было только шагом.

Когда я добрался до вершины, солнце уже зашло, но на западе еще светилась полоска неба, и на ее фоне четко вырисовывались две черневшие группы деревьев, которые я должен был миновать.

Подъехав туда, в сгущающихся сумерках я увидел гигантские деревья, они показались мне такими высокими из-за того, что росли на насыпях. Сами насыпи напомнили мне то, что я слышал в С.: вероятно, курганы были насыпаны бриттами ими датчанами, и я еще подумал, не их ли собирались исследовать члены Археологического общества.

В тот самый момент мне внезапно вспомнился черный скелет со скрещенными ногами, который я ребенком видел в музее в 3., хотя я и не думал о нем уже в течение многих лет. Его как раз в то время извлекли из кургана в пустошах Йоркшира. Скелет стоял у меня перед глазами во всех подробностях, как много лет назад: из сломанной нижней челюсти все еще торчали остатки зубов, ноги были перекрещены и согнуты, что так удивило меня тогда. От этих воспоминаний я почувствовал, что холод поднимается у меня по спине, как в детстве, когда я думал о скелете перед сном. И тут мне пришло на память, что Л. упоминал о черепе, который раскопал в одном из таких древних курганов его дед, и который, сколько Л. себя помнил, стоял на каминной полке в одной из комнат в Б. Как-то, когда мы рассказывали всякие страшные истории Л. пошутил, что, вероятно, это бывший владелец черепа расхаживает ночами по коридорам дома. Не здесь ли проводились раскопки, подумал я, может, это голова некогда покоившегося здесь человека украшает ныне каминную полку в Б.?

Как бы глупо это ни показалось, мне захотелось поскорее выехать из сгущающейся тьмы возле курганов с их черными тенями на сравнительно светлую дорогу, и с чувством большого облегчения в свете едва показавшейся из-за холма луны я увидел, что нахожусь не более чем в двадцати ярдах от плетеной калитки. Крутой спуск, затем еще четыре или пять миль езды, и я был у ворот парка Б.

Олень, щипавший траву неподалеку от дороги, заметив меня, убежал прочь. Около мили ехал я по пологому склону холма, и внезапно после резкого поворота прямо передо мной возник дом. Это было приземистое здание с остроконечной крышей и старомодными решетчатыми окнами, отделенное от парка спускавшимся террасами садом. У угла дома росло несколько высоких деревьев, отбрасывавших на дорогу густую тень, так что все находившееся за ними тонуло в темноте. Услышав лай собаки и увидев свет фонаря, я проехал под аркой во внутренний двор. Конюх, очевидно, уже поджидавший меня, подошел, чтобы увести лошадь. Открылась дверь, на пороге стоял Л., которого я не видел столько лет. Он почти не изменился, и на его лице светилась радость. Взяв за обе руки, он втянул меня внутрь, сняв с моей головы шляпу, внимательно оглядел и затем на одном дыхании выпалил, как рад меня видеть, и как чудесно мы вместе проведем время. Сказав все это, он провел меня через обшитую деревом приемную, затем по дубовой лестнице в приготовленную для меня комнату. Когда я спустился, все уже сидели за столом, но мне оставили место рядом с леди Л. Кроме хозяев там были две их дочери, капеллан и еще несколько гостей, чьих имен я не припомню.

Обед проходил за оживленной беседой; после многочисленных вопросов о моей жизни в Индии разговор перешел на политические темы, касавшиеся индийских границ, особенно с Афганистаном. Затем заговорили о потребностях и настроениях коренного населения Индии, в связи с чем кто-то упомянул некоторые недавно опубликованные истории, возбудившие большой интерес. Меня спросили, разделяю ли я убеждение автора относительно того, что некоторые явления, происходящие среди коренного населения, не могут быть объяснены иначе, чем вмешательством духов. Я высказал свое мнение, несколько колеблясь, и привел факты, о которых мне было достоверно известно. Тут вступила в разговор леди Л., заявив, что подобные истории не слишком приятны, и, несмотря на протесты дочерей, пригласила дам в гостиную, попросив нас не засиживаться долго за сигарами. Беседа, прерванная таким образом, потекла в другом русле, вернувшись к моей службе.

После обеда мы немного послушали музыку, сыграли партию в вист, затем дамы поднялись наверх, мы же с Л. вновь отправились в курильню, где проговорили допоздна. Думаю, было около трех, когда мы отправились спать. Очутившись в постели, я уснул так крепко, что слуга на следующее утро не смог меня добудиться, и я проснулся только в начале десятого.

После завтрака Л. повел меня на прогулку по примыкающей к дому части парка, который отличался удивительным разнообразием ландшафта. После нашего возвращения и просмотра газет я попросил старшую дочь хозяев, Элизабет, показать мне дом, что, казалось, доставило ей удовольствие. Это был действительно внушительный особняк, хотя снаружи он казался больше, чем был на самом деле. К дому одним концом примыкала конюшня. Комнаты были отделаны деревянными панелями, по стенам висели картины. Были там изображения Карла Первого и графа Эссекса, фаворита Елизаветы, находившегося, как говорили, в каком-то родстве с этой семьей, а также множество портретов, среди которых был и портрет одного из предков, обезглавленного якобы за измену во время религиозных и политических конфликтов шестнадцатого века.

За часовней располагалась ризница, где мы застали капеллана, который что-то писал; оттуда шла узкая винтовая лестница, ведущая в его спальню и в темную мансарду или чулан, откуда не было выхода. Моя проводница предложила подняться по лестнице, пройти через комнату капеллана, которая смыкалась с галереей, и затем по галерее дойти до другой части дома. Мы так и сделали, но, когда миновали галерею, она остановилась и сказала:

– Вам стоит взглянуть на чердак.

И, открыв дверь рядом с гардеробной леди Л., Элизабет провела меня по узкой лестнице в обшитую деревом мансарду, шедшую вдоль всего дома. Наверху были видны потолочные балки, окна двух глубоких эркеров выходили в сад. На стене кое-где висели ковры, в нишах стояли два или три дубовых сундука, стулья с высокими спинками, а также старинная кровать с резными столбиками. Дверь в конце галереи вела в обшитую деревом комнату, где, как сообщила мне проводница, ее отец хранил книги и бумаги и иногда уединялся, чтобы его не беспокоили. Я спросил, спит ли кто-то в какой-нибудь из комнат, на что она ответила, что обычно это помещение пустует, за исключением комнаты отдыха, хотя иногда они с сестрой поднимаются сюда со своим рукоделием.

Когда мы завершили обход дома, побывали в конюшне и познакомились с собаками, пробил час дня. Мы собирались пораньше перекусить и отправиться осматривать руины аббатства, где сохранились живописные ворота. Леди Л. ехала в коляске, а мы верхом. Прогулка была приятной, и вернулись мы как раз к чаю, после чего устроили чтение вслух. Вечер прошел почти так же, как предыдущий, лишь за тем исключением, что леди Л., занятая какими-то делами, не спускалась в курительную. А я ушел к себе пораньше, чтобы написать письмо, которое хотел отправить с индийской почтой.

Я закончил письмо, получившееся довольно длинным, и написал еще два или три, и только успел лечь в постель, как вдруг услышал чьи-то шаги по галерее наверху. Это была медленная, тяжелая, размеренная поступь, которая становилась все громче по мере приближения к моей комнате. Я был слегка удивлен, ведь мне сказали, что мансарда пустует. Но затем я решил, что это Л., который, как я знал, собирался кое-что написать, отправился в маленькую комнату наверху за какими-нибудь книгами, и больше я об этом не думал.

– Ты вчера засиделся допоздна, – обратился я к Л. на следующее утро за завтраком. – Я слышал твои шаги наверху уже после часу ночи.

– Да нет, я лег спать еще до двенадцати, – последовал короткий ответ.

– Но кто-то точно был вечером наверху, потому что я совершенно отчетливо слышал шаги в галерее, – ответил я.

Полковник Л. заметил, что тоже часто слышит, будто кто-то поднимается по лестнице в его половине дома, хотя точно знает, что там никого нет. И, вероятно, хотел сказать что-то еще, когда брат прервал его, как мне показалось, довольно резко. Мы условились о времени начала охоты, и у меня не было возможности расспросить его подробнее. Стрелять закончили в сумерках, и к тому времени, когда мы добрались домой, совсем стемнело. Во дворе слуги мыли чей-то экипаж.

– Кто это может быть? – воскликнул Л.

Кучер ответил, что капитан и миссис X. приехали около часа назад, одна из их лошадей охромела по дороге из замка, и им пришлось остановиться здесь на ночь. В гостиной мы застали леди Л., наливающую чай младшей сестре Л. и ее мужу, который, когда мы вошли, воскликнул:

– Мы приехали просить у вас ночлега.

Оказалось, что они гостили в одном поместье по соседству и вынуждены были срочно уехать, потому что в доме кто-то внезапно умер.

– Мы подумали, – продолжил мистер X., – что, даже если у вас гости, вы все же найдете для нас местечко где-нибудь на пару ночей.

Леди Л. заметила на это, что все уже готово, но, обращаясь к мужу, добавила:

– Можно тебя на несколько слов?

Они вместе вышли из комнаты. Л. вернулся почти тотчас же и под тем предлогом, что хочет показать мне на карте место, где мы охотились, пригласил меня в библиотеку.

– Боюсь, что должен просить тебя переехать в другую комнату, – сказал он, когда мы остались одни, с явно обеспокоенным видом. – Мы устроим тебя в галерее наверху, надеюсь, тебе будет там удобно. Леди Л. уже распорядилась растопить камины в обоих концах, так что ты не замерзнешь. Это всего на ночь или две. Слуге было сказано собрать твои вещи, но леди Л. не решилась отдать распоряжение перенести их, пока я не переговорю с тобой.

Я уверил его, что с радостью перееду и что мне очень понравилась галерея наверху. С этими словами я ушел наверх переодеваться. В обоих концах комнаты горели камины, к одному из которых было придвинуто кресло. Все мои книги и письменные принадлежности лежали на столе в центральной нише, так что у меня получилась собственная гостиная. Оглядевшись вокруг, я на самом деле порадовался перемене. Л., разумеется, должен был уделить время сестре и ее мужу, которых давно не видел, и, когда дамы покинули нас после обеда, я вместо того, чтобы спуститься в курительную, отправился к себе, намереваясь закончить увлекшую меня книгу. Правда, читал я недолго и скоро лег в постель. Наверное, я заснул на какое-то время, потому что, когда я внезапно проснулся, луна уже ярко светила в окно. Мне показалось, что в одном из концов галереи хлопнула дверь. Я всегда сплю чутко, но тут я проснулся с ощущением, будто все мои чувства обострены до предела. Поднялся порывистый ветер, сова ухала в кронах деревьев где-то поблизости, издавая время от времени протяжный крик, походивший на отчаянный стон. Прошла минута или две, и я уже решил, что, должно быть, ошибся, как вновь раздался шум. На этот раз он был громче, и я удивился, что кто-то ходит по дому в такой час, и что ему удалось пройти через комнату, не разбудив меня. Тут я вспомнил шум, который слышал прошлой ночью, и замечание полковника Л., утверждавшего, что порой до него доносится звук шагов по лестнице, в то время как он может поклясться, что там никого нет. В следующий миг я услышал, как открылся один из деревянных засовов, на которые запирались двери в этой части дома, и заскрипели доски. Я сел на постели и прислушался, до меня довольно отчетливо донеслись шаги за деревянными панелями, которые из-за ската крыши отстояли на несколько футов от моей кровати, и затем, еще через несколько минут, я совершенно ясно различил щелчок задвижки, только на этот раз на двери, ведущей в мою комнату. Дверь, находившаяся между окном и туалетным столиком, была завешена ковром, и я услышал шорох, словно кто-то отодвигал ковер. Затем наступила тишина, и в дальнем конце комнаты вновь раздались шаги. Ни на одном из окон в галереи не было ставен, и лунный свет проникал сквозь занавески. Окно, выходившее во двор, оставалось темным, как и вся та часть комнаты, где стояла кровать, но сквозь неплотно задернутые шторы из окон в нишах лился лунный свет, ложившийся на пол двумя яркими полосами. Вся остальная галерея тонула во мраке, так что в ее дальнем конце я ничего не мог рассмотреть, но зато совершенно отчетливо слышал медлительную тяжелую поступь. Шаги стихли у двери, ведущей на лестницу, я изо всех сил напряг слух, чтобы уловить малейший звук. И действительно, дверь отворилась, и звук спускающихся шагов донесся с лестницы. Вновь наступила пауза, затем раздался шум, словно хлопнул ставень, и через мгновение – глухой удар, словно на дощатый пол рухнуло тело, и вновь послышались шаги по коридору.

Дверь закрылась, и та же негромкая поступь стала удаляться по галерее. В конце галереи шаги стихли. Там кто-то словно пересек помещение и стал возвращаться вдоль противоположной стены. Мне показалось, что я увидел силуэт высокого человека, когда он ступил на освещенную луной полосу у дальнего окна. Он вновь исчез, скрывшись во тьме между двумя нишами, но, когда шаги приблизились ко второй полосе света, я отчетливо различил высокого человека с худым лицом и ввалившимися глазами, его зубы были плотно сжаты, меховая шапка надвинута на брови. Тут он исчез, и остался лишь лунный свет, но шаги продолжали приближаться к моей кровати. Я отпрянул к стене с криком, который вырвался у меня против воли, как у спящего человека, когда ему привидится кошмар.

– Кто ты? Что ты? – вырвалось у меня.

В это время я ощутил, как волосы у меня на голове встали дыбом, и я уже приготовился схватиться с чудовищем, прятавшимся в темноте, но тут скрипнула доска, шаги стали удаляться, и вскоре я вновь увидел фигуру в той же меховой шапке, стоявшую в углу ближайшей ко мне ниши, залитой лунным светом. Только в этот раз лицо было повернуто ко мне. В следующее мгновение я услышал, как кто-то взбежал по лестнице, в комнату ворвался Л.

– Ради всего святого, что случилось? Что это был за крик, который слышали во всем доме?

– В галерее кто-то есть, – ответил я. – Вот в той освещенной луной нише. – Я едва смог выговорить эти слова, прежде чем Л. зажег свет и обыскал все углы.

– Здесь никого нет, – сказал он, подбегая к другой нише в дальнем конце галереи. – Должно быть, ты спал, – крикнул он мне оттуда. – Тебе приснился кошмар.

Он развернулся и пошел обратно, но, вероятно, что-то в выражении моего лица или же внезапно возникшая мысль заставила его сказать:

– Постой, это возможно.

Направившись к окну, он отодвинул стенную панель в том самом месте, где я видел стоявшую в лунном свете фигуру, так что открылся очень узкий проход, который шел между обшивкой и стеной в тот угол, где стояла кровать.

– Подожди здесь, – сказал он, зажигая вторую свечу, и прошел в маленькую комнатку, еще меньше той, которую занимал я, откуда, как я знал, не было другого выхода. Через две или три минуты он появился в проходе со словами:

– Нет, там тоже никого.

Однако что-то по-прежнему продолжало его беспокоить, потому что, пригласив меня следовать за ним, он вновь отправился во внутреннюю комнату, где хранил книги и документы. Тронув пружину в стене, он открыл потайную дверь, которая вела в третью комнату, где я разглядел только зеркало на противоположной стене, отражавшее наши выхваченные из темноты лица. Подняв свечу, Л. шагнул в проем, и я, последовав за ним, увидел, что мы очутились в маленькой комнатушке. На стене висели выцветший гобелен и картина, на полке над дверью стоял сундучок с открытой крышкой, откуда выглядывал череп. Комната была достаточно большой, чтобы вместить шесть или семь человек. Л. прошел в один из углов и принялся что-то искать, бормоча себе под нос:

– Должно быть, его куда-то сунули. Кто-то заходил сюда после меня. – Но в следующую секунду он воскликнул: – Да вот же он! – и, достав ключ, лежавший на одной из потолочных балок, вставил его в замочную скважину, скрытую деревянной резьбой.

Дверь, если это была дверь, оказалась очень тугой, и прошло несколько минут, прежде чем ее удалось отворить. Когда дверь наконец поддалась, он сказал:

– Видишь, никто не мог проникнуть в твою комнату этим путем, тебе наверняка все приснилось.

Не дожидаясь ответа, он пошел обратно и, когда мы оказались в галерее, попросил меня спуститься в его гардеробную. Я последовал за ним вниз, он шепнул несколько слов леди Л., которая стояла на пороге своей комнаты, повернулся ко мне и произнес:

– Видишь, в галерее никого не было, туда можно пройти только через мои комнаты, другой же вход, через потайную дверь наверху лестницы, находится на половине моего брата. Ты сам видел, что дверь заперта, о ее существовании никто, кроме меня, не знает. Тебе, должно быть, приснился кошмар, другого объяснения я не нахожу. – Затем после короткой паузы он продолжил: – Буду тебе признателен, если ты никому не станешь рассказывать об этом случае: в округе достаточно неумных людей, мне бы не хотелось, чтобы поползли слухи о разгуливающем ночами по дому привидении. Но мы поговорим об этом утром, – добавил Л. – Камин еще не догорел, оставайся здесь, если тебе не хочется ложиться спать, почитай. Мне нужно идти к леди Л., она испугана и не хочет оставаться одна.

Он отправился в спальню, и минут через пять-шесть я услышал, как он поднялся наверх и почти тотчас же возвратился. О сне, разумеется, я и не думал; впрочем, ни Л., ни его супруге в эту ночь выспаться, по-видимому, не удалось, потому что я еще долго слышал, как они беседовали. Мне не стыдно сказать, что у меня не было ни малейшего желания возвращаться в свою комнату. Собрав угли, я раздул пламя и расположился у камина, вновь и вновь прогоняя в памяти все происшедшее. Через некоторое время я взял книгу и попытался читать, но без толку. Воспоминание о ночном приключении было еще слишком ярким, а вопросы, которые оно будило, слишком увлекательными, чтобы я мог думать о чем-то еще. Я так и не перевернул страницу, и перед моим взглядом, устремленным в книгу, стояла темневшая в лунном свете фигура с запавшими глазами, в которых читалась безнадежная тоска. Что это было за привидение? Почему оно явилось? Зачем бродит по галерее по ночам? Было ли оно там всегда? Эти и другие подобные вопросы возникали в голове снова и снова, не оставляя в водовороте сознания ничего четкого, кроме образа человека с изможденным лицом и мерного звука его поступи. Я сидел, поглощенный этими раздумьями, пока до меня не донеслись звуки утренней суеты слуг. Тогда я поднялся к себе и, не задув свечу, лег в постель. Я только заснул, когда в восемь часов слуга принес мне чашку чая. Когда он ушел, я встал и осмотрел проход за деревянной обшивкой, ведущий в потайную комнату. За завтраком капитан X. спросил, не случилось ли чего-нибудь ночью, потому что они то и дело слышали шаги наверху. Л. ответил, что у меня был приступ радикулита, и он поднялся, чтобы за мной поухаживать. По его ответу я понял, что мне следует промолчать, и, естественно, ничего не сказал. После завтрака Л. спросил меня, не хочу ли я поехать разыскать свору. Был прекрасный солнечный день. Собаки убежали довольно далеко, но, если они не нашли добычу в чаще, куда направились первым делом, мы, вероятно, встретим их по пути, и если повезет, то вернемся около часа. Я с удовольствием принял предложение. Он, две его дочери и я – остальные отправились стрелять – выехали около одиннадцати часов. Наш путь лежал по торфяникам, и галоп по открытой местности очень нас взбодрил. Однако на след охоты мы так и не напали; никто из тех, кто нам встречался, ничего не слышал. Должно быть, собаки сразу учуяли дичь и побежали в противоположном направлении. Поэтому в три часа, когда мы уже съели свои бутерброды и ехали по возвышенности, откуда открывался потрясающий вид, Л., прислушавшись в надежде услышать звук рожка, неохотно сказал, что пора поворачивать домой, несмотря на протесты дочерей.

Но прежде он указал на рощу, хорошо заметную издалека.

– Мимо тех деревьев ты проезжал позапрошлым вечером, когда возвращался из С., – сказал он. – Они растут у самого конца нашего поместья, мой дед посадил их на кургане, после того как там были проведены раскопки, чтобы обозначить границу имения. Помнишь, я рассказывал тебе о черепе, который стоял раньше на каминной полке в моей комнате, – думаю, он оттуда.

Мы повернули лошадей к дому и начали спускаться с холма, когда Л., остававшийся весь день очень молчаливым и задумчивым, внезапно произнес:

– У моего деда был в жизни удивительный опыт. Одно из его первых воспоминаний связано с тем, как его дядя, муж той леди, на чей портрет ты, возможно, обратил внимание в столовой, взял его на казнь пяти бунтовщиков, в то время как другие старались по мере возможности не участвовать в том, что могло бы навлечь на них возмездие. Будучи еще молодым человеком, вступив во владение поместьем, он сам принял участие в подавлении серьезных волнений в промышленных районах и наказал зачинщиков, продемонстрировав силу характера и хладнокровие. – Л. помолчал и затем продолжил: – Я расскажу тебе еще одну историю, частью она известна, а о чем-то мы можем только догадываться.

У моего деда была привычка по ночам обходить свои охотничьи угодья с одним преданным молодым егерем, чтобы выследить браконьеров, которых считал личными врагами. Молодой человек происходил из семьи, исстари жившей в поместье, несколько членов которой служили в разное время у моего деда и даже у прадеда. Однажды ночью, как я полагаю (мои догадки явились результатом многих сопоставлений), дед совершал свой обход с этим самым молодым человеком, и в кустарнике у границы парка, недалеко от мелового карьера, мимо которого мы сегодня проезжали, они наткнулись на бродячего лудильщика, которого не без оснований подозревали в связи с отдельными скверными типами из близлежащей деревни, не раз замеченными в браконьерстве по всей округе. В ту самую ночь мой дед и егерь, должно быть, застали его за установкой силков, произошла драка, в результате которой браконьер, сильный и отчаянный парень, был убит или же оглушен. По той или иной причине мой дед вынужден был незаметно пробраться в дом, что он легко мог сделать через скрытую деревьями дверь, ключ от которой всегда носил с собой. Эта дверь вела на лестницу, проходившую за часовней, таким образом, этот вход был отделен от остального дома. Был ли браконьер убит сразу или только оглушен и, придя в себя и увидев, что егерь остался один, вновь полез в драку, которая закончилась для него роковым образом, я не знаю. Я склоняюсь к последнему, на эту мысль меня наводят слова, оброненные старым доверенным слугой, который упомянул как-то, что дед в ту ночь не раз входил и выходил из дому. Не остается сомнений, что человек был убит и тайно похоронен под покровом ночи недалеко от мелового карьера, о котором я упоминал. Его исчезновение, принимая во внимание его репутацию и привычку бродяжничать, некоторое время не вызывало удивления, но позже какие-то обстоятельства возбудили подозрение, и было начато расследование. Среди прочих допросили и егерей моего деда. После вспомнили, что тот самый молодой егерь перед магистратом не предстал, дед послал его с собаками на болота, но этот факт остался тогда незамеченным, а если и был замечен кем-то, то обойден молчанием. Расследование ни к чему не привело, и все дело, возможно, было бы закрыто, если бы, по каким-то неизвестным мне причинам, судья, недавно приехавший в нашу округу и почему-то невзлюбивший моего деда, не настоял на возобновлении расследования. В результате чего был выдан ордер на арест того самого егеря. Мой дед, которого как раз скрутил приступ подагры, был в отъезде, но, услышав новости, доставленные кем-то, сознававшим их важность, сразу же вернулся домой. В тот же вечер он долго беседовал с егерем, который отправился к себе домой только в девять вечера. Ордер был подписан на следующий день, но к тому времени егерь исчез. Мой дед отдал распоряжение всем своим людям всячески содействовать в поисках местным властям, но сам не мог принять в этом активного участия, потому что слег с новым приступом подагры и принужден был оставаться в своих комнатах более двух недель, все то время, пока полиция прочесывала округу. Он и прежде не отличался покладистым нравом, когда страдал от подагры, но в тот раз был особенно не в духе, так что никого не подпускал к себе, кроме того самого доверенного слуги, о котором я уже упоминал. Следов егеря обнаружить не удалось, и через какое-то время поползли слухи, что он отправился в Америку. Однако никакого подтверждения не последовало, и, так как он был человеком неженатым, постепенно о нем забыли. Дед не позволял говорить об этом в его присутствии, потому я так и не слышал ничего о судьбе юноши, кроме расплывчатых легенд, которыми всегда обрастают подобные происшествия. Тем не менее, свет на это дело пролили два обстоятельства: одно врезалось в мою память в детстве, тогда как другое снабдило меня ключом, благодаря которому я смог собрать разрозненные факты в историю. В свои последние годы мой дед стал много времени проводить с внуками и иногда зимними вечерами играл с нами в длинной, обшитой деревом галерее, которая, как ты видел, тянется вдоль всего дома. Одно из моих самых ранних воспоминаний связано с этим местом: дед сидит с одной стороны камина, приходской священник – с другой, а наша старая няня немного поодаль, пока мы с братьями и сестрами играем в сумерках. Как тебе известно, в одном конце галереи есть потайной ход на лестницу, ведущую мимо комнаты капеллана к небольшой двери, выходящей в уголок сада, а в другом конце галереи был и сейчас есть вход в потайную комнату под крышей, который мы, дети, случайно обнаружили однажды, когда родители пригласили водопроводчиков отремонтировать цистерны. Мы рассказали об этом матери, которая при нас попросила деда заколотить вход. Она опасалась, что мы как-нибудь заберемся туда и не сможем вылезти обратно. Я помню, что меня поразил ответ деда. Он сказал, что «не позволит ничего трогать в доме, такие места уже пригождались прежде и, может быть, еще послужат». Другое обстоятельство открылось не так давно: добывая мел из карьера, рабочие наткнулись на скелет, хорошо сохранившийся, лежавший под довольно тонким слоем почвы. Я видел его своими глазами, но не знаю, что сталось с ним дальше. Думаю, его снова зарыли, а так как потом место это было засажено деревьями, то подозреваю, что он лежит там до сих пор; но по поводу его истории у меня нет сомнений. Я убежден, что это скелет того самого лудильщика, убитого восемьдесят или девяносто лет назад; я также уверен, что мой дед во время повторного расследования спрятал егеря в доме в Б. в ночь перед подписанием ордера на арест, и там егерь пробыл все то время, пока шли поиски и делались приготовления к отъезду за границу из ближайшего порта, до которого здоровый парень мог запросто добраться пешком за шесть-семь часов, особенно под покровом зимней ночи.

Закончив свой рассказ, Л. некоторое время ехал молча и, вынув часы, пустил свою лошадь рысцой, сказав:

– Нужно поторопиться, иначе мы опоздаем.

Когда мы добрались до дома, я обнаружил, что мои вещи перенесли в комнату, расположенную в другой части особняка.

Вечером, когда поблизости никого не было, Л. повел меня наверх, в галерею, и показал, как работает пружина, открывающая дверь в потайную комнату. Он также отметил, что снаружи невозможно увидеть окно, через которое туда проникает свет. Комната сообщалась с потайной лестницей и чердаком, а значит, любой, кто знал про этот ход и имел ключ, мог не только свободно входить в галерею, но и выходить незамеченным. Л. попросил меня никому об этом не рассказывать, что я ему тут же и пообещал. Пока мы находились в потайной комнате, Л. взглянул на череп и сказал:

– Это тот самый череп, который раньше стоял на каминной полке в моей комнате. Теперь я обязательно похороню его надлежащим образом, чтобы никто не говорил, что его владелец разгуливает по галерее, – закончил он с довольно принужденным смехом.

С тех пор я много раз гостил в Б., и, хотя мне не случалось бывать там в то же время года, я не видел, чтобы кто-либо ночевал в длинной галерее, а мне отводили комнату совсем в другой части особняка. Но я не мог отделаться от чувства, что с этой галереей и комнатой связано что-то странное, не поддающееся объяснению. Другие, как я выяснил, разделяли мои подозрения. Элизабет Л. однажды сказала, что они с сестрой не любят оставаться в галерее одни после наступления темноты, хотя и не знают почему. Несколько лет спустя она рассказала мне, что старая экономка ужасно перепугалась однажды вечером, когда поднялась в галерею закрыть позабытое окно и услышала, как ей показалось, приближающиеся шаги, а в другой раз она утверждала, что видела фигуру человека, поднимавшегося по лестнице в пустовавшую мансарду. Л., однако, никогда больше не возвращался к этому предмету, и его нежелание говорить на подобные темы было настолько очевидным, что я при нем их не затрагивал. Я часто думал о том, действительно ли он верил, хотя и не желал в этом сознаваться, что явившийся мне призрак и шаги, раздававшиеся наверху, связаны с трагическим происшествием в жизни его деда. Иногда я склонялся к тому, что причина именно в этом, и ему было неприятно любое напоминание об истории, которую, как он полагал, следует забыть.

Я провел в Б. еще неделю, и постепенно впечатление от того, что я видел и слышал той ночью в галерее, стало сглаживаться. В конце своего пребывания я под влиянием нескрываемого скептицизма Л. и поддавшись очарованию счастливой семейной жизни друга, в которую я окунулся, уже начал спрашивать себя, не было ли то, что я видел и слышал, результатом какого-то особенно правдоподобного кошмара. Но чем больше я старался убедить себя, что это наиболее логичное объяснение всего, что произошло, тем меньше я верил в это на самом деле. Множество мелких, вроде бы незначительных по отдельности деталей и совпадений при сопоставлении подтверждали мое убеждение в том, что я действительно видел нечто такое, что невозможно объяснить сновидением, даже очень реалистическим. Что это было за существо, чьи шаги я слышал в галерее? И чье лицо видел я в лунном свете? И что есть духовное существование, как не разум, мысль и воля? Неужели возможно отделить обитателя духовного мира от мыслей, которыми он одержим? Даже наш ограниченный опыт свидетельствует, что мысли, занимающие одного человека, могут быть переданы другому без слов. Мы знаем, какой эффект может оказывать присутствие некоторых личностей на тех, кто подвержен их влиянию. Неужели мертвые стоят у нас на дороге? Неужели мы встречаем их во время нашего земного пути? Может быть, когда мы попадаем в сферу их влияния, воспоминания, мысли и страсти, которыми они охвачены, передаются нам, ведь мы тоже есть существа духовные, но облеченные плотью. Правда ли это, что призраки – это мысли не обретших покоя мертвецов? Присутствуя среди нас, они воссоздают в наших умах картины прошлого. Глаз видит то, что отражается на дне его сетчатки. Вероятно, можно допустить, что души обладают той же способностью к отражению реалий духовного мира, к которому они принадлежат. Этот вопрос не может быть разрешен, пока мы находимся в теперешнем нашем состоянии, и никакое Физическое общество не раскроет этой загадки. Никакая классификация историй о привидениях не прояснит этой тайны. Есть еще места, оставшиеся за пределами науки и исследований, но не было ни одного периода в мировой истории, когда сверхъестественное теряло свою притягательность, особенно для тех, кто любит заявлять, что менее всего верит в его существование; и это описание событий из моей жизни, изложенных так, как они происходили, вероятно, будет небезынтересным всем, кто любит читать подобные истории. Нет необходимости упоминать, что инициалы упомянутых людей, а также названия мест были намеренно изменены, чтобы любое отождествление оказалось невозможным.

Крики в западной комнате в Флесбери.

Лорд Галифакс скопировал этот рассказ с рукописи сестры Джона Карнсена, упомянутого в нем ребенка, который умер 22 апреля 1835 года в возрасте одиннадцати лет. Лорд Галифакс также приводит сведения о том, что «дом, в котором произошли описанные события, – это одинокий особняк на Северном побережье Корнуолла. Семья, обитавшая там, единственные потомки Карнсенов в Корнуолле». Имена приводятся так, как они появляются в «Книге привидений», но, вероятнее всего, Карнсены должны писаться как Карнсью (это фамилия старинного корнуэльского рода), а Флесбери – как Флексбери (так называется поместье неподалеку от Бьюда).

Это простое изложение произошедших с нами событий, без прикрас и преувеличений.

В начале 1835 года мой брат Джон серьезно заболел и многие недели находился между жизнью и смертью. Наступил и прошел кризис, и в последующие две недели надежда и отчаяние то и дело сменяли друг друга. Но к концу этого периода его состояние настолько улучшилось, что все члены семьи питали самые радужные надежды на его выздоровление. Кроме матери и тетки, которые продолжали тревожиться, пока врачи отказывались дать определенно положительный прогноз.

Было между пятью и шестью часами чудесного весеннего вечера в конце марта. Заходящее солнце заливало радостным светом западную комнату, в которой сидели трое сестер Джона и его брат Уильям. Они только что поднялись из столовой, где оставили отца. Матушка и тетя вернулись в комнату Джона. Западная комната выходит на главную лестницу, которая поднимается от главного зала через центральную часть дома. Перед дверью в западную комнату имеется небольшая площадка, к которой ведут несколько ступеней. Следующий пролет заканчивается верхней площадкой, откуда можно попасть в комнату, в которой лежал Джон. Так как центральная часть дома была открытой, то каждый звук, раздавшийся внизу, был явственно слышен на верхней площадке. Служебные помещения были расположены в конце коридора, шедшего позади зала и столовой, так что обычно шум из зала или с лестницы туда не доносился.

Дети в западной комнате были в прекрасном настроении. Они больше не тревожились за брата и даже были склонны считать, что взрослые напрасно беспокоятся. Бедный малыш Джонни после всех волнений и суеты, которая поднялась вокруг, наконец-то поправляется, говорили они друг другу. Он был милым, славным мальчуганом и никогда бы не стал заставлять попусту суетиться вокруг себя. Но даже тогда матушка и тетя не верили, что он поправится. В тот вечер за обедом мама снова расплакалась. Дети обсуждали двух докторов, которые пользовали Джона. Один, который был помоложе, особенно досадил им тем, что в тот день, докладывая отцу о состоянии своего пациента, хотя и отметил, что у Джона улучшился аппетит, и мальчик набирается сил, тем не менее, добавил, что не видит никаких улучшений.

– Папа сказал, что он сам себе противоречит, – заметил кто-то из детей.

Затем другой ребенок продолжил мысль, и его реплика вызвала общий смех. Смех еще не успел стихнуть, как вдруг послышался пронзительный крик. Было такое впечатление, что кто-то кричит на лестничной площадке за дверью.

Затем наступила тишина, и вдруг снова раздался такой же крик, потом снова тишина, и тут закричали в третий раз, еще громче и пронзительнее, крик перешел в хрип и бульканье, словно вырывавшиеся из горла умирающего.

Дети в комнате были объяты ужасом. Наверное, никто не забыл этого ужасного звука. И сейчас, когда я пишу эти строки, крик, кажется, до сих пор звенит у меня в ушах.

В этот момент дверь из столовой, находившаяся в дальнем конце зала, распахнулась и мистер Карнсен, сидевший там в одиночестве, выбежал к подножию лестницы. Взволнованным голосом он позвал дочь, которая, как он знал, была в западной комнате.

– Гертруда, что случилось? Кто так жутко кричал?

– Мы не знаем, папа, – ответила она. – Никто из нас не кричал, хотя крик донесся откуда-то поблизости.

– Это было похоже на вопль отчаяния, – сказал отец. – Спустись к Грейс и спроси ее, не случилось ли чего с кем-нибудь в кухне, хотя звук, кажется, раздался в другом месте.

Гертруда побежала исполнять поручение и застала экономку одну в большой передней. Она стояла, словно прислушиваясь, и тоже сообщила, что отчетливо слышала, как трижды кричали. Она тоже не знала, в чем дело, и, хотя крики явно раздались не на кухне, пошла туда выяснить, не знают ли чего слуги.

Когда она вернулась, ее обычно румяное лицо было бледно.

– О мисс Гертруда, нет никакой надежды для мистера Джона, вот что это значит, – сказала она. – Это были не слуги, да и вообще это не человеческий голос. Слуги тоже слышали крики, и, кажется, они раздавались где-то далеко.

– Как ты можешь говорить такую чепуху! – ответила Гертруда. – Кому же знать, как не тебе. Папа велел все выяснить и доложить ему.

Вернувшись в зал, девочка застала отца, разговаривавшего с врачом, который только что пришел.

– Это был женский голос, – говорил мистер Карнсен. – Крик был такой отчаянный, словно ее убивали.

Врач ответил, что в это время шел по лужайке и наверняка услышал бы, если бы крик раздался где-то вне дома.

Гертруда сообщила отцу о том, что ее расспросы остались безрезультатными, и он попросил сообщить матери, которая была в комнате Джона, о том, что пришел врач. По дороге наверх она заглянула в западную комнату, где застала присоединившуюся к детям Элен, верную и преданную служанку, с младшей девочкой на руках, которой было около двух с половиной лет. Элен сказала, что услышала крики, когда была на первом этаже, они доносились, как ей показалось, из западной комнаты. Ребенок спросил: «Кто это кричит, Элен? Я не кричала»; и, подняв ее на руки, девушка побежала наверх, чтобы выяснить, что случилось.

– Бедный Джонни! Он, должно быть, ужасно перепугался! – заметил кто-то из детей.

– А вдруг это кричал мистер Джон, может, с ним случился приступ? – предположила Элен.

Пораженная этой мыслью, Гертруда кинулась наверх. Дверь в комнату брата была приоткрыта, и мальчик лежал с совершенно безмятежным лицом. Когда она подошла к кровати, он взглянул на нее и улыбнулся, но ничего не сказал. Матушка сидела на диване, а тетя читала у окна. Ничего более тихого и спокойного, чем эта комната и ее обитатели, нельзя было себе и представить.

Сообщив, что пришел доктор, Гертруда склонилась над братом, чтобы выяснить, по возможности не растревожив мать, слышал ли он крики.

– Джонни, какой ты молчаливый! – сказала она. – Ты спал?

– Нет, Герти, – ответил он. – Я не спал и уже знаю, что пришел доктор; я слышал, как тявкнул Дэш.

Старый пес, лежавший на коврике в прихожей, всегда гавкал один раз, когда приходил врач. Значит, Джон слышал лай, но не слышал этого жуткого крика, который перепугал всех в доме, за исключением Джона и тех, кто был рядом с ним.

Доктор уже поднимался наверх, и Гертруда попросила тетушку выйти с ней. В западной комнате она рассказала о том, что случилось, тетушка ответила, что в комнате Джона было очень тихо. Он не спал, но некоторое время лежал молча; и никаких необычных звуков они не слышали.

Стали разбираться, выдвигались всевозможные предположения, но все было напрасно, причину установить так и не удалось.

На следующее утро к завтраку пришел доктор, вместе со своим братом, старым священником, который время от времени навещал Джона. В их присутствии позвали экономку и управляющего и расспросили о результатах разыскания, которое они провели согласно указаниям мистера Карнсена. Одно было совершенно ясно: крики звучали в доме, поскольку никто за его пределами их не слышал. Все опрошенные утверждали, что слышали три крика, голос был женским и последний крик словно перешел в предсмертный хрип. Самое странное было то, что крики раздались где-то поблизости от западной комнаты, так что они должны были быть хорошо слышны в комнате Джона, но никто из находившихся там ничего о них не знал.

Слугам строго-настрого запретили распространяться о том, что произошло. Мистер Карнсен выказал такое отвращение к этому предмету, что никто при нем не решался заговорить на эту тему, и детям также было велено молчать. Священник, услышав об этом случае, сказал, что подобным вещам невозможно найти какое-либо естественное объяснение. Нам он говорил, что нельзя ни отрицать того, что мы слышали, ни впадать в какие-нибудь суеверия. И лишь со временем можно будет яснее судить о значении этого предупреждения.

С того дня даже те, кто питал большие надежды, потеряли уверенность, хотя в течение следующей недели здоровье Джона, казалось, продолжало улучшаться.

Но затем ему вновь стало хуже, и через три недели после того, как мы слышали крики, он умер.

Может возникнуть вопрос, предшествовали ли подобные предзнаменования смерти других членов семьи. Через пятнадцать лет младшая сестра Джона, Эмма, находилась при смерти. Посреди ночи, перед самым концом, дежурившие у ее постели услышали надрывный плач и стоны, наполнившие весь дом. Шум стих, когда она испустила последний вздох. Несколько месяцев спустя сестры Эммы, собравшись у смертного одра своей матери, ожидали, что вот-вот они услышат крик, но ничего не произошло. Не было никаких предзнаменований смерти двух их братьев, скончавшихся в далеких странах, и даже когда отошел сам мистер Карнсен в марте 1860 года, стоя на коленях и молясь у края постели.

Еще о призраках.

Призрачный пассажир.

Лорд Галифакс слышал эту историю от своего друга и соседа из Йоркшира, которому «рассказал ее капитан Уинтор четыре года назад». Лорду Галифаксу она особенно нравилась, и он любил вспоминать, как однажды, во время поездки в догкарте[18] с йоркширским кучером, он, рассказав ее, услышал в ответ следующий комментарий, который чрезвычайно его порадовал. «В этом нет ничего необычного, милорд, – сказал слуга. – Каждый день из тех, что проходят между смертью и похоронами, душа всегда возвращается в тело».

Однажды вечером, поохотившись несколько дней дома, я ехал навестить моего друга Марша в Гэйнис-Парк. Мне нужно было проделать около четырнадцати миль и в одном месте пересечь мост через речку. Доехав до моста, я увидел человека, перегнувшегося через ограду и глядевшего вниз. Заметив сумку у него на плече и решив, что он, должно быть, устал, я остановил догкарт и предложил подвезти его, если ему со мной по пути. Он молча взобрался в экипаж и сел, не сказав ни слова. Я несколько раз пытался завязать беседу, но оставил попытки, увидев, что он не отвечает.

Мы молча проехали несколько миль до деревни, где я остановил экипаж у гостиницы. К этому времени стемнело. В гостинице горел свет, несколько человек стояли у дверей, сразу же подошел конюх и взял под уздцы мою лошадь. Мой попутчик сошел и без единого слова благодарности направился прямиком в гостиницу.

– Кто этот человек, которого я подвозил? – спросил я у конюха.

Он ответил, что никого не видел.

– Ну, тот самый человек, с которым я приехал, – уточнил я.

– Вы приехали один, сэр, – последовал ответ.

Ничего не понимая, я вошел в гостиницу и послал за хозяином. Когда я рассказал ему о своем попутчике и описал его, он помрачнел и пригласил меня пойти за ним наверх. Он привел меня в комнату, где лежал мужчина, которого я подвез. Он был мертв уже некоторое время. День или два назад он утонул в речке недалеко от моста, по которому я проезжал.

Бежевая леди из Бертон-Агнес.

Бертон-Агнес – это знаменитый йоркширский дом, о котором ходило множество страшных историй, особенно в связи со спрятанным в нем черепом. Следующий коротенький рассказ был прислан лорду Галифаксу в 1915 году миссис Уикхэм Бойнтон, хозяйкой.

Миссис Лэйн Фокс сообщила мне, что вы интересовались, видели ли здесь привидения в течение последнего месяца, и что вы бы хотели побольше узнать об этом.

Мы пили чай в зале, когда я, внезапно подняв взгляд, увидела маленькую худенькую женщину, одетую в бежевое; она пришла со стороны сада, торопливо поднялась по ступеням и скрылась через переднюю дверь, которая, как я полагала, была открыта. Я приняла ее за жену приходского священника и сказала своему мужу, который никого не видел:

– Это миссис Коутс. Пойди и пригласи ее.

Он сразу же пошел вслед за ней, но вскоре вернулся, сообщив, что никого не увидел, а передняя дверь заперта.

Тогда мне вспомнилась старая история о бежевой даме, которая появлялась в имении. Удивительно то, что когда ее видели последний раз много лет назад, она тоже спешила по лестнице в дом, но с восточного входа. Мой отец видел ее и пошел вслед за ней внутрь, но она исчезла. Вероятно, это прародительница Гриффитов, жившая в начале семнадцатого века, чей череп все еще находится в имении, только никто не знает, где именно он замурован. Ее сестра и наследница вышла замуж за сэра Мэтью Бойнтона, и таким образом Бертон-Агнес перешел во владение этой семьи. Разумеется, мне сказали, что все эго игра воображения, тем не менее, случай показался мне любопытным.

Мальчик-слуга из Хейна.

В 1885 году, когда лорд Галифакс гостил у своего тестя в замке Паудерхэм, в Девоншире, среди гостей была леди Фергюсон Дэйви, жена сэра Джона Фергюсона Дэйви из Криди, приходившегося племянником старому лорду Девону. Однажды вечером, когда рассказывали истории о призраках, леди Дэйви поделилась этим происшествием.

Несколько лет назад мистер Харрис из Хейна, что в Девоне, обнаружил, что у него украли столовое серебро, вместе с которым пропал и мальчик, состоявший какое-то время у него на службе. Поиски не дали результатов, и слуга с посудой исчезли без следа. Мистера Харриса так расстроило это происшествие, что он уехал и долгое время отсутствовал. Вскоре после своего возвращения домой он увидел, или вообразил, что увидел, мальчика-слугу, стоявшего у изножья постели. Решив, что это ему снится или же разыгралось воображение, он повернулся на другой бок и заснул, так что едва ли вспоминал потом об этом; на следующую ночь он вновь увидел наяву или во сне того же мальчика, стоявшего у края его кровати, и снова мистер Харрис не придал этому значения, но когда на третью ночь тот же призрак явился снова, мистер Харрис встал с постели и, когда мальчик-слуга покинул комнату, последовал за ним. Мальчик прошел по коридору к лестнице, все время немного опережая мистера Харриса, постоянно оглядываясь и кивая, словно вел его куда-то. Наконец они вместе вышли из дому и направились к близлежащему лесу. Там призрак исчез у большого дуплистого дерева.

На следующий день мистер Харрис велел срубить дерево. Внутри были обнаружены останки мальчика и часть столового серебра. Открытие привело к аресту и признанию дворецкого, который рассказал, что потихоньку воровал серебро; когда предоставлялась возможность, он прятал его в дупле дерева, до тех пор, пока не подворачивался случай его сбыть; обнаружив, что мальчик-слуга все узнал, он убил его, спрятав тело в дупле вместе с посудой.

Призрак лорда Коньерса Осборна.

Под датой 16 ноября 1884 года лорд Галифакс записал в «Книге привидений» следующее.

Я был у преподобного Джона Шарпа по случаю его юбилея, когда епископ Винчестерский, также присутствовавший там, рассказал следующие истории. Георг Уильям Фредерик, шестой герцог Лидса, женился на леди Шарлоте Тауншенд, дочери Георга, первого маркиза Тауншенда. Их второй сын, лорд Коньерс Осборн, учившийся в колледже «Крайст-Черч», был неумышленно убит лордом Даунширом 6 мая 1812 года.

Епископ слышал эту историю от миссис Джордж Портал, чья тетка, леди Джеймс Тауншенд, вышла замуж за брата герцогини Лидс.

Леди Джеймс рассказала миссис Портал, что однажды вечером она, сидя в комнате за письменным столом, увидела, как лорд Коньерс прошел мимо, в вышитом халате.

Она позвонила в колокольчик и спросила дворецкого, приезжал ли лорд Конъерс. Тот ответил отрицательно, явно удивившись такому вопросу, и, вероятно, решил, что леди Джеймс должно быть что-то приснилось. Она, однако, была под таким впечатлением от этого видения, что, перед тем, как лечь спать, написала об этом лорду Джеймсу.

На следующий день из Оксфорда прибыл слуга лорда Коньерса.

Он хотел видеть леди Джеймс и, когда она вышла к нему, сообщил, что его молодой хозяин был случайно убит во время занятий борьбой в «Крайст-Черч». Он просил ее сообщить об этом герцогине Лидс, так как не осмеливался сделать это сам.

Годы спустя, после смерти лорда Джеймса, миссис Портал перечитывала и рвала старые письма своей тетки и в одной пачке, которую она уже намеревалась уничтожить, нашла письмо, адресованное лорду Джеймсу, в котором описывалось появление лорда Коньерса.

Призрак леди Карнарвон.

Епископ (продолжает лорд Галифакс) рассказал нам также следующую историю, услышанную им то ли от мистера, то ли от мисс Портал, живших рядом с Хайклером, имением лорда Карнарвона* в Гемпшире.

Некоторое время назад брат лорда Карнарвона, преподобный Алан Герберт, опасно заболел и лежал в Хайклере. Однажды, когда он чуть ли не весь день был без сознания, дежурившая рядом сиделка увидела, что в комнату вошла леди в черном, откинула занавески на кровати и как-то особенно покачала головой. Сиделка не знала, кто эта дама, но предположила, что это какая-то родственница, остановившаяся в доме. Через некоторое время, когда мистеру Герберту стало лучше, экономка, показывая сиделке дом, привела ее в гостиную лорда Карнарвона. Тут сиделка воскликнула, указывая на портрет над камином: «Надо же! Это та самая леди, которая приходила проведать мистера Герберта». Это был портрет леди Карнарвон[19], матери Алана Герберта, которая умерла за несколько лет до этого. Она всегда носила черное и особенным образом качала головой.

Призрак епископа Уилберфорса.

Эта история, вероятно, была записана в тот же раз, что и две предыдущие, очевидно, со слов епископа Брауна.

Покойный епископ Винчестерский (доктор Уилберфорс) часто высказывал желание посетить Бутон, поместье мистера Эвелина, расположенное неподалеку от Гилфорда. Его особенно интересовал портрет миссис Годольфин, чью биографию он написал в молодости. Обстоятельства складывались гак, что ему никак не удавалось побывать там. Однако в день своей смерти он с лордом Гранвилдом проезжал в двух милях от Вутона. Мистер Эвелин, доктор, мистер Харви и брат мистера Эвелина сидели в гостиной в Бутоне, когда один из собравшихся воскликнул: «Смотрите, да это же епископ заглядывает в окно!» Они все посмотрели в окно и увидели фигуру, которая тут же исчезла. Они вышли, чтобы посмотреть, там ли епископ, но никого не обнаружили. Через полчаса пришел слуга с вестями о смерти доктора Уилберфорса. Он убился, упав с лошади по дороге в Холмбери, где жил лорд Гранвилл.

Корабль, терпящий бедствие.

На одном корабле, название которого сейчас не могу вспомнить, в судовом журнале в каюте капитана была сделана надпись: «Курс на северо-восток». Никто на борту не сознавался в том, что сделал эту запись, возбудившую удивление и различные догадки. Помощник капитана, однако, говорил, что ему показалось, будто он видел незнакомого человека, который что-то писал в капитанской каюте. Тем не менее, капитан изменил курс судна и направился на северо-восток. В тот же день они обнаружили полузатопленное судно с голодающим экипажем. Когда они взяли на борт спасенных моряков, помощник капитана, глядя на одного из них, воскликнул: «Это тот самый человек, который мне привиделся в капитанской каюте». Его попросили написать слова «Курс на северо-восток», не объясняя, однако, причины. Он это сделал, и почерк в точности совпал. В ходе расспросов выяснилось, что этот самый человек был совершенно уверен, что они будут спасены. Утром того дня, когда их подобрали, он впал в своего рода транс и, очнувшись, объявил, что помощь близка, в этом он был абсолютно убежден.

Похожую историю рассказывали о молодом гардемарине, который утонул, возвращаясь домой из-за границы, где проходил военную службу, и все же доставил письмо адмирала его жене. Мистер Черч, тогда викарий Хиклтона, сообщил также, что его бабушка видела своего мужа, прогуливавшегося в саду в своей военной форме, в тот самый момент, когда, как было установлено позже, он погиб во время боевых действий в Индии.

Вдова в поезде.

Полковник Иварт, упомянутый в этой истории, вероятнее всего, был дядей мистера Х.Б.Иварта старинного друга лорда Галифакса. У мистера Иварта сохранились смутные воспоминания о том, что он слышал этот рассказ от своего дяди.

Полковник Иварт ехал в экспрессе из Карлайла в Лондон. Он заснул и, когда проснулся, увидел, что дама, одетая в черное, с креповой вуалью, вошла в его купе и заняла место в уголке. Поскольку он некоторое время проспал, то предположил, что не слышал, как она вошла, и извинился за то, что был без пиджака и ботинок. Леди ничего не ответила, и, решив, что она, должно быть, плохо слышит, полковник подошел поближе и сел напротив. Но когда он повторил свои извинения, она вновь не ответила, казалось, она его совсем не слышит. Он счел ее поведение странным и все еще размышлял об этом, когда внезапно произошло крушение. Столкнулись два поезда. Полковник Иварт не пострадал и тут же выскочил – выяснить, что случилось и не нужна ли его помощь. Затем, вспомнив о странной леди в своем купе и подумав, что она могла пострадать или испугаться, вернулся. Купе было пусто, леди исчезла без следа. Проводник сообщил, что дверь купе была заперта и открылась только при столкновении. Поэтому после Карлайла никто не мог в него войти, поезд следовал без остановок до того момента, когда произошло крушение.

Позже полковник Иварт узнал, что несколько лет назад по этой ветке на таком же поезде ехали молодожены. Молодой человек, заглядевшись на что-то, слишком далеко высунул в окно голову, и ее снесло проволочным заграждением, так что обезглавленное тело упало назад в купе. На следующей станции невесту нашли поющей колыбельную над телом мужа. От потрясения она совершенно потеряла рассудок.

Убитый в бою.

У одного священника было три сына. Старший воевал в Крыму, а двое младших, учившихся в школе, приехали домой на каникулы. Мальчики спали в одной комнате, кровати в ней стояли против друг друга, изголовьями к стенам. Окно находилось недалеко от двери и было одинаково хорошо видно с обеих кроватей. Однажды ночью один из мальчиков проснулся и увидел в окне фигуру брата, бывшего тогда в Крыму: он стоял на коленях в молитвенной позе. Мальчик окликнул своего спящего брата и спросил, видит ли тот что-нибудь. Проснувшись, он ответил: «Да, я вижу Артура, стоящего на коленях у окна». Пока они разговаривали, юноша повернулся и устремил на них печальный и любящий взгляд.

Мальчики испугались и не знали, как выйти из комнаты, минуя окно со стоявшей на коленях фигурой. Наконец они все же проскочили мимо окна, добрались до двери, разбудили отца и рассказали ему обо всем. Он, зайдя в их комнату и ничего не обнаружив, заключил, что им все приснилось. Однако попросил не говорить о том, что им привиделось, матери.

Через две или три недели после этого из Крыма пришло известие о том, что Артур погиб в бою. После окончания войны, когда войска вернулись на родину, семью навестил капеллан, прикрепленный к полку, в котором служил Артур. Капеллан сказал, что их сын вызвал в нем такое участие, что он не мог не навестить их. Он также сообщил, что перед атакой батареи их сын и несколько других офицеров попросили дать им Святое причастие; Артур был совершенно уверен, что ему суждено погибнуть, и не выражал особенного сожаления по этому поводу, только сказал, что хотел бы еще раз увидеть своих младших братьев.

Дома с привидениями.

Экзорцизм в Сент-Донат Касл.

Следующую историю прислал лорду Галифаксу мистер Чарльз Г. Стирлинг. В 1917 году во время своего пребывания» в Шотландии он встретил мистера X., знаменитого целителя, лечившего молитвами и наложение рук, чье настоящее имя, хотя и упомянутое в письме, умалчивается в публикации. «Это скромный человек, подлинно благочестивый и искренний, – писал мистер Стирлинг. – Он рассказывал мне поразительные истории об обрядах экзорцизма, которые он проводил в разных уголках страны. Прилагаю точное описание случая, имевшего место в Сент-Донат Касл, так как я об этом слышал из уст самого мистера X.».

Сент-Донат Касл – живописное строение на берегу Гламорганшира, приблизительно двумя милями западнее Ллантуит Мэйджер. Здание было воздвигнуто в XVI веке и в свое время служило пристанищем архиепископу Ашерскому после поражения роялистов при Нэйзби в 1645 году. Ему предоставила убежище Доувагер леди Страдлинг, и небольшую комнатку, где он жил, можно увидеть до сих пор.

Некоторое время обитатели Сент-Донат Касл были обеспокоены различными сверхъестественными явлениями, которые происходили и днем, и ночью. Эти случаи наводили ужас не только на прислугу и детей в замке, но и на хозяина с хозяйкой. Положение стало настолько нестерпимым, что владелец, военно-морской офицер в отставке, решил сдать или продать дом и поместил соответствующее объявление в «Кантри лайф».

И как раз в это время он услышал об одном прославленном экзорцисте, мистере X. Мистер X. – выдающийся человек, родившийся в одном из доминионов, в возрасте четырнадцати лет обнаружил, что обладает необыкновенным даром врачевания. И дела, которые он совершил, достойны удивления. Он посвятил свою жизнь исцелению больных и изгнанию злых духов из людей и домов.

Наслышанный о дарованиях мистера X., владелец Сент-Донат написал ему и пригласил приехать в замок, чтобы выяснить причину пугающих происшествий. Мистер X. дал согласие и приехал в условленный срок. Он установил, что основные явления были следующие:

1) В коридорах неоднократно видели пантеру,

2) В окне одной из спален по ночам видели огромный светящийся глаз,

3) В оружейной комнате появлялась жуткая старуха,

4) Даже закрытое пианино звучало, словно на нем играли невидимые руки.

Получив подробный отчет, мистер X. отправился в спальню, чтобы молиться и бороться с силами тьмы. Он попросил хозяина замка сидеть во время обряда экзорцизма в холле, открыв переднюю дверь. Вскоре, словно для того, чтобы подтвердить победу мистера X. над злыми духами этого места, из комнаты, где он молился, вырвался страшный порыв ветра, пролетел по главной лестнице и увлек владельца замка в сад.

С этого дня и часа никаких привидений в тех местах уже не показывалось. Все было спокойно и мирно в замке, который отныне больше не было нужды ни продавать, ни сдавать.

Видение садовника.

Эту историю прислала лорду Галифаксу миссис Дж. Ролинсон, живущая в Кэрнфорте в графстве Камберленд. В постскриптуме она добавила, что «не уверена, что вправе называть имя хозяйки дома; настоящие владельцы могут и не знать о привидении». Письмо было написано в феврале 1914 года.

Любопытный случай произошел несколько лет назад в некоем имении, расположенном в тридцати километрах отсюда (Кэрнфорта).

Как-то раз садовник того имения занимался своей работой и зачем-то ему понадобилось обернуться. К удивлению, он увидел приближающуюся хозяйку, которая явно была в смятении и словно просила о помощи. Этого он никак не ожидал, потому что в то время хозяйка была очень больна, и он считал, что она лежит в постели. Когда он поспешил к ней навстречу, она поразительным образом исчезла; тогда он, сбитый с толку, кинулся в дом, где ему сообщили, что хозяйка только что умерла у себя наверху.

Но было одно обстоятельство, которое может объяснить это видение. Годы спустя служанка, присутствовавшая у смертного одра той леди, призналась, что убила свою госпожу. Обнаружив, что та завещала ей некоторую сумму, она дала своей хозяйке яд. После этого все считали, что в доме обитает привидение. Я бывала в том доме не раз, и всегда в коридорах и на лестницах мне становилось не по себе, но у себя в комнате мне было очень спокойно. После смерти хозяина его вдова и дети съехали из дому, и он перешел к другим владельцам.

Не так давно я разговаривала о привидениях с бывшей хозяйкой и спросила: «В какой именно комнате была убита старая леди?» И она ответила, что это была та самая комната, в которой я спала. И так как там у меня никогда не возникало никаких страхов, то думаю, что причиной беспокойства, которое я ощущала на лестнице и в коридорах, были старинные картины и мебель, а также темные углы, а привидение убитой женщины было тут ни при чем.

Трое в одной постели.

Без всяких сомнений, это была любимая история лорда Галифакса. Когда вскоре после свадьбы он поселился в Моулте, в Девоншире, он обыкновенно рассказывал ее своим гостям, и она неизменно производила сильное впечатление. Будучи в преклонных годах, он обнаружил, что не может припомнить некоторые детали, и потому написал одной своей гостье тех лет, попросив освежить его память. Выполняя его просьбу, она напомнила ему, как он «пугал всех, рассказывая эту историю; и потом гости неизменно вздрагивали, дотрагиваясь до чего-либо холодного».

Один священник-диссентер[20] со своей женой поселился в большом доме в каком-то из восточных графств. После того как они прожили там некоторое время, их стало тревожить то обстоятельство, что, хотя они и не пользовались верхним этажом дома, часто, возвращаясь с вечерней службы, они видели в верхних окнах свет.

Как-то раз к ним приехал погостить на несколько дней старинный друг. И поскольку в доме не было других свободных комнат, они устроили его в спальне на втором этаже, в конце коридора. Наутро после первой ночи гость спустился к завтраку очень бледный и взволнованный. Он сообщил хозяевам, что намерен немедленно уехать, и, хотя его настойчиво уговаривали остаться, ничто не могло поколебать его решимости; несмотря на все расспросы, он отказался объяснить, что заставило его так резко изменить планы.

Вскоре после этого приехала молодая пара. Их разместили в той же комнате, что и предыдущего гостя. Когда они отправились спать, в комнате горел камин и ничто, казалось, не должно было их побеспокоить. Они отправились в постель и быстро заснули. Через какое-то время мужчина проснулся с чувством, что он лежит между двумя людьми. Ощущение было таким сильным, что он не решился дотронуться рукой до той стороны, где должно было быть пусто. Вместо этого он очень осторожно разбудил свою жену и попросил встать с кровати и отойти в дальнюю часть комнаты. Он последовал за ней, и, обернувшись, они оба ясно увидели при свете камина, что под одеялом угадывается силуэт человеческого тела.

Пока они смотрели на это, в коридоре послышался звук шагов. Они приблизились к двери и остановились. Через секунду медная ручка повернулась и дверь, которая была заперта, тихо открылась. К сожалению, испуганные гости в страхе отвели глаза и не увидели, что за этим последовало. Но они слышали, как кто-то тихо прошел по комнате. Наступила тишина, и затем прозвучал жуткий смех. Они заметили, как одеяло упало на пол. Шаги вновь проследовали к двери и удалились по коридору.

Остаток ночи гости провели в страхе, не сомкнув глаз; и когда на следующее утро пришла служанка с горячей водой, дверь по-прежнему была заперта. Спустившись к завтраку в сильном смятении, молодые люди все рассказали хозяевам, те написали предыдущему гостю. В своем письме он подтвердил, что пережил нечто подобное. Никакого объяснения этот случай так и не получил, и, разумеется, нечего и говорить о том, что дом был оставлен.

Симла Бунгало.

История о Симла Бунгало была прислана лорду Галифаксу в 1925 году его сестрой, миссис Дандас, которая услышала ее от своей внучки в Индии.

На второй день моего пребывания в Симле у друзей я познакомилась с очаровательной миссис Гайлз. В девичестве она была мисс Фордайс и до замужества жила со своей матерью неподалеку от тех мест, в доме, который после занял американский врач. Это было старое здание, и вскоре по ночам их стало что-то беспокоить. Двое гостей, отец с дочерью, пожаловались на странный шум, который не давал им заснуть. И все уверения мисс Фордайс, что это были просто крысы, казалось, не убедили их и не вернули им душевного равновесия.

Через некоторое время после этого мисс Фордайс и ее мать, которая была нездорова, остались в доме одни. Как-то ночью мисс Фордайс разбудил отчаянный вой ее фокстерьера, который всегда спал у ее постели. Пес прыгнул на одеяло и от страха пытался залезть под него. В комнате мисс Фордайс постоянно горел светильник, и она села в постели и стала осматриваться, пытаясь выяснить, что могло так напугать ее собаку. Комната, как это принято в Индии, была без окон, с примыкающей к ней гардеробной. Дверь в гардеробную была открыта, и, заглянув туда, мисс Фордайс увидела старика, стоявшего опираясь на палку и глядевшего в пол. Стоило ей посмотреть на него, как он исчез.

Любопытно то, что, несмотря на столь необычное видение, она смогла снова уснуть.

Но на следующий день, вспоминая ночное приключение, мисс Фордайс очень испугалась. Однако из-за болезни матери она не осмелилась рассказать ей об этом и продолжала спать в своей комнате, хотя фокстерьер больше не решался входить туда один и, если ему случалось оказаться там запертым, дико выл, пока его не выпускали.

После этого прошло немало времени, и как-то раз, на званом завтраке, мисс Фордайс сидела рядом с молодым человеком, который рассказал ей, что его родители жили какое-то время в этом доме и что там обитали привидения. Давным-давно один старик поселился в этом доме с молодой женой и однажды в припадке ревности убил ее. С тех пор многие слышали странный шум, некоторые даже видели молодую женщину, с криками бежавшую по крытой веранде; но насколько известно, мисс Фордайс была единственной, кто видел старика.

Кардинал аббатства Вэйверли.

Аббатство Вэйверли находится поблизости от реки Уэй, приблизительно в трех милях от Фарнхама. Основанная в 1128 году, это была первая обитель цистерцианского ордена в Англии, но из первоначальных построек мало что сохранилось. Кардинал из этой истории, должно быть, Питер Рапибий, знаменитый епископ Винчестерский, о котором известно, что его средние и внутренние органы похоронены в монастырской церкви, тогда как тело покоится в Винчестерском соборе. То, что предположительно было его сердцем, обнаружили в 1731 году между двух спаянных свинцовых тарелок; дальнейшая судьба находки неизвестна.

Следующую историю в 1925 году прислала лорду Галифаксу миссис Андерсон, хозяйка аббатства Вэйверли.

Миссис Дандас уехала этим утром. Она гостила у нас последнюю неделю и обещала мне написать вам о той истории, которая произошла здесь во время войны, когда наш дом был превращен в госпиталь для раненых солдат.

У нас было двести пятьдесят коек. Епископ Винчестерский, доктор Тальбот, был нашим капелланом, отец Робо исповедовал католиков, а священник-диссентер из Фарнхама оказывал духовную помощь нонконформистам. Я всегда старалась отправлять католиков на мессу в фарнхамскую церковь, но небольшая комната, которая служила мне гостиной, тоже была превращена в часовню для тех, кому не под силу было такое путешествие. Отец Робо мог приходить сюда, когда пожелает. Он часто завтракал с нами в комнате для персонала, и мы стали большими друзьями.

Как-то на Пасху он сообщил мне, что хочет отслужить торжественную мессу в моей маленькой гостиной. Раньше такого не дозволялось в домах, принадлежащих членам англиканской церкви, но он получил разрешение от Папы, с учетом того, что было сделано нами для раненых католиков.

Ходили слухи, что в аббатстве обитает призрак кардинала, некоторые даже утверждали, что видели его бродящим в этих местах. Он был похоронен в церкви цистерцианцев, в которой должны были вечно молиться за упокой его души. Часто он появлялся в большой гостиной, где размещалось восемнадцать коек. Раненые и сестры время от времени видели его, и это случалось тогда, когда они были все вместе, так что появление призрака не могло быть объяснено разыгравшимся воображением какого-то одного человека. По общему мнению, аббатство было проклято как место, некогда принадлежавшее Церкви, а затем отобранное у нее.

Священник пригласил меня присутствовать на мессе в то пасхальное утро. И, конечно же, я слышала обращение к солдатам после службы. Он сказал, что получил послание от Папы через архиепископа Вестминстерского (кардинала Борне). Его Святейшество сообщал, что за наши заслуги перед его паствой он снимает проклятие с аббатства Вэйверли; что мы должны молиться за кардинала, чтобы его душа обрела покой, что мы потом и сделали. Это случилось семь или восемь лет назад, и с того дня кардинал больше не появлялся.

В апреле прошлого года я была в Риме. Нынешний Папа знал эту историю и любезно пригласил меня на аудиенцию, которую я чрезвычайно ценю.

Призрачные телохранители.

Некто рядом.

Миссис Форд из Карнфорта слышала эту историю от своей свекрови.

Однажды в ненастную ночь один человек, известный как утешитель страждущих духовно и телесно, услышал громкий звонок в дверь. Открыв, он увидел посланца от калеки, жившего в нескольких милях, который находился в тяжелейшем положении и просил его проведать. (Я забыла имя этого калеки и не помню точно, приходился ли он родственником тому человеку).

Он отпустил посланца, сказав, что тронется в путь, как только сможет. Но, выйдя из дому, он стал колебаться и чуть не повернул назад, такая это была жуткая ночь. Ветер то и дело угрожал потушить его фонарь. И все же он отправился дальше, с трудом продвигаясь сквозь непроглядную темноту, шквал и дождь. Тут у него появилось странное ощущение, что рядом кто-то есть. Он никого не видел и не слышал, но чувство, что он не один, не оставляло его, пока он не добрался до дома калеки, где и пробыл некоторое время.

На обратном пути буря не стихала, и опять у того человека появилось ощущение, что его сопровождают. Однако, несмотря на всю таинственность и необъяснимость, чувство это не было пугающим.

Спустя много лет после этого его попросили посетить одного заключенного, которого должны были повесить. Человек этот не был удивлен, ибо его часто приглашали в ту тюрьму помочь содержавшимся там заключенным и утешить их. Он нашел человека, который посылал за ним, и тот сказал, что не хочет умирать, не исповедавшись во всех преступлениях, как совершенных, так и задуманных. «Помните ли, как вы шли по темной безлюдной дороге несколько лет назад?» – спросил он. Посетитель ответил, что помнит. «Я знал, что вас позвали к умирающему, и что вы носите дорогие часы и при вас могут быть деньги, – продолжал узник. – Я спрятался у изгороди, приготовившись напасть на вас и ограбить, но тут заметил, что вы не один, потому я дождался вашего возвращения. Но когда вы возвращались, спутник снова был с вами, и я не отважился напасть на двоих».

Избавление епископа Кинга.

История об избавлении Эдварда Кинга, епископа Линкольнского, была прислана лорду Галифаксу миссис А. И. Нэш. Она так похожа на предыдущий рассказ, что, вполне вероятно, относится к тому же случаю. Епископ как-то рассказал ее за чаем Кэнону Пери, его дочерям и миссис Нэш.

Не знаю, слышали ли вы когда-нибудь про случай с нашим дорогим епископом Кингом из Линкольншира. Он рассказал об этом Кэнону Пери, когда у него гостила моя сестра. Епископ зашел на чашку чая, как он часто делал в ту пору, чтобы наставить господина Пери в церковном праве, когда тот подвергался преследованию этих мерзавцев[21]. В молодости епископ служил приходским священником в одной деревне. Как-то вечером он вернулся домой очень уставшим и едва успел снять ботинки, как вошла хозяйка и сообщила, что с фермером, который живет в трех милях через поля, случилось несчастье, и он просит Кинга прийти как можно скорее. Она не знала посланника, а он отказался войти, потому что был весь мокрый. Кинг снова надел ботинки и отправился в путь, но в темноте разминулся с человеком, передавшим ему просьбу. Когда священник постучал в дверь, ему открыл сам фермер. Он был жив, здоров и весьма удивился при виде священника. Никакого послания он не отправлял, и весьма озадаченный мистер Кинг двинулся в обратный путь. Человек, передававший просьбу, больше не появлялся, и загадка так и осталась неразрешенной.

Через несколько лет в другом графстве Кинг исповедовал в больнице умирающего, и тот сказал: «Неужели вы меня не помните, сэр?». Епископ не смог узнать его, пока тот человек не назвал своего имени; это был отъявленный негодяй, живший в той самой деревне, где некогда Кинг служил приходским священником. Мужчина продолжил: «Вам повезло, что вы захватили с собой друга в ту ночь, когда думали, что вас позвали на ферму. Я намеревался вас убить, и не сделал этого только потому, что вас было двое». Епископ ничего не видел и не слышал, но человек был уверен, что рядом со священником шел некто в пальто.

Похожую историю рассказывал мне молодой священник, который служил в горном районе Канады. Ему пришлось как-то идти через густо поросшую лесом местность. Удовольствия это путешествие ему не доставило, поскольку в тех краях было немало разбойников, но, повинуясь долгу, он отправился в путь и вернулся целым и невредимым. Через некоторое время его позвали к умирающему в больницу, и тот рассказал священнику, что они с сообщником очень разозлились на него за что-то и даже вознамерились его убить. Зная о предстоящем ему путешествии, они устроили засаду в самом безлюдном месте дороги, но, к их разочарованию, двое всадников сопровождали намеченную ими жертву, так что приятелям не удалось его пристрелить. Как и епископ Кинг, священник полагал, что он был один.

Два друга.

Эту историю рассказал лорду Галифаксу его друг мистер Августус Хэйр, автор «Мемуаров о тихой жизни». Мистер Хэйр утверждал, что слышал ее от леди Бломфилд, которой в свою очередь рассказал эту историю непосредственный участник событий, пожелавший, однако, остаться неизвестным.

Двое мальчиков были в школе самыми преданными друзьями. Они все делали вместе и, как это в обычае у мальчишек, поклялись друг другу в вечной дружбе. Чтобы скрепить свою клятву, каждый сделал на руке другого надрез, и они кровью расписались в том, что кто бы из них ни умер первым, он явится в смертный час своему товарищу.

Мальчики вместе проводили все каникулы, и велико было их горе, когда школьные годы подошли к концу, и юный Б., который должен был получить место в адвокатуре, отправился в университет, а его товарища, собиравшегося поступить в Индийскую армию, послали на военную службу в другое место.

Разумеется, они искренне пообещали писать друг другу и в самом деле начали писать по два раза в день, но постепенно два раза превратились в один раз, а один раз в день превратился в два раза в неделю. Когда же молодой солдат отправился в Индию, едва теплившаяся переписка прервалась окончательно, и старая дружба умерла. Б. стал видным барристером[22] в Лондоне, а его друг продолжал службу в Индии, так что в течение многих лет они не поддерживали никаких отношений.

Как-то раз, в субботу перед самым Рождеством, Б., почувствовав усталость от напряженной работы, решил, что ему не повредит подышать деревенским воздухом, и отправился на воскресенье в Вирджиния-Уотер. Остановился он в «Пшеничном снопе» и после ужина сидел у камина в гостиной и курил трубку. Внезапно ему стало отчего-то не по себе. И тут ему почудилось, что кто-то смотрит на него из окна, и особенно его смутило то, что лицо казалось ему смутно знакомым, хотя он и не мог припомнить имени его обладателя.

Через некоторое время под предлогом, что ему нужно зажечь трубку от газового рожка, он встал и прошел мимо окна. Без сомнения, там кто-то был, и, без сомнения, знакомый. Но кто же? Он никак не мог вспомнить и, не на шутку встревожившись, прошел мимо окна во второй раз. И вдруг его озарило: это было лицо не мальчика, с которым он дружил в школе, а мужчины, каким тот мальчик, должно быть, стал.

Еще не до конца уверенный в том, что это ему не почудилось, он послал за хозяином гостиницы и сказал ему, что в окно заглядывал какой-то человек. Хозяин пошел посмотреть, но вернулся, качая головой.

– Сэр, там никого нет. Ворота во дворе запираются в десять вечера, и никто не может попасть сюда в такой час.

Тем не менее, Б. это не убедило. Он определенно что-то видел, только не был уверен, что именно. Во всяком случае, он не мог оставить эту загадку без ответа.

– Пойду подышу свежим воздухом, – сказал он хозяину.

– Не стоит, сэр, – ответил ему владелец гостиницы. – Поднялся восточный ветер, продрогнете до костей.

Не могу оставаться в помещении, – сказал Б. – Тут я просто задыхаюсь. Мне нужно пройтись.

Гостиница находилась на самом берегу Вирджиния-Уотер, и Б., стоя на крыльце, всматривался в кромешную тьму. Однако постепенно тьма стала сгущаться в одном месте, пока не проступили очертания, похожие на вход в туннель, из которого вылетел светящийся поезд. Картина стала более четкой. В одном из средних вагонов Б. увидел двух яростно дерущихся мужчин, один увлекал другого к двери вагона. И тут дверь открылась, и один из мужчин полетел на рельсы, прямо к ногам Б. Это был тот самый человек, лицо которого Б. видел в окне, его возмужавший друг детства. В следующую секунду поезд, туннель и лицо исчезли, Б. вновь остался один в темноте.

С криком ужаса он бросился назад в гостиницу.

– Я болен! – сказал он хозяину гостиницы. – Не знаю, что со мной, но меня преследуют ужасные видения. Мне срочно нужно домой. Я не могу здесь оставаться, я должен ехать в Лондон сегодня же.

К счастью, он успел на последний поезд, добрался до своего лондонского дома, где хорошенько выспался и на следующий день окончательно оправился. Ночные видения больше его не тревожили, свежий воздух в конце концов пошел на пользу, решил он; к тому же его ждала интересная работа, так что весь день прошел в делах.

Отправившись вечером на прогулку, на другой стороне Пиккацилли он увидел брата своего бывшего школьного товарища, с которым был едва знаком. Тут на него нахлынули воспоминания прошлой ночи, и Б. поспешил через дорогу поздороваться с ним.

– Что слышно о Вилли? – спросил он.

Мужчина выглядел очень опечаленным.

– Все скверно, даже боюсь, что совсем скверно.

– Он мертв?

– Да.

– Его убили? – взволнованно спросил Б. – Выбросили из вагона поезда?

– Именно так, – ответил его брат, немало удивившись. – Но ради всего святого, как вы узнали? Мы получили телеграмму только сегодня утром.

Сны и предзнаменования.

Испанский кинжал.

Достопочтенный А. Бересфорд Хоуп, который рассказал лорду Галифаксу эту историю, был известным членом парламента и католической партии. Упомянутый лорд Уотерфорд, вероятно, был третьим маркизом. В примечании добавляется, что об этой истории было напечатано в «Лимерик Джури».

Лорд Уотерфорд, его егерь и хозяин местной гостиницы были как-то в церкви в Кераморе. Егерь сообщил, что в горах нашли убитого человека. «Он, должно быть, маленького роста!» – неожиданно воскликнул хозяин гостиницы. И затем он объяснил столь неожиданное замечание, рассказав про свой сон. Ему приснилось, что двое мужчин, один высокий, другой маленький, зашли в его гостиницу, и высокий заколол маленького ножом, какого хозяин никогда прежде не видел.

Наутро хозяин рассказал про свой сон жене, и, как и следовало ожидать, в течение дня двое мужчин зашли в его гостиницу. Впечатление от сна было еще столь свежо, что хозяин отказался их разместить; но позже жена хозяина, не желавшая терять выручку, пустила их через заднюю дверь.

Некоторое время спустя, прибираясь в комнате, где поселились постояльцы, жена хозяина увидела на столе нож необычной формы, в точности как описывал ее муж. Вскоре мужчины заплатили по счету и съехали.

Найденное в горах тело убитого мужчины принесли. Как и предсказывал владелец гостиницы, это был один из двух его постояльцев, небольшого роста, со смертельной раной. Описание преступника было отпечатано и распространено в округе; выставили патруль около моста у Каррика, где убийца, вероятнее всего, попытался бы пересечь реку Шэннон; там он и был схвачен и арестован. В ходе следствия выяснилось, что преступник со своим товарищем нанимались на ловлю трески в Ньюфаундленде. Им принадлежал испанский кинжал. Эта была вещь необычайной работы, невиданной в Ирландии, и не осталось никаких сомнений, что именно им и был нанесен смертельный удар.

«Поворачивай направо!».

Как-то одному человеку приснился сон, что он блуждает один в чаще Шварцвальда. Два разбойника внезапно появились из-за деревьев и напали на него; он пустился бежать, спасая свою жизнь, а они бросились за ним. Вскоре он добежал до развилки, и, пока в отчаянии размышлял, какую же из двух дорог выбрать, а разбойники уже нагоняли его, он услышал, как голос шепнул ему на ухо: «Поворачивай направо!». Он послушался и вскоре увидел одиноко стоящую гостиницу, куда он вбежал и был спасен от преследователей.

Прошло двадцать лет, и он почти позабыл свой сон, когда ему случилось, путешествуя по Германии, проходить через Шварцвальд. Как это и было во сне, на него напали два разбойника, и он, спасаясь от них, оказался на развилке. Он уже слышал их шаги, как вдруг его озарило воспоминание. Он свернул вправо и вскоре был в безопасности.

Сон президента Линкольна.

История про сон президента Линкольна в ночь перед тем, как его убили, хорошо известна. Гидеон Уэллес, один из членов кабинета, оставил свои воспоминания о том, что президент говорил своим коллегам: «Он [Линкольн] говорил, что это было связано с водой, ему снилось, будто он плыл в одиноком и не поддающемся описанию корабле, но всегда одном и том же, двигаясь с большой скоростью к какому-то темному, неизвестному берегу; он видел этот же самый сон перед стрельбой в форте Самтере, сражением на реке Бут-Ран, битвами при Антиетаме, Геттисберге, Виксберге, Уилмингтоне и т. д. Этот сон не всегда был предзнаменованием победы, но, безусловно, какого-то значительного события, имевшего важные последствия».

Версия, рассказанная в «Книге привидений», подробнее и драматичнее. Ее источник лорд Галифакс сохранил в тайне.

Несколько лет назад мистер Чарльз Диккенс, как мы знаем, отправился в путешествие по Америке. Среди прочих мест он посетил Вашингтон, где заглянул к своему другу, ныне покойному мистеру Чарльзу Самнеру, известному сенатору, который был у смертного одра Линкольна. После того как они поговорили на разные темы, мистер Самнер сказал Диккенсу:

– Надеюсь, вы успели увидеть все, что хотели, и со всеми повстречаться, так чтобы ни одно желание не осталось неисполненным.

– Есть один человек, с кем бы мне чрезвычайно хотелось свести знакомство, и это мистер Стэнтон, – ответил Диккенс.

– О, это совсем несложно устроить, – заверил его Самнер. – Мистер Стэнтон мой хороший друг, так что приходите, и вы застанете его здесь.

Знакомство состоялось, и джентльмены успели уже о многом побеседовать. Около полуночи, перед тем как трое мужчин собирались расстаться, Стэнтон повернулся к Самнеру и сказал:

– Я хотел бы рассказать мистеру Диккенсу ту историю про президента.

– Что ж, – ответил мистер Самнер, – время как раз подходящее.

Тогда Стэнтон продолжил:

– Знаете ли, во время войны на моем попечении находились все войска в Колумбии, и можете себе представить, как я был занят. Как-то раз совет был назначен на два часа, но дел оказалось так много, что мне пришлось задержаться на двадцать минут. Когда я вошел, многие мои коллеги выглядели подавленными, но я не придал тогда значения ни этому, ни тому, что президент сказал в момент моего появления: «Но, джентльмены, это не имеет отношения к делу; здесь мистер Стэнтон». Затем последовали обсуждения и были вынесены решения по различным вопросам. Когда заседание совета было окончено, мы вышли рука об руку с главным прокурором, и я сказал ему на прощание: «Сегодня мы хорошо поработали. Президент решал деловые вопросы, а не перепархивал с места на место, заговаривая то с одним, то с другим». – «Вы не присутствовали вначале и не знаете, что случилось». – «А что случилось?» – спросил я. «Когда мы зашли в зал совета сегодня, мы увидели президента, сидевшего на столе, закрыв лицо руками. Он поднял голову, и мы увидели его усталое и печальное лицо. Он сказал: „У меня есть для вас важные известия”. Мы все спросили: „Какие-то плохие новости? Случилось что-то серьезное?”. Он ответил: „Я не слышал никаких плохих новостей, но завтра вы все узнаете”. Тогда мы начали выпытывать у него, что же все-таки случилось, и наконец он сказал: „У меня был дурной сон; он снился мне трижды – один раз перед сражением на реке Булл-Ран, другой по иному случаю и третий раз прошлой ночью. Я в лодке один, а вокруг бескрайний океан. У меня нет ни весел, ни руля. Я беспомощен. И меня несет! Несет! Несет!”». Пять часов спустя наш президент был убит.

Избавление Джона Артингтона.

Эта история была прислана лорду Галифаксу.

миссис Форд из Кэрнфорта.

Следующую историю рассказана мне свекровь, миссис Форд.

Среди множества семейных историй, которые рассказывала моя бабушка Уайтлок, я не один раз слышала предание о том, как ее дядя Джон Ар-тингтон спасся благодаря сну. Он должен был ехать в некоторое место, где раньше никогда не бывал, по неизвестной ему дороге. Но пока он скакал верхом, ему внезапно пришло в голову, что путь ему знаком, и это чрезвычайно его озадачило. Он подъехал к дому паромщика, в дверях которого стоял паромщик, поджидавший пассажиров. И тут Джона Артингтона озарило: несколько дней назад он видел всю эту сцену во сне, и в том сне он сел на паром, который пошел ко дну, и он утонул. Он был так поражен этим совпадением, что спросил у паромщика, нет ли другого способа попасть на тот берег. Паромщик ответил, что в двух милях оттуда есть мост, но люди обычно предпочитают переправляться на пароме.

Джон Артингтон, однако, сказал, что доедет до моста. На обратном пути, снова переправившись через мост, он опять встретил того же паромщика, который сообщил Джону Артингтону о том, как ему повезло, что он поехал другой дорогой, потому что на середине реки паром перевернулся и все, кто был на нем, утонули.

Две субмарины.

Следующую историю, хотя и написанную третьим лицом, по всей видимости, прислала лорду Галифаксу Рут, герцогиня Чичестерская.

Во время войны старая няня, приехавшая из Шотландии навестить леди Чичестер, рассказала про свой сон о Форс-Бридже. Ей приснилось, будто нечто, описанное ею как киты с замками на спинах, кружит вокруг третьей опоры моста. На следующую ночь она снова увидела тот же сон. Ее так поразило это дважды повторившееся сновидение, что она написала племяннику, в то время работавшему на строительстве моста, рассказав ему обо всем и попросив ответить, что это может, по его мнению, означать.

Скоро ее племянник прислал ответ: «То, что ты видела, вовсе не киты с замками, а субмарины с поднятыми перископами». Он рассказал ей, что в то самое время, как он получил ее письмо, они как раз были заняты укреплением опор моста, чтобы защитить их от торпедных атак. Все опоры уже были усилены бетоном, кроме третьей, работа над которой была еще не окончена. Племянник поэтому показал письмо тетки своему начальнику, проницательному старому шотландцу, который был уверен, что сон этот что-то да значит. «Лучше вам принять меры, чтобы все было цело».

Несколько человек оставили работать сверхурочно, и все трудились день и ночь, чтобы укрепить третью опору. В это же время командование флота получило сведения о том, что готовится подводная атака.

На следующий день после того, как работы были завершены, две немецкие подводные лодки действительно появились у Форс-Бриджа и атаковали мост. Они не смогли нанести никакого ущерба, а одна из лодок даже была захвачена.

Дерущиеся грачи и черная мышь.

Следующая история была прислана лорду Галифаксу в 1880 году его дядей Фрэнсисом Р. Греем, сыном лорда Грея, многие годы служившего священником в Морпете.

Мой бывший викарий Ф. Хоусон провел эту неделю с нами. В прошлом году он служил викарием в церкви Всех Святых на Маргарет-стрит, а теперь вместе с Чадвиком в церкви св. Михаила на Уэйкфилд. Вчера он рассказал нам две истории, за истинность которых ручался.

Некоторое время назад, еще когда не было телеграфного сообщения с Индией, одна леди весенним днем сидела в своем саду на острове Уайт, как вдруг увидела в небе двух дерущихся грачей, один из которых, окровавленный, упал к ее ногам, так что на белом платье остались капельки крови. Она поднялась в смятении и убежденно сказала, что вскоре услышит дурные вести о своем единственном сыне, который был в Индии. Она тотчас отправилась в комнату и написала на оконном ставне дату – день и час, когда это случилось. Шли дни, и бедная женщина в тревоге ждала почты из Индии. Когда наконец письмо пришло, то в нем сообщалось, что ее сын убит на дуэли. Сопоставили время, и оказалось, что ее сын погиб в тот самый день и час, когда мать увидела дерущихся грачей.

Вторая история, рассказанная священником, произошла у смертного одра человека, который вел очень дурную жизнь. Вместе с женой умирающего священник бодрствовал у кровати, и вдруг на покрывало забралась черная мышь. Они пытались спугнуть ее, но она сидела на месте, хотели поймать, но она всякий раз убегала от них. И несмотря на все их усилия, мышь продолжала сидеть на покрывале, пока человек не скончался. И тут она исчезла так же внезапно, как появилась.

У почившего остался сын, который унаследовал пороки отца. Когда через несколько лет после его кончины молодой человек тоже оказался при смерти, случилось так, что у его постели молился с матерью тот же священник. Вновь появилась черная мышь, которую не смогли прогнать, и оставалась до того момента, когда молодого человека не стало, а потом исчезла.

Думаю, Хоусон слышал эти истории от священника, присутствовавшего при обеих кончинах.

Кольцо лорда Десиза.

Мистер Бересфорд рассказал лорду Галифаксу эту историю по случаю его последнего визита в Беджбери в декабре 1874 года. Мистер Бересфорд слышал ее от своего дяди, лорда Десиза.

Несколько лет назад, во время путешествия на континент, лорд Десиз познакомился с мистером Лайонелем Эшли, сыном шестого графа Шафтсбери. Мистер Эшли был почти нищ, но носил необычное кольцо с выгравированными на нем черепом и перекрещенными костями. В ответ на некоторое любопытство, проявленное лордом Десизом, мистер Эшли рассказал, что это кольцо было подарено ему одним прославленным французским гипнотизером и магом. Он подарил такие же кольца еще трем людям, предсказав, что все они умрут, не дожив до двадцатипятилетнего возраста. Другие уже умерли в должное время в соответствии с предсказанием. Эшли был единственный, кто остался в живых, но ему в ту пору исполнилось только двадцать два. Рассказав эту историю, он подарил кольцо лорду Десизу, и на протяжении следующих нескольких недель они часто встречались. Как-то раз лорд Десиз сидел в своей комнате – мистер Берефорд не уточнил, где именно, – когда, по его словам, появился Эшли. Лорд Десиз никогда не рассказывал, что произошло между ним и его гостем, но вскоре позвонил в колокольчик. Когда пришел слуга, лорд Десиз был в комнате один и спросил у слуги, впускал ли тот мистера Эшли. «Мистера Эшли, мой господин! – воскликнул слуга. – Мистер Эшли вчера умер!» В момент смерти молодому человеку было двадцать три.

Лорд Десиз никогда не снимал кольца, подаренного Эшли, и часто рассказывал эту историю своему племяннику.

Смерть лорда Гастингса.

В примечании говорится, что «тетушка Мария прислала мне рассказ мисс Копли о необычайной истории лорда Гастингса. Тетушка Мария была супругой Генри, третьего графа Грея. Лорд Гастингс из этой истории был четвертый и последний маркиз Гастингс, печально известный игрок, который потерял более 120 000 фунтов. Он умер на следующий год, обремененный множеством долгов».

Оказывается, лорд Гастингс, прежде чем отправиться на своей яхте в Норвегию, пригласил в Донингтон гостей, среди которых был и полковник Гордон, сын леди Фрэнсис. Как-то вечером после обеда лорд Гастингс встал из-за стола и позвонил в колокольчик. Когда пришел слуга, лорд Гастингс сказал:

– Иди и выясни, кто приехал к нам так поздно, я слышал, экипаж остановился у дверей.

Через некоторое время слуга вернулся и доложил, что это, должно быть, ошибка, так как никто не звонил, а вокруг нет даже следов колес.

Лорд Гастингс, видимо, был удовлетворен, но через несколько минут он вновь вскочил на ноги и зазвонил в колокольчик.

– Я слышал, что подъехал еще один экипаж, – сказал он своему слуге. – Иди и выясни, кто это и что это значит.

На этот раз слуги не было гораздо дольше. Вернувшись, он доложил:

– Мой господин, я обошел вокруг дома и конюшни. Нигде нет и следов экипажа, и никто не звонил.

Тогда лорд Гастингс воздел руки и воскликнул:

– Значит, я умру прежде, чем закончится этот год.

Гости, сидевшие за столом, сочли такое поведение странным и решили, что он слишком много выпил. Заметив их удивление, лорд Гастингс объяснил свои слова. Он рассказал, что существовало предание, согласно которому главе рода Гастингсов, сидящему за столом и дважды слышащему приближение призрачного экипажа к дверям своего дома, суждено умереть до конца года.

На следующий день полковник Гордон написал матери. В конце письма он спросил: «Кстати, существует ли какая-нибудь легенда, касающаяся рода Гастингсов?». Он специально ни словом не обмолвился об этом случае. В следующем письме леди Фрэнсис ответила: «Ты спрашивал о легенде семьи Гастингсов. Ты наверняка должен был слышать, что дважды подъехавший к дверям дома призрачный экипаж сулит смерть главе рода в этом же году».

Я рассказала эту историю (добавила мисс Копли) так, как слышала ее от К. Уалронд, однако я не уверена, что шум подъезжающего экипажа слышит только хозяин. По-моему, не знающие этой легенды тоже не могут избежать наваждения. Если они ничего не слышали, то возможно, лорд Гастингс был просто пьян или у него помутилось сознание. Когда я рассказала историю на следующий день, кто-то, уже знавший ее, добавил, что лорд Гастингс заключил пари по поводу своей смерти.

– С кем? – спросила я.

– С одним своим другом, на то, что не умрет. Внакладе лорд Гастингс в любом случае не останется. Если он будет в живых, то выиграет, а если умрет, то не сможет заплатить; и выигравший все равно ничего не получит, поскольку долги чести не переходят по наследству. Я могу поверить во все это. Легенда, разумеется, существует. Происшествие в гостиной в Донингтоне на самом деле имело место. До первого января 1869 года осталось еще четыре с половиной месяца.

Лорд Гастингс умер 10 ноября 1868 года.

Шуршащая леди из Линкольна и другие истории.

Мисс Нэш, одна леди из Индии, прислала эти истории в подарок лорду Галифаксу.

Каждому из моих дедушек приснилось по вещему сну. Мой дед со стороны отца, доктор Нэш (один из тех, кого Дин Черч в своей книге, посвященной Оксфордскому движению[23], называет «предтечами» того расцвета), был в Шотландии и собирался на следующий день отправиться в обратный путь, как всегда в экипаже. Ночью ему приснилось, что экипаж перевернулся и все пассажиры (одним из которых он должен был быть) погибли. Сон был настолько реальным, что он отложил свою поездку. Экипаж действительно разбился, и пассажиры погибли.

Дедушке со стороны матери по окончании школы отец его товарища предложил должность клерка в Линеен-Холл, в Дублине. Он принял предложение, вызвав негодование отца, который, вероятно, хотел, чтобы он сидел дома и оплакивал безрассудство деда, который промотал состояние, оставив своей семье жалкие две сотни фунтов в год. Однажды ночью дедушке приснилось, что его послали в банк за деньгами (дело, которое ему как младшему клерку прежде никогда не поручали), и, пока он там находился, пришел человек и представил чек, подпись на котором, как мой дедушка знал во сне, была подделана. Он шепнул об этом кассиру, и мошенничество было раскрыто. На следующий день все произошло точно так, как во сне. Молодого клерка послали в банк, пришел человек с чеком и протянул его кассиру вслед за моим дедушкой. Чуть ли не против воли он шепнул, что подпись подделана; так на самом деле и оказалось, и мой дедушка был вознагражден. Но он часто повторял, что никогда не забудет охватившего его ужаса, когда он осознал, что лишь на основании сновидения выдвинул серьезнейшее обвинение против абсолютно незнакомого человека.

Мой отец десять лет провел в Западной Австралии. Одно время он присматривал за овечьим пастбищем брата в глубинке. Мистер X., один из преуспевающих поселенцев, живших в той местности, часто говаривал о желании съездить на родину. Поэтому никого не удивило, когда один из его друзей, решивших его навестить, застал управляющего, который сообщил, что мистер X. уехал на два года, поручив ему вести дела. Однако через какое-то время случилось этому же самому другу вновь проезжать по тем местам. И он был очень удивлен, увидев X., сидящего на изгороди. «Привет, X.! – крикнул он. – Я думал, ты уехал домой». Тот ничего не ответил, слез с изгороди, отошел на некоторое расстояние и исчез. Тогда этот друг, обсудив случившееся с соседями, вернулся с несколькими следопытами-аборигенами, которые, осмотрев все вокруг, сказали: «Мозги белого человека». Затем они прошли по следам до того места, где X. исчез, и сказали: «Умирать». Неглубоко под землей нашли тело мистера X. Управляющего арестовали, и, конечно же, все, включая моего отца и дядю Ричарда, пошли в суд. Вначале преступник настаивал на своей невиновности. Но когда была рассказана история о появлении X. и о том, что обнаружено тело, управляющий во всем сознался. Он сказал, что рассчитывал за два года прибрать к рукам деньги и скрыться. Мой дядя и отец слышали признание убийцы, и это записано с их слов.

Чарльз Грэй, служивший священником в Рэтфорде и Блите (Нотте), рассказывал нам, что его брат, который был адвокатом Йоркского капитула, жил когда-то в старом доме в Клоузе. У него был маленький сын, который вскоре после того, как они переехали в тот дом, стал говорить о каком-то «старом джентльмене», который заходит к нему в детскую, когда там никого нет. Вначале все решили, что он фантазирует или что ему все приснилось, но ребенок говорил о том, что видел, с такой убежденностью, что отец, попросив мальчика как можно подробнее описать старика, отправился в соборную библиотеку, чтобы выяснить историю дома. Он узнал, что в доме некогда жил дядя Лоуренса Стерна, и на портрете в библиотеке он изображен одетым в точности так, как описывал его сын.

Одно время мы жили в Линкольне. Мой дядя Пери жил тогда в Уаддингтоне, в четырех милях от нас, на Линкольн-Клифф. Он был женат на сестре моей матери и написал «Историю Церкви для учащихся» и другие книги. Примерно на таком же расстоянии, как до нас, только дальше по Линкольн-Клифф, располагался Хармстон; и я помню, как ребенком, гостя в Уаддингтоне, ходила на прогулки в Хармстон-Холл, который казался мне заброшенным и пустынным. Владелец, друг, если не ошибаюсь, Георга IV, бежал из страны по какой-то неизвестной причине, и на имение был наложен арест судом лорда-канцлера. Через несколько лет после того, как мы переехали в Линкольн, я стала раз в неделю ходить в Уаддингтон, чтобы изучать латынь и староанглийский с моим дядей Пери. Однажды он рассказал мне, как ему довелось быть в Хармстоне в качестве свидетеля, когда судебные чиновники открывали дверь комнаты, которую хозяин дома запер, перед тем как бежал тридцать лет назад. Дядя Пери говорил, что комната выглядела так, словно гости внезапно выбежали из-за стола: стулья были перевернуты, бокалы валялись на полу вместе с заплесневелыми, покрытыми пылью остатками еды, словно там случилось нечто страшное. Говорили, будто хозяин неожиданно сообщил гостям, что его жена сбежала с лучшим другом, попросил всех разойтись и на следующий день уехал за границу. Однако дядя Пери говорил, что, вероятнее всего, причиной их бегства было некое ужасное событие. И это скорее всего так, ведь ни о жене, ни о ее любовнике никто больше ничего не слышал.

Моя сестра основала школу, а я, едва закончив обучение, должна была взять на себя руководство, и потому, оставив все дела, присоединилась к семье в Линкольне.

Пока мы жили там, две наши пансионерки, милые девочки, дочери фермера-джентльмена, жившие в Хармстоне, как-то в один из выходных пригласили нас с М. на чай. После длительной прогулки мы обнаружили, что живут они в Хармстон-Холле, так как фермер взял там в аренду землю. Мать девочек рассказала нам, что в доме обитают привидения, о чем она не имела ни малейшего понятия до того, как семья туда переехала. В первую же ночь, как только пробило одиннадцать, она услышала громкий крик ужаса, и кто-то бросился вниз по лестнице и упал у двери. Она решила, что кому-то из детей приснился страшный сон в незнакомом месте, и побежала открыть дверь, но там никого не было. Это повторялось каждую ночь, ровно в одиннадцать, и она уже начала привыкать. Я, вспомнив старинные истории, спросила: «Почему же никто не разобрал камин?». Казалось, никому даже в голову такое не приходило, к тому же все произошло очень давно. Возможно, жена и друг бывшего хозяина были убиты и похоронены под камином в той самой запертой комнате. Сын прежнего хозяина вернулся, он жил и умер в Уаддингтоне, и местные жители, как я полагаю, опасались его. Несколько человек пытались поселиться в Хармстон-Холле, но никто из них не задерживался там надолго. Один промышленник довольно основательно его перестроил, но его жена повредилась рассудком, и они уехали оттуда. Наконец старый хозяин умер, и имение продали владельцу чугунолитейного завода в Линкольне. Не знаю, как ему там живется, и случались ли там еще какие-нибудь необычайные происшествия.

Моей сестре рассказывали, что в доме, в котором мы жили в Линкольне, обитали привидения, но ни мы, ни наши слуги так ничего и не знали до самого отъезда. Здание было построено в 1107 году еще на римской кирпичной кладке и имело L-образную форму. Это было очень славное место. Моя мать превратила комнатушку внизу в ванную. В обшитую панелями гостиную вел длинный коридор. В западном крыле размещались спальня с ванной напротив и в конце еще одна большая спальня с туалетной комнатой. За ней находилась комната, где я спала, и оттуда лестничный пролет вел в людскую, а внизу, в самой старой части дома, спала моя старшая сестра М. Вскоре после того, как мы переехали, самая младшая из наших сестер попросила меня: «Элис, посиди, пожалуйста, около ванной, пока я буду там». (Она и я принимали ванну вечером.) Мы посмеялись, но я выполнила ее просьбу. Однажды ночью, во время каникул, я принимала ванну, когда остальные уже легли спать, и услышала, как кто-то прошел, шурша юбками, мимо ванной в направлении спальни. Выйдя из ванной, я сразу же заглянула в спальню и дальнюю комнату, но там никого не было. Кто-то из нас всегда оставался с матерью, которой уже было за семьдесят, и однажды, когда мы с ней были дома одни, она попросила меня закрыть окна, потому что начинал накрапывать дождь. Моя комната находилась в самом дальнем конце, и, когда я вошла туда, позади меня ясно послышался вздох. И это был не единственный случай, когда я слышала странные звуки. После того как мы переехали из этого дома, Н. призналась, что попросила меня посидеть у ванной и поболтать с ней из-за шуршащей леди, которая часто проходила мимо. Она видела ее три раза: дважды по пути в спальню и один раз в туалетной комнате. Однажды сестра пошла за ней в спальню, приняв ее за заблудившуюся в новом доме уборщицу, но, едва дойдя до другой двери, леди исчезла. Ни моя мама, ни старшая сестра ничего не слышали и не видели, хотя сестра жила в комнате, где леди появлялась чаще всего.

Вероятно, это был призрак леди Дилорэйн, из рода Скроупов (Беркли и Скроуп собственноручно обшили гостиную панелями); говорят, она очень любила этот старый дом. Это была решительная и сильная женщина; если верить рассказам, она швыряла из окна камни на солдат Кромвеля, когда те пришли, чтобы разрушить Линкольнский собор.

Некоторые любопытные истории.

Кровавая рука.

В одной деревне на южном побережье, в уединенно стоящем доме жила вдова с двумя дочерьми. Дом стоял на лесистом утесе, и приблизительно в четверти мили от сада находился довольно высокий водопад. Сестры были очень привязаны друг к другу. Одна из них, которую звали Мэри, отличалась редкой красотой. Среди ее воздыхателей двое особенно упорно добивались руки девушки, и один, по имени Джон Боднейз, был уже совсем близок к исполнению мечты своей жизни, когда откуда ни возьмись появился новый соперник и быстро завоевал сердце красавицы.

Был назначен день свадьбы, и хотя Мэри написала Боднейзу о своей помолвке и пригласила Джона на свадьбу, никакого ответа не последовало. Как-то вечером, как раз перед днем свадьбы, Эллен, вторая сестра, собирая в лесу хворост, услышала шорох и, обернувшись, мельком увидела силуэт Джона Боднейза, который мгновенно растворился в сумерках. Вернувшись домой, она рассказала сестре о том, что видела. Но ни та, ни другая не придали этому значения.

На следующий день состоялось бракосочетание. Перед тем как уехать с мужем, Мэри поднялась с сестрой в комнату с балконом, откуда вела лестница в неогороженный сад. Немного поговорив с сестрой, Мэри сказала:

– Мне бы хотелось несколько минут побыть одной. Вскоре я к вам присоединюсь.

Эллен оставила ее и спустилась вниз, где ждали остальные. Прошло полчаса, а сестра все не приходила, так что Эллен пошла посмотреть, не случилось ли чего. Дверь в спальню была заперта. Эллен окликнула сестру, но ответа не услышала. Встревожившись, она сбежала вниз и рассказала обо всем матери. В конце концов дверь взломали, но в комнате Мэри не было. Они спустились в сад, но, кроме белой розы на дорожке, никаких следов не нашли. Остаток дня и последующие дни они прочесывали окрестности. Позвали полицию, подняли на ноги всю округу, но безрезультатно. Мэри бесследно исчезла.

Прошли годы. Мать и муж Мэри умерли, и из тех, кто присутствовал на свадебной церемонии, остались в живых только Эллен да старый слуга. Одной зимней ночью поднялся сильный ветер, поломавший множество деревьев у водопада. Когда утром пришли рабочие, чтобы убрать поваленные стволы и камни, они наткнулись на руку скелета с обручальным кольцом на среднем пальце, поверх которого было надето другое кольцо с красным камнем. Продолжив поиски, они нашли и весь скелет, на высохших костях которого еще сохранились лохмотья. Эллен узнала кольцо, которое Мэри надела в день своей свадьбы. Останки похоронили на кладбище. Но находка вызвала такое потрясение, что через несколько дней преставилась и сама Эллен. Перед похоронами Мэри Эллен настояла, чтобы руку с двумя кольцами оставили и положили в стеклянный ларец во избежание всяких случайностей. Умирая, она завещала реликвию своему старому слуге.

Вскоре после этого слуга открыл гостиницу, где, как легко себе представить, история про руку скелета стала непременной темой разговоров среди завсегдатаев бара. Как-то поздно вечером в гостиницу зашел посетитель в плаще и низко надвинутой на глаза шляпе и попросил чего-нибудь выпить.

– Та ночь, когда повалило старый дуб, была точь-в-точь как эта, – обратился хозяин к одному из своих знакомых.

– Да, – ответил тот. – Должно быть, среди обломков скелет выглядел особенно жутко.

– Какой скелет? – неожиданно из своего угла подал голос незнакомец.

– О, это длинная история, – ответил хозяин. – Видите руку в стеклянном ларце? Если хотите, я расскажу, как она там оказалась.

Хозяин ждал ответа, но незнакомец молчал. Он прислонился к стене и застыл, словно его хватил столбняк. Он не сводил глаз с руки, то и дело повторяя: «Кровь, кровь». Тут и в самом деле кровь стала медленно капать с его пальцев. Через несколько минут он будто бы очнулся, сообщил, что он Джон Боднейз, и попросил, чтобы его отвели в магистрат. Там он признался, что в приступе ревности забрался в сад дома Мэри в день свадьбы. Увидев ее одну в комнате, он вошел, схватил ее и, зажав рот, чтобы не было слышно криков, утащил к водопаду. Она сопротивлялась так отчаянно, что он ненамеренно толкнул девушку в расщелину, где ее совсем не было видно. Опасаясь, что его обнаружат, он скрылся, даже не удостоверившись, мертва она или нет. Он бежал и все это время жил за границей, пока неодолимая сила не привела его сюда, на место преступления.

После этого признания Боднейза отправили в тюрьму графства, где он и скончался, не дожив до суда.

Предостережение подводной лодке.

Фрэнсис Кэдоган писал лорду Галифаксу, что «эта история хорошо известна среди старших офицеров, командовавших Средиземноморской флотилией в 1919 году».

Среди командиров подлодок, действовавших во время войны у юго-восточного побережья Англии, был один офицер, которого мы будем называть Райн, человек замечательной внешности и огромного обаяния, любимец на корабле. Он был из того сорта людей, в чьем присутствии все приободряются.

Эти лодки обычно уходили на две-три недели патрулировать воды от Голландских отмелей до входа в залив Джэйд-Бэй. Ночью они шли по поверхности, а днем, опасаясь бесчисленных германских самолетов, уходили на глубину, всплывая через определенные интервалы, чтобы поднять перископ. Лодка Райна ушла в одно из таких плаваний, и, так как она не вернулась, все были убеждены, что лодка затонула, либо потопленная немцами, либо по какой-то иной причине.

Через семь или восемь недель после этого другая субмарина патрулировала воды фактически в том же квадрате, что и лодка Райна. Она шла на малой скорости, едва подняв над поверхностью перископ, у которого в тот раз дежурил помощник командира. Необходимо было соблюдать осторожность, поскольку опыт подсказывал, что поднимать перископ даже на такую высоту было делом очень рискованным. День выдался тихий и солнечный, вдруг офицер, осматривавший морские просторы, закричал: «Боже милостивый, это же старина Райн машет нам как сумасшедший!».

Они тут же продули балласт, чтобы всплыть на поверхность, командир и весь экипаж ни секунды не сомневались, стоит ли идти на такой риск. Несколько моряков забрались в боевую рубку, а оттуда на палубу со спасательными концами в руках, пока другие готовились оказать помощь товарищу. Но когда лодка поднялась на поверхность, Райна так и не увидели, хотя день стоял ясный и были предприняты дальнейшие поиски. Однако офицер был уверен, что видел именно Райна, и никто не усомнился в его словах. Райн был человеком такой запоминающейся внешности, что не узнать его было невозможно; к тому же в последнее время о нем не говорилось ничего такого, что могло бы возбудить воображение.

Вскоре в воде заметили объект, дрейфовавший как раз по курсу, которым шла лодка. Когда судно поравнялось с ним, оказалось, что это были две мины, на которых субмарина непременно подорвалась бы, если бы Райн не помахал, чтобы предупредить экипаж.

Мертвец, не обретший покоя.

Эта история была опубликована в «Блэквудз мэгэзин» за декабрь 1892 года.

За пять лет до событий, описанных в этой истории, Джордж Вудфолл, богатый и уважаемый житель Сиднея, любимый представителями всех сословий за справедливость и добросердечие, внезапно исчез, не оставив ни малейшего следа. Его исчезновение стало настоящей сенсацией, и, поскольку его дела оказались в абсолютном порядке, версия о самоубийстве отпала, и возникли подозрения, что Джордж Вудфолл убит. Разгадка так и не нашлась, и через два года после исчезновения человеку, который заслужил право называться общественным благотворителем, был поставлен памятник.

Меня зовут Пауэр, преподобный Чарльз Пауэр. Я священник приходской церкви Св. Хризостома, в Редферне, в Сиднее; и несмотря на духовное звание, я не могу назвать себя человеком слабым или предающимся тщетным мечтаниям. Мне сорок лет, и я не женат. Моя жизнь протекала обыденно и ровно, не помню, чтобы я становился жертвой расстройства чувств. До сих пор я не верил в потусторонние явления, считая их иллюзиями, плодом умопомешательства, пусть временного и легкого. И должен признаться, что если бы я один был свидетелем описанных ниже событий, то не счел бы возможным доверять своим впечатлениям по причинам, которые изложил выше, и не стал бы предпринимать дальнейших разысканий; а значит, то, что известно нам теперь, могло бы никогда не выйти на свет и мятущаяся душа так и не обрела бы мира и покоя. Но достаточно обо мне.

О моем друге Уильяме Роули я могу сказать, что он человек сходного со мной образа мыслей. Занятия наукой – всемирную известность ему принесла разработанная им система каналов Нового Южного Уэльса – не способствовали бы развитию его фантазий, даже если бы он имел к этому природную склонность, которой на самом деле у него не было. Другими словами, его можно назвать трезвомыслящим, практичным и начисто лишенным воображения человеком.

Есть лишь одна вещь, которая должна остаться за рамками этого повествования: точное место, где происходили описанные ниже события, дабы кто-нибудь чересчур любопытный не потревожил одинокую могилу в горах, где покоятся останки человека, если и согрешившего, то уже понесшего свое наказание.

Нетрудно представить, с каким удивлением и ужасом узнали жители Сиднея о судьбе Джорджа Вудфолла. Когда уважаемый и всеми любимый человек, проживший среди нас двадцать лет, внезапно исчезает, все общество оплакивает его, словно родного отца. И теперь, когда покров спал, и тот, кого мы почитали почти святым, предстал перед нами совсем в ином свете, наше удивление совершенно понятно. И хотя это чувство может перерасти в умах некоторых в презрение, я скажу: не судите его, потому что вы не знаете, какие мучения он претерпел. Не судите, пока сами не претерпите того же, и даже тогда не судите его, ибо вы не знаете ужасной судьбы этого человека. Рассказ же поведет Уильям Роули, чье захватывающее повествование намного превосходит мои убогие попытки отдать должное несчастному.

В прошлом году в сентябре месяце мой друг Пауэр и я решили немного проветриться и устроить себе короткие каникулы в горах Большого Водораздельного Хребта. Как уже сказал Пауэр, я не стану называть более точного места никому из тех, кто не имеет личного или же общественного права на такие сведения. Мы провели там уже около двух недель, и Пауэр, страстный ботаник, успел сделать несколько открытий касательно австралийской флоры, в то время как я с ружьем в руке бродил, разыскивая преимущественно тех представителей фауны, которые имели самое прямое отношение к нашему завтраку или обеду. В один из вечеров – двадцатого числа, эта дата четко врезалась в мою память, – находясь в самом сердце высоких гор, мы искали место для лагеря. Где-то невдалеке шумел водопад, и, решив, что найдем подходящее место где-нибудь поблизости от него, мы двинулись дальше, все больше и больше углубляясь в длинную лощину, густо заросшую по краям деревьями и труднопроходимым подлеском. Добравшись до дна лощины, мы пошли вперед, пока не оказались на живописной прогалине с глубоким озерцом, окаймленным зарослями древовидного папоротника; озерцо это, во всяком случае, частично, питала вода, срывавшаяся с высоты, а из него вытекала речушка, скоро терявшаяся из виду в зарослях, сквозь которые она прокладывала себе путь.

Это место словно было специально создано для нас, мы ужинали, любуясь водопадом, расположившись прямо напротив. Зрелище было примечательным. Вода, выталкиваемая некой силой с вершины скалы, срывалась с края пропасти, образуя сплошную дугу, и с несмолкающим грохотом падала на громадный каменный выступ в сорока футах внизу. Здесь, постоянно переполняя каменный резервуар, она текла по черной поверхности скалы, вскипая серебристой пеной.

Едва мы успели закончить ужин, подбросить в костер пару поленьев и закурить перед сном трубки, как вдруг ясное звездное небо затянули тучи. По лощине прокатился сильнейший порыв ветра, разметавший во все стороны наш костер, и через несколько мгновений стих. Затем – кап, кап – с неба упали первые капли дождя, и не успели мы укрыться под деревьями, как разразилась гроза такой силы, какой я не припомню, несмотря на то, что повидал не один тропический шторм. Ветер стих, но гром оглушительно грохотал, и его раскаты отдавались многократным эхом. То и дело метались и извивались в ночном небе молнии, ударяя своими раздвоенными языками в самые высокие горные вершины, словно по небу расползлись бесчисленные светящиеся змеи.

Скорчившись под каким-никаким навесом, мы с Пауэром наблюдали за грозой. Тьма сгустилась настолько, что мы не видели друг друга, хотя сидели плечом к плечу. И несмотря на непрекращающийся гул, пенящаяся белая масса воды прямо напротив нас сделалась невидимой.

Внезапно удар молнии прорезал ночь, выхватив из тьмы широкую полосу скалы, затем вспышка погасла, и все вновь погрузилось во мрак. Нет, не все, потому что в этой черноте, как раз на том месте, где падала стеной вода, образовалась светящаяся дымка. Едва различимая вначале, она быстро сгущалась, становясь все заметнее, пока не превратилась в плотную белую завесу, парившую между землей и небом. Раздался еще один сотрясший воздух раскат, раздвоенная молния на мгновение осветила скалу. И вновь тьма уступила место мерцающей дымке, на этот раз не белой, а розоватой, словно окрашенной первыми лучами зари. Оттенок становился все насыщеннее, в то время как розовые капли разлетались в разные стороны, словно кто-то разбрызгивал пену водопада.

Как ни красиво было это зрелище, долго любоваться им нам не довелось. Снова вспышка, удар, грохот, словно под нами сотрясалась земля, и картина вновь изменилась. На короткое мгновение воцарилась тишина, затем розовая дымка исчезла. Все снова погрузилось во тьму, но не успели мы перевести дух, как вспыхнуло красное сияние, такого яркого огненного цвета, что не требовалось богатой фантазии, чтобы вообразить кровавый поток, извергающийся прямо на нас. Над водопадом повисла алая дымка, окрасив стекавшие по поверхности черного камня струи, принимавшие самые причудливые очертания, кроваво-красным. Но теперь свечение исходило не только от воды, казалось, сияет вся скала, и гигантские деревья раскачивались в отчаянной борьбе.

Мы наблюдали за всем этим молча, слишком поглощенные великолепием зрелища, чтобы говорить. И все же через какое-то время я обратился к Пауэру со словами, что нам очень повезло стать свидетелями такого феномена. И пока я говорил, он судорожно сжал мою руку.

– Боже! Что это было? – воскликнул он.

– О чем ты? – спросил я, весьма встревоженный его интонацией.

Он не ответил и только сильнее сжал мою руку. Я посмотрел в направлении водопада. Святые небеса! Что это было? Прямо из дымки наверху водопада появилась человеческая рука. Это была рука мертвеца, иссохшая, с синей, разлагающейся плотью, сморщенной на пальцах. И пока она махала и манила, другая рука, такая же сморщенная и страшная, возникла прямо перед нами, и истонченные пальцы сложились, словно в мольбе. Следом за руками стали постепенно прорисовываться про прочие очертания, и тогда мой рот открылся от изумления, и каждый нерв натянулся как струна: там, в призрачной дымке, стоял человек. Но что за человек! Он был мертв уже многие годы; плоть на его костях сморщилась и высохла и кое-где сгнила; это был человек, вернее, не человек, а скелет, даже не скелет, а ужасный труп, возвращенный к жизни или к видимости жизни. Вновь вспыхнуло алое сияние, и теперь казалось, что фигура стоит в потоках крови. Силуэт, корчившийся и извивавшийся, словно терпя смертные муки, теперь стоял прямо, с призрачными руками над головой, так, словно изрыгал проклятия, а потом, как в агонии, рухнул на истлевшие колени. Я больше не мог этого выносить и спрятал лицо в ладонях. Когда я вновь поднял глаза, видение исчезло.

– Пауэр, – позвал я слабым голосом. Но ответа не последовало, мой друг был в обмороке.

Когда он пришел в себя, луна снова ярко светила высоко в небе, словно и не было никакой грозы, водопад сверкал широкой серебряной полосой, будто ничего не произошло. Пауэр потянулся, протер глаза и удивленно осмотрелся вокруг. Наконец он заговорил.

– Роули, – начал он нерешительно. – Мне приснился очень любопытный сон. Я…

Я счел за лучшее прервать его.

– Это был не сон, Пауэр, потому что я тоже его видел, – сказал я.

Несколько мгновений он недоверчиво смотрел на меня и потом закрыл руками лицо.

– Ты тоже это видел! – выдохнул он. – Тогда, бог мой, что это может означать?

Пауэр – уравновешенный и прекрасно умеющий собой владеть человек, но ему потребовалось немало времени, прежде чем его нервы успокоились и он смог взять себя в руки.

– В одном я абсолютно убежден, – сказал он. – Это жуткое представление было показано нам с какой-то целью. Как ты думаешь, что это может быть?

– Честно говоря, у меня нет никаких соображений, – ответил я. – И я бы предпочел не гадать. Мы должны пойти туда и все выяснить.

– Именно так я и подумал, – сказал он, поднимаясь на ноги. – Идем.

– Как, прямо сейчас? – удивленно воскликнул я. – Нужно дождаться утра! Спешка здесь ничего не даст, а небольшая задержка ничего не решит.

– Может, да, а может, и нет, – твердо ответил он. – Я пойду посмотреть, что скрывается за водопадом, и сделаю это прямо сейчас. Ты сможешь уснуть, пока есть вероятность, что этот призрак явится нам снова? – добавил он со слабой улыбкой, – Я нет.

– Вероятность невелика, – признался я. – Хотя, честно говоря, легче пережить это еще раз, чем пытаться найти научное объяснение тому, что мы видели. Я испытал такое потрясение, когда этот человек явился нам в первый раз, что…

– Роули, – перебил он меня. – Не шути так. Мы, конечно, сходимся не во всем, и твоя вера в незримое слабее, чем должна была бы быть моя. Но десь мы оба получили самое пугающее и уди-вительное свидетельство. Поверь, в этом есть некий смысл, и наш прямой долг отыскать его, если мы можем. Идем, пока светит луна.

– Хорошо, – сказал я. – Тогда иди вперед.

Итак, мы начали восхождение вдвоем.

Нет необходимости описывать этот утомительный подъем во всех подробностях. Мы отправились в путь в половине десятого и к одиннадцати добрались до выступа, куда низвергался поток. Между нами и этим уступом пролегала глубокая расселина, мы могли видеть сухую поверхность скалы, отстоящей от воды, образуя широкий проход так, что все просматривалось насквозь.

– Похоже на пещеру, – сказал Пауэр. – Мы можем туда добраться?

– Только если перепрыгнем через расселину, – ответил я. – Но я бы не стал рисковать. Давай посмотрим, нельзя ли спуститься сверху.

Подъем наверх занял у нас еще час, но и там положение было не лучше. Бурный поток с бешеной скоростью низвергался с края утеса, и отвесные обрывы с обеих сторон делали немыслимыми любые попытки спуститься этим путем.

– И все же где-то должен быть вход, – сказал я. – Давай попробуем его найти.

Затем я срезал молодое деревце и принялся обшаривать кустарник вокруг.

– Что ты делаешь? – закричал Пауэр.

– Обшариваю заросли в поисках входа в пещеру, если он, конечно, существует.

– Чепуха! Если бы здесь была дыра, ты бы уже давно в нее провалился. Даже если такой вход существует, так он должен находиться гораздо дальше.

С этими словами Пауэр повернулся ко мне спиной и исчез среди камней, покрывавших вершину. Вскоре я услышал его призыв. Я двинулся на голос и прошел не больше ста ярдов почти по прямой.

– Ну что? – спросил я. – Нашел?

– Да, вот только не знаю, значит ли это что-нибудь, – ответил он, указывая на метку, оставленную на стволе поваленного дерева, у которого он стоял: стрелка, указывавшая вниз.

– Возможно, метка землемера, – предположил я. – Но все же проверим.

Я взял свою палку и вновь принялся за дело. Потребовалось некоторое время, чтобы очистить пространство вокруг ствола от кустов и травы, но в конце концов это было сделано, и я принялся обследовать место. Начав с одного конца, я двигался к другому, тщательно обшаривая все направления. Преодолев около двух третей расстояния, я издал резкий возглас.

– Дай мне фонарь! – крикнул я.

– Что там? – спросил Пауэр дрожавшим от волнения голосом, торопливо доставая маленький сигнальный фонарь, в котором у нас до сих пор не возникало необходимости, поскольку все было залито лунным сиянием.

– Скажу, когда сам узнаю, – ответил я и, взяв фонарь, осветил вход в большую нору, которая стала видна после моей битвы с подлеском. Пауэр перегнулся через меня, пытаясь заглянуть внутрь.

– Это путь вниз, – сказал он.

– Без сомнения, – откликнулся я. – Идем.

Он отпрянул.

– Ты же не собираешься туда спускаться! – воскликнул он.

– Как раз собираюсь, – ответил я. – Теперь, когда мы уже потратили столько усилий, я хочу на это посмотреть. Идем, ты же не хочешь оставить меня здесь одного?

– Конечно, нет, – ответил Пауэр, собираясь с духом, – но как ты будешь спускаться? Ты ведь даже не знаешь глубины этой дыры.

– Нет, но скоро я это выясню. Посмотри сюда.

Все время, пока мы разговаривали, я продолжал очищать вход и пытался с помощью палки выяснить, насколько она глубока. Этого я сделать не смог, но зато понял, что с одной стороны норы моя палка через равные промежутки натыкается на что-то твердое.

Я заключил, что, вероятно, спуск сделан из каких-то бревен. Чтобы проверить свою догадку, я сунул туда руку, и костяшки пальцев вскоре ударились о первую ступень лестницы, если это, конечно, можно так назвать. Я сообщил об этом Пауэру.

– И что ты теперь собираешься делать? – спросил он.

Вместо ответа я положил палку поперек входа в нору и полез туда. Как я и предполагал, моя нога нащупала вторую ступеньку, расстояние между ними было приблизительно в половину моего роста. Затем еще одну, еще и еще… Тут моя нога уперлась в землю, это было так неожиданно, что я сел на зад, невольно вскрикнув.

– Ты цел, Уилл? – взволнованно спросил сверху Пауэр.

– Да, во всяком случае, мне так кажется. Но передай мне фонарь.

Пауэр привязал к ремню фонаря свой платок, спустил его и через несколько секунд сам присоединился ко мне.

– Что ж, теперь мы внутри, Уилл, – сказал он.

– Да, – ответил я. – На попятную мы не пойдем, а палка может нам пригодиться.

Я вновь слазил наверх, бросил вниз жердину и сам спрыгнул следом, приземлившись рядом с Пауэром. Он посветил туда-сюда фонарем, и мы увидели, что стоим в начале длинного и довольно широкого туннеля, о размерах которого мы даже не догадывались.

– Слушай! – внезапно сказал Пауэр. – Что это?

Я не считаю себя человеком нервным, но подобные неожиданные возгласы в данных обстоятельствах могли вывести из себя кого угодно, о чем я и сказал Пауэру.

– Но я и правда что-то слышал, Уилл, – произнес он извиняющимся тоном.

– Конечно, слышал, – ответил я, – но это же просто грохот водопада. – Это была правда: до нас отчетливо доносился шум воды. Я пошел с фонарем вперед, но, чувствуя, что нервы моего друга на пределе, предложил ему остаться и подождать моего возвращения. – Как ты себя чувствуешь, Чарльз? – спросил я его. – Если ты подождешь меня здесь, я схожу один.

Это предложение, наоборот, придало ему решимости.

– Нет уж, спасибо, – ответил он, – Признаюсь, не могу похвастаться, что я чувствую себя очень здорово, но оставаться здесь в одиночестве не собираюсь. В любом случае ничего страшнее того, что мы уже видели, быть не может. Идем.

Мы осторожно двинулись вперед, земляные стены сменились твердым камнем. Однако вскоре мы обнаружили, что каменная стена, которую мы считали сплошной, на самом деле является только перегородкой между туннелем, в котором находились мы, и другим туннелем или пещерой. Туда вел естественный ход, такой маленький, что человек мог протиснуться в него только на четвереньках.

Пауэр полез первым, а я, как мог, освещал ему путь фонарем. Вскоре он подал голос.

– Ты уже там? – крикнул я ему.

– Да, – ответил он. – И к тому же кое-что нашел.

– Что это? – спросил я.

– Точно не знаю. На ощупь похоже на связанные вместе палки.

Как только я залез туда вслед за Пауэром, фонарь пролил свет на загадку. Пауэр обнаружил связку факелов.

– Это кое-что проясняет! – воскликнул я, вытягивая один из факелов. – Мы не первые, кто оказался в этом таинственном месте. Давай зажжем факел и наконец-то получше осмотримся.

Первые несколько факелов, отсыревшие и покрывшиеся от времени плесенью, никак не хотели гореть. Но наконец-то мне удалось зажечь два из середины связки. Мы взяли по одному и подняли высоко над головами. На мгновение яркий свет ослепил глаза, но потом нам открылась великолепная картина. Мы находились в просторной пещере. Впереди рос целый лес сталактитов и сталагмитов, образовывавших множество рядов и галерей, уходящих во всех направлениях. На потолке между гигантскими колоннами сверкали кристаллы кварца. То тут, то там цветными бликами отражался свет факелов.

Некоторое время мы стояли молча. Наконец Пауэр произнес:

– Мы никогда не увидим ничего более прекрасного. – В его голосе звучало благоговение.

– Надо идти дальше, – ответил я.

Мы прошли еще около двухсот футов, грохот водопада становился громче с каждым шагом. Мы неожиданно оказались в самом конце прохода, который можно было бы сравнить с нефом собора, и впереди нас под прямым углом выстроился еще один ряд колонн, напоминая искусно украшенные хоры.

– Чудеса никогда не закончатся, – заметил Пауэр. – Я уже не удивлюсь, если обнаружу здесь алтарь. Правда, красиво?

– Очень, – ответил я. – Но и довольно досадно, эти колонны преградили нам дальнейший путь.

– Может быть, где-то там есть проход, – предположил он и двинулся влево.

Я пошел в другую сторону и вскоре крикнул:

– Ты прав. Здесь есть проход, причем рукотворный. – Я указал на большую дыру в ряде сталактитов. – Посмотри на это. Его пробили с помощью молотка или чего-то подобного.

– Это точно, – согласился Пауэр. – Но он был сделан очень давно, здесь уже наросли новые кристаллы. А что там дальше?

– Другая пещера, не такая большая, – ответил я, пролезая в дыру. – А за ней, футах в шестидесяти, водопад. Тут нет ничего особенного. Давай… о боже!

Мое восклицание было вызвано приступом ужаса, от которого я весь задрожал. Я ринулся обратно, да с такой силой, что чуть не сбил Пауэра с ног, а затем вцепился в него, трясясь всем телом.

– Скорее! Идем назад. Не смотри. Там нам не место. Смертный человек не в силах такого выдержать, – выпалил я.

– Ради всего святого, что случилось, старина? – кричал Пауэр. – Вот, выпей. – Он протянул мне фляжку.

Спиртное помогло, и невероятным усилием я постарался вновь собраться с духом.

– Сделай и ты глоток, Чарльз, – настаивал я. – Тебе это понадобится.

Он послушался.

– Скажи мне, что там.

Держа факел в левой руке, правой я показал прямо перед собой. Взгляд Пауэра следовал за моим пальцем. Факел выпал из его руки, и я едва успел подхватить друга, чтобы он не рухнул на землю.

– Боже мой, – воскликнул он. – Какой ужас! Прямо перед нами зияла открытая могила. Выкопанная когда-то земля по обеим сторонам от нее затвердела, и от времени почти уже превратилась в камень. С одной стороны валялись небрежно отброшенные кирка и лопата. С другой сидели два лишенных плоти ухмыляющихся скелета, они сидели в таком положении, что казалось, не сводят взгляда с могилы. В неверном свете факелов они походили на пару смеющихся демонов у врат преисподней.

– Идем отсюда, – сказал Пауэр.

– Нет, нет, – ответил я нетвердым голосом. – Они не причинят нам вреда. Они уже совсем мертвые. Давай осмотрим могилу.

– Ни за что, пока эти двое ее охраняют, – запротестовал Пауэр.

Я метнул свою палку в мертвых стражей, и скелеты рассыпались в прах. Мы пролезли в дыру, держа перед собой факелы, освещавшие нам путь. В открытой могиле лежали останки двух тел. Наверху был такой же рассыпающийся скелет, что и два предыдущих, а внизу, хотя и на последней стадии распада, виднелось тело, еще сохранявшее сходство с человеком. Сделав над собой усилие, я дотронулся палкой до верхнего скелета, и он рассыпался, как и те.

Нагнувшись вперед, мы опустили факелы в могилу. С первого взгляда мы узнали лицо человека, явившегося нам у водопада сегодня ночью. Я не думаю, что это нас удивило, и, когда чувство ужаса отступило, нас одновременно озарила одна и та же мысль: «Сумеем ли мы найти ключ к разгадке этой тайны?».

– Мы можем попытаться, – сказал Пауэр. – Смотри, рядом с киркой и лопатой валяется старое пальто. Давай начнем с него.

Пальто буквально распадалось под руками, но некогда оно было сшито из хорошей материи и предназначалось не для походных условий. С изнанки воротника можно было прочесть имя портного, бывшего одним из самых известных в Сиднее. Мы переглянулись.

– Шуйлен приехал из Лондона и открыл свой магазин около семи лет назад. Так что пальто, должно быть, пролежало здесь все это время.

– Наверняка, – ответил я, проверяя карманы, – Здесь есть еще кое-что. – Я достал небольшую жестяную коробочку и передал ее Пауэру.

– На ней какая-то надпись, – сказал он. – Но факелы мерцают, и я не могу ее разобрать, давай зажжем фонарь.

Я поднес фонарь к коробочке, и Пауэр прочел надпись:

Джордж Вудфолл.

Поттс-Пойнт, Сидней.

– Джордж Вудфолл! – воскликнул Пауэр, – Значит, его все-таки убили.

С большим трудом я открыл крышку и достал из коробочки небольшой лист бумаги, сложенный в четыре раза.

– Прочтем сейчас? – спросил я. – Или когда выберемся отсюда?

– Сейчас, – с нетерпением ответил Пауэр. Ом уже начал разворачивать бумагу и, едва взглянув на нее, издал удивленный возглас. Да это же исповедь, – сказал он и стал читать дальше, – Да, – вскоре повторил он. – Это исповедь Джорджа Вудфолла, который так долго жил среди нас, окруженный любовью и уважением. Здесь он сам пишет о своих грехах и страданиях.

Мы стали читать вместе в неровном свете факелов.

Письмо не было длинным и особенно подробным, но, тем не менее, в нем говорилось о преступлении и долгих мучительных размышлениях, мучивших несчастного преступника. Вот оно:

«Вот моя запоздалая исповедь. Я должен написать о своем преступлении, чтобы не сойти с ума. Я совершил его двадцать лет назад, двадцатого сентября, которое уже близко. Их было трое, и я убил всех троих. Из-за золота. Мы познакомились на приисках и шли в Сидней с золотым песком и самородками. Мы заработали немало, достаточно, чтобы каждому из нас встать на ноги, а для одного целое состояние. Это-то и стало для меня искушением. Я даже не знал их имен, поскольку у каждого из них была кличка. Все они были негодяями и низкими людьми, тогда как меня они звали джентльменом! Это золото было для меня возможностью восстановить свое положение, и я его забрал. Я убил их всех в пещере, которую мы случайно обнаружили днем ранее. Это было ужасное дело и страшное предательство. Какими бы ни были их преступления, ко мне они всегда относились довольно хорошо, позволили присоединиться к их компании, когда я впервые приехал на прииски, и во всем поступали со мной по справедливости. Они спали, когда я забрал их золото, а заодно и жизни. По крайней мере, двое из них; третий проснулся, когда я уже занес над ним нож. Он молча бросился на меня. Я схватил его за горло и начал душить. Я был уверен, что с ним все кончено, прежде чем разжал руки, чтобы подобрать нож, который выронил во время борьбы. Затем я нагнулся над ним, чтобы еще раз убедиться, что он мертв, но он пришел в себя и даже сумел сесть. Его лицо посинело, глаза вылезли из глазниц, язык вывалился наружу. Он не мог говорить и лишь сложил руки, умоляя о пощаде. Я кинулся к нему и вонзил в сердце нож. С последним дыханием из его груди вырвался крик, прокатившийся под сводами пещеры многократным эхом. Он до сих пор звенит у меня в ушах и не смолкнет до моего смертного часа.

Я начал рыть могилу, но это оказалось трудным делом, и в конце концов я бросил это занятие, решив, что вряд ли кто-нибудь обнаружит эту пещеру в таком уединенном и труднодоступном месте. А если и обнаружит, то уж никак не заподозрит в этом преступлении меня. Я положил тела в неглубокую яму и бросил сверху несколько камней. Так я оставил их и пришел в Сидней со своим кровавым золотом. Там меня никто не знал, и первое время я держался в тени, говоря, что недавно приехал из Англии, а сам искал подходящую возможность вложить свой небольшой капитал. Наконец такая возможность представилась. И я вложил все деньги в бенамберрский рудник. Вскоре я уже купался в богатстве и сделался известным человеком в городе. С того дня все, к чему бы я ни прикасался, превращалось в золото. Казалось, я никогда не ошибаюсь. Эта первая волна успеха так вскружила мне голову, что я почти не вспоминал о совершенном преступлении. К концу года меня затянул круговорот дел, и я почти убедил себя, что действительно забыл. И тут произошло нечто такое, отчего я понял: мне никогда не удастся забыть.

Было далеко за полночь, я сидел один в курительной своего дома на Поттс-Пойнт. Дом был полон шумных, веселых гостей, но все они один за другим отправились спать, и я сидел один у открытого окна, глядя на спокойный залив и особенно ни о чем не думая. Внезапно на меня накатила волна горького раскаяния, и я почувствовал, что готов отдать все свое богатство и далее жизнь, чтобы только смыть со своих рук кровь. Если бы тогда я поддался этому порыву, пошел бы в ближайший магистрат, признался в своем преступлении и понес наказание, я бы уберег себя от вечных мук. Но я противился, и порыв прошел. Это чувство, хотя и мимолетное, было очень глубоким, и я трясущимися руками налил себе бренди и, смешав с водой, выпил стакан залпом. Вскоре все мои сомнения улетучились, и я повернулся, чтобы закрыть окно. «Мертвые не говорят», – пробормотал я, закрывая щеколду. Но тут до меня снизу, с веранды, донеслись слова, сказанные очень тихо: «Время пришло, давайте начнем». Первая моя мысль была, что это грабители, я отскочил от окна и потянулся за револьвером. Наконец я подкрался к окну и выглянул наружу, мой палец был на курке, а нервы натянуты, словно струны. Яркий лунный свет заливал веранду и газон вплоть до гальки у края воды. Но нигде ничего не было видно, не было слышно даже шороха. «Они услышали меня и скрылись», – сказал я себе. С револьвером в руке я обошел сад и флигели, но, к своему огорчению, так никого и не обнаружил. Вернувшись в дом, я закрыл окно и погасил свет. Я потянулся, чтобы взять свечу, но тут же с криком отпрянул, потому что чье-то тяжелое тело со стуком упало у моих ног. Затем, прежде чем я успел опомниться или понять, что все это значит, вокруг поднялся жуткий крик. Пятясь, я опустился на стул и закрыл руками лицо. Но я никак не мог заглушить эти звуки, эхом отдававшиеся в моей голове, как в пещере в ту роковую ночь. Я знал, что вскоре должны проснуться мои домашние, и тогда я вынужден буду все объяснить. Итак, я сидел и ждал сам не знаю сколько, пока наконец не осознал, что только один мог слышать этот адский концерт. Стоило этой мысли прийти мне в голову, как звуки стихли, и вновь наступила тишина. Тогда, хотя я по-прежнему ничего не видел, до меня донесся голос того парня, с которым я так отчаянно боролся. «Джордж, ты становишься забывчивым, – произнес голос. – Мы здесь, чтобы напомнить тебе, что через неделю наступит двадцатое сентября». Эти слова были сказаны тихим ровным голосом. Я ничего не мог вымолвить в ответ, хотя и пытался. Тут голос продолжил: «Твое время еще не пришло, Джордж. Но прежде мы научим тебя помнить. В среду будет двадцатое число, мы ждем тебя в пещере. Ты же придешь, не правда ли?» – «Да, я приду», – прошептал я и погрузился в беспамятство.

Продолжать дальше нет смысла. Я пришел на свидание и пережил ночь такого смертельного ужаса, что сам не знаю, как после этого смог жить да еще видеть в жизни какой-то смысл. Однако я влачил это жалкое существование еще целых двадцать лет. Я рад, что написал свое признание, ибо это дало мне силы и утешение. Может быть, если бы я написал или рассказал это раньше, я был бы избавлен от того ужаса, который не оставлял меня все эти двадцать лет и каждый год, когда наступала дата, гнал меня в это жуткое паломничество на место преступления, где я проводил ночь, полную отчаяния и кошмара, в пещере, в которой когда-то совершил свой грех.

Теперь что-то подсказывает мне, что конец мой очень близок. Я должен вновь отправиться в паломничество к месту кровавых воспоминаний, и когда я вернусь, то передам это признание кому должно. И может быть, тогда моя мятущаяся душа наконец обретет покой.

Джордж Вудфолл».

Мы похоронили их в одной могиле, Пауэр отслужил над ними панихиду. Насыпав холм из обломков кварца, мы оставили их и пошли своей дорогой.

Приписка преподобного Чарльза Пауэра.

Две мысли не дают мне покоя настолько, что я не могу удержаться, чтобы не высказать их. Во-первых, было очевидно, что Джордж Вудфолл не вернется из этого своего последнего несчастного путешествия, в которое он отправился вскоре после того, как написал признание. Почему это так? Неужели, не совершив исповеди, он должен был попасть во власть сил тьмы? И во-вторых, действительно ли мы были направлены в эту пещеру в эту самую ночь, чтобы душа, претерпевшая столько мучений, наконец обрела покой?

Графиня Бельведерская.

История графини Бельведерской появилась в «Книге привидений» без всяких указаний, как или от кого лорд Галифакс ее услышал. В этом рассказе призраки не появляются, но тем нежнее он всегда нравился лорду Галифаксу – как за свою необычность, так и потому, что касался истории семей, с которыми он был знаком. Его друг, мистер Ательстан Рилей, женился на дочери восьмого виконта Моулсворта, потомка отца графини Бельведерской.

Мэри Моулсворт была старшей дочерью от первого брака Ричарда, третьего виконта Моулсворта, офицера выдающейся храбрости, который был адъютантом графа Мальборо в битве при Рамили[24]. Дослужившись до звания генерал-майора, он оставил действительную службу и занимал различные важные и высокие посты в Ирландии. Много лет он командовал войсками этой страны, поселившись с семьею в Дублине.

Он как раз занимал эту должность, когда его старшая дочь Мэри привлекла внимание мистера Рошфора, джентльмена из старинного и очень знатного рода в графстве Уэстмит. Он, как говорили, был человеком многочисленных дарований и способностей, обладавшим прекрасным вкусом и манерами и в то же время высокомерным, мстительным, эгоистичным, беспринципным и ведущим распутную жизнь. На тот момент, когда он встретил мисс Моулсворт, ему исполнилось двадцать восемь, он был бездетным вдовцом, его первая жена умерла через несколько месяцев после свадьбы. Он хотел вращаться в английском высшем обществе, что, вероятно, и побудило его обратиться к лорду Моулсворту, который не только был очарован его прекрасными манерами, но и оказался вдобавок достаточно прозорливым и практичным, чтобы не отказать молодому человеку с блестящими перспективами. И действительно, в то время мистер Рошфор считался одним из самых многообещающих молодых людей; правивший тогда монарх, Георг II, так благоволил к нему, что Рошфор получил титул барона Беллфилда, а потом и виконта. Вскоре он сделался графом Бельведерским; именно этим титулом, под которым он лучше всего известен, мы и будем называть его в нашем повествовании. На единственном сохранившемся портрете граф Бельведерский изображен уже в сравнительно пожилом возрасте, когда он перестал быть улыбающимся блистательным придворным, и неумолимое время наложило свой отпечаток на его черты. Он изображен в парламентской мантии, высокий и темноволосый, суровый, хмурый, с мрачным лицом. Вероятно, его внешность изменилась с того времени, когда он ухаживал за мисс Моулсворт, и от него ожидали более любезных манер и мягкого характера. Ей в то время только исполнилось шестнадцать, она была миловидной и благовоспитанной девушкой, нежного и сосредоточенного нрава. Вероятно, она не осталась вовсе в неведении о подлинной натуре своего жениха. Она понимала, что он может блистать при дворе, но вряд ли сделает счастливыми своих домочадцев. Она видела, что в то время как к ней он был неизменно внимателен и добр, к другим он относился пренебрежительно и высокомерно; и перспектива такого замужества не доставляла ей особенной радости. Тем не менее, ей было всего шестнадцать, и она была слишком юной и кроткой, чтобы противиться всерьез, особенно учитывая давление, которое оказывали на нее со всех сторон. Терзаемая дурными предчувствиями, она все же дала наконец свое согласие, и свадьба состоялась первого августа 1736 года. Говорят, что перед церемонией, позируя для портрета, согласившись на предложение выбрать какой-нибудь затейливый костюм, она остановилась на том, что напоминал, особенно формой прически, известный портрет ее несчастной тезки, плененной королевы Марии Шотландской.

Очень скоро дурные предчувствия леди Бельведер оправдались: ее супруг был холоден и относился к ней с пренебрежением. В его окружении хватало всякого рода льстецов, у которых были свои причины возражать против этого брака, они и стали настраивать его против молодой жены. Была среди них одна женщина, сделавшаяся ее постоянным и непримиримым врагом, которую потом Мэри стала считать виновницей большинства своих несчастий. Приобретя на некоторое время довольно сильное влияние на лорда Бельведерского, эта женщина по-настоящему ревновала его к жене.

И хотя через год после свадьбы леди Бельведер не оправдала надежд мужа на появление наследника, родив дочь, через положенный срок она подарила ему мальчика, красивое и одаренное дитя, так что можно было предположить, что, по крайней мере на какое-то время, лорд Бельведер вновь вернет жене свое расположение. Рождение наследника пышно отпраздновали, ребенка назвали Георг Август в честь короля, который стал крестным отцом и до самой своей смерти, еще более двадцати лет, оставался неизменным другом лорда Бельведера.

В течение первых лет после свадьбы Бельведеры жили в Голстоне, в графстве Уэстмит, и там у них родились еще двое сыновей. Дом представлял собой большое мрачное строение времен правления Эдуарда III. Когда-то он принадлежал старшему барону Рошфору и упоминается у преподобного Свифта. С ним было связано столько тяжелых воспоминаний, что второй и последний граф Бельведер продал дом лорду Килмэйну, который построил на его месте более современное и менее устрашающее здание.

Как и можно было предположить, деревенская и семейная жизнь не привлекала лорда Бельведера. Он часто и подолгу отсутствовал, проводя основное время при английском дворе или в Дублине, который в то время, до создания Союза, имел свой парламент и был местом пребывания ирландской аристократии. К своему счастью, леди Бельведер предпочитала тихую жизнь в сельской глуши. Она была любящей и внимательной матерью, и забота о детях скрашивала длительную разлуку с мужем. Сыновья были еще совсем малышами, а дочь стала очень общительной. Будущая графиня Лэйнсборо уже в нежном возрасте обещала вырасти необычайной красавицей, веселой и привлекательной.

Время шло, визиты лорда Бельведера становились все более редкими и короткими и не доставляли особенного счастья семье. Хмурые брови и суровость обращения наполняли его жену страхом за будущее. Она была убеждена, что его старые друзья и в особенности та женщина, бывшая ее личным врагом, настраивают мужа против нее; больше ничем нельзя было объяснить его подозрительных взглядов и резкого тона.

Через восемь лет после свадьбы разразилась буря. Лорд Бельведер явился в Голстон и обвинил жену в супружеской неверности, ее любовником был назван один из его родственников. Говорят, что вначале леди Бельведер была удивлена и разгневана подобным обвинением, но впоследствии, совершенно отчаявшись, она поразила друзей, признав свою вину. Разумеется, она была совершенно чиста, но, не сумев развеять подозрения мужа, она надеялась таким образом получить основание для развода, поскольку теперь он сделался ей ненавистен. Впоследствии она всегда заявляла о своей невиновности, в чем и поклялась тридцать лет спустя на смертном одре.

Другим виновником был назван женатый человек, образцовый семьянин, любящий отец и внимательный муж. Он и его жена оба искренне сочувствовали своей молодой и одинокой соседке, чей супруг был известен своим распутством. Они жили неподалеку и часто обменивались визитами. Леди Бельведер знала, что всегда найдет радушный прием в доме своих друзей, и порой не могла удержаться от того, чтобы не пожаловаться на свою печальную участь.

Дело попало в суд. Главным свидетелем была та самая недоброжелательница леди Бельведер, и она сумела так ловко все подстроить, что графу присудили выплатить 20000 фунтов. Несчастный ответчик, неспособный достать такой суммы, вынужден был бежать за границу. За долгие годы, проведенные им на чужбине, его имение в Ирландии пришло в упадок, и единственным утешением служило ему общество преданной жены и домочадцев. Наконец он решил вернуться с ними в Ирландию, надеясь, что сердце лорда Бельведера со временем смягчилось. Но это были тщетные надежды. Он был арестован и отправлен в тюрьму, где и умер, твердя о своей невиновности.

Тем временем леди Бельведер поняла, что надежды получить развод с мужем были иллюзорны. Он почти перестал бывать в Голстоне. Дом был старым и неудобным и сам по себе, без садов, которые были очень красивы, не мог удовлетворить запросам человека столь утонченного вкуса. Поэтому он переехал в красивый новый особняк, находившийся в нескольких милях. Этот новый особняк непосредственно примыкал к поместью Рошфоров, резиденции боковой ветви его рода. Род Рошфоров, сейчас почти угасший, был когда-то известным и уважаемым в тех местах, члены этой семьи в течение многих лет представляли Уэстмит в парламенте. Между домом Рошфоров и новым особняком находились искусственные развалины аббатства; согласно преданию, это строение появилось из-за семейной вражды. И действительно, развалины были построены самим лордом Бельведером, что лишний раз указывает на его злопамятность. Поссорившись со своим младшим братом, который жил по соседству, он решил избавить себя от раздражающей необходимости видеть из окна его дом. Потому за большие деньги он возвел руины аббатства, вызвав для этой цели из Италии прославленного флорентийского архитектора.

Но, переезжая из Голстона, лорд Бельведер не собирался брать с собой жену. Она должна была остаться, а дом превратился в настоящую тюрьму, где лорд Бельведер мог держать ее под строгим надзором, и так сильно было его влияние в округе, что он не испытывал недостатка в желающих помочь ему привести в исполнение этот отвратительный план.

Леди Бельведер была фактически заточена в Голстоне, ее было запрещено навещать, а она была ограничена в передвижении. Тем не менее, вначале с ней обращались довольно сносно. В ее распоряжении было достаточно слуг и экипаж, в котором она могла кататься по окрестностям, а также любая одежда, какая только ей требовалась. Говорят, что ее любимым занятием было рисование. И для этого ей предоставлялись все возможности. Ей также позволялось писать письма, и остается загадкой, почему она не пожаловалась на подобное обращение своим друзьям или родственникам; а если она это сделала, почему они не предприняли никаких шагов, чтобы вмешаться. Возможно, лорд Бельведер предусмотрительно рассказал тестю о поведении дочери, якобы принудившем его ограничить ее свободу, дабы уберечь семью от дальнейшего позора. Стоит добавить, что вскоре после этого мать леди Бельведер умерла и уже не могла заступиться за дочь; затем лорд Моулсворт женился второй раз, и его новая жена родила ему детей. Наверняка мы знаем только одно: родственники леди Бельведер не предприняли никаких шагов для ее освобождения.

Одно утешение было ей оставлено. Время от времени она могла видеться с детьми, которые продолжали испытывать к ней глубокую привязанность.

Годы шли. К тому времени, когда леди Бельведер стала узницей, ей не было и двадцати пяти, и со временем ее стремление к независимости все усиливалось. Без сомнения, она писала мужу письма с просьбами об освобождении, но все ее попытки оставались бесплодными. Он даже отказывался видеться с ней, хотя часто бывал в окрестностях и садах Голстона.

Тем не менее, однажды судьба, казалось, повернулась к ней лицом. Лорд Бельведер прогуливался по саду, не предприняв обычных мер, чтобы не встречаться с женой. К несчастью, его сопровождал один из тех друзей, которые были настроены особенно враждебно к его супруге. Она же, увидев приближающегося мужа, поспешила к нему и бросилась на колени. Она не просила прощения за преступление, которого не совершала, но в нескольких торопливых словах пожаловалась на тяжесть своей участи и умоляла дать ей свободу. На какое-то мгновение ее просьба тронула лорда Бельведера, и его решимость поколебалась, но только на мгновение. Его друг, не дав времени на ответ, сказал укоризненным тоном: «Помните о своей чести, мой господин» – и увел его подальше от того места.

С того времени лорд Бельведер еще более ожесточился и только больше ограничил ее свободу. Ей было позволено гулять лишь в определенной части имения и лишь в сопровождении слуги. Ее провожатому было даже приказано звонить в колокольчик во время прогулок, чтобы все были оповещены об их приближении и избегали встречи.

После двенадцати лет заключения леди с помощью нескольких верных слуг наконец удалось бежать из Голстона. Как она смогла выбраться оттуда – неизвестно, но весть о ее побеге быстро дошла до мужа, который, предвидя, что она будет искать убежища в доме своего отца в Дублине, немедля предпринял меры, чтобы опередить ее. Лорд Моулсворт жил тогда на южной стороне Меррион-сквер, лорд Бельведер приехал туда первым и сумел убедить своего тестя отдать приказ не принимать дочь. Бедняжка была ошеломлена таким поворотом событий. Боясь только одного, что ее схватят и вновь подвергнут заточению, она решилась на шаг, который оказался для нее роковым. Она велела кучеру ехать на Саквелл-стрит, где жила жена и родственники человека, к тому времени уже покойного, с которым она когда-то якобы согрешила. Там, во всяком случае, она рассчитывала найти убежище.

Добралась она до своих друзей или нет, мы не знаем. Но можем представить себе гнев лорда Бельведера, когда он узнал о том, куда она направлялась. Ее схватили менее чем через двадцать четыре часа после того, как она покинула Голстон. И с тех пор условия ее жизни совершенно изменились. Она была лишена последних радостей, ей запрещено было видеться с детьми и заниматься своими любимыми делами; слуги, которые проявляли сочувствие к ней, получили расчет. Фактически ей оставили лишь самое необходимое для поддержания существования и окружили грубой прислугой, которая следила за каждым шагом леди Бельведер, и все попытки усыпить бдительность надсмотрщиков ни к чему не приводили. После неудачного побега ее волосы поседели за одну ночь.

Она терпела все тяготы своего заточения не менее восемнадцати лет. Трудно поверить, что такое могло произойти в цивилизованной стране в восемнадцатом столетии. Удивительно также, что, несмотря на подобное обращение, рассудок ее не повредился. Хотя ходили ложные слухи, вероятно, распущенные лордом Бельведером, что она страдает умственным расстройством. Мы не знаем точно, как провела она эти годы. Хотя некоторые обрывочные сведения дошли до нас. В частности, через одного старого слугу, который всю жизнь прожил при семье Рошфоров. Одно время он служил лакеем в Голстоне, и ему единственному из прислуги позволили остаться после неудачной попытки бегства леди Бельведер. Он виделся с ней до самого ее освобождения. Когда он сделался уже глубоким стариком и стал частенько забывать недавние события, он продолжал помнить и с чувством рассказывать о каждом обстоятельстве, связанном с жизнью своей бедной хозяйки. Он помнил, с каким волнением расспрашивала она его о детях или о том, что происходит в стране. Дети всегда оставались ее главной заботой, и старый лакей был единственным человеком, которого она решалась о них расспросить. Много раз она нарочно задерживала его за работой, чтобы продлить беседу. Иногда он видел ее бродящей по картинной галерее и рассматривающей портреты так, словно она пыталась с ними заговорить.

Когда леди Бельведер почти оставила надежду, час избавления для нее настал. В ноябре 1774 года лорд Бельведер скончался в возрасте шестидесяти шести лет, запутавшись в долгах и мало кем оплакиваемый. Вскоре после похорон старший сын вместе с братьями поспешил в Голстон, чтобы освободить мать. За восемнадцать лет все очень изменилось, а особенно несчастная леди Бельведер. Она, как мы уже говорили, безвременно состарилась, у нее был изможденный вид, испуганный, отсутствующий взгляд, а говорила она прерывистым взволнованным шепотом. Приехавшие сыновья увидели на ней платье фасона тридцатилетней давности, которые носили в пору начала ее заточения. Когда они вошли в комнату, вначале она не сказала ни слова, и лишь затем произнесла: «Неужели тиран мертв?».

Теперь ее сыновья, разумеется, были взрослыми людьми. Старший уже достиг зрелости, и так велико было семейное сходство между братьями, что мать вынуждена была спросить, кто из них новый лорд Бельведер. Они сразу же забрали ее из Голстона. Старший сын, недавно женившийся и собиравшийся отправиться с супругой в Италию, решив, что смена обстановки может пойти матери на пользу, предложил ей ехать вместе с ними. Но это начатое из лучших побуждений предприятие было обречено на неудачу. Волнение, связанное с путешествием, оказалось слишком сильным для пожилой леди, которая столько лет провела в полном уединении. Поэтому было решено, что, пока лорд Бельведер со своей молодой женой путешествует по Италии, его мать останется в женском монастыре во Франции. И некоторые ошибочно утверждали, что она умерла там, приняв католичество.

На самом же деле лорд Бельведер, проведя зиму во Флоренции, вернулся за матерью и привез ее в Лондон, где она прожила двенадцать месяцев у друзей семьи в Кенсингтонском дворце. Длительное заточение так повлияло на ее нервы, что она боялась любого общества, кроме самых близких и дорогих родственников. Ее история сделалась известной, в Лондоне ходило несколько версий, более или менее правдоподобных; странность ее облика привлекала к ней внимание везде, где бы она ни появилась. Старушку окружили всей возможной заботой и добротой, но ее волнение все усиливалось, и после смерти одного из младших сыновей она написала лорду Бельведеру о своем желании вернуться в Ирландию. Остаток жизни она провела в Дублине, вначале она жила со своим старшим сыном, а затем переехала к зятю и дочери, лорду и леди Лэйнсборо. И окончила свои дни в мире, окруженная внуками. На своем смертном одре, получив Святое причастие, она поклялась, что невиновна в измене, из-за которой была подвергнута столь длительному заточению.

Примечания.

1.

Содружество англиканских церквей во всемирном масштабе. Начиная с 1867 года каждые десять лет эта взаимосвязь подтверждается на Ламбетских конференциях англиканских епископов. Встречи происходят в Ламбетском дворце – лондонской резиденции архиепископа Кентерберийского, который по должности является их председателем. Конференция не принимает решений, обязательных для всех церквей, но предоставляет возможность для консультаций и дискуссий. Ее отчеты и резолюции пользуются большим авторитетом.

2.

Джеймс Грэм, маркиз Монтроз (1612–1650). Во время Гражданской войны командовал королевскими войсками в Шотландии. В 1644 году одержал победу при Типпермуре, а затем, 6 февраля 1645-го, – над маркизом Аргайлом.

3.

Тартан — шотландская ткань с определенным клетчатым рисунком, традиционным для каждого клана.

4.

Мистер Сэмюэл Герни был из Норфолка.

5.

Преподобный Роберт Лидделл в течение многих лет был викарием собора Св. Павла в Найтсбридже.

6.

Либертин – человек, извращенно воспринявший идеи Великой французской революции, отрицающий нормы нравственности.

7.

Майерс Фредерик Уильям Генри (1843–1901) – английский эссеист и поэт. Один из основателей созданного в 1882 году группой кембриджских ученых Общества психических исследований, первого в своем роде объединения, целью которого является объективное и научное изучение так называемых паранормальных явлений.

8.

Уолтер Крэйн (1845–1915) – художник и иллюстратор, близкий к прерафаэлитам. Вместе с У. Моррисом возглавил движение «Ремесла и искусства».

9.

Дощечка с буквами, используемая на спиритических сеансах.

10.

Клиффорд Уильям Кингдон (1845–1879) – английский математик и философ-материалист.

11.

Найтингейл Флоренс (1820–1910) – британская медсестра, основоположница современного сестринского дела.

12.

Речь идет о романе Чарльза Диккенса «Холодный дом» (1853), где «Дорожка призрака» описывается так: «Вазы на каменной террасе перед домом весь день наполняются дождевой водой, и всю ночь слышно, как она переливается через край и падает тяжелыми каплями – кап-кап-кап – на широкий настил из плитняка, исстари прозванный „Дорожкой призрака”. <…> Но как бы там ни было, фантазия не очень-то разыгрывается в Чесни-Уолде. Если случайно и прозвучит ее слабый голос, он потом долго отдается тихим эхом в гулком старом доме и обычно порождает сказки о привидениях и таинственные истории» (пер. М. Клягиной-Кондратьевой).

13.

Речь идет о войне между Великобританией и Афганистаном, длившейся с мая по июль 1919 года.

14.

Крупная судоходная компания; осуществляла и осуществляет рейсы в Индию, Австралию и на Дальний Восток.

15.

Почтительное обращение к замужней европейской женщине в Индии.

16.

Высшая военная награда Великобритании.

17.

Леди Килсант сделала следующие уточнения и добавления: убийца мистера Джоунза служил дворецким, а не поваром. Мистер Джоунз был инвалидом; как-то раз дворецкий, одев его, спустил на каталке вниз по лестнице и застрелил. Убийцу похоронили у перекрестка дорог в Кае, но крестьяне вырыли тело и сбросили его в реку Коти. Мисс Джоунз в конце концов вышла замуж за Джеймса Хилла, кавалера Креста Виктории, который затем прибавил к своей фамилии фамилию Джоунз.

Согласно письму другого корреспондента, упоминание о помолвке мисс Джоунз с племянником леди Ллановер и утверждение, что сестра мисс Джоунз так и не оправилась после убийства отца, – неточны.

Мисс М. Уинифред Хоупер прислала лорду Галифаксу следующие уточнения: «Мне были известны некоторые факты, – пишет она. – Дворецкий попросил мистера Доланкоти разрешить ему арендовать небольшой кабачок в поместье. В чем мистер Джоунз ему отказал. Безусловно, человеку его воспитания претила мысль, что в дворецких у него будет служить хозяин пивной. Вскоре после этого, подстрекаемый своим уязвленным самолюбием, дворецкий ворвался в кабинет и застрелил хозяина. Затем попытался тем же способом убить и его старшую дочь. Но кухарка бросилась на него и отвела его руку. В конце концов убийца выбежал из дому и прострелил себе голову».

18.

Высокий двухколесный экипаж с местом для собак под сиденьем.

19.

Леди Карнарвон была женой третьего графа Карнарвона и умерла в 1876 году.

20.

Диссентеры – приверженцы пуританских толков, отделившиеся от официальной англиканской церкви в XVI–XVII вв.

21.

Речь идет о судебном разбирательстве епископа Эдварда Кинга перед архиепископом Кентерберийским Эдвардом Бенсоном в 1890 году, касавшемся отступлений от установленных правил проведения богослужения.

22.

Барристер (от bar ~ барьер в зале суда, за которым находятся судьи) – представитель одной из адвокатских профессий в Великобритании, имеющий право выступать во всех судебных процессах и давать заключения по наиболее сложным юридическим вопросам.

23.

Оксфордское движение, начавшееся в 1833 году, имело целью доказать апостольское преемство в Церкви Англии и богословски укрепить позиции англиканства в противовес протестантам и католикам.

24.

Сражение состоялось 23 мая 1706 года, во время войны общеевропейской коалиции с Францией за испанское наследство (1701–1714).

Оглавление.

Книга привидений лорда Галифакса, записанная со слов очевидцев. Арфист из Инверари. I. II. III. Человек в железной клетке. Тайна замка Гламис. Серый человек из Ротхэма. М.А. де Ф.Б. Привидение из Хинтон-Эмпнера. Подробное изложение всех обстоятельств миссис Рикетс. Смерть лорда Тирона. Пассажир с портфелем. Марш! Человек в шелковом одеянии. Дворецкий в коридоре. Удивительный случай с преподобным Спенсером Нэйрном. Гроб из Ренишоу. История мисс Тайт. История сэра Джорджа Ситвелла. Записка леди Ситвелл. Телефонный звонок в обители. Комнаты с привидениями. Душительница. «Я снова здесь!». Голова ребенка. Женщина в белом. Вещие сны. Труп в доме. Сон убийцы. Сумасшедший дворецкий. Сон леди Горинг. Могильщик из Чилтон-Полдена. Последнее появление мистера Баллока. Поднявшийся труп. Шаги в аббатстве Хаверхольм. Истории мистера Дандаса. «Я всем заплачу завтра». Бунгало с привидением. Призраки. Монах из Болтонского аббатства. Джентльмен с ключом. Дилижанс в Бордо. Появление мистера Бекбека. Кот-вампир. Лорд Литтон и гороскоп. Призрак, явившийся полковнику П. Крики в западной комнате в Флесбери. Еще о призраках. Призрачный пассажир. Бежевая леди из Бертон-Агнес. Мальчик-слуга из Хейна. Призрак лорда Коньерса Осборна. Призрак леди Карнарвон. Призрак епископа Уилберфорса. Корабль, терпящий бедствие. Вдова в поезде. Убитый в бою. Дома с привидениями. Экзорцизм в Сент-Донат Касл. Видение садовника. Трое в одной постели. Симла Бунгало. Кардинал аббатства Вэйверли. Призрачные телохранители. Некто рядом. Избавление епископа Кинга. Два друга. Сны и предзнаменования. Испанский кинжал. «Поворачивай направо!». Сон президента Линкольна. Избавление Джона Артингтона. Две субмарины. Дерущиеся грачи и черная мышь. Кольцо лорда Десиза. Смерть лорда Гастингса. Шуршащая леди из Линкольна и другие истории. Некоторые любопытные истории. Кровавая рука. Предостережение подводной лодке. Мертвец, не обретший покоя. Графиня Бельведерская. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24.