Княжна Тараканова.

А. Г. – с любовью.

Эй, больше в жизни жара!
Живем один лишь раз:
Пусть золотая чара
Недаром манит нас.
Адам Мицкевич, «Песнь Филаретов»[1]
Он понял жизнь и проклял жизнь, поняв.
Людские души напоил полынью.
Он постоянно радость вел к унынью
И, утвердив отчаянье, был прав.
Игорь Северянин, «Жеромский»[2]
– Сердце, измена!
– Но не разлука!
И воровскую смуглую руку
К белым губам.
Марина Цветаева, «Марина»[3]

Она уже просыпалась, а сон все еще снился. Во сне она понимала, что все это сон, сон… Сон все еще оставался какою-то странной, тускловатой действительностью. Она уже сознавала, что всего лишь простерта навзничь, простерта на постели, и постель совершенно чужая, чужая… Простертое тело ощущалось слабым, в груди ныло. Сердце? А что может ныть, болеть в груди? Там ведь только сердце… Какая-то часть ее существа оставалась, жила в этом сне, жила смутно, тускло, даже как-то хаотически… Ей снилось, будто они вместе, они будто плывут медлительно; или нет, не плывут, а медленно движутся в смутном воздухе тусклой комнаты… Он сердился на нее, досадовал. Она отчего-то слышала его слова, но голос его не был слышен. Слова без голоса… Он сказал ей сердито, но все равно, как взрослый – маленькой девочке, сказал: «Не люблю тебя! Ты – уродина!» Она была так обижена на него, что даже не заплакала, ничего не сказала в ответ, молчала и смотрела. В этом сне она смотрела на него пристально, как будто хотела рассмотреть его очень внимательно. Потом она вдруг поняла, что ищет в его лице, и более всего – в его серых глазах – это выражение мягкости… Глаза его оставались холодны и выражали досаду… Но все это было во сне, во сне… Глаза его были такие… будто большие продолговатые глазурованные бусины… Ей хотелось, чтобы в этом сне он помирился с ней. Она уже совсем проснулась, отлетел сон. Лежала, простертая навзничь, ныло в груди. Вспомнила, что в жизни, уже давно, в жизни, а не во сне, он сразу, тотчас помирился с ней… Давно? Оба они еще молоды. В их жизни, в их жизнях все было недавно…

Она открыла глаза. В конце-то концов она уже знавала темничное бытие. И ведь тогда все кончилось, кончилось заточение, она вновь очутилась на свободе. А почему теперь… нет, ее освободят, освободят! Худо лишь то, что когда начинается приступ кашля, и она прижимает платок сильно к губам, ко рту, и после остаются на платке буроватые кровяные крошки и даже потеки. Вот что худо…

Она думала, что надо сесть на постели, набросить поверх сорочки теплую шаль… Она услышала сопение. Франциска спит. Мерное сопение, посапыванье раздражает. Надо разбудить Франциску, хотя бы для того, чтобы перестала сопеть. Франциска соскочит с постели на пол, мощенный каменными плитками. Волосы тусклые, с проседью, и страшно растрепанные. Глаза Франциски в смутной полутемноте утренней кажутся большими, бессмысленными и круглыми, будто у совы… Чучело совы в кабинете Кобенцля… Она станет приказывать Франциске: «Натяни мне чулки, причеши меня, убери волосы в сетку…» И кофта, и нижняя юбка, и шерстяное платье… Какие руки у Франциски… от пальцев несет противным запахом, селедочной вонью… Оловянное колечко… Кислятинкой так и несет от этого колечка… Но Франциска ведь имеет право, имеет право – не расставаться со своим оловянным колечком. Это, конечно, подарок… Разве женихи дарят невестам оловянные кольца?[4] Кто подарил Франциске оловянное колечко? Мать или старшая сестрица – в детстве?.. Прохаживаться, ходить взад и вперед, взад и вперед… Под низким сводчатым потолком, под низким сводчатым потолком… Солдат внесет завтрак на деревянном подносе, другие два солдата встанут к двери. Сержант объявит: «Фриштык!..».

Она лежала на постели и слушала мерное сопение Франциски. И вдруг ясно вспомнила вчерашний допрос. Его глаза… Его мягкую ласковость к ней и отчужденность от вопросов, задаваемых ему… Он по-прежнему любил ее. Она сейчас подумала, что, быть может, видела его в последний раз. Мысли сделались чрезвычайно ясными и беспощадными. Сердце будто каменное, тяжело в груди. Чувство ясной безысходности не давало заплакать. Она все-таки села на смявшейся простыне, раскрыла рот, облизала спекшиеся губы, тихо застонала, потом заскулила. Быстро легла, повернулась на правый бок… наконец-то удалось заплакать…

* * *

Он подумал, что отдельная камера – весьма сомнительная милость. Он предпочел бы остаться с Яном. Можно было бы играть в карты, в «пьяницу», к примеру. Хорошо бы пофехтовать на вольном воздухе. Весна, жужжат пчелы… и этот дивный аромат весенних листьев древесных… деревья одеваются светлой весенней листвой, клинки вспыхивают на солнце ярчайшим блеском… Теперь уж им не сговориться… Что может сказать Ян? Возможно все отрицать, все-все отрицать! Но ведь все равно придется хоть что-то подтвердить, хоть на какие-то вопросы отвечать: «Да, я это совершил, да, говорил, да, видел, слышал…» Почему она возила с собой письма? Таскать из города в город переписку – вот безумие! А бросать, сжигать переписку? Иные письма всегда могут пригодиться. Всегда может произойти такое, что вдруг то или иное письмо пригодится. Надо было сговориться с Яном заранее. Почему только они не сговорились заранее? Разве не было времени? Разве нельзя было предположить, что все кончится скверно?.. Пальцами правой руки покрутил левый свисающий коричневый тонкий ус, и сунул в рот, и зажевал губами… Глаза – большие продолговатые глазурованные бусины – выражали холодность и досаду…

Он знал, что любит ее. И ведь он любил ее всегда. Он только первые пять лет, первое пятилетие своей жизни провел без нее, без любви к ней. И стоило ли теперь повторять это себе? Он любил ее, эта его любовь давно уже сделалась данностью его жизни. И можно было не говорить… И она знала, что он любит ее… И не об этом, не об этом следовало помышлять, а о возможности освобождения… Он резко отпустил свой длинный тонкий ус… Влажные слипшиеся волоски уса мазнули быстро по колючему, округлому и маленькому подбородку… Если бы знать, что следует говорить!.. Этот Голицын – старая русская лисица!.. И если отпираться решительно, если сказать, что я, мол, ничего не знаю и не знал никогда… Он уже понял, что она не хочет, ни за что не хочет сказать правду! Он всегда понимал ее. Должно быть, он – единственный, кто понимает, кто всегда понимал ее. Он ничего не скажет о том, что она хочет утаить во что бы то ни стало. Она говорит, что она не знает, кто она такая? Он тем более не знает. Лишь бы этот русский лис не совался в конфедератские дела!.. Ха!.. Конфедератские дела!.. Конфедератские дела – это мертвые дела! Мертвечина! И, право, это вовсе не то кладбище, где могут быть закопаны сокровища. Он подумал, о каких же сокровищах может идти речь… Ну да, конечно же, о сокровищах духа, о сокровищах польского духа, конечно… Эти сокровища, они, конечно, надолго, они останутся сверкать в обозримом пространстве времени, сверкать ярко, даже яростно… Сокровища духа, принадлежащие общности, принадлежащие этому странному человеческому множеству… Если бы очутиться, поселиться, обосноваться на необитаемом острове, где нет и быть не может человеческих множеств, человеческих общностей… Но она… она, разумеется, не согласится жить на необитаемом острове, даже вместе с ним… Она слишком любит… нет, не его… Его-то она любит обыкновенно, даже и не так, как женщина может любить мужчину, а как человек не может жить, существовать без головы, допустим, или без сердца в груди! Они так привычны друг к другу. Даже когда они расставались, они ведь, в сущности, и не расставались вовсе, ведь человек не может расстаться при жизни своей со своей головой, со своим сердцем. Вовсе не обязательно помнить всякую минуту, каждый день о том, что у тебя имеются голова на плечах и сердце в груди! И без того ясно: если ты все еще жив, стало быть, и сердце и голова у тебя все еще имеются!..

Но что надо говорить? Что надо говорить? Что надо говорить?!. Она слишком любит… Что она слишком любит? Она слишком любит валять дурака! Она слишком любит пытаться самовластно управлять своей жизнью, постоянно эту жизнь придумывая, сочиняя! И полно терзаться. Самое важное уже свершилось: он не сказал о ней правду, то есть ту правду, которую она желала во что бы то ни стало утаить! Он не предал!.. И, разумеется, если человек желает, хочет сочинять свою жизнь, отчего же нельзя?.. Он вдруг захотел назвать про себя, в уме своем ее имя, но у нее было много имен. И, по сути, каждое из этих имен было таким же истинным, таким же совершенно подлинным, как и то, которое дано было ей после ее рождения. И это простенькое имя, данное ей после рождения ее, почему это имя должно было иметь какие-то преимущественные права перед ее другими, прочими именами? Почему?!.

* * *

Уже все произошло, то есть именно то, что и должно было произойти утром. Уже Франциска одела ее, уже полотенце льняное стерло с лица, со щек влагу умывания. Но ощущение свежести слишком скоро исчезло. И в лице, в щеках, во лбу снова ощущался жар, досадный жар… Это было ее собственное полотенце, не какое-то темничное, тюремное… И уже принесли этот самый завтрак – фриштык… Здесь любили немецкий язык, и французский, но французский любили все-таки больше… Она выпила кофий с сахаром и ела маленькую белую булку, намазанную маслом. Масло было вкусное. Когда она сидела перед князем и допрос еще не начался, она сказала ему, что ей подают по утрам очень вкусное масло. И князь пояснил ей любезно, что здесь, в России, это масло называется «чухонским», потому что это масло изготовляют чухонцы, да, такой маленький народ, прозябающий в окрестностях Петербурга… Князь всегда любезен с ней… Теперь она прохаживалась, ходила взад и вперед… Она знала о России свинцовую воду, корабль, крепость, в крепости ее темницу… Сейчас ей представлялось, что она жила так мало, так недолго, так скучно! Все, что она успела за свою недолгую жизнь увидеть, представлялось ей теперь таким малозанимательным, неинтересным. Все эти дурные дороги, все эти кареты, в устройстве которых вечно что-нибудь разлаживалось… Кошельки, то набитые туго, то почти пустые, с несколькими болтающимися монетами, кожаные кошельки, вышитые серебряными нитями кошельки… Почему-то вспомнились берлинские полицейские… И все эти гостиницы, все эти «Золотые львы», «Золотые орлы», «Белые орлы» и даже какая-то «Голодная кошка»… Лакеи, канделябры, гостиница, белье постельное… Как сейчас воняет ночным горшком!.. Гостиница, судно вделанное в кресло с бархатной обивкой…

Позавчера она вспомнила, как мчалась по дорогам швейцарским… Тогда было хорошее время, да… Швейцария, Бордо… Хорошая карета, шестерка резвых сытых лошадей… милые уютные деревеньки, белые шапки гор в закатном солнечном свете краснеют… Графиня де Турнемир, эта милая Катрина, как было весело с ней пить вино, красное вино… тот милый постоялый двор… Так славно пошалили тогда с Катриной!.. Рассмеялась, как будто от внезапной щекотки… Всю ночь целовались с Катриной мокрыми от вина, нежными губами… баловались, шалили, шалили… Весело, смешно… Катрина, графиня де Турнемир… Конечно же, авантюристка, больше никогда не встречала ее, милую Катрину… Вспомнила и объявила князю, что, мол, да, бывала в Швейцарии, привозили, в детстве, в Швейцарию, да, вспомнила и спешит сообщить… Говорила с видом мучительного припоминания… Голицын немного склонил голову вправо, голова в пудреных буклях, искренний любопытствующий взгляд… Зачастую ей даже нравилось говорить с ним, она принималась, что называется, щебетать, говорила даже и весело. У него брови хмурились вдруг, но не было страшно. Его французский был почти безупречен. Тогда… он спокойно выслушал ее слова о Швейцарии. У него даже сделался такой вид, будто он верит ее словам. Он спросил, сколько же ей все-таки было лет, когда ее привозили в Швейцарию. Она притворилась, будто задумывается, будто пытается вспомнить, припомнить… Обычно она с легкостью вводила себя в такое состояние полнейшей веры в себя, в свои выдумки, то есть это уже и не выдумки были, а как будто и правда!.. Но вот сейчас она притворялась, и это ее притворство даже и забавляло ее. В сущности, она просто-напросто давала себе некоторую передышку.

– Я не помню, сколько мне было лет, – заговорила она очень серьезно, а в душе хохоча отчаянно; опять же, как от безумной щекотки… – Я не помню, я была совсем маленькой девочкой…

Голицын то склонял голову, то снова глядел прямо.

– Можете ли вы сказать, кто именно привозил вас в Швейцарию, кто были эти люди, к кому они вас привозили? – спросил.

Она сделала вид, будто отчаялась припомнить, будто даже и утомилась немного от этих усилий припоминать.

– Не помню, – ответила.

Он как будто призадумался, как будто сомневался, стоит ли говорить ей то, что он так хотел ей сказать. Но уж очень хотел сказать! Он ведь из правдивых был, из тех, которые так честно, так искренне приемлют, принимают действительность; можно сказать, припадают в ее объятия, как тот светловолосый, долговолосый юноша припал к мудрому мужу на той голландской картине… Рембрандт… изображение Давида и Ионафана…

– Я не понимаю, – начал Голицын, – я не понимаю вас! – Он повысил голос, но не злобно, не гневливо. – Я не понимаю… – чуть-чуть запнулся… Для нее эта его запинка так много значила, то есть значила, что он все еще относится к ней с почтением, как должно относиться к даме, и потому-то, вследствие своего все еще почтительного отношения к ней он и запинается, прежде чем решится сказать ей нечто самое простое и правдивое, и потому и оскорбительное для нее; оскорбительное, потому что правдивое! Правда уже давно оскорбительна для нее. Ну и пусть! Она вовсе не полагает эту самую правду, как понимает эту самую правду Голицын и прочие, подобные ему, вовсе не полагает неким божеством, коему следует поклоняться!.. – Я не понимаю, – продолжил, решился, – я не понимаю, почему вы все время… – снова запнулся. Это даже трогательно, право, этот немолодой честный человек, опасающийся оскорбить этой своей честностью, правдивостью даму, женщину своего круга!.. – Я не понимаю, зачем вы постоянно утаиваете истину! – самую малость разгорячился, легкая нотка горячности в приятном мужском голосе.

Она-то знала, что никогда, никогда не скажет ему правду! Почему не скажет? Вовсе не потому, что в ее правде скрываются какие-то страшные тайны большой политики, вовсе не потому, а потому что эта простая правда надоела, осточертела ей уже в детстве, вот поэтому! И не для того она с детства убегала от этой необходимости, которую ей навязывали, навязывали, от этой навязанной необходимости ничего в своей жизни не менять коренным образом; нет, не для того убегала, чтобы сейчас, вот сейчас, открыться этому чужому человеку!.. Спастись, высказав эту самую правду? Но она знала, что высказав эту самую правду, она всего лишь убьет себя! Нет, она вырвется отсюда, она еще возвратится к своей странной жизни, блистательной, сверкающей острыми, редкими бликами, будто ожерелье из стразов, так похожих на настоящие алмазы… Нет, чтобы какую-то пошлую, совсем неправильную, неверную правду распубликовали о ней во всех газетах Берлина, Парижа, Лондона, Рима… Нет, нет!.. Правда ведь в том, что она хочет быть именно такой, какова она есть! Да, она так и полагает, что это все равно: страз или алмаз; самое важное – блеск! Мгновенный блеск важнее, значительнее, нежели все изыскания скучных ювелиров!..

– Мне непонятны ваши слова, князь! – Глаза ее, такие темные, открылись еще чуть шире, голова чуть дрогнула, волосы темные чуть колыхнулись, тщательно закрепленные в легкой сетке… – Вы утверждаете, князь, будто не можете понять меня, вы сомневаетесь в моей искренности. Но почему? Какой повод я подала вам… – нарочно не договорила.

Он совсем нахмурился. Быстрым промельком пролетело по лицу выражение досадливого недоумения, снова и снова… Его предельная честность даже и восхищала ее. Ей даже нравилось то, что в его почтительном к ней отношении не проглядывало и тени обыкновенного мужского желания. Она знала, что даже теперь, когда она явно серьезно больна, она все еще может нравиться. Она часто нравилась мужчинам. Но она тотчас, уже в первую встречу, то есть уже во время первого допроса поняла, что с этим человеком не стоит и даже и не нужно кокетничать. Она была больна и, должно быть, потому и ощущала уже и некоторую усталость от состояния почти перманентного, почти постоянного кокетства с мужчинами, самыми разнообразными, в котором находилась уже давно. Уже давно следовало быть красивой, умной, образованной, элегантной. Уже давно следовало так держаться, так вести себя, как будто она безусловно красива, безусловно элегантна, безусловно образованна… Но этого человека совершенно не надо было очаровывать, не надо было производить на него хорошее впечатление… Он сразу понял, что она говорит неправду. Она сразу поняла, что он это понял. А он еще и никак не мог понять, почему она упорствует! Для него это самое говорение неправды являлось безусловным преступлением…

Ей было даже и приятно беседовать с мужчиной, который вовсе не хотел овладеть ею, то есть, говоря совсем просто: не хотел улечься с ней в постель! Он тоже находил ее и умной, и воспитанной, и образованной. Но ведь она все время, постоянно лгала! Эта лживость вызывала в его честной натуре чувство резкого отвращения. А вот она вновь и вновь возвращалась к мысли о том, что «правда» – весьма, в сущности, странное понятие. Предположим, будто правда – то материальное, что возможно щупать, нюхать и осязать, но ведь в таком случае остаются еще и человеческие мысли и чувства, остаются слова, человеческая речь… Да, именно чувства, мысли и слова чаще всего определяются как отступление от некой «правды»!..

– Повод… – повторил он… – повод… Почему вы не хотите сказать, кто вы по рождению своему, где вы родились!..

Она быстро перебила его:

– А если человек не знает, кто он! Если его с самого раннего детства окружают чужие люди, если ему ничего не говорят о его родителях! Почему вы, князь, не допускаете даже и самой возможности подобного положения?

Лицо его вдруг теперь сделалось чрезвычайно серьезным. Он подпер кулаком бритый подбородок. Она видела кружевную манжету, рукав цвета бордо…

– Мне нечего возразить вам, – произнес он серьезно. – Единственное, чем я могу подкрепить мои возражения, – это мое чувство!..

– Вы говорите странно! – Она снова перебила его.

– Я чувствую, что вы лжете. – Голос его был спокоен, спокойный усталый мужской голос.

– Мне жаль вас, – сказала она, также спокойно. – Вы проводите время в бесполезных усилиях.

– Я служу императрице, моей государыне.

– Да, я понимаю, у вас нет выбора…

– Кончим этот разговор, и вправду бесполезный.

– Вы хотите сказать, что более не будете допрашивать меня? – Голос ее выразил тревожность. Она и вправду испугалась. Допросы могли прекратить самым радикальным образом, то есть убить ее! Но допросы могли и продолжить, прислав вместо князя совсем другого человека; возможно, грубого, злобного…

Голицын заметил ее испуг.

– Не пугайтесь, – успокоил он свою пленницу усталым голосом. – Я продолжу спрашивать вас. Но я желаю, чтобы в своих ответах вы не делали бы и намека на дерзости в отношении Ее Величества государыни.

Она кивнула даже и с некоторой поспешностью. В этом ее поспешном кивке, мелком, легком, виделось нечто детское, словно в лице больной упрямой женщины проглянула на мгновение испуганная маленькая девочка…

* * *

Допросы имели явственно бессмысленный характер. Голицын спрашивал, она отвечала, будто нарочно игнорировала самую суть его вопросов. Она еще не была сломлена настолько, чтобы подчиниться ему и сказать ту самую простейшую правду, которая о ней так нужна была ему…

* * *

Был мальчик, входивший уж в пору отрочества, более десяти лет мальчику минуло, одиннадцатый год пошел. В конце лета отец говорил, что сейм не состоится, потому что прусский король окружил короля Польши со всеми придворными и войском в лагере под Струппеном… В кабинете отцовском, устланном простыми коврами, курили гости-мужчины. Михал знал, что лето – не время для приезда многочисленных гостей. Стало быть, неурочные гости явились вследствие некоторых неурочных событий.

Курили уж слишком увлеченно. Трубочный дым забивался в ноздри мальчика. Михал сдерживался и не кашлял, не позволял себе закашляться. Дядя Адам говорил о русской империи, о том, что следует искать помощи русских войск против пруссаков. Отец гневливо возражал, его большое лицо раскраснелось. Зеленого стекла пузатая сулея с домашней водкой, настоянной на сливах, почти опустела. Густой плотный дух опьянения колом стоял в кабинете. Бранили короля Фридриха-Августа за леность и равнодушие к делам государства, бранили Сулковского и Брюля, звучали имена Михала и Августа Чарторийских, вспомнили Радзивиллов. Кто-то назвал рыцарским правление Августа Сильного[5]… Этот бурный разговор произошел в конце лета 1756 года. В сущности, разговор этот запомнился мальчику по самой простой причине. Слишком долго просидел, дыша водочными и табачными парами. Уже мутило, в горло подкатывал противный комок. Выбрался тишком из кабинета, дошел, пошатываясь, до крыльца. С крыльца его вырвало, виски похолодели и в глазах обморочно потемнело. Потерял сознание, свалился с высокого крыльца, разбил лицо и на всю жизнь остался на подбородке маленький плотный белесый шрам…

Но когда ему было восемнадцать лет, он уже курил и пил так же ловко и споро, как владел благородной латынью. Тогда армия новой русской императрицы, Екатерины, вступила в Польшу; многие полагали, что произошло это вследствие бескоролевья и беспорядков в стране. На другой год, на большом сейме, королем был избран Станислав-Август Понятовский[6]. Его брат Анджей вернулся в Польшу тотчас после того, как сделалось известно о смерти Августа III. Вот тогда-то Михал и нюхнул пороху впервые, и возможно было бы сказать, что тогда-то и началось его преображение из шустрого краковского студента в польского рыцаря. На малом сейме в Граудентце Анджей Понятовский отдал приказ о запрете любым войскам приближаться к городу. Вскоре к Граудентцу приблизились с двух сторон русские войска и четыреста гусаров князя Радзивилла. Впервые Михал облачился в одежду воина и готов был стрелять и рубиться. Длинные, то есть долгие переговоры привели только к вступлению в город русских войск. Радзивилл медлил и не приказывал наступать. Михал и его друзья, Стефан и Кшись, на свой страх и риск – по кровлям домов – подобрались к резиденции Анджея Понятовского, где тот со своими приближенными расположился сравнительно вольно, не ожидая опасности, и открыли огонь по окнам. Удалось убить нескольких дворян. Русские солдаты из охраны стали стрелять в ответ. Пришлось бежать, отступать прыжками, опять же, по крышам. Князь Радзивилл так и не отдал приказ о наступлении… Но этот отчаянный бег по скользящим под сапогами черепицам, это бегство, когда Михал ухитрялся поворачиваться и стрелять, стрелять, стрелять!.. Это опьяняло похлеще самой крепчайшей водки. Душу охватывал восторг, хотелось длить и длить этот бег, эту перестрелку… Бывшие студенты оставили погоню далеко позади и присоединились к своим. Приказ о наступлении так и не был отдан…

Это было еще самое начало.

Но уже становилось ясно, что день 5 октября 1763 года, когда скоропостижно скончался Август III, сделается для истории Польши вехой трагической. Мария-Терезия, Екатерина II, Фридрих Прусский обратили на Польшу жадные взоры. Польскому дворянству, привыкшему жить по принципу Liberum veto[7], предстояло теперь осуществить невозможное: договориться, объединиться и отстоять независимость страны. Но возможно было осознать необходимость объединения, реально же объединиться никак не было возможно. Шляхта не могла быть готова к дружному бойкоту нового короля, Станислава-Августа Понятовского, являвшегося креатурой российской императрицы. Его поддержали многочисленные родственники и мелкие дворяне-землевладельцы, которым они покровительствовали. Партия нового короля сделалась реальной силой еще до его избрания. Впрочем, многие полагали, что страна существовала не в нормальном положении уже при Августе III. Причиной непорядка возможно было полагать именно то, что Польское королевство никак не могло вступить в стадию истинного абсолютизма, в стадию, столь необходимую, судя по всему, для развития любой государственности…

В том же 1764 году Радзивилл проиграл схватку с русскими в Слониме и принужден был к скитаниям в эмиграции.

В мае 1767 года Браницкие, Ржевусские, Сапега, Потоцкие собрались в Радоме и образовали конфедерацию[8]. Однако город был окружен русскими войсками. Полковник российской армии Карр объявил радомским конфедератам волю императрицы. Поклонница идей Вольтера, Екатерина требовала уравнять в правах в польском королевстве православных и католиков. Равенство это было утверждено конфедератами, но Карр также объявил, что императрица не желает видеть в Польше иного правителя, кроме Понятовского.

Радомская конфедерация исчерпала себя совсем скоро.

Следующая конфедерация – в Баре – наложила на жизнь Михала отпечаток неизгладимый и являлась отчасти смыслом его существования. Так, он находился в войске Радзивилла, осажденном в ноябре 1768 года в Несвиже. После капитуляции в Несвиже Радзивилл возвратился к своему эмигрантскому бытию.

* * *

В тюремном заточении у него возникло вполне естественное чувство, детство теперь представлялось ему своего рода таким длинным временем, а вся дальнейшая жизнь, последовавшая за этим долгим, длинным временем детства, уже представлялась ему временем чрезвычайно скорым, быстротекущим…

Неподалеку от леса раскинулся холм, достаточно широкий, но спуск был очень крутым. Однажды, пытаясь сбежать из озорства с холма, расшибся крестьянский мальчик. Михал также частенько во время одиноких прогулок разбегался и летел вниз, и случалось, что ушибал то руку, то ногу, а то и разбивал в кровь губы. Отец качал головой и своими руками вынимал из буфета большую серебряную ложку, тяжеленькую, прикладывал к синякам на замурзанном лице сына… Однако после гибели крестьянского парнишки отец запретил Михалу бегать с крутого склона. Разумеется, сказано было с нахмуренными бровями и суровыми глазами нечто наподобие того, что, мол, не послушаешься – убью! И вот теперь-то Михал каждую ночь засыпал с мыслью о том, как бы улучить время, и добежать до холма, и разбежаться, и вот уже почти лететь, лететь вниз… Теперь, конечно, нельзя было бы упасть, потому что отец по синякам тотчас узнал бы о нарушении строгого приказа своего и задал бы непокорному добрую таску… Но и не в таске было дело, таску возможно было бы и вытерпеть. Но ведь слово дал, обещался не подходить к холму! Терпеть нарекания за нарушенное слово, за неисполненное обещание – вот этого терпеть никак не хотелось! Не хотелось пристыженно, с опущенной головой стоять перед отцом…

Михал понимал, что обещание все равно не сдержит. Стало быть, оставалось лишь одно: не быть уличенным. Это, впрочем, на самом деле не было так уж трудно! Покамест отец занимался хозяйственными делами и уезжал куда-нибудь на дальний луг – смотреть за косьбой, Михал оставался совершенно свободен и носился по окрестностям, крутолобый, смугловатый, волосы, стриженные совсем коротко, торчат неровными ежиными колючками, босоногий, в панталонах, сшитых из домотканого грубоватого полотна, и совсем закрытых, скрытых рубашкой из такого же серого полотна, которая непременно натирала бы ему кожу груди и спины, будь у него кожа понежней. Но он часто купался голышом в речке, а после жарился с наслаждением на летнем солнцепеке, и кожа его была если не дубленая, то уж во всяком случае крепкая. Старшая сестра Хелена также не много внимания уделяла ему и ограничивалась зачастую лишь тем, что громко звала его обедать или ужинать, встав на высоком крыльце и приложив сложенные горстями пальцы ко рту.

Хелена была шумливая, голосистая певунья всего лишь тринадцати лет от роду. Тем не менее, несмотря на столь юный возраст, на хрупкие ее девические плечики возложена была некоторая тяжесть домоводства в хозяйстве семьи Доманских. И не то чтобы эта тяжесть оказывалась такою уж тяжелой, однако занимала все время жизни юной девушки. Впрочем, возможно было заметить, то есть даже и легко было заметить, что Хеленке нравится такая жизнь. Она вставала с постели до зари и, покинув девичью свою светелку, сновала без устали по дому и двору, то бросала курам пшено, то бежала стремглав на кухню, отдавала звонкие приказы служанкам, наведывалась в хлев, к овцам и коровам, гнала от себя со смехом и визгом гусака, пытавшегося безуспешно щипнуть ее за ногу, и вдруг запевала песенку, затем другую, третью… По усадьбе разносился звонкий, с визгливыми нотками голосок…

Как-то раз Михал застал сестру замершей у большого зеркала. Он не увидел ее лица, увидел лишь отражение в зеркальном стекле. Отражение показалось ему странным, несходным с привычной ему Хеленкой. Лицо зеркальной девушки было бледно, розовые нежные губы плотно, крепко сжаты, глаза не были большими, но отличались чрезвычайно светлой голубизной. Светлые русые волосы, такие шелковые на вид, причесаны на прямой пробор, косичка перекинута на грудь… Выражение лица – странно робкое… Сестра увидела его в зеркале и тотчас обыкновенная ее бойкость возвратилась к ней. Она рассмеялась и погнала его прочь из комнаты… Однако это, казалось бы, совершенно незначительное происшествие запомнилось Михалу. Он тоже вдруг подходил к зеркалу и гляделся пристально. Из глубины стекла показывался навстречу ему мальчик, скорее сумрачный, нежели веселый. Однажды его глаза и брови, темные и ровно поставленные, показались ему красивыми. Он тотчас нахмурился на себя. Это ведь глупые девчонки должны думать, красивы ли они!.. И все же ему было любопытно, каким видят его другие люди. Помнится, он спросил отца:

– Я – какой?..

На отцовой физиономии выразилось самое живое изумление, удивление. Видно было, что он не задумывается над вопросом, каков его сын, то есть никогда не задумывался и потому и не нашелся сразу, не тотчас ответил. Но очень скоро понял, что вопрос неожиданный сына – хороший повод для воркотни и поучений…

– Какой ты? Экий! Вон лицо неумытое, рубаха грязная, носишься как угорелый, за книжку, за азбуку не усадишь себя!..

Михал отступил к двери и почесал шершавой пяткой правой босой ноги ступню левой. Стоял, опустив глаза, всегда так стоял, когда отец бранил его и учил жизни… Более никогда и никого не спрашивал, не задавал сакраментальный вопрос: «Я – какой?..».

Но к зеркалу по-прежнему подходил, гляделся; понимал, сознавал внезапно, что человек сам себя не знает, не видит, не может узнать… Из глубины зеркального стекла всегда взглядывал на Михала незнакомец и словно бы не узнавал Михала, и словно бы даже и сердился на Михала…

Улизнуть от Хеленки было просто. Она никогда не стерегла братца. Михал со всех ног мчался к холму. Взбежал. Уже совсем готов был разбежаться и лететь вниз, но ощутил чужие глаза, как смотрели на него… А ведь сначала не заметил их, так вот, спиной ощутил, как смотрят… Замер, оглянулся быстро, через плечо…

Еврейские дети из деревни сбились кучкой поодаль, тоже босые, в грязных рубашках, волосы растрепанные[9]… Михал знал, что евреи боятся его отца, и других шляхтичей боятся. Кажется, мальчик даже никогда и не видал, как они боятся, даже и не мог понять, откуда знает об их страхе, но все равно знал, что они боятся, боятся…

Вдруг ему пришла в голову простая мысль: если эти люди боятся его отца, стало быть, и его они должны бояться!..

Дети на холме совсем не боялись его. Поглядывали открыто, без тени страха в темных, черных глазах. Будто выжидали, что же он будет делать! Он стоял. Странная скованность овладела его руками, ногами, всем телом. Он не мог побежать вниз, он сознавал, что не может сейчас побежать вниз. Снова оглянулся через плечо. Теперь чудилось ему, будто в черных глазах чужаков поблескивает ярко насмешка. Надо было разбежаться, рвануться, полететь стремглав, не раздумывая!.. Но не мог…

Один из мальчиков уже мчался вниз. Остальные загомонили нестройно. Нельзя было стоять столбом, стыдно было. И… не мог. Мальчишки – один за другим – бежали по склону с криками. Вот тогда он и увидел ее; как она разбежалась лихо, размахнулась тонкими руками… тонкие ноги мелькнули… Он, кажется, вскрикнул, как будто, сам того не сознавая, испугался за нее… Она полетела вниз, не издала ни звука… И вот уже встала внизу и руки за спину заложила… Голову сильно запрокинула, закинула на тонкой шее… Дерзкая, взгляд насмешливых глаз черных – почти издевательский, почти злой – на него… Он разглядел… И тоже разозлился… на себя!.. Гикнул что есть силы, заорал… понесся… вниз… вниз… упал ничком… лицом в землю… покатился… земля была комковатая, ударяла в ноздри сильным запахом гнили… Или это и не гниль была, а то в земле, где может родиться жизнь, то самое тепло, где зарождаются и растут черви, зародыши насекомых… Дети, сбившись кучкой, смеялись… Он сам не знал, как это вышло, только он уперся ногами и руками в комковатую землю… падение его замедлилось… Он поднялся на ноги… на щеках – земля налипшая… И вот он уже летел, бежал вниз, счастливый тем, что бежит!.. И уже не было смеха… И он подскочил к ней… сжимал кулачки… Нет, он вовсе не собирался поколотить ее, но все равно любая другая девчонка испугалась бы, если бы к ней подскочил взъерошенный мальчишка и вот так сжимал бы кулачки! Но она не испугалась, не завизжала, не вскрикнула, не заплакала. Он подскочил совсем близко. Теперь его ноздри обоняли совсем иной запах, это был ее запах, запах сладкий, будто запахло вдруг земляникой или кашкой-клевером. Этот сладкий живой запах заглушал ту непременную вонь, которая должна была исходить от надетых на девочку грязных тряпок, из-под короткого платьица высовывалась эта серая рубашка. И нет, она не была на самом деле растрепанная, ее темно-каштановые густые волнистые волосы заплетены были в две тугие косички. Косички с красными обрывками ленточек, завязанными в банты, закинуты были на ключички, выпиравшие под серым полотном платья. Она мотнула резко головой, темная прядка метнулась по лицу, по ее круглым детским щекам… И вдруг выражение ее лица мгновенно переменилось, теперь глаза ее, эти такие темные-темные глаза сверкали под темными полосками бровей смешливым азартом. Она взмахнула снова руками, повернулась и побежала. На бегу посмотрела на него, посмотрела через плечо, метнулись косички, зубы у нее были совсем белые… Она смеялась дружески… Он теперь никого, кроме нее, не видел, только ее. Он побежал за ней и догнал. Она остановилась и улыбалась с этим выражением веселого азарта и смешливого дружелюбия. Он тоже остановился. Он теперь не подходил к ней близко. Он вдруг кивнул ей, она тоже кивнула и быстро пошла, не оглядываясь. Она уходила в деревню, он смотрел, он теперь только ее видел…

Потом, через много лет, то есть лет через двадцать, он однажды подумал вдруг, что ведь тогда, у подножья холма, он не заметил одной ее черты, как раз той самой, которую многие позднее полагали наиболее значимой в ее обличье, – она косила на оба глаза, ее темные-темные глаза были косые!.. А вот зубы ее всегда оставались белыми-белыми. А он помнил ее рот с этими раскрытыми темно-розовыми губами, какие яркие и даже чуть сияли, так странно, и щербинки – это молочные зубы выпадали, менялись на костяные… А ее темные-темные глаза сверкали вызывающе, смешливо, задорно… смотрела на него так открыто-дружески… Да, она никогда не была высокой, но такая гладкая смуглая кожа, точеные ноги… Это уже совсем потом, когда заболела чахоткой, тогда начала стремительно худеть; и чем сильнее худела, тем больше старалась двигаться, тем быстрее и громче говорила, ярче и наряднее одевалась… Нос был, пожалуй, самую чуточку длинноват, но горбинки никогда не было, нет. А некоторые, описывая ее внешность, говорили, будто у нее горбинка на носу. Неправда…

В тот день, когда увидел ее, на холме и у подножья, он возвращался домой, было ему весело. Все казалось веселым, трава, деревья, все было озарено ярким солнцем. Он сознавал, что ему так весело, потому что он видел ее, но почему-то он стыдился отчетливо произнести про себя, в уме, что ему хорошо и весело именно потому, что он увидел ее! Он говорил себе, что ему хорошо и весело просто-напросто потому, что он так удачно бежал с холма и даже когда упал, не расшибся, не разбил лицо… Только на самом деле он знал, почему это ему хорошо!.. Он зашагал быстрее и запел громко:

Я горилку, мед куплю.
Я соколиком полечу…

И вдруг замолчал, резко оборвал песенку, замер… Он вспомнил, что ведь уже видал ее прежде! Он в первый раз увидел ее, когда ему было пять лет. И теперь он понимал, что с того дня, когда он в первый раз увидел ее, он запомнил ее и на самом деле всегда помнил ее, только сам того не сознавал! И да, тот день, когда он в первый раз увидел ее, был жаркий солнечный летний день. Отец вел его за руку, они шли через деревню. Старая татарка держала ее на руках. На голове татарки был накручен большой черный тюрбан и потому голова казалась большой. А девочка, совсем маленькая, протянула маленькие руки в широких рукавчиках, тогда платьице или рубашка было красное. И она посмотрела на него. И после ему представлялось, будто она уже тогда, в тот самый первый раз, так смотрела на него, задорно, смешливо и вызывающе, как будто уже тогда хотела, чтобы он вместе с ней играл в какую-то очень веселую, но опасную игру!..

* * *

Несколько домов, которые представлялись Михалу уютными и маленькими, стеснились, смотрели прямоугольными окошками – это была усадьба его отца. С тех пор, как мальчик помнил себя, он знал о своем благородном происхождении. Он, его отец – они были благородные, а мужики из деревни, евреи и деревенские татары – нет! И он долго так думал, даже и много лет, даже и лет двадцать. Или меньше, чем двадцать. А потом… потом он поссорился с Кшисем, схватились за карабели, но биться все же не стали, примирились было, но после побранились вновь. Свои обидные слова, сказанные Кшисю, Михал не запомнил. Зато хорошо запомнил, что в ответ сказал Кшись!.. И ведь Кшись уже мирился, примирялся, хотел утишить гневливость Михала. И потому и сказал нечто наподобие вот чего: мы с тобой, мол, не настоящая шляхта; мы от Радзивилловых служителей происходим, которых князь возвел в дворянское достоинство, а подлинных польских дворянских родов и тысячи не начтешь, не насчитаешь… И, конечно, Михал закричал, что вот нет, нет, врешь; я не знаю, как ты, а я не от псарей, лакеев, слуг Радзивилловых происхожу, нет!.. И еще какое-то время спорили, хватались за сабли, мирились… Но, кажется, уже тогда Михал знал, как оно было на самом деле. И еще в детстве узнал ведь. И отец ничего и не скрывал. Их дворянское достоинство повелось от деда, который служил в несвижском замке Радзивиллов, при княгине Франтишке-Уршуле, урожденной Вишневецкой. Деда звали Анджеем и служил он не лакеем и не псарем, но конюхом… И что с того! Первыми дворянами в роду Кшися, Стефана да и Яна Чарномского тоже явились даже и не их деды, а всего лишь отцы… «И что с того! – убеждал себя Михал. – И что с того!..» И он, и Стефан, и Кшись выросли красивыми, статными парнями, держались гордо, и, пожалуй, даже и слишком гордо. Частенько бывали заносчивы. Только на самом деле Михал ведь никогда не забывал о том, что по рождению своему не принадлежит к той самой золотой тысяче, да, почти тысяче знатных польских родов. И никогда не забывал. Всегда эта память жила в его душе, в его сознании, саднила, побаливала, будто рана старая, болела. Помнил. Не мог забыть. Да и кто дал бы ему такую возможность: позабыть о том, что существуют Вишневецкие, Потоцкие, Браницкие… И это не говоря уже о французских маркизах, итальянских графах, немецких герцогах… А существовали в этом мире, то есть в том мире, где он жил, еще и короли, императоры!.. Конечно, пройдет еще лет сто или двести, и Доманские также будут считаться старинным дворянским родом. Но Михал живет сейчас! Век спустя уже не будет его. И что ему до внуков! Может, у него и детей-то никогда не будет!..

Впрочем, этот мир только на первый взгляд мог показаться незыблемым. Чудеса все же случались. В Кракове он видел роскошный кортеж, состоящий из самых лучших карет прекрасной работы. Михал, бедный студент, стоял в толпе у театра. Какой-то старик в парике на прусский лад удовлетворял любопытство зевак, а возможно, и свое тщеславие, называя громкие имена выходящих из экипажей аристократов. Дверцы роскошных карет были распахнуты лакеями с почтением. Появились несколько мальчиков-подростков и молодой человек. Все они одеты были с вызывающей роскошью – шелковые камзолы, затканные золотыми нитями полы кафтанов… В толпе еще какое-то время гомонили, спорили о том, кто бы это мог быть… Какая-то женщина, похожая на принаряженную лавочницу, уверяла, что молодой человек и мальчики – незаконные дети московитской императрицы Элизабеты…

– Что за чушь! – возразил старик в прусском парике. – Я знаю, кто это!..

Вокруг знатока стеснилось несколько слушателей. Однако лавочница не желала уступать. Она сердито сказала, что уж она-то знает не меньше, чем некоторые «немецкие прихвостни»! Несомненно она такими словами намекала на прусский парик…

– Пойдемте, господин! – учтиво обратился к старику Михал. – С этаким быдлом все равно не сладишь!..

Лавочница все еще ворчала, но Михал и старик уже выбрались из толпы. Михал не мог бы объяснить, почему так хочет узнать подлинную историю странных, но несомненно богатых незнакомцев. В сущности, его интерес, так внезапно вспыхнувший, зиждился на его догадках и предположениях. Он мог бы сказать почти с уверенностью, что знатное происхождение юноши и мальчиков такое же небесспорное, как и его собственное знатное происхождение! В сущности, он жаждал услышать рассказ о чуде, волшебную сказку о внезапном покровительстве, сулящем и дающем необыкновенное сказочное, изумительное богатство, какое возможно только на Востоке, на далеком и сказочном Востоке, где правят московитские императрицы и турецкие султаны!.. Но Михал Доманский никогда бы не признался, даже самому себе не признался бы в своих, совершенно неосознанных надеждах на чудо, на чудо, которое вдруг, внезапно снизойдет до него, осчастливит его необычайно…

Михал уже понимал, что придется потратить деньги, которые он намеревался приберечь. Вновь возрождалась мода на серьги в мужских ушах. Многие приятели и соученики уже щеголяли золотом и алмазами в проколотых мочках… Но теперь Михал постарался ввести себя в настроение беспечности… Копить деньги по грошу, словно мелкий торговец или ростовщик – тьфу!..

– Что вы предпочитаете, хороший трактир или кофейню? – обратился Михал к старику, продолжавшему оставаться для студента незнакомцем.

Старик в прусском парике предпочел хорошую кофейню.

И уже сидя за турецким кофе с рогаликами, они представились друг другу. Фамильное прозвание «Доманский» ничего старику не сказало. А Михал все же насторожился, узнав, что его собеседник, назвавшийся Якобом Фричинским[10], служил в свое время в несвижском имении Радзивиллов…

– … я учился в университете в Берлине… В сущности, моя служба в Несвиже заключалась в том, что я помогал княгине Франтишке Уршуле ставить в ее домашнем театре написанные ею пьесы… После Несвижа я предпочел не возвращаться в Берлин. Мне пришлось многое пережить. Но все же я обеспечил себе вполне сносное существование на старости лет, потому, вероятно, что решился довольствоваться немногим…

Михал вновь проявил учтивость и не стал расспрашивать господина Фричинского о подробностях его жизни. Старик искренне восхищался Радзивиллами, в особенности женщинами…

– …Княгиня Анна! Разбиралась в хозяйстве лучше иного эконома! Княгиня Барбара! Она серьезный политик!.. Да, княгиня Барбара, дятловская линия Радзивиллов…

– Кажется, вы увлечены генеалогией знатных родов Польши? – предположил учтиво Михал. Он не хотел говорить Фричинскому о своем близком знакомстве с князем Карлом Радзивиллом. Родословное древо Радзивиллов не занимало студента. Ему хотелось узнать о таинственных московитах. Если они и вправду были московитами!..

Михал ухитрился деликатно направить разговор в нужное русло. Фричинский вновь посмеялся над толками простолюдинов о знатных особах. Затем удовлетворил любопытство Михала.

Молодой человек и мальчики, одетые столь роскошно, не были, конечно же, незаконнорожденными детьми столь знатной особы, как императрица…

– …фамилия молодого красавца – Разумовски. Мальчики – дети его сестры, его племянники. Они носят фамилию Тараканофф. Такие странные русские фамилии! Эта весьма странная история!.. Русская императрица Элизабет – дочь известного Петра Великого…

О Петре Великом Михал знал, и невольно перебил рассказчика:

– Я знаю о Петре Великом…

– Кто же не знает!.. Образ жизни дочери этого великого отца оказался чрезвычайно вольным! Элизабет правила самовластно и меняла возлюбленных фаворитов, как иные дамы переменяют вышитые перчатки! Подобно всем московитам, императрица исповедует греко-восточную ортодоксию[11] и обожает церковное пение. По ее приказу со всех концов обширной империи свозили в столицу юношей, обладавших хорошими певческими голосами. Одним из них явился малоросс по имени Алексис Разум. Однако его ожидала карьера более замечательная, нежели карьера церковного певчего. Совсем скоро он сделался любовником Элизабет! Далее последовали многочисленные благодеяния: драгоценные подарки, графский титул, поместья. Сметливый прелестник, происхождение которого было на самом деле совершенно простое – крестьянское, поспешил привезти в столицу империи всех своих многочисленных родственников. Все они обласканы императрицей, осыпаны титулами и подарками. Сегодня мы имели удовольствие видеть младшего брата Алексиса. Его имя не то Чирилло, не то Кириак. Свою простонародную фамилию «Разум» они изменили на «Разумовски», на польский лад. Брат и племянники фаворита путешествуют, переезжая из одной европейской столицы в другую, осматривают достопримечательности и пользуются всеми удовольствиями существования знатных богачей. Мне известно, что в салонах Вены молодого Чирилло, или Кириака, прозвали Полидором…

Это прозвание удивило Михала, показалось ему странным. Он не так худо учился. Латынь и греческая мифология еще крепко держались в его памяти. Он тотчас припомнил двух античных Полидоров…

– …один – прадед Эдипа, а другой – сын Приама…

– …да, да, да!.. сын Приама, был послан к царю Полиместору, чтобы тот сохранил троянские сокровища. И там, у Полиместора, в Херсонесе Таврическом, был убит…

– Полиместор и убил его!

– Да, верно!..

– Очень странное прозвище! Так ясно, явственно напоминает оно о кровосмешениях и злодейских убийствах, о всевозможных страданиях…

– Возможно, существует еще какой-то Полидор, в той же мифологии, или в каком-нибудь романе… – предположил Фричинский…

Михалу почудилось, будто собеседник пристально взглянул на него, подняв глаза над чашкой. Вдруг Михал вообразил своего славного разговорчивого собеседника проницательным и мудрым. Вдруг чудилось Михалу, будто Фричинский угадывает его самые тайные мысли, те самые мысли, которые Михал сам от себя пытается скрыть!.. Михалу захотелось тотчас уйти, но тотчас уйти нельзя было. Старик еще что-то говорил о Радзивиллах, о польской знати и ее генеалогических связях с французскими аристократическими домами… Конечно, никакой особливой проницательности натура Фричинского не заключала в себе. Но Михал волновался все более и более. Наконец поднялся, извинился за неучтивость и сказал, что вынужден поспешить. Старик охотно благодарил за приятную беседу. «Только бы он не предложил мне деньги за угощение!» – подумал Михал с досадой. Это было бы оскорбительно, подобное проявление жалости к бедному студенту. Но господин Фричинский был, разумеется, слишком хорошо воспитан для того, чтобы делать подобные предложения!.. Они распрощались. Вскоре Михалу Доманскому пришлось покинуть Краков. Более никогда не встречал он Фричинского, но отчего-то иногда вдруг задумывался о нем; отчего-то жалел старика и думал, что тот, должно быть, уже умер…

* * *

Сельцо, обретавшееся во владении отца, называлось Задолже и помещалось в Пинском уезде. Нотки пинского выговора так и не стерлись никогда в голосе Михала. И бывало, в его скитаниях находило на него такое особенное настроение, когда ему казалось, что если бы сейчас повстречался с пинчуком, то очень бы обрадовался… Охваченный подобной ностальгией, он вызывал из памяти живой облик старшей сестры Хеленки и припоминал некоторые ее девичьи песенки…

Тыхо, тыхо Дунай воду нэсэ,
Еще й тыше деука косу чеше.
Що й вычеше, то й на Дунай нэсэ:
– Плыви, каса, пид зэлэные луги,
Задай тугу зэлэному лугу,
Задай жалю зэлэному гаю…

В хозяйстве отца трудились патриархально, мерили время от косьбы до жатвы, сеяли овес – на корм коням. Девок посылали по землянику, по чернику, по грибы, по орехи. В саду при доме высились липы, разрастались кусты жасмина. Всем семейством ехали в костел. Сидел на скамье деревянной жесткой рядом с отцом, новые панталоны и курточка также ощущались жесткими, моргал серыми глазами, коричневые, самую малость волнистые волосы подстрижены были в кружок. Разглядывал тишком других шляхетских детей, мальчиков в кунтушиках, в новых курточках, девочек в светлых платьицах. Ждал Рождества. Рождество приходило. Приезжали гости в нарядных кунтушах с разрезными рукавами, откинутыми на плечи, бросали в сенях сукни. Шумели. Он вдруг робел, забивался куда-нибудь в угол, думал о шопке, поставленной в костеле, о фигурках Божьей Матери и волхвов. Наверное, это было дурно: хотеть поиграть с этими фигурками! Ребята из деревни приходили с колядками. В Кракове он и сам ходил с колядовщиками, краковские студенты этим славились. В Сочельник ужинали горохом и капустой. Отец как настоящий сельский житель приказывал ставить в большой горнице на Рождество необмолоченный сноп – к доброму урожаю. Пили много, ели красный борщ и баранье жаркое. На Пасху катали писанки – крашеные яйца, наедались ветчиной и сластями. В обычно будние дни семья довольствовалась кашами, постным супом – граматкой, скромные блюда запивали пивом. Отец ездил на ярмарку, брал с собой Хеленку. Старшая сестра не забывала братца, привозила ему гостинцы, игрушки, коврижки и маковые печенья. Отец покупал дочери украшения. В большом деревянном сундуке сохранялось приданое – простыни и скатерти из хорошего льняного полотна. Всякий раз, вернувшись с ярмарки, Хеленка что-нибудь новое прибавляла в сундук. Однажды упросила отца купить ей недешевый подарок – толстую книгу – описание приготовления самых разных кушаний. Когда Михал начал учить латынь, прочел и название книги: «Compendium ferculorum»…

В большой восьмиоконной горнице буфет возвышался, как дворец, украшенный башнями и башенками, цветными стеклами. За столом сидели чаще всего на лавках, резные гданьские стулья берегли. Ковры были – приданое матери, купленные у купцов-армян, вытканные где-то в Кавказских горах; наверное, пальцами проворными таинственных красавиц-ковровщиц. Серебряные мисы, стопы и стаканы с крышками блестели, начищенные, на буфете. Старинные пищали висели на стенах. Портреты рядом с оружием казались также воинственными. Большой портрет королевы Ядвиги[12], старинной польской красавицы, тоже, казалось, смотрел сурово. Ее супруг, литвин Ягелло, победил в битве при Грюнвальде рыцарей Тевтонского ордена, а она отдала свои драгоценности на то, чтобы Краковский университет был устроен лучше прежнего!..

Зимой вечерами сидели у камина. Тепло живого огня согревало и бодрило. Отец курил трубку с длинным мундштуком. Хеленка вышивала в пяльцах. Михал пытался разбирать Овидиевы «Метаморфозы»…

* * *

Первым воспоминанием ее детства была сальная свеча. Уже когда она выросла и перевидала много самых разных свечей, она припоминала сальные свечи своего детства, такие вонючие. Но она помнила ясно, что, когда она была маленькой, эти свечи вовсе не казались ей вонючими, она ведь никаких других свечей не знала, когда была совсем маленькая.

Сначала они жили в городе, она так и не узнала, в каком. Это мог быть Каменец Подольский или какой-нибудь другой город. Она помнила крепостные стены, реку, утлый мостик. Потом почему-то – какую-то избу, похожую на домишко ее няньки, этот домишко она помнила хорошо…

Тогда ее звали так, как назвали от рождения. Звали ее – Мата. Она это имя тотчас возненавидела, как только стала смыслить нечто в окружающем ее мире. Она тотчас почувствовала, что это имя – совершенно не ее имя! Потом у нее были другие имена, даже и много имен. Она потом сама выбирала и даже и придумывала себе имена. Но еще в детстве она однажды вдруг поняла, что никакое имя нельзя прикрепить, прилепить к человеку навечно! То есть, конечно же, можно, очень даже и возможно, если человек сам верит, что это возможно! И она, едва подросла, убедилась, никого не расспрашивая, а полагаясь, единственно, на свою интуицию, на чутье, что все люди так и думают, именно так и думают, что это возможно… А вот она не думала, что это возможно, и потому никакое имя не могло прилепиться, прилипнуть к ней. Она выросла и смеялась над именами, подхватывала, придумывала какое-нибудь имя или прозвание, легко прикрепляла к своему очередному обличью, как прикрепляют к платью ленточки и кружевца, а после так же легко бросала…

Сначала они жили хорошо, для нее эта давняя хорошая жизнь в детстве оставила в памяти вкус гречневой каши. Она помнила пасхальную трапезу, да, вероятно, пасхальную. Помнила комнату, убранную зеленью. Прямоугольный стол, застланный белой парадной скатертью, уставлен был тарелками, плоскими блюдами и стеклянными бокалами. Женщины в чепцах, а иные с белыми платками на головах, как-то складчато накрученными, мужчины в шляпах – разговаривали, улыбались, ели. Женские мягкие пальцы совали в ее приоткрытый детский рот кусочек вареной курятины. Было ужасно невкусно. Курятину она с той поры не любила. Не любила она также и смесь из толченых орехов, тертых яблок и корицы. И рыбу она не любила, а любила свежие овощи и плоды, сыр и белый хлеб с маслом… Какие-то люди остановились подле дома с треугольной крышей. Она помнила круглые черные шапки, похожие на такие тарелки, и темные плащи с выпущенными поверх широкими белыми воротниками. У отца была темная кудрявая борода. Мать она совсем не помнила, потому что мать умерла, когда девочка была еще совсем маленькой…

В дальнейшей своей жизни она никогда не интересовалась евреями. Это, конечно, было понятно, почему, то есть потому что вид евреев непременно напоминал ей о ее происхождении, о ее детстве.

Отец ее был златокузнецом, работал также и по серебру, по бронзе и по меди. Мастерская помещалась в грязном доме, на кривой грязной улочке. Здесь пахло горячим металлом и дурным кофием, но тогда она еще не могла знать, что этот кофе дурен. Отец брал в бакалейной лавке обжаренный молотый дешевый кофе с примесью желудей и цикория, брал леденцовый сахар, хлеб и масло. На заднем дворе держали козу. Потом уже она узнала, что в Польском королевстве козы имеют прозвание «жидовских коров». Какая-то женщина в чепце, повязанная грязноватым передником, варила кофе в молоке. Отец и подмастерья пили кофе с леденцовым сахаром и ели хлеб с маслом. Она помнила, что ненавидела эту женщину. Это было даже и странно, то есть то, что она не помнила мать, но запомнила, как ненавидела служанку, которая в определенном смысле заменяла ее вдовому отцу жену.

Отец работал на христианских заказчиков, не самых, впрочем, богатых и влиятельных, а вот на таких шляхтичей, как отец Михала. Когда она выросла, ей довелось услышать, что отец был хорошим мастером, умел угождать заказчикам, бокалы, кубки, перстни и золотые цепи, сделанные им, сходили за цеховые работы краковских ювелиров, но своего клейма у него не было. И более всего он исполнял, конечно, заказов своих единоплеменников. Потом ей показывали серебряные, медные, бронзовые подсвечники, стаканы, настенные светильники, сделанные ее отцом; она, девочка-подросток, вертела в пальцах, призадумавшись, округлый серебряный стакан, читала про себя старинные еврейские буквы, причудливые, как бывает причудливая мелкая вязь тонкого узора… Память ее также была причудлива, избирательна. В сущности, она не помнила мастерскую отца. Потом она узнала, что отец вместе с ней, совсем маленькой, переезжал, по меньшей мере дважды, из одного города в другой. Но именно эти переезды она не помнила… Она также не помнила, чтобы отец говорил с ней о ее матери, но девочка после узнала, что когда ее мать заболела чахоткой, отец у многих взаймы брал деньги помалу, многим сделался должен, лечение стоило очень дорого, в общине сердились, потому что тянул с выплатами, вот тогда-то он и перебрался из того города, где его дочь родилась, в другое место. Кредиторы, однако, сумели отыскать его через большую ярмарку в Люблине, где могли видаться общинные старшины разных городов. Эти кредиторы уже не хотели ждать, пришлось расстаться с большой частью имущества. Отец уже не работал с благородными металлами, с золотом и серебром, а брал дешевые заказы на изготовление обычной медной посуды и утвари, это были пасхальные блюда, медные бочки для воды, медночеканные кувшины, таганки, котлы. Ажурные решетки и оковку дверей для синагог ему уже не заказывали. Теперь заказчиками его оставались только совсем небогатые ремесленники-евреи, сапожники, портные, пекари и прочие городские обыватели. Он работал по старинке, применяя выколотку, чеканку и гравировку; пайку использовал редко. Наконец он тоже заболел туберкулезом. Вернее всего, он заразился от больной жены…

На землях Польского королевства многие крестьяне, малороссы и белорусы, придерживались греко-восточной веры, в то время как дворяне, от самого малоимущего шляхтича до первейших князей, являлись самыми преданными Риму католиками. Таким образом, дворяне и крестьяне зачастую составляли два противных друг другу религиозных лагеря. Евреи же пришли во владения польских королей из германских княжеств, это сразу возможно было понять по их языку, представлявшему собой немецкий диалект. Но этот диалект пополнился многими польскими и другими славянскими словами, потому что евреи жили здесь уже более двухсот лет…

Какое-то переселение она все же смутно помнила, то есть и не то, как отец вез ее куда-то, а привал в пути, когда несколько бородачей сидели в овине вокруг котелка, погружали вовнутрь ложки, хлебали какое-то варево, среди них был и ее отец, но что в это время делала она, не запомнилось. Потом ей было уже лет пять и, наверное, она жила то у своей няньки, то вместе с отцом… Нет, не пять, в пять лет она уже начала хорошо помнить себя. Не пять, а года четыре, да. Худой человек в темной грязной одежде, с таким лицом, очень худым, и с такими глазами, как будто сердитыми, горячими и очень большими, это и был ее отец. Когда он страшно кашлял, так страшно хрипел, она пугалась, ее пугал его раскрытый мокрый рот, хрипы в груди и запомнившийся скомканный грязный окровавленный платок… Когда он успокаивался, то поглядывал на нее, улыбаясь быстро, как будто она представлялась ему забавным существом. Жилье у него было очень плохое, курная хата. Когда топилась печь, было тепло, но дымно, дым щипал глаза, оконце чуть не сплошь было забито досками. Лачуга сколочена была из жердей, старых горбылей и хвороста, обмазана землею и глиной. Зимние ветра сотрясали ее, словно приступы лихорадки – лихорадочного больного. Стропила гнулись, дранки скрипели… Она не помнила никаких нянькиных слов о болезни отца, но потом почему-то была уверена, что нянька боялась, как бы девочка не заразилась чахоткой и не заразила бы и ее. То, что болезнь отца была смертельна, девочка чувствовала; то есть, когда она подросла, ей представлялось, будто она это чувствовала в своем раннем детстве…

Отец рассказывал ей разное, то сказки, то притчи какие-то, а то истории, похожие на правду, а может, и являвшиеся на самом деле правдой. Он говорил о крестьянах-малороссах, которые бежали к днепровским водопадам, именуемым «порогами», там селились, не допускали к себе женщин, делали набеги на города и села, убивали, проявляя дикую жестокость, поляков, татар и евреев… Кажется, она спрашивала, плохие ли это люди, эти самые «гайдамаки», то есть «лихие»; спрашивала, как будто сомневалась, как будто убийцы беззащитных женщин и детей могли быть тем, что принято определять как «хороших людей»!.. И уже взрослой она вдруг вспоминала, удивлялась: почему спрашивала?.. Отец говорил, что быть слабым – гадко! Быть сильным, лихим, бедовым – это страшно и дико, но это красиво, это, в сущности, хорошо!.. И отвечая самому себе, он говорил, что презирает себя за слабость, прежде всего – за слабость телесную, за свою болезнь… Он говорил, обращаясь не к ней, а к себе… Потом вновь смотрел на нее, быстро улыбался… Может быть, если бы он прожил подольше, она бы с ним подружилась. Но повзрослев, она понимала наивность подобного предположения, дружить детям с родителями – невозможно по сути…

Как-то раз отец рассказал о красавице Эсфири, которая жила в Кракове и стала возлюбленной короля Казимира Великого, это случилось триста лет тому назад, то есть в четырнадцатом столетии… Девочка взволновалась и спрашивала, была ли Эсфирь королевой. Это внезапное состояние душевного волнения смущало маленькую девочку, и она отчего-то боялась, что отец приметит это ее непонятное ей самой волнение… Кажется, он ничего не приметил, да, в сущности, его и не занимали ее детские тайны и тревоги. Он повторил раза два, что нет, не была королевой, но возлюбленной короля… Он не думал о том, что говорит с маленькой девочкой, от которой следует иные особенности жизни скрывать…

В другой раз отец рассказал путаную длинную сказку о человеке, очутившемся после кораблекрушения на необитаемом острове, а на этом острове и правда не было людей, но там жила одна дьяволица… Но все кончилось хорошо и эта дьяволица превратилась в человеческую женщину… Была еще и притча о птице, как переносила птица через море своих птенцов. Два птенца сказали ей, что когда она состарится, они будут присматривать за ней и кормить ее, а третий птенец сказал, что не будет кормить ее, а будет кормить, когда вырастет, своих птенцов… Когда отец рассказывал путано эту притчу, она чувствовала себя виноватой и быстро сказала, смутившись:

– Я хочу, чтобы кормить тебя и чтобы у тебя был хороший дом, но я не знаю, где деньги взять!..

Стало быть, она уже знала, что за деньги возможно приобрести, купить очень-очень многое… Или снова все перепуталось в памяти и ничего такого она не говорила отцу?.. Другую притчу она совсем не запомнила, но была ведь, была другая притча… А самая любимая, должно быть, притча была у отца об одной козе: одна коза горько плакала в начале зимы, стоя в холодном хлеву во дворе плохого дома, где жил бедный еврей. Плакала коза: «Снег идет, я погибну, пропаду!..» А рядом с ней старая лошадь стояла. «Не плачь, коза! – Лошадь говорит. – Совсем скоро весна придет с травою сочной. Три каких-то зимних месяца потерпеть осталось!»…

Вот эту притчу девочка совсем хорошо запомнила и очень ей эта притча нравилась, такая забавная, такая о том, что в безысходности еще возможно улыбаться насмешливо, иронически, и на что-то надеяться…

* * *

Ее няньку-татарку звали Зиновией. Совсем маленькая сидела у няньки на больших коленях, прикрытых красным платьем поверх длинных желтых шаровар, тянулась к нянькиной шее, к серебряной цепочке тонкой, к янтарным шарикам и бисерным низкам. Очень хотелось поиграть с этим пестрым добром. Потом, уже когда подросла девочка, нянька рассказывала о своих детях. Было двое детей: сын Давыд и дочь Розалия. Муж няньки умер, когда дети были совсем малыми. Он служил в кавалерийском полку мусульманском татарском Александра Мустафы Корыцкого. Мужа Зиновии убили, когда шел спор о земельных наделах в Ошманьском повете. Потом пришлось распродавать имущество, потом умерли дети – было моровое поветрие. Конечно, старуха помнила своих детей разумными и красивыми. После продажи своего большого дома Зиновия служила экономкой в двух шляхетских семьях, так занесло ее в Пинский уезд, здесь купила домишко, жила одна-одинешенька, двух коров держала, сбивала и продавала масло. Родственники у нее оставались только самые дальние, она не нужна была им. Татары давно в польских землях жили, через Литву попали, еще от ханов ордынских повелось, были храбрые воины и, как и евреи, оставались по большей части в своей вере.

Зиновия умела заговаривать боль в зубах, а заговорив, сплевывала налево три раза, ее в деревне «плевачкой» прозвали за это. Дом няньки девочка помнила хорошо, помнила прикрепленный на стене «мугир» – узорное – арабскими буковками – изречение из Корана, писанное-вырисованное на пергаменте, прикрытое стеклышком. Маленький молитвенник – хамаил старуха носила за пазухой. Она уже позабыла, как читать, но молитвы помнила наизусть и говорила, встав на колени и покрыв голову белым платком. Старуха вытаскивала ухватами из печи варево в чугунках. «Шмалец» – гусиный жир прятался в горшке в подполе, вкусно было намазать шмалец на хлебный ломоть. Стены старуха белила. Спали старая и малая на широкой деревянной кровати, на перине старой. В сундуке полупустом Зиновия хранила «клуначак на смерць» – белую бязь на саван. Когда она умерла, ее хоронили в этом саване…

Зиновия тоже рассказывала девочке сказки, длинные, об одном парнишке по имени Сафа, как он спас белую лебедь от злой колдуньи, и эта лебедь, конечно, превратилась в девушку; и еще – про богатыря Тана сказку рассказывала, про Гульчечек – Розовый Цветок – такую красавицу… Говорили по-польски, с пинчукским выговором, старуха вставляла в свою речь татарские слова, и это говорение осталось в памяти на всю жизнь…

Девочка помнила, что сначала отец приходил в дом старухи, навещал дочку, приносил в базарные дни покупные печенья. Девочка помнила, как старуха водила ее за руку, они гуляли на лугу по тропинке, свободной тоненькой ручкой цеплялась-хваталась за штанину широких желтых старухиных шаровар. Потом появился отец, он шел вдалеке, но девочка уже увидела его, вырвала руку из нянькиной руки и побежала к отцу…

Сначала отец платил няньке, давал деньги, потом уже не мог платить, но старуха привыкла к девочке, жалела ее. Однажды, когда уже не было в живых ни отца, ни Зиновии, девочка подумала, что их могли ведь связывать некоторые, очень близкие отношения. Впрочем, когда девочка совсем выросла, она не так часто думала о своей прошлой жизни, о своем детстве…

Похороны отца она тоже запомнила. Было много мужчин, одетых в черное. Отца завернули в белое. Один из пришедших, раввин[13], читал молитвы, раскрыв и подняв к самым глазам маленькую книжечку-молитвенник. Потом мужчины унесли тело на деревянных носилках, похожих на доску. Все эти мужчины казались ей похожими друг на друга, все как будто были на одно лицо. Но один из них был одет лучше прочих. Он был не из деревни, а приехал из какого-то города. Он оставил няньке деньги, а девочку погладил по голове, по ее темным-темным волосам, и подарил ей две хорошие игрушки – набитый шерстью кожаный мячик и оловянную куклу, изображавшую нарядную панну. Потом старуха сказала девочке, что этот человек – родственник девочкиной матери. Девочка испугалась: вдруг он заберет ее, увезет… Но он уже уехал и не приезжал… Наверное, он был не бедный человек…

Она не была послушной девочкой. Зиновия пыталась учить ее приготовлять известь для побелки, доить корову, сбивать масло и печь лепешки, но девочка не хотела учиться домоводству, бросала работу несделанной, убегала… Старуха никогда не била ее, только бранила и ворчала, что девочке будет тяжело жить.

Когда была маленькой, играла с мальчишками, хотела бегать и прыгать лучше, чем они; царапалась, когда кто-нибудь из них нападал на нее. Когда подросла, стала играть с девочками другими, часто спорила с ними, дергала за косички, пыталась отнимать чужие игрушки, но проявляла щедрость, свои – мячик и куклу – охотно давала поиграть всем, кому хотелось. В конце концов игрушки потерялись, но она о них не жалела. Она и после никогда не жалела об одежде и украшениях, об имуществе. Когда она стала взрослой, ей нравилось иметь много денег, тратить их, сорить деньгами. Она могла захотеть получить какое-нибудь ожерелье, дорогой красивый браслет, карету, дорогой наряд, а получив наконец, вдруг бросала, дарила…

Зиновия наказывала своей питомице, чтобы та играла с еврейскими детьми:

– …они – твои… вот вырастешь, пойдешь замуж за кого-нибудь из твоих-своих…

Девочка откликалась быстро:

– Я ни за кого замуж не пойду!..

– Нет, нельзя так! – говорила Зиновия серьезно и как будто немного испуганно…

Девочка убегала играть на холме. Потом она поняла, что в деревне и ее нянька и она сама – чужие…

* * *

После того как она в первый раз увидела его на холме, у подножья, жизнь ее сделалась совершенно иной, совсем новой. Теперь у нее как будто появилась такая, очень хорошая тайна, заставлявшая ее смешливо улыбаться. Это была настоящая тайна, она не сказала бы никому, ни старухе, ни другим девчонкам… Но на самом деле у нее не было подружек. И потом, когда она стала взрослой, никто не мог бы сказать, что имеет с нею совершенно доверительные отношения. Она, такая говорливая, веселая, оставалась в самой сути своей натуры очень замкнутой и скрытной. Впрочем, ее замкнутость и скрытность, то есть причины ее замкнутости, скрытности, возможно было понять… Пожалуй, только он мог бы сказать, что пользуется ее доверием почти в полной мере. Он один знал, кто она, знал о ее детстве тогда, когда вокруг нее уже были люди, которые ничего о ней не знали; ничего, кроме того, что она сама для них придумывала!..

Но когда они были совсем детьми, она после первой встречи только и думала о том, чтобы снова повидать, увидеть его… И было странно: ведь совсем легко возможно было увидеть его! Она уже знала, кто он и где живет, потому что другие дети говорили об этом, даже и не надо было особливо спрашивать… Но она не могла заставить себя побежать к дому его отца, поглядеть исподтишка. Она говорила себе, в уме, про себя, что никогда не будет искать его, не будет пытаться увидеть его. Ни за что на свете!..

И он тоже хотел бы увидеть ее, но стыдился, боялся, что другие дети догадаются, поймут, что ему хочется увидеть ее, поймут, что он на самом деле ищет ее! Впрочем, как и у нее, у него на самом деле не было близких друзей. И еще он боялся, что отец догадается! Хотя ведь отец и подумать не мог, что в жизни сына возможна подобная привязанность странная…

Она знала, что они обязательно увидятся снова. И было даже хорошо ждать. Может быть, ждать – это было даже лучше, чем увидеть его? Или нет?..

* * *

Она любила ходить в лес – собирать грибы или ягоды. Она ходила вместе с другими девочками или совсем одна. Было хорошо бродить в лесу, потом приносить домой лисички, рыжики, лесную землянику. Она не боялась встретить в лесу каких-нибудь плохих людей, которые могли бы обидеть ее, совершить насилие. И Зиновия, и прочие деревенские женщины не боялись отпускать в лес своих детей. То ли в этом сказывался некий фатализм, порою странно присущий людям, в особенности женщинам; то ли и вправду ничего дурного давно не происходило, не случалось в окрестностях деревни… Она понимала, что должна хоть что-то делать в доме, помогать старухе, и принося в дом грибы и ягоды, она ведь все-таки хоть как-то помогала старой Зиновии…

Вот она собирала грибы и снова встретила его. Она не срезала грибы аккуратно, чтобы не повредить грибницу, а просто-напросто вырывала из земли, срывала. Она легко наклонялась и распрямлялась. А он прятался в кустах у дома, где она жила, и украдкой шел за ней в лес. Он обрадовался, когда увидел, что она пошла с лукошком…

Там, в лесу, на одной поляне, дети очень легко заговорили друг с дружкой и с той поры отношения их сделались почти совершенно ясными. Они перестали бояться других людей и не смущались, когда другие люди видели их вместе. Странно, но ни Зиновия, ни отец Михала не обращали внимания на эту привязанность детей, на эту их взаимную приязнь, такую сильную. Но и понятно, почему не обращали внимания. Конечно, потому что дети были еще малы. Да и нельзя было сказать, что совсем уж не обращали внимания. Порою Хеленка покрикивала:

– Не водись с этой жидовкой!..

И снова принималась за свои обычные нескончаемые дела по хозяйству, будто и позабыв о своих звонких, с провизгом, предупреждениях брату.

И старая Зиновия говаривала девочке:

– Не играй с ним, играй со своими!..

Но дети будто и не слыхали ничего, и взрослые не были особенно строги с ними. Другие мальчики и девочки также будто привыкли видеть их вместе, не смеялись и даже казались совсем равнодушными…

Он и она все более и более привязывались друг к дружке и сами радовались этой привязанности. У него не было матери, у нее – ни матери, ни отца. И то, что они были сиротами, сближало их еще более.

Очень скоро они почувствовали друг друга совершенно близкими. Детское обыкновенное озорство, когда они дразнили друг дружку, нарочно по-детски обманывали, смеялись; это детское озорство никак не нарушало их близости. Но все же называть эту близость совсем дружеской, никак нельзя было. Они знали, что принадлежат к разным половинам человечества, то есть очень рано узнали, еще до своей первой встречи, что они – будущие мужчина и женщина. Это знание, по сути своей все же совершенно детское, конечно же, содержало в себе некоторые доли своего рода пряности и возможности нарушения принятых всеми правил… Хотя на самом деле фактически все дети в определенном возрасте принимаются нарушать правила, которые приказано не нарушать, то есть взрослыми приказано… В сущности, это детское нарушение взрослых правил – это ведь тоже правило, в сущности… Была и такая игра: она поднимала, задирала платьице и рубашку, быстро, резкими движениями тонких детских рук, глядя на него смешливо и задиристо; и моргнув глазами быстро, пушистые реснички мгновенно взлетели и тотчас прикрыли темные-темные глаза яркие… Он видел ее цветок, то, что должно было сделаться в будущем заветной целью мужского вожделения. Он и выучил ее этой игре. Она тотчас опускала рубашку и платьице и пускалась бежать. Он бежал следом. Быстрый бег сильно горячил их. Он догонял ее, она прижималась спиной к стволу большого дуба, ощущая узкой своей детской спинкой крепость этого ствола. Или она падала на траву или на опавшие листья. Он прижимался к ней или рядышком с ней падал. Дети прерывисто смеялись. Она отталкивала его ладошками, растопыривая пальчики. Он целовал ее щеки тугие и шею, пришлепывая пухлыми детскими губами. Он уже знал, что делают лошади, быки и коровы, да и слуги и служанки где-нибудь в овине… Он и сам хотел бы попробовать, хотя понимал, что у него покамест еще ничего не получится… Она вдруг принималась плакать, он оставлял ее и стоя поодаль, утешал ее прерывистой речью, быстро говорил, что он не хочет, не хочет обижать ее. Она успокаивалась. Дети снова сидели рядышком и забавлялись игрою словесною «в бяки», как они это называли. Они нарочно говорили друг другу разное гадкое, что слыхали от взрослых…

– А ваши, – начинал он, и серые его глаза – гладкие глазурованные бусины – взглядывали с насмешкой, вовсе и не доброй, – а ваши не поверили в чудеса господа нашего Иисуса Христа, спрятали под мост девицу с длинными косами, а господь мимо шел; они спрашивают: «Кого мы спрятали под мостом?» Он так быстро сказал: «Сороку!» и скорей ушел. Они посмотрели под мост, а там сорока с длинным хвостом!..

– Он злой, значит! – говорила она убежденно. Глаза ее смотрели сердито и не на него, а прямо перед собой. – Он злой! – повторяла она. – Добрый не стал бы превращать человека в сороку.

– Ты глупая! Нельзя говорить, что он злой! Не болтай такое! – Он суживал свои серые глаза.

Лицо ее делалось совсем серьезным:

– Он злой! Ты и сам это знаешь! Только вам всем запрещено говорить, что он злой!

– Не злой, не злой, не злой!.. – Он вдруг сознавал, что не может привести никаких доводов… – А ваш жидовский бог, добрый что ли?!.

Ее темноволосая голова склонялась к его уху:

– Все боги – злые, они против людей!.. – Она быстро отклоняла голову и уже громко и почти скороговоркой произносила: – А ваши на ваше Рождество поймали одного парня, еврея, зарезали, зажарили и съели!..

– А у ваших стариков носы крючковатые, как у сатаны! – выкрикивал он. – И вы все от свиньи происходите и потому свинину не едите!..

– А вы слепыми все родитесь! Матери вас под мисками держат семь дней, пока не прозреете!..[14] – Но ей уже не хотелось обижать его, чувство жалости к нему возникало в ее детской душе…

Но он уже увлекался, входил в состояние запальчивости, кричал:

– А у ваших бог в хуе, а у наших – в кресте на шее!..

Тогда она имела смутное представление об обряде обрезания, но когда она была уже взрослой, она после прочтения многих книг, по большей части сочинений французских философов, стала полагать, что обрезание крайней плоти у иудеев и мусульман и ношение креста на шее у христиан, все эти обряды и обычаи, знаменующие некий союз, уговор с богом, являются всего лишь пустыми суевериями!.. Но в детстве, в полесском лесу, она вдруг притихала, и вставала, легко опершись тонкими руками о землю, и, не глядя на него, шла… И тогда он подбегал к ней, просил прощения и кричал:

– Никаких богов нет!..

Она шла, отстраняла на ходу его руки. Потом она мирилась с ним, потому что в конце-то концов они ведь всего лишь играли, а вовсе не намеревались оскорблять друг друга всерьез…

* * *

Он очень хотел показать ей свой родной дом. Но он знал, что отец и Хеленка никогда не позволили бы ему привести такую гостью. Случай представился во время Хеленкиной свадьбы. Она рано вышла замуж, партия была хорошая – старший сын шляхтича-соседа. Повезли приданое, играли нанятые музыканты-татары, множество народа шумно плясало, весело ехали, везли молодых к венцу, надели на молодую чепец – убор замужней, гуляли на отводах… Мальчик знал, что все поедут к жениху. Служанки уйдут в деревню, только старый конюх, совсем пьяный, спит в пристройке. Отец тоже был пьян и хватился сына только уже в дороге, когда ехали к соседу-свату. Мальчик знал, что ему достанется от отца, что, наверное, и сестра обидится, хотя ей не до того было! Но ему очень хотелось показать своей подруге дом, где он жил с самого рождения…

Смеясь глазами, прикладывая указательный палец к губам, ходили по комнатам, нарочно ходили на цыпочках… Он показал ей вещицы, оставшиеся как память о рано умершей матери: серебряные ложки с вензелем, серебряную же фигурку Богоматери, два золотых гданьских гладких стакана и гданьскую же старинную серебряную кружку с изображениями сивилл[15]. В серебряной позолоченной круглой коробочке сохранялось золотое колечко с большим сверкающим зеленым камешком – изумрудом… Девочка рассматривала эти вещицы с любопытством, которое, в сущности, было чем-то большим, нежели любопытство. Она вдруг с чрезвычайной ясностью поняла, что ее друг стоит по своему общественному положению выше нее на той лестнице, которую человеческие множества постоянно выстраивают, наслаждаясь складывающимся неравенством садистски и мазохистически…

Она подняла глаза на стену в большой горнице, украшенную портретами польских королей… Ян Казимир и Михал Корыбут Вишневецкий – головной убор с пером, узорчатая накидка на округлых плечах… Август II и Август III – пудреные алонжевые парики, длинные крупные кудри… Но, разумеется, она долго не отходила от большого, длинного прямоугольного портрета, холста в позолоченной раме. Портрет этот был писан неизвестным живописцем в Кракове. Это было изображение нарядной девушки на фоне тусклом, несколько зеленоватом; фон подобный мог бы сойти и за парадный занавес… Портрет являлся портретом матери Михала Доманского, Текли Зелинской, о чем он с тихой гордостью и довольством сказал своей подруге, видя, как ей нравится этот портрет…

Девушка, изображенная на портрете, и вправду была похожа на старшую сестру Михала, Хелену, – бледное лицо, голубоватые глаза, тонкие коричневатые бровки, из-под цилиндрического, богато расшитого жемчужинами и золотыми нитями убора видны гладкие, русые и шелковистые, причесанные на прямой пробор волосы; пышный кружевной воротник скрывает шею… Поверх белых шелковых складчатых рукавов надеты были тонкой работы золотые цепочки; подол длинного платья-сарафана, темно-красного, разузоренного, ниспадающего крупными складками, стлался внизу округло, ног совсем не было видно; длинные золотые тонкие цепи украшали плоскую грудь этой девушки, едва вышедшей из подросткового возраста; пальцы бледных рук она наложила – одну на другую, приложив ниже груди – к невидимому под пышным нарядом, плоскому девичьему животу…

Подруга Михала не сводила глаз с этого портрета, ее восхищал пышный наряд и золото украшений, изображение которых потускнело от времени и от этой тусклоты изображенное золото представлялось более благородным, чем яркое начищенное золото браслетов, цепей и колец в ненарисованной жизни…

Совсем близко к деревянной позолоченной раме сделана была надпись, удостоверяющая, что изображенная на портрете девушка является некой Теклей Зелинской…

Этот портрет составлял одну тайну в жизни мальчика Михала. Секрет заключался в том, что портрет неведомой Текли Зелинской вовсе не был портретом матери Михала! Отец Михала купил этот портрет в Кракове на какой-то распродаже, потому что изображенная девушка действительно напоминала ему его жену, тогда уже умершую. Разумеется, пан Доманский никогда и не думал врать, будто этот портрет – портрет его покойной жены! Но Михал с самого своего раннего детства привык воображать, будто нарядная юная Текля – и есть его мать!.. Этими мыслями он, конечно же, по сути, предавал свою настоящую мать, после смерти которой не осталось никаких портретов. Мать его звали не Теклей, а Марыней. И порою, думая об этом своем предательстве, он испытывал смешанные чувства стыда и мазохистического удовольствия… Разумеется, ни отец, ни сестра не знали о подобной работе его детского воображения. Отец безусловно наказал бы сына за такую фантазию химерическую. Маленькая подруга Михала оказалась единственным человеком, который теперь мог полагать, будто Текля Зелинская, изображенная на портрете, написанном неведомым живописцем, и есть мать Михала…

* * *

Летом бывало так, что детские игры мальчика и девочки обретали идиллический характер. Он приходил к зарослям терновника, сплетающимся в чащу. Уже видел пестроту платьица, она ждала его. Разламывали захваченный им из дома кусок маковника, делили, как настоящие брат и сестра; поблескивали губы липкие жующих детских ртов, крупинки мака прилипали к одежкам… По сырому откосу над родником стлался мох. Незабудки голубели, желтыми огоньками блестели на солнце лютики… Он сидел рядом с ней, дети идиллически плели венки из сорванных цветков, девочка пела. Она пела те же пинчукские песенки, что и сестра Михала, Хеленка —

– Ой, доля моя, доля! Де ты, доля поделаса?
Да чи ты у огни згорела, чи ты у лузи утопылася?..

Дети сидели, вытянув прямо ноги на траве, поворачивались друг к дружке лицами, она надевала венок из лютиков ему на шею, он надевал ей на шею венок из незабудок…

* * *

Она с детства любила лошадей, тянулась к ним, любовалась; радостно подпрыгивала на месте, глядя, как лоснистый коричневый жеребенок сосет, вытянув шейку, ткнувшись под живот матери, темно-коричневой кобылы, косясь продолговатым темным глазом. А кобыла, сильная, с опущенным длинным черным хвостом, стоит спокойно, только чуть переступает копытами изредка…

* * *

Отец Михала не имел много доходов. Выдавая замуж дочь, которую любил более, нежели сына (в чем, однако, сам себе никогда не признавался), он сильно потратился и теперь, раздумывая о дальнейшей жизни Михала, первым ее пунктом предположил домашние занятия. Пригласить в Задолже учителя-француза, чтобы он проживал в имении постоянно, обошлось бы слишком дорого. Отец написал одному из своих братьев, Михалову дяде, в Краков, дядя принял близко к сердцу заботы о том, чтобы мальчик не остался необразованным, похлопотал, в свою очередь, и после этих хлопот приезжал в Задолже несколько годов сряду какой-нибудь студент, то есть приезжал летом, в каникулярное время, и пару месяцев репетировал мальчика, или, говоря проще, учил его. Студент бывал каждое лето новый, не тот, что прежде, а зимой и осенью Михал оставался предоставленным самому себе, ему бывали оставлены задания и книги, и он мог учиться самостоятельно, до приезда следующего репетитора. Последствия подобной системы обучения сказывались в хаотичности Михаловых познаний. Но все же он оказался в достаточной степени способным мальчиком, а порою целыми вечерами, сидя у камина, не отрывался от книги. Он хорошо выучился читать и писать по-латыни и годам к тринадцати прочел в оригинале сочинения Овидия, Плутарха, некоторые оды Горация, а также «Исповедь» Блаженного Августина…[16]

Когда Михалу исполнилось тринадцать лет, отец поехал в несвижское имение Радзивилла, на поклон к своему патрону, и получил княжеское дозволение привезти в имение мальчика Михала. Отец Михала хотел, чтобы сын его пообтесался, научился бы кое-каким приличным манерам, хорошо фехтовать и говорить по-французски…

– …а я чему выучу тебя?! Пить вино без меры да саблей рубиться?..

Впрочем, в имении князя умели пить и гулять не менее, а, пожалуй, даже и более широко, нежели в Задолже…

* * *

Князь Карл (или – на польский лад – Кароль) был колоссального роста человек. Черты его крупного лица отличались некоторой монголоидностью, вследствие чего у него имелось прозвище – Чингизхан. Род Радзивиллов – старинный и мощный – веками пользовался уважением и почетом в польских и литовских землях…

* * *

Михал уезжал из родного дома, не простившись со своей подругой. Перед отъездом так вышло, что он все время оставался на глазах у отца. И уже сидя в открытой тряской повозке, Михал со стыдом думал о том, что уехал, не простившись с ней. До Несвижа был путь неблизкий. Михал и сопровождавший его слуга, который потом возвратился в Задолже, оставив мальчика среди чужих людей, как и приказал хозяин, останавливались в придорожных трактирах и дешевых гостиницах. Постепенно чувство стыда покидало Михала. Теперь он уже полагал именно себя оставленным, обиженным. Ведь она могла бы, могла бы найти возможность повидать его перед его отъездом; ведь она знала, что он уезжает, знала, когда он уезжает… И она не пришла! Она не спряталась в кустах близ дома, не караулила, не дожидалась, когда он выйдет!.. Михал не думал, насколько это было бы трудно. Михал теперь убедил себя в том, что именно он обижен, оскорблен… ею! Такая убежденность очень утешала…

Но очутившись в Несвиже, он вспоминал ее редко. Новые впечатления поглощали его чувства и мысли.

* * *

Михал Доманский, подросток, впервые надевший покупную, а не домотканую одежду, очутился в большом имении, где, впрочем, сам литовский мечник не проживал постоянно. Тем не менее здесь фактически не было возможности остаться в одиночестве. Вокруг Михала закружились хороводом яркие лица новых для него людей… Мальчику хотелось перенять особенную манеру князя вступать в комнату, останавливаться перед расступившимися приближенными и гостями, держать окованный серебром посох в одной руке, а пальцы другой руки небрежно положить на пояс… Вряд ли подобная величественная поза могла бы пригодиться незнатному шляхтичу, но уж больно Михалу нравилось становиться в такую позу и гордо задирать голову с волосами коричневыми, стриженными в кружок… Однажды сам князь застал мальчика в одном из отдаленных уголков большого сада. В этом жилище, где не было возможности остаться в одиночестве, сам хозяин любил по утрам, в самые ранние часы, прогуливаться без сопровождения. Но и Михал также пользовался возможностью побыть вне этого шумного хоровода человеческого… Князь увидел, как мальчик подражает его излюбленной позе, рассмеялся и потрепал Михала по волосам. Карл Радзивилл был все же очень высокого роста и рука его показалась мальчику очень-очень длинной…

Переодевшись в новый кунтуш, Михал разглядывал воинственную свиту князя – стеганые перчатки и шапки двойной толщины, сабли с рукоятями, защищенными железной решеткой, прозванные «кошачьими головами», пистолеты в сапогах и за поясом… Эти люди представлялись подростку храбрыми и непобедимыми… Среди приближенных и гостей князя Михалу то и дело бросались в глаза красивые породистые фигуры и лица с ясными, четко очерченными, красивыми глазами и носами… Камзолы, кунтуши, золотое и серебряное шитье, мощные бороды и шевелюры, орлиные носы, крупные вишневые губы из чащи смоляных или посеребренных волос бороды, густые полумесяцы бровей, нависшие брови, глаза, ярко блестящие из глубоких глазниц… Улыбка женских уст, высоко забранные каштановые волосы, вырез платья, едва прикрытый легкими кружевами, обнаженная до локтя, полная рука, гладкая, чуть сжатая золотым браслетом… Низки жемчуга на округлых и худых женских шеях, мерцающие в свете дворцовых свечей… Юбки платьев, настолько пышно стелющиеся, что в сравнении с их пышностью наряд Текли Зелинской мог показаться едва ли не самым простым и даже и скромным из одеяний знатных дам… Вечерний парк, раскидистые дубы, поляны, озаренные первыми звездами и многочисленными лампионами, беседки, дерновые скамьи, фейерверк, увиденный впервые и приведший мальчика в полный ребяческий наивный восторг, дамы и кавалеры у подножий мраморных статуй античных божеств, и сами мраморные античные божества, эти горделивые белые Дианы, Фебы, наяды и сатиры… Вдруг вспыхивало яркой молнией перед глазами мальчика женское лицо – тяжелые веки, брови, почти круглые, и черные-черные, будто начерненные, прямая шея, голова в тюлево-кружевном уборе – как тюльпан, странное таинственное выражение насмешки и гордости… Ей, такой прямой, как стрела, пристало бы и вправду держать в точеной руке Дианин лук или копье, а она держала на руках маленькую комнатную собачку… Потом он узнал, кто это была. Графиня Ратомская, внучка короля Августа (имелся в виду Август II) и его возлюбленной, турчанки Фатьмы!.. Он понял, что же именно притягивает его к этому лицу. Ее восточные черты напомнили ему невольно о его подруге, остававшейся в деревне близ имения Задолже… Но он был уже совсем почти взрослый, почти полных четырнадцать лет… Нет, это, случившееся, явилось почти тривиальным, как будто происходило не наяву, а на странице романа французского, который Михал отыскал недавно среди новых книг в княжеской библиотеке, – де Морльер «Ангола» – «Но он был ненасытен, и грудь возлюбленной открылась порывам его страсти», – продолжил чтение принц и тотчас, верный образцу, он устремился к фее, распростер объятья, прильнул губами к ее белоснежной груди и покрыл ее жгучими ласками…» Было радостно, что свою благосклонность отдала ему опытная красавица, ему, такому еще подростку, длинноногому, длиннорукому, по-мальчишески худому… Но он догадывался, что женщина может доставить мужчине наслаждение гораздо большее… Но ведь он еще не был мужчиной, еще не сделался мужчиной в полной мере… таким, как тот усач в кунтуше старомодного покроя, таким, как тот красавец в белом парике с буклями, в красном коротком кафтане с полами, шитыми золотым узором… И вдруг хотелось даже сделаться стариком, с белыми, торчком, усами над подбородком бритым… сделаться опытным стариком, уже столько испытавшим в жизни…

Иногда скучал по дому, вспоминал отца, сидящего в длиннополой, отороченной мехом безрукавке у камина. Лицо немолодого человека представляется смуглым и странно задумчивым, усы могут показаться очень темными…

Это была жизнь на широкую ногу, настоящая магнатская жизнь, с пиршествами, фейерверками, оркестром на хорах в большой зале, с этим множеством разнообразной прислуги, с шутом, облаченным в ярко-пурпурный наряд, наклонявшим крупную голову в красном колпаке, обшитом жемчужными нитями-низками… В картинной галерее стены увешаны были холстами в золоченых рамах тяжелых, картинами, изображающими мифологические сюжеты, груды живой, трепетной женской плоти… Висели портреты польских князей, гетманов – на гордых головах уборы наподобие турецких тюрбанов, над каждым тюрбаном-тюльпаном торчит гордое перо…

И снова движутся воины – серебряные доспехи, белые перья, обтянутые бархатом алебарды, пищали и прочее оружие…

* * *

В огромной дворцовой столовой садились за столы десятки гостей. Рослые гайдуки, ростом под стать князю-хозяину, вносили на блюдах необыкновенные кушанья, то есть Михалу эти кушанья представлялись совершенно необыкновенными – шпинат, фрикандо – ничего подобного он прежде не пробовал…

Пили много. Случалось, что и ссорились шумно, схватывались за сабли. Бывали навязчиво любезны, почти яростно галантны с дамами…

Хозяйство было большое, широкое, поля, мельницы, скотный двор, конюшни, дворовые во дворце, крестьяне на барщине…

Княжеский дворец, перестроенный из родового старинного замка, по образцу Версаля… Колоннады, аллеи…

Впервые в своей жизни Михал ночами оставался в полном одиночестве. Если днем не было спасения от шумных гостей и придворных, то ночью Михал засыпал наконец-то в одиночестве, в маленькой узкой комнатке, где едва помещались кровать и на стене над ней распятие деревянное, столик и простой стул, а в углу – оловянный таз для умывания… В парадных покоях обстановка была совсем иная – штофные обои, паркетные полы, зеркальные окна, мозаика… Михал скоро понял, какое место отведено ему в этой причудливой пестрой, разноцветной пирамиде всевозможных титулов и самолюбий. Да если бы он и не понял сам, последний казачок уж дал бы ему понять, подавая за обедом самые остатки кушанья или забывая налить воду в умывальный таз… Но подобные обиды, конечно же, стоило посчитать мелочами и не обращать на все это внимания. Но на самом-то деле и эти мелкие обиды невольно запоминались…

* * *

Здесь, в княжеском имении, Михал узнал, что это такое: настоящая магнатская охота, когда сотни крестьян гремят колотушками, загоняют оленей, зубров, лосей… Выучился участвовать в опасной охоте на медведя… Желтые и синие костюмы охотников, богато расшитые серебром… Кареты с дамами, следовавшие за охотниками… Звонкий лай породистых собак… Затем… охотничьи трапезы, пиры в огромной столовой, когда поедалось необычное число охотничьих трофеев, приготовленной вкуснейше дичи, приправленной соусами, маринадами, шампиньонами и еще бог весть чем… Михал выучился есть, орудуя ножом и вилкой, как молодые аристократы, воспитанные в самых тонных парижских гостиных… Сервизы расцветали нарисованными на круглобоком белоснежном фарфоре яркими букетами, купами пестрых нежных цветов…

Кофе подавался во время утренних завтраков, черный, душистый, в чашках, украшенных радзивилловским вензелем… Здесь услаждали слух не игрою на теорбе, не стуком в бубны, но приятным звучанием клавесинов… Молодежь забавлялась, разыгрывая живые картины, загадывая загадки… Он выучился бойко говорить по-французски, осмеливался даже отпускать комплименты юным паннам-подросточкам… Игры и забавы уравнивали молодых людей, принуждали едва ли не забывать о титулах и родовитости…

* * *

Но Михала также и учили кое-чему, в достаточной мере серьезному. При дворе князя служили и образованные люди, серьезно учившиеся в свое время в Краковском университете. Одному из них, некоему Цесельскому, князь поручил давать уроки Михалу. Таким образом, мальчик получил некоторые познания в области математики и всеобщей истории. Михал также продолжал читать латинские и греческие книги, пылившиеся на полках дворцовой библиотеки. Француз, ведавший княжеской коллекцией оружия, давал Михалу уроки фехтования. Это были, наверное, лучшие часы дворцовой жизни, то есть лучшие для Михала, когда они фехтовали по утрам в солнечном саду… Возможно было сказать, что получаемое Михалом образование, конечно же, основывалось на принципах, принятых в коллегиях иезуитов[17]. Но все же самым основным принципом, занимавшим его чувства и мысли, являлся некий смутный принцип, провозглашавший смутно некоторое свободолюбие, то есть желание, жажду, необходимость свободы; причем необходимость свободы именно для данного конкретного человеческого существа, то есть для Михала! В чем, собственно, эта свобода должна была заключаться, покамест еще не вполне было ему ясно. Всего вероятнее, эта свобода должна была заключаться в прекрасной возможности путешествовать, есть и пить все, что захочется, и… ни от кого не зависеть! Но вот этого последнего явно труднее всего было достигнуть! И даже совсем и не было понятно, как же все-таки этого достигнуть!..

* * *

Князь, которого окружали в его жизни самые занятные фигуры, приметил тем не менее подростка Доманского, порою заговаривал с ним, похохатывал, трепал по волосам или по плечу, поощрял читать книги, хотя сам предпочитал для чтения что-нибудь легкое, наподобие французских галантных романов. Князь прочил Михалу в дальнейшем карьеру в качестве своего секретаря, который мог бы с большим умением заниматься княжеской перепиской и являться опытным советчиком-консультантом в делах политических.

– Этот паренек сделается со временем вторым Огродским! – говаривал князь.

Но в этом он, пожалуй, совершенно ошибался! Огродский, шляхтич, воспитанный при дворе Станислава Понятовского-старшего, получил образование в Краковском университете, затем учился в Голландии. Многие считали его редкостным человеком, говорили, будто он знает в лицо всех поляков и литовцев, знает все об их браках, денежных делах и разного рода приключениях. Он был трудолюбив, точен, скромен, терпелив, умел хранить тайны семейства своего патрона, отличался безупречной нравственностью… Если бы князь более внимательно приглядывался к своему окружению, то есть, в частности, к Михалу Доманскому, он, наверное, никогда бы не предположил сделать из этого мальчика «второго Огродского»! Дело в том, что Михал вовсе не был наклонен ни к точности, ни к безупречной нравственности. Он мог быть верным и мог хранить чужие тайны, но… он слишком много мечтал о свободе для себя и хотел обрести эту свободу как возможно скорее. Он не был осторожен. Он вовсе не годился на роль преданного секретаря. Нет, не годился!..

Михал уже знал, что князь Радзивилл будет содействовать его обучению в Краковском университете, то есть будет выплачивать ему каждый месяц некоторую денежную сумму. Это уже было хорошо, а о том, что же будет происходить дальше, Михал покамест не хотел задумываться…

Но к разговорам, ведшимся в дворцовых покоях почти непрерывно, Михал прислушивался внимательно.

Говорили о малых сеймах, о выборах депутатов, о том, что магнат, стремящийся сделаться человеком влиятельным, стремится непременно к тому, чтобы большинство коллегии депутатов составляли его друзья и доверенные лица. С этой целью он делает все возможное, чтобы на сеймах, где он пользуется влиянием, выбирали тех, на кого он может твердо рассчитывать. И в то же время он старается помешать избранию кандидатов, у которых он не пользуется доверием… Михал вскоре решил для себя, что подобное положение вещей никак нельзя полагать хорошим для государства. Он постепенно пришел в своих размышлениях к выводу о необходимости чрезвычайно сильной, то есть абсолютной королевской власти для обуздания всех этих необузданных дворянских демократических институций. Но далее в его юношеских размышлениях происходили некоторые странные зигзаги. Разумеется, абсолютная королевская власть способствовала бы поправлению многих дел и обстоятельств Польского государства, но… Разве подобная власть не являлась бы тиранической, как в России власть императоров?.. И разве тираническая власть хороша? То есть разве можно признавать тираническую власть хорошей, можно ли признавать тираническую власть благом?.. Но ведь самое важное состоит в том, что тираническая власть непременно ограничит свободу одного конкретного человеческого существа, Михала! Это самое важное! Все остальное, все эти рассуждения о благе народа, об укреплении государства, все это, в сущности, пустые слова! Кому нужно благо это самое народа, укрепление какого-то государства, если я, я не буду свободен?!. Моя свобода, стремление мое к свободе – вот что важно!..

Обыкновенно подобные суждения называют эгоистическими, вместо того чтобы называть их искренними.

* * *

Михал думал о ней, хотя и редко, но думал. Ему и в голову не приходило, что они могут переписываться. Да и возможно ли было это? Он даже не знал, умеет ли она читать и писать.

Михал надеялся на поездку во Францию, в Париж, вместе с князем. Однако надежда не оправдалась, князь не взял Михала с собой в Париж, хотя и расстался с ним вполне благосклонно, пообещал призвать его к себе снова, когда вернется, и посоветовал старательно готовиться к поступлению в университет, подтвердив свое намерение поддерживать Михала деньгами…

Михал, в свою очередь, принужден был вернуться в Задолже, где провел полгода. Он действительно готовился поступить в университет.

* * *

Михал вернулся зимой, приехал на Рождество. Отец все же не полагал, что сын его уже в состоянии путешествовать один, и послал за ним слугу. Михал был даже и рад увидеть знакомое с детства лицо отцова человека. Снова потянулась дорога, зимняя, когда ездить легче, нежели в летние месяцы, потому что ухабы, кочки и рытвины прикрыты снегом, сглаживающим всё. Были снова ночлеги в трактирах, где не так уж вкусно кормили…

Заехали в имение мужа Хеленки, это было по дороге. Здесь пурга задержала их, здесь и встречали, отпраздновали Рождество.

Хеленка встретила младшего брата с большой радостью. Она искренно счастлива была видеть его таким уже большим, почти взрослым. Сама же она показалась ему несколько увядшей. Она потолстела, ее русые волосы словно бы поредели, во рту уже недоставало нескольких зубов. Муж ее показался Михалу неучем, держался простецки, хотя и дружелюбно, одевался по старинке, в старинного покроя кунтуш, сапоги его были порядком стоптаны.

Однако Хеленка была довольна своей жизнью, с гордостью показывала брату своего маленького сына; то помыкала мужем, то слушалась беспрекословно, то ласкалась. Муж ее также был вполне доволен. Глядя на них, Михал клялся про себя никогда, никогда не зажить подобной пошлой жизнью!..

И все же Хеленка испытывала некоторое чувство робости, глядя на брата и разговаривая с ним. Она видела, что в сравнении с ней он воспитан куда более тщательно. Он отнюдь не вел себя с ней и с ее мужем заносчиво. И все же она робела, глядя на этого, уже и не подростка, уже почти взрослого юношу. Он очень вытянулся за то время, что они не видались; сделался даже и очень высок при очень сильной худобе. Он порою щурился, потому что с возрастом оказался несколько близоруким. Лицо его имело выражение даже и кроткое, и уж во всяком случае задумчивое. Очень часто он мог показаться юношей, погруженным в свои мысли и не обращающим внимания на окружающий мир. Он был одет просто, не по французской моде, не так, как одеты были шляхтичи в Кракове, куда Хеленка ездила с мужем вскоре после свадьбы. Но в его одежде, подчеркивающей его красивую худобу, ясно виделось изящество и то, что возможно называть «стилем». Он вез с собой сундучок с книгами… Он изящно ел и пил… И все это заставляло старшую сестру испытывать робость…

Но празднование Рождества налагало на молодую хозяйку много трудов и обязанностей. Хорошее приготовление красного борща, жареного карпа и взвара из чернослива и изюма требовало серьезного надзора на кухне. Хеленка не только присматривала за кухаркой, но и сама чистила, резала, раскатывала тесто… Муж ее говорил Михалу, что если тот приедет на Пасху, вот тогда получит угощение на славу! Михал слушал его восторженное описание приготовлений к пасхальному завтраку…

– … таких пуховых баб, таких мазурок и маковников, какие печет моя Хеленка, ты ни в Кракове, ни в Варшаве не попробуешь даже в самых богатых домах! А что, как тебя кормили у князя?..

Подобные разговоры представлялись Михалу чрезвычайно пошлыми, но ведь нельзя же было высказать это человеку, который вполне по-доброму к тебе относится, мужу твоей единственной сестры! Михал отвечал машинально, что кухня в княжеском дворце была хороша, но много французских кушаний…

Михал тотчас пожалел о своих нечаянных словах о французских кушаньях во дворце князя, потому что зять принялся в ответ рассуждать пошло и скучно о превосходстве польской пищи и о дурных свойствах французского характера, хотя, судя по всему, имел о французах самое приблизительное и предвзятое представление…

Слушая вполуха многословные рассуждения зятя, Михал вдруг вспомнил очень ярко свою давнюю подругу, и как они забавлялись в детстве смешной и странноватой игрой «в бяки», нарочно говорили друг дружке разные гадости… Хорошо было бы увидеть ее вновь! Где она? Живет ли она по-прежнему в деревне, в доме старухи-татарки?..

Эти вопросы Михал не мог задать ни сестре, ни зятю…

Хеленка уговорила брата погостить подольше.

– Не знаю, хорошо ли это будет… – задумчиво отвечал Михал. – Ведь отец ждет меня…

– Какой ты! – Хеленка покачала головой. – А я-то?! Я разве не скучала по тебе? А отцу я пошлю передать, что ты приедешь попозже!..

Зять горячо поддержал ее.

Начались шумные гулянья, поездки по гостям. Впервые Михал принимал участие в этих увеселениях как взрослый шляхтич. Ехал верхом на хорошей белой лошади татарской породы, пускал лошадь вскачь по снегу, наслаждался быстрой ездой. Радостно заметил, что верхом он ездит лучше, чем многие из числа молодых окрестных парней. Он держался в седле не только крепко, но и красиво, недаром учился верховой езде в несвижском имении Радзивиллов!..

Прежде он и не замечал, сколько девушек в окрестных усадьбах. Да и как мог заметить, ведь сам был еще малым. А теперь плясал в шумной толпе девиц и парней. И девицы сходны были с мясистыми цветками на плотных крепких стеблях… Он уже и не одну держал за руки, в пляске закруживал; видел прямо перед собой блестящие глаза, разгоревшиеся тугие щеки… Но отчего же смутное чувство досады охватывало, отчего?.. Отчего это чувство досады мешало предаться безоглядно буйному веселью?.. Он знал, отчего! Потому что она совсем ярко ожила в его памяти, в его сознании… И в то же время он уже боялся, что ее больше нет в деревне, что он уже потерял ее и больше никогда не найдет!..

Он решился ехать в Задолже на другой день. Однако на другой день его позвали участвовать в лыжных бегах. Отказаться было неловко, его могли счесть трусоватым неженкой, а ему не хотелось, чтобы о нем так думали, хотя мнение о нем этих людей и не очень занимало его. Как это обычно бывает, собралось множество народа, все кричали, топали, хлопали в ладоши, спрятанные в толстые рукавицы… Михала вовлекло в себя шумное веселье. Тут к нему подошли Стефан и Кшись; он и не узнал их. Прежде они были мальчики в праздничных кунтушиках, приезжали с отцами и матерями в Задолже на Рождество, а теперь вытянулись, выросли сильно, сделались совсем парнями большими. Обменялись с Михалом отрывистыми фразами сквозь смех и Михал узнал их. Ему показалось, что Стефан и Кшись выглядят куда лучше, чем он. Вдруг он застыдился, устыдился своего очень высокого роста и худобы. Теперь он широко раскрывал глаза и старался не щуриться, чтобы они не заметили, что он близорук. Настроение его испортилось. Он мгновенно стал подозрителен и приуныл. Он казался себе слишком высоким и худым, подслеповатым. Ему уже представлялось, что приятели его детства посмеиваются над ним исподтишка. Но, пожалуй, никто бы и не догадался, что этот юноша чувствует себя некрасивым, странным, неуклюжим. Лицо Михала, скуластее и несколько узковатое, выглядело замкнутым, губы сжаты, серые глаза смотрели холодно и отчужденно… Стефан и Кшись наперебой предлагали ему быть в паре. Они совершенно не поняли, не почувствовали его настроения; им казалось, что Михал очень изменился, зазнался вследствие своего житья в несвижском имении Радзивилла. Эти юноши также узнали Михала не сразу, а только когда зять его подтвердил, что, мол, да, это Михал Доманский и есть!..

Михал, которому уже хотелось избавиться от чувства неуверенности и досады на себя, согласился бежать с Кшисем. Кшись взнуздал лошадь, вскочил в седло, Михал ухватился за вожжи, стоя на лыжах. Лошадь пошла, Михал пригнулся и бежал на лыжах. Толпа весело гомонила. Михал не смотрел по сторонам, но вдруг, словно подстегнутый, побужденный к этому, вскинул голову и слегка повернулся… Он отчего-то чувствовал, что увидит ее лицо. И увидел! Ему захотелось тотчас, чтобы поскорее завершились бега.

– Скорее, Кшись, скорее! – громко закричал он, ощущая, как холодный колючий воздух забивается в горло…

Михал закашлялся, невольно опустил руки резко и полетел в придорожный навал снега. Он не ушибся, но подумал, что это его падение может встревожить ее. Вскочил и машинально принялся стряхивать снег с одежды. Толпа весело шумела. Михал, не оглянувшись, пошел прочь. Взглянув на него, возможно было подумать, что он мрачен и холоден, но на самом деле он был радостно взволнован и знал, что сейчас найдет ее!..

Кшись и Стефан, видя его мрачным, подумали, что он раздражен своим падением, и не решились досаждать ему, укорять или утешать…

Михал плутал в толпе, кому-то поспешно и небрежно отвечал, кивал, не приостанавливался. Ее нигде не было, он заметался, круто сворачивал среди меховых одежд и румяных лиц… Наконец он выбрался к наскоро сколоченным из щелястых досок баракам, где расположились торговцы, продававшие по преимуществу разную мелочь, пригодную для подарков женщинам и девицам…

Она стояла подле прилавка, где были разложены украшения, сработанные из мелкого речного жемчуга. Здесь торговали: пожилая еврейка в шерстяном платке поверх чепца и молодой еврей с кудрявой бородой, которая отчего-то сразу бросилась в глаза Михалу. Сначала он увидел эту бороду, а потом – старую женщину, и только потом – ее…

Она стояла чуть поодаль от прилавка. На ней было длинное зеленое платье в смутных темных узорах, а поверх – овчинная, с проплешинами, епанча, «ябынгачка», татары называли такую одежду. На волосы, темные-темные, и даже немножко блестящие, наброшен был платок из козьего пуха, белый, длинные концы платка спускались на грудь. Все это он быстро увидел и тотчас увидел ее маленькие ноги в стоптанных сапожках… И сначала, в какие-то доли первого мгновения, он вдруг не узнал ее. Она ведь тоже выросла, стала почти настоящей девушкой, уже не девочкой-подростком… Ему показалось, что ее темные-темные глаза сияют радостно. Да так оно и было… И она тоже не тотчас узнала его. Она вдруг даже испугалась, прижала к груди маленькие руки в потертых рукавичках. Не сразу она узнала в этом долговязом парне своего давнего друга Михала…

Но как только они узнали друг друга, метнулись друг к другу, но даже не схватились за руки, встали друг против друга, улыбались друг другу… Быстро заговорили, перебивая друг друга, смеясь коротко, прерывисто, жадно впитывая глазами, широко раскрытыми, это новое обличье друг друга…

Он сказал ей, что он здесь у сестры. Она быстро отвечала: «Я знаю». Он спросил о Зиновии, и девочка быстро отвечала, и глаза ее уже не блестели:

– Она умерла.

И быстро заговорила, что к началу лета за ней приедет родственник ее матери и возьмет ее в свою семью, а покамест она живет у Лойба… Ее рука в овчинном рукаве махнула быстро в сторону еврея с кудрявой бородой… Она быстро сказала, что после одинокого житья с Зиновией слишком ей шумно в большой семье, где много маленьких детей… Лойб купил хатенку Зиновии и, собственно, потому и содержал в своей семье девочку, ожидая, когда за ней приедут…

Она примолкла, и он поторопился спросить быстро и серьезно:

– Ты приехала, потому что знала: я здесь?

Он обрадовался, когда она не стала отпираться и даже и ничего не ответила словами, только глаза ее темные-темные снова засияли, и она так просто и легко и мелко закивала утвердительно…

* * *

Михал вернулся в Задолже в повозке Лойба.

* * *

Его даже немного удивляло, с какою жадностью набросилась она – и для него совершенно вдруг – на все эти его новые познания, как захотелось ей все это впитать, выучиться самой… Он обмолвился о привезенном сундучке с книгами. Она тотчас, даже и не попросила, потребовала от него эти книги. И он растерялся и вдруг спросил растерянно:

– Ты умеешь читать?..

И она с интонацией какого-то странного, почти горячечного нетерпения отвечала, что ведь он знает, должен знать: она умеет читать!..

И она перечитала вдруг и с быстротою, также почти горячечной, многие его книги, и те, которые он привез в сундучке, и остававшиеся дома… Но это ее внезапное пристрастие к чтению развлекало его и придавало ей в его глазах новое обаяние… Но было в этом пристрастии и нечто неясное. Еще немного, и он бы спросил, зачем ей это нужно!.. И все-таки он не спрашивал, потому что его вдруг пугала сама возможность подобного вопроса, ведь с этим вопросом могло быть связано ее будущее, ее дальнейшая жизнь, которая произойдет уже без него. И когда простая и холодная логика говорила ему, что их расставание неминуемо, он пугался, даже отчаяние охватывало, и он ни о чем не спрашивал…

В их отношениях появилось предчувствие, предвкушение чего-то, что должно было случиться. Она трепетала, по-детски боялась и страстно желала… Он сознавал, что должен быть решительным и… не мог быть решительным!..

И когда он принялся, удовлетворяя ее горячие просьбы, учить ее стрелять из пистолета и ездить верхом, он ощущал всем телом, что эти занятия заменяют им обоим в какой-то степени то самое, так желанное им…

Впрочем, сначала он все же заметил ей, что девушки не учатся стрелять. Она смерила его насмешливым горячим взглядом. И он понял тотчас из этого ее взгляда, что ведь подобными предупреждениями ей он совершенно причисляет себя к таким, как его зять, или к таким, как торговец Лойб, потому что и провинциальный шляхтич и деревенский торговец существовали, подчиняясь определенной сетке мелочных законов и жизнеустроительных правил; были даже особые правила нарушения всех этих законов и правил… Михал быстро сдвинул брови, нахмурился на мгновение и сказал, что будет учить ее…

Они забирались в чащу. Карманы его кафтана оттягивали два пистолета. Отец, радуясь его приезду, подарил ему пару пистолетов – отличные – французский кремневый замок. Присев на корточки, Михал заколотил пули… Она скоро выучилась заряжать. Они стреляли поочередно, отходили от большого дуба все дальше и дальше, прицеливались по очереди и стреляли в ствол, палили поочередно в воздух, вверх, в это весеннее небо, голубовато-белое – полосами…

Он приезжал верхом, с другою лошадью в поводу. Она гладила вытянутую лошадиную голову, ногти ее смугловатых пальцев были совсем светлыми на коричневой лошадиной коже… Михал тянул рысью на высоком коне, украшенном бубенцами и цепочками. Ноги в сапогах упирались крепко в стремена, меховая оторочка кафтана моталась по лоснистому крупу… Он бросал поводья и лошадь с фырканьем ударялась в бег… Она держалась в седле такая легкая, улыбалась, растягивая губы, нарочито упирала согнутую в локте тонкую руку в желтом рукаве татарского платья… Серая кобыла стояла тихо, чуть насторожив уши… Потом кобыла нагибала голову, грива чуть дыбилась… Она сидела в седле по-мужски, длинная юбка платья задралась, видны были татарские шаровары из крепкого холста, сплошь покрытые кожаными латками-нашивками… Выезжали на зеленую равнину, светлую – белые цветки в зелени травы – купы кустов, озерца-лужицы темной воды с отражением неба… Взвивались конские хвосты темноволосые… Она проверяла недоуздок – не слишком ли затянут суголовный ремень… Она хорошо чувствовала настроение лошади, быстро выучилась всем тонкостям ухода, знала, как чистить, поить, выводить… Пускали лошадей вскачь… во весь опор… Лошади горячились… Он догонял ее… Она привставала на седле… Топот копыт вдруг начинал греметь в его ушах… И он нарочно не догонял ее, отказывался… Она останавливала лошадь. Он подъезжал, и они медленно ехали рядом…

Удивительным может показаться, но во все это время они совсем мало говорили друг с другом. Читая его книги, она ни о чем не спрашивала его, да и у него не возникало желания объяснять ей что-либо… Им обоим не хотелось говорить, обмениваться многими словами, как будто в их отношениях было нечто такое, не то чтобы взаимно понимаемое, но воспринимаемое без многих слов…

* * *

Отец посматривал на него сердито, но не решался бранить. Странная хмурость и холодность в серых глазах сына, то, как сильно Михал вытянулся и повзрослел, останавливало отца. Доманскому-отцу вдруг казалось, что его сына связывают с князем какие-то особенные отношения симпатии и покровительства. Поэтому отец не бранил Михала, не говорил, что надо бы побольше заниматься, готовясь к отъезду в Краков, и поменьше паясничать… Ее также не притесняли в семье Лойба. Его мать и жена не принуждали девочку работать по хозяйству, не поучали ее и также не бранили, но между собой часто говорили, что было бы хорошо, если бы ее увезли от них поскорее…

* * *

Она сидела на траве среди берез, как будто теснившихся вокруг нее белыми с черными пятнами стволами. Деревья составляли белую зыбкую стенку с зелеными просветами. Издали девочка могла увидеться пестрым зыбким пятном, большой пестрой птицей. Она пела, охватив тонкими руками в пестрых рукавах приподнятые и обтянутые пестротой платья колени —

Ой, ты, калына! Ой, ты, чирвонная! Чого рано зацвела?
Ой, ты, деучина! Ой, ты, молодая! Чого худо змарнила?..

Ни она, ни Михал не имели, в сущности, никакого отношения к пинчукам, среди которых им выпало жить, и даже и не испытывали к этим крестьянам никакой особенной приязни. Полесье представлялось и мальчику и девочке ужасным захолустьем, паршивой дырой, где они вовсе не хотели бы прожить до конца своих дней. Но когда ей вдруг хотелось петь, она запевала именно пинчукские, диковатые протяжные песни. Но чем более они отдалялись от своего детства, тем более виделось им их детство в обаятельных красках…

Он уже видел ее среди белых стволов на поляне. Он пошел быстрее, быстрее, побежал и выпрыгнул прямо перед ней. Еще не видя его, она перестала петь, лицо ее, нежное, свежее, очень живое, словно бы лучащееся теплом, выражало странную энергическую задумчивость… Но едва она увидела его прямо перед собой, глаза ее выразили веселость, даже несколько бесшабашную…

Он быстро протянул руки, она протянула руки ответно, он поднял ее с земли, с травы… Схватившись за руки, топая, припевая, они сплясали наподобие того, как пляшет пара в обертасе… Он то видел ее всю, маленькую и будто бы точеную, то хватал глазами отдельные черты ее облика… Взгляд его метнулся книзу…

– Я куплю тебе новые чоботки! – быстро воскликнул.

Она ничего не сказала, топая ритмически. Схватились за руки закружились, отпустили руки с размаха… Собирались на ярмарку в Пинск. Это было далеко. Он пришел с лошадьми, лошади были привязаны за рощей, для нее привел рыжую кобылу, для себя – вороного жеребца. Лошади повертелись на месте, затем подпрыгнули разом и пошли под молодыми всадниками. Шли крупной рысью, перескакивали канавы, затем – шагом, давая лошадям отдохнуть…

* * *

На ярмарке, в шуме и толчее незнакомых людей, они почувствовали себя веселыми, как маленькие дети, когда веселятся; веселыми, свободными, бесшабашными… Для поездки он взял деньги у отца, который дал деньги, не споря, глядя несколько смущенно в лицо сына; глаза Михала, серые, могли показаться прозрачными и смотрели холодно… На самом деле Михал и сам робел, но взглянув на его холодное недвижное лицо, никто бы этого не предположил…

Играли на смычковых и струнных татары-музыканты, в халатах и подпоясанных кушаками шароварах; покачивали в такт головами в цилиндрических шапках… Михал и она, оставив лошадей у коновязи платной, бродили в толпе, шалые, разгоряченные, сияя горячими глазами и улыбающимися губами… Он принялся покупать ей подарки, чувствуя желание быть все более и более щедрым; купил сырсаковый, шелковый, слуцкий пояс, зеркальце с крышкой, украшенной жемчужинами, темно-красные чоботки, большой медовый пряник…

Они вышли к реке, она сняла старые стоптанные сапожки, размахнувшись, закинула в Пину… Потопала ногами, маленькими ногами в новых сапожках… Они вернулись в ярмарочную толпу, снова бродили, приостанавливались и долго и смело целовались… Они уже знали, что будут принадлежать друг другу, сегодня…

* * *

Дождь пошел, когда они подъезжали к березовой роще. На горизонте появились молнии острым сверканием. Загремел, пугая, гром. Они тотчас промокли и смеялись, блестя глазами…

– Правда ли, что еврейский Мессия примчится на белом коне в грозу?[18] – спросил Михал.

– На белом осле! И ни в какую не в грозу! Это будет в Иерусалиме! – Она громко расхохоталась…

Целовались долго, уже томясь… он мял ее маленькие груди, она кусала белыми зубами его рот, темные губы… Дождь, хлынувший внезапно, исчез так же мгновенно… Закатное солнце сушило траву, все равно мокрую… Они были на мокрой траве, срывали друг с друга одежду…

* * *

Он вернулся домой около полуночи, собрался за ночь, спать не хотелось. Рано поутру он сказал отцу, что едет в Краков. Утром выехали верхами, он и один из слуг. Отец велел ему сначала ехать в Львов, к одному из своих братьев. Из Львова поехали уже в Краков, добирались уже на почтовых…

В Львове дядя принял его хорошо, оставил погостить, заказал ему у хорошего портного новую одежду. Сыновья и дочери, двоюродные братья и сестры, обходились со своим деревенским родственником без лишней спеси. Башенный город приводил его в настоящий восторг, но вдруг, прогуливаясь мимо Пороховой башни, он принимался пересчитывать плитки мостовой, а потом ярко вспоминал утро своего отъезда из родного дома… Тоже моросило отчего-то, было отчего-то пасмурно… Он помнил, что боялся увидеть ее, боялся, что она вдруг прибежит; ведь тогда, зимой, она приехала… И с этим страхом, под моросящим дождем, он покидал Задолже…

Но почему? Разве можно, разве это возможно, разве это возможно было определить, то есть определить его поступок, то, что он сделал, определить как обыкновенное мужское… Разве можно было сказать, что он соблазнил и бросил девушку?.. Нет, конечно, нельзя было сказать такое. Он не соблазнял ее. Определить то, что они сделали, как это самое «соблазнение» – это было бы пошло!.. Но он пытался понять, что же все-таки произошло? Он любил ее по-прежнему, если можно было называть их отношения словом «любовь»… Он любил ее. Но он знал, сейчас знал, что он не хочет видеть ее… Как же это?.. Это ведь было нехорошо, то, что он бежал, убежал от нее, ведь от нее убежал, скрылся тишком… Он не мог понять себя, он так и не понял себя, и после, уже в Кракове, запретил себе думать о ней. Он и не думал, он только внезапно просыпался ночью в припадке страшного сердцебиения и сознавал, что эти припадки – всего лишь замена его возможных мыслей о ней, мыслей, которые он запретил себе!..

* * *

В Кракове жил на пансионе у одного из преподавателей. Каждый день сидел на деревянной скамье, слушал лекции профессоров. Бойко переводил: «…Когда Цезарь увидел, что сражение происходит на неудобной позиции и войско врагов увеличивается, то, боясь за своих, он отправил легату Титу Сексцию приказ, чтобы тот быстро вывел из лагеря когорты и построил их у подножия холма с правого фланга врагов. Сам он…».

* * *

В то утро, когда он покинул родной дом, она тоже проснулась рано, да она и заснула поздно… Она отчего-то знала, что не увидит его сегодня, и завтра не увидит, и, быть может, и никогда не увидит… В комнате, где она спала, медленно светлело. Она лежала навзничь, смотрела прямо перед собой и чувствовала, что глаза ее блестят… Сердце билось мерно, и она чувствовала это биение… днем она не побежала в Задолже. Он не пришел. И на другой день он не пришел. А потом кто-то случайно обмолвился о его отъезде…

Спустя месяц родственник ее матери приехал за ней и увез ее в город Львов.

Долгая дорога развлекала и радовала ее. Теперь ей казалось, что жизнь ее начнется наконец-то истинно, начнется настоящая жизнь…

Львов был настоящий город, первый настоящий город, который она увидела. Потом она видела много прекрасных городов Европы, таких городов, которые считались намного более значимыми, красивыми, нежели польский Львов. Но ей эти города зачастую представлялись всего лишь копией Львова. Когда она увидела широкую улицу на берегу Полтвы, ряды домов с треугольными крышами, когда повозка ехала мимо этих домов и виден был мост, большой, тогда ею овладело необыкновенное чувство радости…

Прекрасные церкви, рыночная площадь, настоящая площадь большого города, колонны и стрельчатые окна домов… Все это не занимало ее родственника, он устал и даже не обращал внимания на сидевшую рядом девочку; и все, что так поразило ее, он видел уже многое множество раз, а церковные строения и вовсе никогда не занимали его…

* * *

Теперь она жила в богатом доме. Но кем она будет в этом доме, она поняла почти тотчас. Ей дали новую одежду, чулки и башмаки, льняную рубашку, чепец и платье одной из хозяйских дочерей, почти неношеное. Хозяйка и ее дочери одевались, как дамы. Хозяин вел прибыльную торговлю тканями и коврами, ездил даже в турецкие земли. На лице его жены, когда она говорила с девочкой, было выражение несколько напыщенное и спесивое. Она сказала, что девочка должна научиться какому-нибудь хорошему ремеслу женскому.

– Если ты выйдешь замуж неудачно или останешься бедной вдовой, тебе придется кормиться собственными усилиями!..

Впервые девочка поняла, что вдруг оказалась в зависимости от других людей. Она поняла и некоторую парадоксальность этой зависимости: тягостная эта зависимость возникла именно потому, что эти люди хотели сделать для нее нечто хорошее, то есть хорошее по их мнению, то есть нечто такое, что способствовало бы ее хорошему устройству в этой, окружающей ее жизни, то есть хорошему устройству, как они это себе представляли!.. Нет, она сразу поняла, что они полагают, будто она намного хуже их. Они были богаты, а она бедна, и поэтому они снисходительно желали устроить ее жизнь настолько хорошо, насколько может быть устроена хорошо жизнь бедного человека, бедной девушки-сироты… Но она вовсе не считала, что она хуже их. Ею овладело отчаяние. Она еще не знала, что она предпримет, как будет сопротивляться, но сопротивляться, не покоряться она решила твердо.

Жена ее родственника сказала, что есть одна хорошая мастерица плетения золотых и серебряных кружев…

– Она получает заказы от больших купцов! Когда-то за нее ручались большие люди в общине, но когда узнали, что она мастерица своего дела и выполняет заказы в срок, стали доверять ей и без поручительства! Она также обучает плетению молодых девушек. Особого богатства это ремесло не приносит, но на кусок хлеба и чистую одежду возможно заработать всегда!..

Теперь ей надо было собраться с силами, чтобы не покориться ни за что!..

– Нет, я не стану учиться плести кружева, – проговорила она спокойно, хотя ей казалось, что пальцы ее вот-вот задрожат.

Она ожидала в ответ несправедливого гнева, но хозяйка лишь наклонила чуть набок круглую голову в тонком батистовом чепце поверх парика (подобно всем замужним еврейкам, она брила голову, но, как женщина состоятельная и несколько просвещенная на европейский лад, носила парик):

– Почему же ты не хочешь научиться плести кружева? Мы, конечно, выдадим тебя замуж, но мы не в состоянии дать за тобой богатое приданое. И твой муж, конечно, не будет богатым человеком. Видишь, я с тобой откровенна…

Женщина говорила без всякой злости, хотя и с тем снисхождением, с каким высшие говорят с низшими, когда относятся к ним доброжелательно. Эта явная доброжелательность чуть смутила девочку. Надо было отвечать прямо, сказать, что не хочу, потому что не хочу! Но почувствовав робость, девочка проговорила тихо:

– У меня болят глаза…

Дама покачала головой:

– Что же нам с тобой делать? Не полечить ли нам твои глаза?..

Девочка расслышала, конечно же, иронию в голосе женщины.

«Нет! – подумала девочка. – Она не будет издеваться надо мной, не дам, не позволю ей издеваться надо мной! Не стану мямлить, оправдываться. Буду говорить прямо!..».

– Да, вы правы. Глаза мои совершенно здоровы. Я не хочу плести кружева, потому что не хочу!..

Затем хозяйка обратилась к главе семейства, он говорил с бедной родственницей сурово, говорил, что он приказывает ей учиться ремеслу. Но она уже собралась с силами и держалась стойко…

– Я не буду учиться плести кружева и никакому другому ремеслу учиться не буду. Потому что не хочу…

И наконец она своего добилась. На нее открыто разгневались. Ее отдали под начал старшей служанке. Но учиться гладить девочка также отказалась. И тем более, она отказывалась мыть стеклянную и чистить металлическую посуду. Ей пригрозили, что отправят ее в приют для сумасшедших, где содержались также и неимущие старики и старухи…

– Будешь там дышать мочой и дерьмом! – грозил хозяин. – Тебя там отхлещут плетьми и живо вылечат от глупой твоей строптивости!..

Но это были всего лишь угрозы. На самом деле он не мог поступить с ней таким образом; его осудили бы за такое, осудили бы за то, что он так поступает с бедной сиротой…

В конечном итоге ей сказали, уже почти ласково, что ведь она не может оставаться в этом доме нахлебницей:

– Ты ведь уже взрослая, уже невеста! И мы ведь не можем равнять тебя с нашими детьми! Ты должна хоть что-нибудь в этом доме делать, хоть какие-то обязанности иметь!..

Она поняла, что почти победила в этом поединке. Но зачем победила? Все равно то радужное, сверкающее, чего она так ждала для себя, никогда не сбудется, не произойдет, не придет…

Она согласилась ведать свечами. Вставляла свечи в подсвечники, поправляла особыми щипцами фитили, снимала нагар, тушила огоньки особыми колпачками… Субботние свечи зажигала сама хозяйка, так положено было по еврейскому обычаю… Здесь, в городе, обычаи соблюдались строже, нежели в деревне. Здесь еще помнили времена, не такие давние, когда Польское королевство являлось средоточием иудейской религиозной учености. Имена Рамо, Шолома Шахны и Моисея Иссерлиса хорошо были известны родственнику девочки. Впрочем, женщины не слагали законы и не толковали Священное писание, женщины обречены были на одно лишь беспрекословное подчинение. В синагоге, в иудейском храме, женщины помещались, отделенные от мужчин, на верхнем балконе и на нижней галерее. Очутившись среди этих женщин, слушая богослужебное пение, девочка тосковала. Сам вид храма, округлого, с круглыми окнами, вызывал у нее сильное чувство тоски. Это было место, где люди слушали одно и то же, должны были верить в одно и то же…

Состоятельные женщины посылали друг другу в честь наступления субботы подносы с фруктами и сластями[19], делали и другие подарки. В пасхальную трапезу ставили на стол, застланный белой праздничной скатертью, золотую, серебряную и фарфоровую посуду… Это был особый маленький мир, где ценились многие добродетели, честность, верность непременная в супружеской жизни, строгая порядочность в денежных и торговых делах с единоплеменниками и христианами… Но самым важным было именно благочестие; наивысшая добродетель мужчины заключалась в постоянном изучении Священного писания и толкований и комментариев к Священному писанию. Наивысшая добродетель женщины заключалась в образцовом ведении домохозяйства, а также в исполнении тщательном тех обрядов, которые следовало исполнять женщинам. Детей же следовало воспитывать таким образом, чтобы мальчики стремились к изучению Священного писания, а девочки, выйдя непременно замуж, образцово вели бы домохозяйство, исполняя образцово положенные женщинам обряды… Но ей это все не годилось совершенно! Ее бунтарская натура, уже почти определившаяся, уже почти сложившаяся, требовала одиночества и предельно возможной независимости. И вот именно одиночества, а вовсе не уединения…

Покамест она добилась лишь весьма относительного одиночества и весьма относительной независимости. Ей отвели для житья, то есть вернее для ночлега каморку на чердаке. В этой каморке помещалась только постель, а поднявшись во весь рост, возможно было достать рукою до покатого потолка. Забираться в эту каморку следовало по крутой лесенке. Ей предлагали ночевать в одной большой комнате, где спали служанки, но она решительно воспротивилась. Оставаясь в семье Лойба, она готова была терпеть многое, что представлялось ей неудобством, потому что дом Лойба для нее был временным пристанищем. Но теперь ее жизненный путь, дорогу ее жизни пытались определить раз и навсегда. И она вступила в настоящую битву, отвоевывая крохи независимости…

Теперь она узнала и кое-что новое об отце. Он был родом и вправду из Подолии, как она и предполагала. Она внимательно прислушивалась к разговорам, которые велись в доме. Отчего-то в семействе, куда она попала, полагали, что она плохо понимает немецкий диалект, на котором говорили польские евреи, по происхождению своему выходцы из Германии. Поэтому при ней частенько передавали друг другу такие сведения, какие желали бы от нее скрыть. Так она и узнала о том, что ее отец был отлучен от нескольких еврейских общин в разных городах. На него был наложен строгий «херем», то есть «запрет», то есть ему нельзя было приходить в синагогу и никто не должен был разговаривать с ним, а о том, чтобы иметь с ним какие-то дела, и речи быть не могло!.. Некоторое время она не могла понять, почему был наложен этот запрет на общение с ее отцом. Но однажды супруга ее родственника сказала старшей служанке, что совершенно понятно, почему это девочка имеет столь буйный («вилд») характер; ведь ее отец был известный «турецкий еретик»!.. Но что же это такое – «турецкий еретик», никто никому не объяснял, потому что, должно быть, все знали! А спрашивать она не решалась. Если бы она спросила, догадались бы, что она понимает все, что они говорят…

Теперь она по-иному вспоминала свое детство. Ей, к примеру, приходило на мысль, что отец мог объясняться с татаркой Зиновией по-турецки…

* * *

Она много думала об отце. И это может показаться странным, но она почти перестала припоминать детство, а странным образом напрягая мысль, пыталась – непонятно откуда, непонятно каким образом – извлечь из своего, нет, не из своего сознания, а из какой-то бездны бессознательной своей сущности, извлечь хоть какое-то понятие, представление об этой загадочной, но известной ее отцу «турецкой ереси»…

Она совсем не вспоминала Михала. И не то чтобы она его забыла или нарочно старалась забыть, нет, он как будто всегда был с ней, только она о нем не думала!..

* * *

Жена ее родственника получила в юности какое-никакое и можно сказать, что европейское, образование, то есть ее кое-чему учили, как учили дочерей в богатых немецких купеческих семьях. Так, она говорила и читала по-французски, играла на клавесине.

Семья была большая, двенадцать детей. Разумеется, мать хотела, чтобы дочери получили даже лучшее образование, нежели то, какое получила в свое время она… Та же игра на клавесине, умение говорить, читать и писать по-немецки и по-французски, и даже основы математики… К девочкам приходила учительница, бедная вдова какого-то разорившегося шляхтича… Разумеется, за обучение девочек платили ей деньги. Она учила дочерей еврейского негоцианта еще и танцам и рисованию… Девочки учились, но эта девочка не имела права учиться вместе с ними… Учительница не хотела тратить на нее свое время, потому что за эту девочку не платили… Однажды девочка тихо вошла в комнату, сделанную в доме классной, присела в уголку на одиноко стоявшее, обитое потертым линялым зеленым шелком кресло и стала слушать чтение учительницы. Но француженка заметила ее тотчас, то есть почти тотчас, и прервала чтение, опустив на колени маленькую книжку в темном переплете с позолоченными обрезами. Девочка видела этот ясный и даже и демонстративный жест, ее родственницы также видели и смотрели на нее с любопытством.

– Ступай! – обратилась к ней француженка. – Выйди вон!..

Девочка решила, что противиться не имеет смысла. В конце концов учительница была в своем праве, не желала тратить свои познания и силы на обучение бедной родственницы хозяев, за которую они не намеревались платить…

В те дни девочка перестала носить чепец и заплетала свои темные-темные густые волосы в одну косу, которую перекидывала то на грудь, то на спину. Раздеваясь перед тем, как лечь в постель, она видела, что ее груди очень красивы, круглы и крепки. Она опускала глаза, смотрела на свои груди и сама еще не понимая, почему, волновалась, как будто с этой красотой ее грудей могло быть связано ее будущее, но не то, какое ей прочили, то есть не какое-то замужество, сулящее зависимость и рутинное бытие, а совсем другое будущее, непонятное, радужно прекрасное… Телесно она уже стала женщиной, тогда, когда отправилась с Михалом на ярмарку в Пинск… Но в душе своей она еще женщиной не стала, еще только постигала свою женскую суть…

Она хотела продолжить свое учение. Она уже кое-что узнала из книг Михала, но она понимала, что ее познания еще не велики. Она даже и не задумывалась, зачем ей учение, но она стремилась учиться, как будто смутно сознавала, что это может пригодиться ей…

В классной комнате, в шкафу с застекленными дверцами, который был сделан хорошим столяром на заказ, помещались книги. В доме были другие шкафы, запиравшиеся на ключ. Ключи хозяйка носила прикрепленными к поясу. Но шкаф с книгами не был никогда заперт. С двумя старшими дочерьми семейства, Глюкль и Мирьям, девочка не то чтобы дружила, но была в хороших отношениях. В сущности, у нее никогда не бывало истинных друзей и подруг. Дочери хозяина имели свое толкование ее стремлению к учебе. Девушки полагали, что она надеется таким образом более удачно выйти замуж. Но Мирьям сказала ей с откровенностью, что вряд ли возможно подобное:

– …Ты слишком уж дикая, Мата! Подумай, какой мужчина захочет иметь себе такую чудну́ю жену!..

Мирьям и Глюкль и не думали поучать ее, они даже относились к ней с большим сочувствием. Она ответно бывала с ними спокойна и даже и весела… Но когда она слышала из их уст свое имя, ей вновь и вновь казалось, будто имя это не имеет к ней совершенно никакого отношения!..

Девушки охотно помогали ей в ее стремлении к знаниям книжным. Какая-нибудь из них сторожила у двери, пока она перебирала книги в шкафу. Она брала и читала одну книгу за другой. Набор их был в достаточной степени пестрым. Здесь были сборники толкований снов, основательно зачитанные девицами; были учебники, предназначенные для овладения основами арифметики и немецкой и французской грамматики, были новинки из книжной лавки, где торговали французскими книгами; среди этих последних оказалась и напитанная пряной эротикой Кребийонова «Софа», роман, также прочитанный юными читательницами с удовольствием. Конечно, после «Софы» Кребийона и «Биби» Шеврие сказки Шарля Перро казались действительно детским чтением. Но ведь и она едва выходила из отроческого возраста и потому не могла не сравнивать себя с Золушкой. Порою ей даже и хотелось быть такой же милой, покорной, доброжелательной со всеми, но она знала, что нет, она не Золушка, она не милая, а дикая!.. Впрочем, находились и куда более серьезные сочинения – «Неистовый Роланд» Ариосто, трагедия Пьетро Аретино «Горация», басни Лафонтена, «Инесса Кордовская», «Принцесса Клевская» госпожи де Лафайет, трактат Фенелона «О воспитании девиц» и его же «Приключения Телемака»[20]… Читая о потере невинности, она сравнивала прочитанное с тем, что произошло между нею и Михалом, но в книгах все было какое-то забавно игрушечное, а то, что совершили она и Михал, конечно же, было совсем настоящее, подлинное… Потом она решила, что просто-напросто книги о таком настоящем, подлинном, что произошло между нею и Михалом, еще не написаны, не созданы. Это должны были быть совсем другие книги, не такие, как те, которые она уже успела прочесть…

Отец семейства не одобрял ни девического чтения, ни девической образованности вообще! Он говорил, что всевозможные романы и стихи не следует читать никогда, а тем более в субботу, в день священного отдыха иудеев… Однако жена возражала ему и приводила в пример одну историю, которая передавалась из уст в уста. История была вот какая: в городе Клеве жил некий еврейский купец, поставщик Бранденбургского двора, он женился на женщине, у которой была от первого брака умная, красивая и образованная дочь. Некий дворянин отдал в залог этому человеку одну весьма ценную вещь. Срок залога уже истекал, но у дворянина не находилось денег, чтобы выкупить заложенное. Тогда приятель его предложил ему самое простое: солгать еврею, что деньги налицо и потребовать принести заложенную вещь, а потом как-нибудь ускользнуть с этой вещью. Полагая, что никто в доме еврея не владеет французским языком, они сговаривались по-французски. Однако знавшая французский язык девушка поняла все и приблизившись к отчиму, шепнула ему, чтобы он не выносил заклад в залу. И он сказал этим дворянам, что прежде чем он принесет заклад, они должны показать ему деньги, чтобы он знал, что у них и вправду есть деньги! Тогда хитрые дворяне поняли, что дело их проиграно и принуждены были уйти ни с чем!..

Но этот пример, кажется, не вполне убеждал или вовсе не убеждал родственника матери девочки! Он то и дело грозился, что выбросит все эти глупые книжки в яму выгребную! Но все же он этого не делал, потому что любил своих дочерей, видел, что чтение доставляет им удовольствие, и понимал, что светская образованность улучшает их репутацию в обществе, а также – вкупе с достаточным приданым – обеспечит им хороших женихов…

* * *

Мирьям и Глюкль снабжали ее и бумагой для рисования, у нее оказались хорошие способности к рисованию. Три девушки забавлялись, выдавая ее рисунки за свои перед учительницей. Учительница часто находила ее рисунки самыми лучшими. Она выучилась отлично рисовать карандашом и писать акварельными красками натюрморты – кувшины, в которые были поставлены букеты цветов, блюда с фруктами… Глюкль и Мирьям опять же становились на страже у двери в классную комнату, покамест она занималась своими рисунками; и если слышались чьи-то шаги, девочка вскакивала, а одна из дочерей семейства усаживалась вместо нее за стол. Иногда действительно входила мать, и тогда дочери говорили, что девочка пришла в классную для того, чтобы стереть пыль с книг в шкафу. Возможно, мать и не верила этому, но ничего не говорила, только приказывала девочке, чтобы та побыстрее стирала пыль и не мешала бы занятиям Глюкль и Мирьям. Затем мать семейства уходила и девочка снова принималась за свое рисование…

Труднее было придумать, как заниматься музыкой, потому что клавесин поставлен был в гостиной. Однако все же девочка придумала, как быть. Она начертила клавиши на листе бумаги и в своей каморке разыгрывала положенные упражнения беззвучно.

Случалось, что родители уезжали в гости, взяв с собою и младших детей. Вот тогда начиналось веселье! Девушки отпускали служанок и слуг, а сами поочередно играли на клавесине и танцевали.

Встав парой, девушки изображали фигуры полонеза, держа друг дружку то за правую руку, то за левую, весело кружась под мелодические звуки клавесина. Затем танцевали скорый менуэт, разводя изящно руки в стороны, приговаривая серьезно в такт:

– …plié, chassé, glissé…

Так она выучилась танцевать и контрдансы – кадриль, старинный гроссфатер, англез и лансье…

* * *

Глюкль и Мирьям исполнилось, соответственно, двенадцать и четырнадцать лет. Это был возраст, когда девушек в состоятельных семьях выдавали замуж. Девушек уже заботило, в какие семьи они, в свою очередь, попадут. Конечно же, мечталось о богатом женихе, который пользовался бы уважением и за свою начитанность, то есть за умение толковать Священное писание и разбираться в напластованиях, скопившихся за многие века изощренных толкований. В дом приходили свахи и сваты, говорили об условиях брачных контрактов, о приданом… Эти хлопоты были проникнуты весельем, люди, в особенности женщины, суетились весело, смеялись, шутили, обсуждали общих знакомых… Девочка невольно испытывала желание участвовать во всем этом, быть причастной к этой жизни. Невольно она представляла себя невестой, которая предвкушает вступление в бытие взрослой женщины. Но потом она говорила себе, что мечты подобные совершенно бесплодны. Ведь она сирота, у нее никогда не будет богатого приданого, никогда не возьмет ее в жены богатый человек, нарядные гости не соберутся к ней, в ее собственный дом, для вкушения праздничной трапезы. Незачем было предаваться несбыточным надеждам!..

Между тем четырнадцатилетняя Мирьям была уже просватана. Она не была знакома со своим женихом, но уже знала, что ему девятнадцать лет, никто не находит в его внешности и характере ничего дурного, и, наконец, самое важное: его семья, отец и старшие братья, известны как порядочные люди…

Девочка сделалась немного грустна, потому что понимала, что ей будет не хватать приятельских отношений с добродушной Мирьям. Мать Мирьям сказала девочке, что берет ее с собой на свадебное торжество в дом родителей жениха дочери:

– Веди себя пристойно, Мата! Я говорю тебе откровенно, что оставила бы тебя здесь, не брала бы с собой, но что скажут люди?! И без того злопыхатели сплетничают, будто мы дурно обращаемся с тобой! И бесполезно объяснять им, какая ты строптивая!..

На этот раз девочка была кротка, скромно поблагодарила и обещала, что будет хорошо вести себя.

Девочке сшили новое платье. В доме, где должна была происходить свадьба, накрыли столы, поставили сласти, вина, дорого стоившие фрукты… Привезли свадебные подарки и приданое. Девочка заметила мешочки, туго набитые и запечатанные восковыми печатями. Захваченная общим радостным возбуждением, девочка решилась спросить своего родственника об этих мешочках. Он отвечал ей мягко, что в этих мешочках деньги, предназначенные в подарок молодым, а запечатаны мешочки для того, чтобы потом возможно было проверить сумму. Был торжественно подписан брачный контракт. Юношу и девушку поставили под балдахин. Глава общины, раввин, обвенчал их…

В большой комнате, где стены были обиты тисненными золотом обоями, самые почетные гости сели за стол. Лето выдалось погожее. Остальные гости пировали во дворе, под холщовым, пестро и узорно раскрашенным навесом. Девочка сидела за одним из столов, за этим столом сидели бедные родственники больших семей и доверенные слуги.

Начались танцы. Мужчины и женщины танцевали отдельно друг от дружки. Девушки с весельем плясали самую простую кадриль. Вечером начался важнейший для новобрачной юной супруги обряд. Ее усадили в одной из комнат, самые близкие ей женщины из обеих семей, молодого и молодой, окружили ее. Музыканты заиграли тихую печальную музыку. Мирьям сидела, закрыв лицо руками. Волосы ее были уже распущены по плечам. Сваха, главная устроительница этого брака, взяла ножницы и принялась обрезать пышные волосы Мирьям. Юная женщина горько заплакала. Ей не только остригли волосы, но и совершенно обрили голову, а затем надели на ее голову парик и поверх парика – нарядный чепец. Двери в комнату были распахнуты. Множество женщин и девушек смотрело на церемонию…

После свадебных торжеств девочка еще несколько дней находилась в странном для нее настроении душевной размягченности. Она заметила, что хозяйка скучает о дочери и порою даже утирает слезы, которые помимо ее воли навертывались на ее глаза. В один из этих дней хозяйка сказала девочке:

– Если бы ты, Мата, всегда оставалась такой послушной и кроткой, как теперь, возможно было бы выдать тебя замуж за какого-нибудь хорошего человека, ровню тебе!..

Девочка в ответ на такие слова наклонила скромно голову. В эти дни ей хотелось сделаться похожей на других девушек в той жизни, что окружала ее. Но она почти ясно сознавала, что настроение подобное вскоре пройдет!..

* * *

Она давно уже заметила, что и христиане и евреи имеют, в сущности, одинаковое представление о нравственности в обыденной жизни. И те и эти полагали, что следует быть честными мужчинам, а женщинам и девушкам следует быть скромными, хорошо вести домохозяйство, никогда не изменять мужу и старательно воспитывать детей… Об этих простых требованиях говорилось как о божественных установлениях… «Но эти требования такие простые, такие людские!.. При чем тут Бог?.. Нет, эти требования придуманы самими людьми!..» – так рассуждала девочка. В существовании Бога она все более и более сомневалась. Многие дни она была совершенно убеждена в том, что этот Бог иудеев и христиан вовсе и не существует. Но потом вдруг ей хотелось, чтобы Бог существовал, чтобы утешал верящих в него, чтобы после смерти могла бы продолжаться какая-то непонятная, но, конечно же, прекрасная жизнь… Невольно мысли ее обращались к христианству, потому что в христианстве была мать Бога, которой поклонялись как Богу, которая тоже могла утешить. И ведь женщинам легче было обратиться к женскому божеству! Она знала, что в христианстве почитается девственность; знала, что монахини-девственницы пользуются всеобщим уважением, служат Богу и Богоматери так же, как и мужчины-монахи… Эти мысли очень занимали девочку…

* * *

Однажды в доме родственника девочки остановился состоятельный торговец, приехавший из какого-то германского города. С ним был некий дворянин, обосновавшийся в гостинице. Из разговоров девочка поняла, что дворянин имеет серьезную просьбу к еврейской общине. Он прослышал об особенном благочестии главы этой общины и хотел, чтобы тот помолился о выздоровлении сына этого дворянина, юноша давно страдал хронической болезнью. Торговец, знакомый по своим торговым делам с большим семейством родственника девочки, обещал уладить это дело. Необходимые молитвы были прочитаны. По такому поводу велись многие разговоры, говорили о том, что иные христиане убеждены в большей действенности иудейских молитв нежели христианских в случаях тяжелых и затяжных недугов. Рассказывали истории о чудесах и разные притчи. После свадьбы Мирьям прекратились занятия учительницы с Глюкль. Теперь брачные посредники улаживали и будущий брак этой сестры. Младших девочек продолжали учить, но с ними Мата не имела дружеских отношений. Поэтому у нее не было возможности играть на клавесине, рисовать и брать книги из шкафа в классной комнате. Она очень скучала и от скуки прислушивалась к беседам, которые вели молодые служанки. Иногда она приходила в комнату, где обедали слуги и служанки, и тихонько садилась на дальнем конце стола, поближе к темному углу. Теперь более всех говорил молодой ловкий парень, слуга германского торговца. Парня этого звали Шмуэлем, он многое повидал на своем, недолгом еще веку и любил и умел рассказывать. Однажды он рассказал притчу о волшебнике и бедном человеке. Бедный человек пожаловался волшебнику: мол, у меня горестей больше, чем у любого другого в этом мире! Тогда волшебник показал ему, сколько горестей у каждого, и спросил, охота ли ему поменяться с кем-либо. Человек посмотрел на чужие горести и решил, что меняться не стоит, а лучше уж довольствоваться своими собственными!..

Все охотно согласились с молодым рассказчиком. У него были черные жестковатые кудрявые волосы и выпуклые губы веселого рта. Ворот он расстегнул и хорошо была видна крепкая смуглая шея. Глаза у него тоже были немного выпуклые и светло-карие. Девочка сама не понимала, чем же он так раздражает ее. Отчего-то ей хотелось противоречить его словам, сказать ему неприятное…

– Как странно! – Она подала голос. – Как странно! Не воспользоваться возможностью пожить жизнью другого человека, даже не решиться променять свои привычные горести на горести другого человека – ведь это даже и глупо!..

Она говорила с запальчивостью. Все наперебой принялись возражать ей. Все наперебой говорили, что нет никакого смысла менять свои горести на чужие…

– …Если бы еще поменять свои горести на чужое счастье!..

Она рассмеялась:

– На чужое счастье!.. – повторила она. – Но ведь тогда это уже будет твое счастье!..

В другой раз Шмуэл рассказал о смерти своей матери:

– …Похоронили ее, а спустя дня три снится моей старшей замужней сестре сон. Во сне явилась к ней моя мать и сказала, что могила ограблена и украден саван! Мы не знали, верить или не верить этому сну! Отправились на кладбище, сон оказался верен! Могила была раскопана и саван был украден! Тотчас взялись шить новый саван. А я смотрю и вижу, что мать сидит рядом с моими сестрами, сидит совсем прозрачная, обои сквозь нее просвечивают. Я испугался и закричал, сам не знаю, почему: «Шейте скорее! Она здесь сидит!..» Быстро дошили саван и заново погребли покойницу. И призрак ее более никому не являлся…[21]

Девочке показалось, что он рассказывает для нее. Но она не могла бы объяснить, почему такое чувство…

– …Теперь я один! – сказал он. – Все сестры замужем, отец и мать умерли…

И снова ей показалось, что он говорит нарочно для нее. Ее это занимало, но она и сердилась на себя, смотрела сердито…

* * *

Как раз в это время пошли толки о случае на ярмарке в местечке Ланцкороне, говорили, что туда съехались те самые «турецкие еретики», остановились в хорошей гостинице, пели свои гимны. Тогда торговцы из разных еврейских общин донесли польским властям, будто какие-то подданные Турецкой империи мутят народ и распространяют еретическую веру…

– …И всех их похватали и отдали под надзор общин! – говорила хозяйка. – И теперь они отлучены от синагоги и всякий истинный еврей обязан их преследовать!..

Девочка напряженно размышляла обо всем этом, ведь это касалось ее смутной памяти об отце! Ей пришло на мысль, что стоит спросить у Шмуэла, ведь он повидал мир… Она уже ясно понимала, что нравится этому парню и подумала, что это дает ей некоторые права. Право поговорить с ним, к примеру. Она напустила на себя вид чрезвычайно серьезный, даже суровый, чтобы Шмуэл не подумал, будто нравится ей. Тем не менее он выказал явную радость, когда она вдруг остановила его на заднем дворе у конюшни. Она стала спрашивать его, и голос ее дрожал. Она осеклась, он смотрел на нее. Она понимала смысл этого мужского взгляда и чувствовала, что щеки ее уже горячи и она вот-вот смутится и опустит голову. Но тотчас она быстро подумала, что смущаться незачем. «Ведь я умнее его наверняка! Нет, пусть он боится меня!..» Он стал что-то говорить и сделалось ясно, что об этой самой «турецкой ереси» он мало что знает…

– …И чего же они хотят? – спрашивала она. – Откуда они взялись?..

Но Шмуэл на эти ее вопросы отвечать внятно не мог. Она повернулась, чтобы идти. Она догадывалась, что он хотел бы окликнуть ее, но не решается все же окликнуть ее. Она пошла быстро.

* * *

Она понимала, что для существования той или иной малой общности необходимо при заключении браков принимать в расчет имущественное положение семей, к которым принадлежат брачующиеся, но ни в коем случае не принимать в расчет возможные чувства будущих супругов. Да, собственно, может и не быть никаких чувств, потому что жених и невеста, как правило, чрезвычайно еще молоды!.. Так была улажена и свадьба юной Мирьям. Но все же среди евреев бедных нравы были попроще и случались браки по любви…

Произошло то, о чем она догадывалась, что именно это и произойдет. Супруга родственника ее матери позвала ее в маленькую комнату, где любила проводить время, занимаясь приданым дочерей. Она говорила с девочкой мягко, сказала, что хочет поговорить с ней по душам… Велела сесть против нее… Стала говорить, что девочка должна помнить о своем сиротстве…

– …Тебе нужно поскорее устроить свою жизнь. Ты ведь и сама понимаешь!.. Чем скорее ты выйдешь замуж, тем лучше будет для тебя!..

Девочка уже догадалась, о чем сейчас пойдет речь, догадалась, догадалась… Сердце забилось сильно. Так и должно было быть, что сердце сильно забилось…

Хозяйка сказала, что Шмуэл хотел бы… «на тебе, Мата, жениться…».

Девочка молчала, все ее стройное тело ощущало стук сердца… Женщина продолжала говорить, что, конечно же, улаживать брак должен брачный посредник, сват или сваха…

– …Но Шмуэл – бедный человек, из простой семьи… Да ведь и ты не принесешь ему богатое приданое! А заживете ладно и пройдет время, наживете достаток! Я скажу ему, что мы согласны на этот брак! Свадьба будет здесь, у нас, а потом уедешь с ним, повидаешь мир!..

Девочке вдруг показалось, что она последнее время часто слышит это выражение: «повидать мир»… В ее сознании завертелось каруселью: «Он повидал мир, я повидаю мир…» Она тотчас хотела закричать: «Нет! Нет!»… И не то чтобы Шмуэл был противен ей, и не то чтобы она вдруг вспомнила Михала, нет, нет! Но ей стало страшно: неужели ее жизнь вольется, войдет в некое определенное русло? Ведь это все равно что смерть при жизни! Быть по сути мертвой и все же оставаться живой, ложиться с мужем в постель, рожать детей, готовить пищу, справлять положенные обряды…

Решение возникло мгновенно. Она не произносила ни слова.

– Так что же, ты не будешь противиться? Мы справим хорошую свадьбу!..

Она сделала над собой усилие и кивнула.

– Слава Богу! – воскликнула женщина, подаваясь невольно вперед своим тучным телом многорожавшей матери.

* * *

Можно было бы взять с собой те несколько платьев, какие у нее были, взять с собой те немногие украшения, какие у нее были… Но она не взяла с собой ничего. Она даже и не думала заглянуть в свою каморку. Еще было тепло и возможно было выходить без плаща, без накидки шерстяной. Одна из служанок видела, как бежала девочка к большой двери на улицу, тоненькая, какою и должна быть девочка, бежала девочка в легком платье из дешевого шелка, накинув на голову большой платок, старый хозяйкин полинялый, платок прикрывал плечи и грудь. Носки темных кожаных башмачков мелькнули из-под красноватых узоров подола. Черты лица замерли в напряженном выражении, в странной смеси наивности, почти детской и решимости, тоже, впрочем, совершенно детской. Темная-темная прядка выметнулась на миг из-под платка…

* * *

…Ясный летний день… Она летела, бежала туда… Выбежав из еврейского квартала, она приостановилась, вздохнула судорожно… Пошла медленнее… Ей попадались служанки, возвращающиеся с рынка, несли полные корзинки, утирали раскрасневшиеся от солнечного жара полные щеки концами белых головных платков…

Она то убыстряла, то замедляла шаг… Уже показались башни – четвероугольная, с красивыми лепными украшениями вверху, и узкая, стрельчатая… Возможно было запрокинуть голову и увидеть стрельчатые окна продолговатые… Стены были белы и представлялись в слепящем солнце совсем яркими белыми… Она торопливо приблизилась к массивной стрельчатой двери и принялась стучать…

* * *

Привратник впустил ее в обитель, в монастырь бенедиктинок, в массивное здание, которому уже минуло более ста пятидесяти лет.

Она увидела решетку, разделяющую приемную словно бы на два отдельных помещения. Занавес на решетке был поднят. В окно видны были ворота, ведущие во внутренний двор монастыря. Еще одна массивная дверь вела в другие монастырские помещения. Слева находился вход в молельню, справа – в часовню… Она оробела и потому говорила возбужденно и даже и скороговоркой…

Она уверяла, что ее дело – дело чрезвычайной важности и потому ей непременно нужно видеть кого-нибудь из монахинь, кого-нибудь из самых важных монахинь…

– Ты, должно быть, еврейка! – сказал привратник с некоторой досадой. – Что тебе здесь делать! Ступай отсюда!..

Но его грубость странным образом ободрила девочку. Она стояла на своем уже более уверенно. Наверное, привратнику все-таки пришлось бы исполнить ее просьбу, хотя бы для того, чтобы избавиться от нее, но в это время в приемную вышел человек в обычной одежде священника, монастырский духовник. Привратник тотчас сказал ему, что вот эта еврейка просит непонятно о чем!.. Ее уже раздражало то, что о ней возможно говорить с таким пренебрежением, что ее возможно называть «еврейкой»… Голова немного кружилась, хотелось говорить и действовать быстро, быстро…

– У меня дело чрезвычайной важности! – выпалила она.

– Дитя мое, скажи мне свое дело, – произнес священник. Чувствовалось по его голосу, что он умеет говорить спокойно.

– Я хочу принять истинную веру! – быстро выговорила она. Она не сказала «христианство», но именно «истинную веру»; нарочно… Или нет, вовсе не нарочно. Сейчас, когда она находилась в состоянии азартного желания переменить свою жизнь, ей и вправду казалось, что христианство и есть та самая истинная вера, хотя еще совсем недавно она сильно сомневалась в истинности любой веры…

Человек в одежде священника посмотрел на нее. Было понятно, что характер ее отличается некоторыми необычными свойствами, она производила впечатление странно хрупкой и в то же время очень сильной духом и очень отважной, даже и бесшабашной…

Он проводил девочку к настоятельнице, матери Терезе. Девочка говорила быстро и отчаянно, на хорошем польском языке. Она говорила, что хочет стать монахиней, что чувствует призвание к монашескому деланию… Настоятельница смотрела, размышляя о чем-то… Затем сказала, что даже стать послушницей не так-то просто…

– Скажи мне, кто ты, из какого семейства…

Девочка отвечала откровенно, потому что когда она отвечала на эти вопросы, ей не надо было ничего утаивать…

– Что ж, – решила настоятельница, – ты можешь покамест оставаться в монастыре. Сестра Габриэла подготовит тебя к принятию святого крещения. Покамест ты еще не сделалась доброй христианкой, мы не можем допустить тебя к монастырскому хозяйству. Но когда ты примешь святое крещение, а затем покажешь себя достойной, тебе, возможно, будет оказана милость, ты будешь послушницей, а потом… возможно, и удостоишься принятия пострига…

Состояние азартного возбуждения постепенно покидало девочку. Ей уже казалось, что вместо резкого изменения жизни ей предстоит новое, да, новое, но опять же совершенно рутинное, по-своему рутинное существование… Но ничего другого не было перед ней. Можно было вернуться назад, можно было остаться здесь, и… ничего более!.. Она еще сомневалась, ей все же хотелось пожить этой новой для нее жизнью…

* * *

Сестра-кастелянша выдала ей черное платьице и белую косынку на голову, здесь тоже скрывали волосы. Спать она теперь должна была в каморке, похожей, как нарочно, на ту, в которой она спала в доме родственника своей матери… Эти моменты странного сходства даже смешили ее, но она уже поняла, что в монастыре лучше не смеяться.

Она думала, что сестра Габриэла окажется старой и, быть может, и беззубой, и некрасивой. Но катехизацией с ней занялась очаровательная девушка лет двадцати, круглолицая, кареглазая, с широко расставленными бровками. Цвет лица сестры Габриэлы был чуть желтоватый, пальцы тоже чуть желтоватые и тонкие, тонкие запястья вылетали из широких рукавов, поверх белой широкой головной повязки наброшено было черное покрывало, складки белой головной повязки совсем закрывали шею, но, наверное, у сестры Габриэлы была тонкая шея… Разговаривая со своей ученицей, сестра Габриэла то и дело становилась нервна, порою на ее гладком желтоватом лице мелькало выражение отчаяния и экстаза… Она тотчас объявила девочке, что брезгует ею как еврейкой, но перенесет это испытание общения с еврейкой, потому что это испытание послано Иисусом Христом и потому что приведение заблудших душ к вере – это призвание добрых христиан-католиков и монахов и монахинь в особенности. Девочкой также вдруг овладело желание переносить испытания с кротостью, при этом она подумала, что в ее жизни было, пожалуй, побольше испытаний, чем в жизни этой монахини. Габриэла также несколько обманулась в своих ожиданиях; думала найти совершенно не представляющего, что такое христианство, подростка, а нашла юную девушку, много читавшую и много знавшую. Девочка совсем скоро поняла, что показывать свои знания не следует. Ее наставница производила впечатление начетчицы, недалекой, не наделенной острым умом, пригодным для серьезных размышлений и сомнений. Но вера сестры Габриэлы действительно была велика и безоглядна.

Ревностно, рьяно преподала сестра Габриэла своей подопечной катехизис и основы Священной Истории. Настроенная экзальтированно, девушка в монашеской одежде не уставала повторять, что евреи – дети Велиала, негодного сатаны, грешные от рождения, злые и неверные… В этих повторяющихся настойчивых утверждениях возможно было, конечно, отыскать определенную логику, логику настойчивого желания отвратить человека от его прошедшего. Но едва ли сестра Габриэла сознавала эту логику. Нет, девушка совершенно искренне полагала себя носительницей истины, совершенно искренне ненавидела всех, кто не считал эту самую истину истиной; гордилась своей принадлежностью к уставному духовенству, монашеству… Девочка едва сдерживалась, очень хотелось высказать этому экзальтированному нервическому существу, облаченному в монашеское одеяние, свои сердитые мысли о том, что ненависть к любым, подобным тебе, то есть к людям, весьма далека от необходимого христианину смирения, равно как и от исполнения заповеди: «Возлюби ближнего своего, как самого себя!». Но, разумеется, не стоило вступать в бесполезный спор. Девочка сознавала, что упряма, но и сестра Габриэла не была из породы уступчивых или же тех, кого возможно убедить с помощью логики…

Сестра Габриэла увлеченно говорила о любви к Богу, глаза ее действительно сияли, когда она говорила о дне Вечности:

– …Иисус, Сын Божий, придет на облаках небесных во всем блеске славы своей судить живых и мертвых!..

Обряд крещения взволновал девочку. Слезы навернулись на глаза при виде алтаря, украшенного цветами и складчатыми нарядными покровами… Она принимала святое крещение, чувствуя, что верит искренне и безоглядно, почти как сестра Габриэла. И спустя несколько дней с таким же волнением причащалась… Ей казалось, что она изменилась, обрела смысл жизни, своей жизни. Она уже серьезно мечтала о послушничестве и постриге. Она представляла себя во внутреннем дворе монастыря, в широком плаще и большом покрывале… Она с наслаждением произносила про себя свое новое имя: «Елизавета»! Она чувствовала это имя таким настоящим, таким истинным!..

Однако совсем скоро ей пришлось разочароваться во многом. И напрасно она пыталась убеждать себя, что никаких разочарований не должно быть, потому что ничто мелочное не должно смущать ее в ее обретенной вере… Нет, она не могла, не умела верить с такою же безоглядностью, с какою верила сестра Габриэла. Елизавета теперь часто задумывалась о вере, о причинах и свойствах веры. Она вновь и вновь перечитывала жизнеописание мученицы Елизаветы, казненной по приказу римского императора, язычника Деция. Теперь эта Елизавета являлась ее святой покровительницей… Но нет, нет, нет, крепкой веры не было!.. Почему? Возможно было вспомнить житье в доме родственника матери. Его супруга, его дети верили так же просто и естественно, как верили монахини-бенедиктинки. Чувства и там и здесь были одни и те же, только верили в разное. Верили просто, искренне. И причина этой простой, искренней веры заключалась в том, что они не выбирали, как и во что им верить. Они все верили именно так и в то самое, как их научили еще в самом раннем их детстве. Им и в голову не приходило, что возможен выбор. Да, причина их простоты, их искренности была в том, что они бездумно следовали по колее, проложенной для них другими, многими поколениями предков. А ее, неофитку Елизавету, ужасала одна лишь мысль о том, что возможно бездумно следовать путем, которым тебе велят следовать с самого твоего раннего детства!..

Ее поселили в большой спальне с послушницами. У двери, по обеим сторонам, прикреплены были: распятие и рельефное изображение Богоматери. На кроватях – все те же соломенные тюфяки. Она решила смирить свою гордыню и старательно исполнять все, что ей будут поручать. Ведь она здесь по своей доброй воле, ее никто не заставлял приходить сюда. И она покорно мыла пол и оттирала песком посуду. Она любовалась юной послушницей, когда ту, одетую в подвенечный наряд, окружали родные и близкие в день принятия облачения. В сумраке, царившем в церкви, она поднималась на хоры. Чувствуя себя почти в экстазе, она опускалась на колени у ног матери-настоятельницы… В половине шестого утра она спешила к мессе вместе с прочими монахинями и послушницами. Ее все более занимала эта жизнь: молитвы, мессы, долгие вечерние службы и утренние, когда приходилось одолевать сонливость, тщательное соблюдение постов… Молитвы розария, «Отче наш», «Богородице, Дево, радуйся»… Жизнеописания и труды Блаженного Августина, святого Фомы Аквината, святого Франциска Ассизского и святого Бенедикта[22]… Елизавета уже испытывала чувство сильной любви к настоятельнице, матери Терезе, бывала счастлива, когда та взглядывала на нее, слушала почти с восторгом ее слова:

– …все под солнцем – суета и томление духа. Единственное благо – от всего сердца любить Бога и быть на земле нищей духом…

Матушка действительно была хорошо образованна, цитировала наизусть послания к коринфянам и святого Иеронима и многие и многие труды отцов церкви. Елизавете очень хотелось поговорить с матушкой, искренне высказать свои сомнения, но когда она решилась подойти к настоятельнице и попросила позволения поговорить, та отвечала сурово:

– Молчание более угодно Господу, и умиротворение лучше приходит со слезами и покаянием, нежели с красноречием, каковое забавляет большее число людей, нежели обращает…

Нет, Елизавета не была обижена; более того, она помнила, что мать Тереза права. Она искренне и даже и с отчаянием убеждала себя в том, что ей нужна эта правота матери Терезы, нужна!..

Елизавета гнала от себя сомнения, но все же ей казалось все чаще и чаще, что ее окружают легковесные слова, слова и слова… Множество слов о Боге она уже слышала в доме Лойба и в доме родственника своей матери… «…Любить Господа Бога вашего и служить ему всем сердцем и всей душой…» Впрочем, слова в трудах отцов церкви были для нее значительно более интересными «…свободная воля каждого человека позволяет ему следовать по пути добра, воспринимая Благодать, которая в данном случае становится действенной…» Но она все чаще думала, что рассуждать о таких понятиях, как Благодать, возможно бесконечно, потому что буквально все подобные понятия туманны, в сущности, и расплывчаты. В доме родственника ее матери также говаривали с почтением о людях, посвятивших свою жизнь изучению Священного писания и многочисленных комментариев к Священному писанию, то есть посвятивших жизнь изучению туманных и расплывчатых понятий.

Было удивительно, но матушка Тереза, казалось, угадала чувства и мысли Елизаветы. Однажды, когда послушницы в саду собирали опавшие сливы сорта «империал», настоятельница, проходя мимо, вдруг заметила:

– Образованность и талант зачастую приводят к дерзости поступков и размышлений, потому что людям образованным и талантливым зачастую недостает простоты. Простота значительно важнее для посвятивших себя Господу, нежели умножение познаний…

И снова Елизавета подумала, что мать Тереза совершенно права! Оставалось только решить мучительную задачу: насколько правота матери Терезы необходима Елизавете?!.

Елизавета узнала, кто такие приорессы и викарии, кармелитки и клариссы[23]… Она говорила себе, что следует стремиться к простоте, но вместо простоты вновь и вновь увлекало ее к познаниям книжным. «В конце концов, – убеждала она себя, – ведь эти книги написаны святыми! Почему же следует пренебрегать писаниями святых?..» Это было вполне логичное рассуждение и все же в этом рассуждении заключалось нечто неправильное… Что же именно? Елизавета не могла понять. Она углублялась в строки «Внутреннего замка» святой Тересы Авильской:

«…Хотя, как я говорила, душа и томится, ведь она видит много неблагоприятного, да и пророчество она слышала давно, оно уже не так действует, и душа не так уверена, что это – от Бога, а не от беса, не от воображения. Раньше она готова была умереть в доказательство того, что это – правда, но теперь ничего такого не осталось. А ведь бес, чтобы опечалить и устрашить душу, чего только не сделает…»[24]

Эти слова казались такими верными, правильными. Но тотчас Елизавета начинала думать, что ведь и это всего лишь слова, слова, которые возможно толковать так или иначе; слова, которые возможно толковать так или иначе сотни и тысячи раз, бесконечно, в сущности!.. И мать Тереза, быть может, и не настолько догадлива, не настолько проницательна и не настолько внимательна к Елизавете, чтобы советовать именно ей, предупреждать именно ее!..

* * *

Мучительные размышления не давали Елизавете покоя. Она решила, что спасением от них должна быть простая работа, труд, причиняющий крайнюю усталость. Если бы ей позволили, она с наслаждением перетаскивала бы кирпичи и тяжелые бревна, но приходилось ограничиваться мытьем полов, мытьем и чисткой посуды, а также стиркой. Стирка была серьезным испытанием. Послушницы и молодые монахини теснились у бассейна, наполненного холодной водой, было ветрено, под навес летели капли мелкого дождя и мочили белые головные повязки, а брызги грязной воды то и дело попадали в лицо…

Но, кажется, уже ничто не могло окончательно прогнать сомнения… И ей все чаще и чаще представлялось, что она всего лишь променяла одно рутинное существование на другое, такое же по своей сути!.. Развитию этого чувства способствовало и постоянное общение с послушницами. Сама Елизавета еще не была объявлена послушницей официально. Она ждала с нетерпением, когда же это произойдет, но послушницы стремились разочаровать ее, уверяя, что ее никогда не сделают послушницей:

– …ты ведь даже самый маленький взнос не сможешь сделать, никогда не сможешь!..

Семьи многих этих девушек были издавна связаны с монастырем, издавна младшие дочери этих семей поступали в монастырь. И родные монахинь всячески поддерживали монастырь, производя богатые вклады. Девушки из состоятельных и тесно связанных с монастырем семей проходили сокращенный срок послушничества и скоро принимали постриг и занимали различные монастырские должности.

Послушницы пересказывали истории о чудесных исцелениях. Внезапно всех будоражили слухи о том, что сказал в своей проповеди тот или иной епископ или архиепископ, как повел себя некий викарий или капеллан… Какая-нибудь из послушниц вдруг спохватывалась и говорила, что не следует толковать так много о страстях, свойственных, в сущности, мирянам, о тщеславии, к примеру. Но другая возражала:

– Мы же не сестры-затворницы!..

И снова увлекались разговорами о чудесах, сотворенных тем или иным святым, о том, как та или иная монахиня исцелилась от лихорадки, помолившись своей наставнице-настоятельнице, уже к тому времени умершей и пребывающей на небесах, о том, как умирающие исцелялись посредством причащения Святым дарам или посредством предсмертного причащения…

Послушницы, случалось, ссорились, сплетничали и даже и завидовали друг дружке, когда какая-нибудь из них удостаивалась похвалы от матери-настоятельницы. Все стремились отзываться с высокомерным презрением обо всем мирском, презирали танцы и прочие развлечения. Молоденькая Анна рассказывала, как однажды ее старшая сестра очень хотела танцевать на масленичном балу, и вот…

– …я помолилась горячо и она, несмотря на свое самое искреннее желание поплясать мазурку или полонез, никак не могла заставить себя войти в круг танцующих!..

Елизавета очень хотела возразить, сказать, что ведь это нелепо: беспокоить Бога для того, чтобы он не дал танцевать легкомысленной девице; и это в то время как тысячи людей бедствуют, обретаются в крайности! Не лучше ли помолиться о благополучии подобных несчастных!.. Однако Елизавета подавила свое желание говорить такое. Зачем? Анна скажет запальчиво, что заботилась о спасении души своей сестры! Нет, незачем вступать в бессмысленные споры…

Все чаще она задумывалась о том, что снова очутилась среди людей, которые должны, обязаны слушать одни и те же слова в храме, читать одни и те же книги, верить в одно и то же. Елизавета все более и более укреплялась в мысли, что в основе той или иной религиозной системы обретается в качестве краеугольного камня отнюдь не попытка постичь некую божественную суть и не философические выкладки об устройстве бытия, но именно ревностное, бездумное соблюдение обрядности и – самое, пожалуй, важное! – ненависть к иноверцам и неверующим!.. Теперь Елизавета задавала себе вопрос: что она делает здесь, в монастыре? С таким же успехом она могла бы подчиниться покорно обычаям, принятым на еврейской улице, в доме родственника ее покойной матери и в других домах. Она могла бы выйти замуж за молодого Шмуэла, уехать с ним в Германию, вести жизнь бедной, но честной и благочестивой еврейской женщины… Но она хотела найти какую-то совсем иную жизнь! Она бежала наугад, бежала туда, где происходила эта иная, неведомая ей жизнь, то есть происходила одна из разновидностей этой неведомой, иной жизни… И что же, что она нашла? Все ту же самую рутину, скуку обыденного серого существования, узость мысли, наслаждение неприязнью…

Единственное, более или менее прочное приобретение она все же сделала, резко переменив свою жизнь. Этим приобретением явилось имя! Елизавета! Она не знала, будет ли она снова и снова переменять свои имена, не знала. Однако чувствовала имя «Елизавета» прочно своим. Да, она может назвать себя иначе, но в глубине своей души, своего сознания она будет для себя оставаться Елизаветой!..

И пожалуй, не о чем было раздумывать. Это все равно были бы совершенно бесплодные раздумья. И родственники ее матери и настоятельница, мать Тереза, могли бы долго, с некоторым презрением и в достаточной степени убедительно говорить ей, что она ничего не поняла в правильности и праведности избранного ими пути, что она не постигла необходимость единственно верного служения единственно верному Богу, что она изменница, предательница… Все равно Елизавета знала: эти люди не убедят ее ни в чем! Они ведь просто-напросто жонглируют словами, никаких настоящих доказательств нет в их распоряжении!.. Предположим, куда бы она ни кинулась, она повсюду найдет все одно и то же, рутину обыденного существования. Но хотя бы двигаться, хотя бы пытаться, хотя бы нечто менять, постоянно менять в своем существовании!..

* * *

Елизавета даже не могла бы сказать, что хочет бежать из монастыря! Ей не надо было убегать, она могла уйти спокойно и ни от кого не прячась. Ведь она даже и не считалась официально послушницей. Но не хотелось обманывать мать Терезу, эту женщину с таким морщинистым лицом, с такими глазами, взгляд которых представлялся Елизавете острым… Мать Тереза всегда смотрела серьезно, строго, но в ее лице девочка видела ум, серьезный, спокойный… Елизавета подошла после мессы к сестре Марии Святого Сердца, келейнице настоятельницы, и кротко спросила, возможно ли говорить с матерью Терезой.

– Ты, должно быть, хочешь считаться настоящей послушницей? Но ты обязана проявлять терпение. Матушка сама знает время…

– Нет, я хотела бы говорить с матушкой о другом деле…

Сестра Мария Святого Сердца почувствовала в голосе юной Елизаветы нотки явственные смелости, даже дерзости, тщетно скрываемые, тщетно укрощаемые. Монахиня посмотрела совсем строго:

– Я, конечно же, передам матери-настоятельнице твою просьбу…

Спустя три дня мать Тереза приняла Елизавету в своей келье. Настоятельница сидела за столом, сколоченным из самого простого и даже щелястого дерева, не покрытым скатертью. Кровать без полога, с неизменным соломенным тюфяком, застланным тонким шерстяным покрывалом. Распятие… Девочке почудилось на мгновение, будто распятие надвигается на нее со стены…

Елизавете так хотелось быть искренней, говорить правду… «В конце концов, если я сейчас увижу, что она не понимает меня, я просто-напросто уйду! Она не будет удерживать меня. Зачем я ей!..».

И Елизавета сказала, что хочет уйти из монастыря…

– …потому что я утратила веру… – Мать Тереза молчала. Девочка продолжила: – Я знаю, что сомнения возможно изжить, но… мои сомнения уже не сомнения! Я не верю!.. Вы – моя крестная и вам, именно вам я возвращаю!.. – Елизавета протянула серебряный крестик на тонком кожаном шнурке…

– Ты хочешь возвратиться к своей прежней вере? – Настоятельница заговорила спокойно. Она чуть опустила глаза и посмотрела на раскрытую ладонь девочки – тонкие розовые оттенки окружили крестик, посверкивающий смутно. Мать Тереза не спешила, казалось, взять его…

– Нет, не хочу! – Ладонь по-прежнему оставалась протянутой к настоятельнице монастыря. – В моей жизни был период, когда я верила самым искренним образом, это было здесь, в монастыре. Но теперь я вернулась в прежнее свое состояние, то есть я снова не верю. Простите. Я хочу уйти. Возьмите крестик, я не вправе оставлять его себе…

Настоятельница молчала, быть может, минуты четыре, которые показались девочке долгими. Мать Тереза смотрела пристально на розовую ладошку, представлявшуюся ей горячей…

– Оставь себе крестик. Даже не веря, ты можешь носить его на груди как украшение… – Глаза настоятельницы оставались строгими, но сухие, чуть потрескавшиеся губы улыбнулись…

Девочка сжала пальцы и опустила руку.

– Да, я отпущу тебя, – продолжала говорить мать Тереза. – Но все же я хотела бы позаботиться о тебе. Я поняла, что твоя натура отличается пылкостью, ты еще можешь вернуться к тому, что теперь отвергаешь…

Девочка резко мотнула головой:

– Нет, нет!..

Мать Тереза смотрела по-прежнему, строгими глазами, но с улыбкой на губах.

– Тебе ведь некуда уйти. Замужество – не такое простое дело!..

– Я не хочу замуж!..

– Тебе не стоит перебивать меня! – Девочка наклонила и снова вскинула голову. Настоятельница продолжала: – Я могу помочь тебе. Но и ты должна понять, что ты принадлежишь к людям неимущим. Замужество ты отвергаешь. Готова ли ты продавать свое тело?

Девочка невольно фыркнула, глаза ее весело сверкнули:

– Нет, я не хочу быть проституткой!.. – Она употребила грубоватое определение продажных женщин и чуть смутилась. Она пыталась понять, к чему клонится речь матери Терезы…

– …Ты должна понять, девочка: у тебя в жизни всего два пути – торговать собой или трудиться…

Девочка молчала. Ей не хотелось ни того ни другого. Но, кажется, мать Тереза желала помочь ей. И лучше сейчас послушаться…

– Я бы трудилась, но я ничего не умею…

– Ты можешь учиться, ведь здесь, в монастыре, ты работала.

– Что вы посоветуете мне? – В голосе трепетали нотки дерзости, которые девочка пыталась скрыть, но не могла!..

– Я могу помочь тебе. Но только если ты согласишься трудиться честно…

– Я соглашусь, если это не будет слишком тяжелый труд…

– Ты должна внимательно выслушать мои слова… – Глаза матери Терезы смотрели еще серьезнее, губы уже не улыбались… – Ты можешь сделаться служанкой, горничной богатой дамы…

– Но я не умею стирать и гладить…

– Это работа прачки! Сможешь ли ты следить, чтобы платья твоей хозяйки содержались в порядке, одевать ее…

– Я не могу сделать сложную прическу!..

– Это работа куафюра!..

– Если так, то я, наверное, смогу делать то, о чем вы говорите, то есть то, что входит в обязанности горничной богатой дамы…

– Очень хорошо. А ты не хотела бы не прерывать отношения со мной?

– Я немного побаиваюсь вас, но я по-своему привязана к вам… – Елизавете было так приятно говорить искренне!.. – Мне было бы хорошо, если бы я по-прежнему могла бы иногда видеть вас, говорить с вами!..

– Это вполне возможно. Я хотела бы попросить тебя об одной услуге. Это важно для меня. Это важно для нашей матери, святой церкви, но, впрочем, ты не веришь, я запомнила твое признание. Поэтому я прошу тебя об услуге, которую ты можешь оказать лично мне. Я рекомендую тебя даме, о которой говорю. Я не намереваюсь скрывать от нее твою неопытность, но моя рекомендация значит для нее чрезвычайно много…

– Благодарю…

– Не спеши перебивать, прошу тебя! – Сухие губы снова шевельнулись в улыбке. – Ты сможешь видеться со мной, и даже в достаточной степени часто. Но ты должна будешь сообщать мне о том, что происходит в доме твоей хозяйки, о чем беседуют ее гости. Она понимает, что девушка, рекомендуемая мной, займет в ее доме положение несколько особенное…

– Она и ее гости, конечно, будут таиться от меня…

– Постарайся вести себя так, чтобы таились как возможно меньше.

– Не знаю, смогу ли я. И… я хочу быть с вами, матушка, совершенно откровенной! То, что вы предлагаете мне, ведь именуется шпионством, я знаю! Простите меня за эту мою откровенность, грубую, должно быть…

– Нет, напротив, я должна благодарить тебя за твою искренность. А теперь представь себе, что некоему дому угрожают разбойники, желающие ограбить и даже и разрушить этот дом, желающие использовать все доступные им средства для того, чтобы проникнуть в этот дом! Разве попытку вызнать и контролировать их тайные замыслы следует полагать шпионством?

– Нет. Я думаю, что не следует. Я понимаю.

– Ты будешь получать от меня ежемесячно деньги, потому что, в сущности, ты будешь находиться в услужении не только у своей хозяйки, но и у меня…

Обе женщины, юная и пожилая, молчали. Настоятельница, казалось, ждала, что девочка выразит свое согласие словами. Елизавета глядела на носки своих башмаков, простых и грубых. Мать Тереза принуждена была спросить:

– Итак, ты согласна?

– Да…

После этого короткого девичьего «да» настоятельница велела девочке присесть:

– Здесь нет второго стула, садись на мою постель…

Елизавета пристроилась на краешке жесткого покрывала.

– Теперь я объясню тебе, почему твоя скромная миссия будет важна, – начала мать Тереза. – Слыхала ли ты о явлении, которое евреи именуют «турецкой ересью»?

Елизавета тотчас испытала чувство радости. Та самая «турецкая ересь»! То самое, связанное с ее отцом!.. Она чуть было не сказала, что ее отца считали «турецким еретиком», но вовремя опомнилась, сообразив, что говорить лишнее вовсе ни к чему…

– Да, я слыхала о «турецкой ереси», я даже спрашивала, что же это такое, я ведь любопытна, но никто не мог мне толком рассказать.

– Я расскажу тебе то, что мне известно. Некий торговец Якоб Франк, прибывший из турецких земель, отверг основное положение еврейской веры; он утверждает, что Мессия уже приходил, в то время как евреи постоянно ожидают его прихода…

– Стало быть, он христианин… – Елизавета водила пальцами по жесткому покрывалу и не глядела на мать Терезу.

– Нет, его нельзя было назвать христианином, потому что многие постулаты его ложного учения не согласуются с истинным христианством. Евреи преследовали Франка и его сторонников, когда те пожелали обосноваться в Польском королевстве. Евреи досаждали польским властям, требуя то и дело, чтобы польские власти преследовали так называемых «франкистов» или «польских еретиков»; то и дело жаловались на то, что еретики мутят народ и проповедуют некую злонамеренную новую веру. Якоб Франк утверждал в Каменец-Подольске перед епископом Дембовским, что признает триединство Бога и полагает Мессию-Спасителя одним из этих трех божественных образов. Якоб Франк выиграл спор публичный с каменец-подольскими раввинами, но после смерти епископа Дембовского польские власти снова поддержали те гонения, которые евреи воздвигали на франкистов…

«…Каменец-Подольск!.. – подумала Елизавета. – Наверное, отец был одним из сторонников Якоба Франка…».

Настоятельница говорила:

– …Франк и многие его сторонники объявили о своем желании присоединиться к истинной церкви. Торжественное крещение состоялось в церквах Львова и Варшавы. Восприемниками новообращенных явились польские графы и князья; более того, эти неофиты получили титулы своих крестных и таким образом приобщились к знати. Крестным отцом самого Якоба Франка был король, его величество Август III!..

– И что же? Этот Франк сделался князем?

– Да. Но служители истинной церкви все же сомневаются в искренности приспешников Франка. Поэтому служители истинной церкви обязаны следить за мыслями и действиями бывших франкистов. Это отнюдь не шпионство, но всего лишь простое и естественное желание защиты матери нашей святой церкви от ее возможных врагов…

– Я поняла…

– Тогда ступай и продолжай жить, как прежде ты жила в монастыре. На следующей неделе я представлю тебя твоей новой госпоже.

– Она еврейка, то есть она бывшая еврейка? Мне бы не хотелось…

– Какая же ты капризная девица! – Сухие, чуть потрескавшиеся губы снова шевельнулись в улыбке. – Нет, она никогда не была еврейкой! Она молода и красива. Она невеста Франка, направляется к нему в Варшаву. Совсем недавно она была торжественно крещена здесь в нашем городе, в костеле святого Доминика…

– Кто же она была до крещения?

– Она происходит из татарского знатного рода, княжна Ассанчуковна. Она тайно скрылась, бежала из поместья своего отца…

* * *

То, что женщина, которой придется прислуживать, татарка по своему происхождению, вызывало у Елизаветы приятное состояние возбуждения. Впрочем, придется ведь на нее фактически доносить, а это уже не могло быть приятным. Девочка также не могла понять, каким образом будет поддерживать связь с настоятельницей, если дама намеревается вскоре ехать в Варшаву… Но докучать, приставать с вопросами не хотелось… «Все равно я ведь все узнаю, так или иначе!..».

Спустя несколько дней сестра Габриэла вызвала Елизавету в приемную, где ожидали мать-настоятельница и с ней молодая дама, действительно красивая, с несколько и вправду татарскими чертами лица. Разговор был коротким. Мать Тереза сказала княжне:

– Ваша светлость, вот девушка, о которой я говорила вам.

Елизавета присела в поклоне, припомнив, как училась танцам, а также и изящным поклонам. Покамест она лишь мельком видела ее.

– Елизавета, вот твоя госпожа, княжна Фелиция Ассанчуковна.

«Не буду ни о чем спрашивать! – решила девочка. – Мне велено явиться в монастырь через месяц, я и приду. А там поглядим, что будет!»…

Уже сидя в хорошей карете рядом с красивой дамой, Елизавета могла наконец рассмотреть ее. Княжна оказалась изящной и двигалась, жестикулировала и говорила с удивительной естественностью. Ее каштановые волосы были подняты локонами на маковку и украшены ниткой жемчуга, на шее трепетала под легким ветерком, влетавшим в открытое окошко кареты, шелковая косынка. Фелиция рассматривала новую горничную, в свою очередь, то и дело заливаясь веселым заразительным смехом. Елизавета также невольно рассмеялась. Когда смеялась Фелиция, глаза молодой женщины представлялись Елизавете совершенно раскосыми. Ей все же было немного обидно. Неужели она в своей бедной одежде выглядит настолько смешной? Но причину безудержного смеха княжны Елизавета узнала спустя совсем недолгое время…

Все еще смеясь, но вполне, впрочем, дружелюбно, Фелиция сказала, что Елизавете следует быть одетой пристойно, и велела кучеру ехать прямиком в магазин, принадлежавший одной французской чете. Львов имел в составе своего населения немало западных европейцев, французов и немцев…

Госпожа приобрела для своей новой горничной платье, чепец, нижние юбки и чулки, а также и новые кожаные башмаки. Когда Елизавета примерила новые башмачки, Фелиция заметила:

– У тебя красивые ножки, девочка! Маленькие ступни…

Княжна нанимала обширный, словно замок, дом в три этажа, отягощенный обильной наружной лепниной. Но прислуги было не так много. Повар, кухарка, двое помощников повара, кучер и два лакея. Белье и верхнее платье мыли две прачки. Частенько наведывались куафюр, модистка и один из наиболее искусных ювелиров Львова. Обязанности Елизаветы оказались не так трудны. Она должна была развешивать принесенные от прачки или новые купленные платья, складывать в комод красного дерева чистое белье, накрахмаленные нижние юбки и косынки. Она же одевала и раздевала госпожу, помогала ей вдевать в уши большие серьги и застегивала сзади на шее колье. Неловкость девочки забавляла княжну. Елизавета не привыкла еще иметь дело с нарядами, устроенными столь непросто… Княжна была пристрастна к всевозможной парфюмерии. За день она переменяла несколько пар надушенных перчаток, часто смачивала за ушами и под мышками ароматной водой… К счастью, Елизавете не приходилось убирать комнаты, для этого скоро была взята особая служанка.

Ни с кем из прислуги девочка не сходилась близко. Все эти люди были значительно старше ее, было им лет от двадцати пяти до сорока. Они также отнюдь не навязывались юной Елизавете в приятели и товарки. Она теперь имела возможность отдохнуть в приятном одиночестве после того, как столько времени провела в обществе монастырских послушниц. Княжна часто уезжала из дома. Днем ездила с визитами, вечерами оставалась допоздна на балах. Елизавета и прежде догадывалась, что в прекрасном городе Львове возможно найти общество богатых и знатных особ, но теперь она узнала об этом в точности. Из книг в доме были только несколько томиков сказок и занимательных романов на французском языке. Тут оказалось, что кое-что из этого девочка уже читала прежде, но теперь перечитала заново, потому что заняться было нечем. Из комнат она лучше всего знала спальню и гардеробную, а в кабинет призываема была редко. На бюро свалены были кучей бумаги, исписанные разными почерками. В шкафу, за стеклом, Елизавета увидела большую, лакированную, черного лака, шкатулку, где, по всей вероятности, хранились важные документы…

* * *

Первый месяц пребывания княжны Ассанчуковны в славном городе Львове подходил к концу. Однако же красавица Фелиция, кажется, не намеревалась покидать город. В парадной гостиной висел большой круглый – тондо – портрет, изображавший мужчину лет тридцати с лишком, черноволосого и черноглазого, взгляд его был насмешлив и странно, иронически ласков, бородка была остроконечной, а щеки – несколько впалыми. В первый же день, когда привезла Елизавету, княжна спросила, указав на портрет:

– Нравится ли тебе Юзеф, девочка?

Елизавета отвечала, что да, господин весьма хорош собою, хотя после того, уже и давнего, страстного порыва, когда она отдала свое тело Михалу, женщина в ней ни разу не пробудилась истинно. Никто из мужчин, которых ей приходилось видеть, не вызывал у нее ни чувства, ни желания…

Оказалось, что имя «Юзеф» (Иосиф) было дано Якобу Франку при крещении… Могла ли мать Тереза не знать об этом? Тем не менее она ведь называла Франка упорно «Якобом»…

Княжна не давала ни балов, ни приемов. Порою она уединялась в кабинете и подолгу писала и разбирала бумаги. В один из таких дней горничная постучалась в дверь кабинета госпожи. Недавнюю дикарку, замарашку, бедную родственницу, монастырского приемыша трудно было узнать в этой юной девушке. Ее костюм выдержан был в светлых тонах – мягкая пышная юбка, изящная кофточка, пышная баска, легкая косынка, прикрывающая вырез лифа, длинный передник жемчужно-серого цвета и чепец, плотно облегающий голову и придающий лицу особое, чуть аскетическое очарование. Живя в доме княжны, Елизавета мало бывала на воздухе, поэтому кожа лица и рук очень посветлела, побледнела, эта бледность шла девушке…

Княжна позволила войти. Елизавета вновь – в который раз! – сравнила ее одежду со своей. Да, теперь Елизавета одевалась лучше, чем когда бы то ни было в своей жизни, но ведь ее костюм был всего лишь одеянием служанки! Что были ее башмачки рядом с лакированными туфельками княжны! И что были ее кофта и юбка в сравнении с богато расшитым по краям разреза, распашным модестом Фелиции, и выглядывающим из-под модеста вышитым подолом шелкового фрепона!..

Елизавета попросила госпожу отпустить ее на несколько часов в город.

– Зачем? – Фелиция повернулась вместе со стулом, ножки стула поскребли паркет. – Зачем? – повторила она. Ее восточные черты приобрели сумрачно-насмешливое выражение.

Елизавета тотчас выбранила себя в уме. Надо было предвидеть, что княжна может задать именно этот вопрос!..

– Я хотела бы навестить моих родных… – В голосе Елизаветы, когда она лгала, явственно прорезывались нотки дерзости, которые она почти в панике пыталась подавить…

– Ты маленькая обманщица, – сказала княжна, вовсе не сердясь. Она, впрочем, была старше Елизаветы всего лишь лет на пять…

Елизавета остановилась у двери и ухватилась за круглую ручку, бронзовую и ярко начищенную.

– Ты обманываешь меня, – продолжала княжна. – Но, может быть, ты все-таки скажешь мне правду, тем более что мне все равно эта правда известна!..

Елизавета помолчала. Ей казалось, что прошло уже очень много времени.

– Ваша светлость! Я не знаю, какая правда известна вам! – И снова в голосе девушки зазвучали нотки дерзости невольные.

– Я не настолько наивна. Я воспитывалась в монастырском пансионе под Парижем! Я не намереваюсь отчитываться перед тобой. Я жду от тебя правдивого объяснения. Куда и зачем ты собралась идти?

Елизавета поколебалась. Но уже спустя минут десять она сидела против княжны на канапе… Княжна просила называть ее запросто – «Аминой», на татарский, разумеется, лад. Прежде, до крещения, ее звали Аминой… Елизавете пришлось сознаться, что мать Тереза велела ей следить за Аминой-Фелицией…

– Боже мой! Мне это прекрасно известно! И что же ты ей хочешь сегодня рассказать?

– Я не узнала ничего такого, что могло бы очернить вас, ваша светлость, в глазах матери Терезы…

Амина-Фелиция смеялась и смеялась, затем сказала, что сейчас просветит Елизавету и…

– …Я буду знать, перескажешь ли ты мои слова настоятельнице! Поверь, наивна она, а вовсе не я!..

Амина-Фелиция рассказала девушке о Саббатае Цви…

– …он жил более ста лет тому назад…

Саббатай Цви жил в турецких землях. С самой юности он мечтал объединить разные вероучения в одно, ведь христиане, иудеи и мусульмане исповедуют веру в одного и того же Бога! Юноша собрал вокруг себя кружок последователей, который все расширялся и расширялся, все больше людей примыкало к Саббатаю. Но султану османов донесли о намерениях «нового Спасителя», как называли Саббатая его последователи. Тогда Саббатай и его последователи провозгласили себя правоверными мусульманами. Но они продолжали исповедовать веру в возможность объединения трех вер. Саббатая Цви давно уже нет в живых, но общины его последователей продолжают существовать и в землях османов, и в Италии, и в Испании. Якоб Франк на самом деле родом из Подолии. Тайным последователем Саббатая был уже его отец. Будучи мелким торговцем, Якоб часто бывал и в землях турок. С течением времени он принял на себя миссию руководства польскими и немецкими последователями Саббатая, которые стали называться теперь франкистами…

– …я встретилась с ним уже после того, как он принял крещение. Он уже был важной особой, сам король покровительствовал ему, а я была совсем девочкой, моложе тебя! Он останавливался в имении моего отца… Было много препятствий… Но только теперь наши судьбы наконец соединятся… Юзеф говорил отцу, что иудеи и мусульмане подвергаются, находясь под властью христианских правителей, всевозможным гонениям. Юзеф говорил, что это прекратится, когда все три веры объединятся в одну!..

– И что же ваш отец?

– Он не смог воспринять эту великую идею и отвечал, что желает оставаться правоверным мусульманином…

– Значит, Саббатай Цви обманывал султана и только притворялся мусульманином, а господин Франк притворяется католиком? И вы… также притворяетесь католичкой?

– Да, – легко выговорила Амина-Фелиция. – Мы притворились, чтобы избежать гонений, потому что гонения мешают плодотворной деятельности. Но у нас нет выхода, если мы не будем притворяться, не будем примыкать к религии, господствующей в том или другом государстве, нас погубят быстро…

– Я думаю, вам не видать успеха! В конце концов многие ваши последователи просто-напросто сделаются настоящими христианами или настоящими мусульманами, или же вернутся в иудейство. Вас слишком мало и у вас нет своего государства…

– А нам оно и не нужно! – Княжна воодушевилась. – Мы ведь не намереваемся угнетать людей, мы хотим принести им свободу, объединив три веры, уничтожив религиозную вражду…

– Какая же это свобода, если все равно придется верить в Бога? И в объединение вер я не верю! Потому что все друг друга ненавидят! Мусульмане, иудеи, христиане… Все они дышат ненавистью к иноверцам…

Амина громко рассмеялась:

– Да ты удивительная еретичка!

– Ошибаетесь, я не еретичка. Еретики – те, кто пытаются так или иначе изменить особенности веры, уже давно существующие. А я не верю в Бога, ни в каких богов!.. Но я не выдам вас матери Терезе. Я ценю то, что вы открылись мне…

Внезапно Фелиция порывисто поднялась, нарядное платье метнулось вперед. Она наклонилась к Елизавете и поцеловала девушку в губы. Этот внезапный поцелуй взволновал Елизавету, вызвал во всем теле внезапное ощущение жара, почти такое же, как тогда, в день ярмарки, когда она отдала свое тело Михалу… Подавляя это волнение, Елизавета пришла в монастырь, к настоятельнице. Мать Тереза выслушала внимательно подробный отчет Елизаветы. Девушка ни о чем не позабыла, сказала, что не видела в доме никаких запретных книг и тем более – никаких книг на древнем еврейском языке…

– …Госпожа читает молитвенник и сказки…

– А бумаги? Ее бумаги!.. Ты должна была посмотреть ее бумаги!..

– Вы ничего об этом не говорили, матушка. Это дело трудное. Бумаги хранятся в кабинете, княжна редко зовет меня туда…

– Ты могла бы и догадаться, что многое важное содержится именно в бумагах!

– Ладно. Я постараюсь добраться и до бумаг…

Настоятельница вручила девушке небольшую денежную сумму. «Вместе с жалованием, которое мне заплатила княжна, это все же очень мало!» – подумала Елизавета. Она понимала, что ей нужно много денег, но сама себе не решалась признаться в этом своем понимании.

Разумеется, об откровенном разговоре с княжной мать Тереза не узнала никогда.

* * *

Миновал еще один месяц. Фелиция явно делалась нервна, говорила Елизавете раздосадованно, что львовское духовенство чинит самые разнообразные препятствия…

– …моему отъезду в Варшаву!.. Мои денежные дела все более запутываются. Я знаю, чьи это козни!..

– Но неужели матушки Терезы? Это вовсе не похоже на нее! – искренне удивлялась Елизавета.

– Ах, оставь! Настоятельница бенедиктинок – всего лишь пешка, марионетка… Но они еще не знают меня!..

Еще несколько раз они беседовали о религии, о свободе и прочих, весьма отвлеченных, но все же чрезвычайно важных для жизни материях…

– Я знаю, мои письма вскрывают, не отсылают в Варшаву…

Но княжна нашла способ передать письменное известие своему жениху.

Однажды Елизавета застала у двери в кабинет Шмуэла, давно ею позабытого. Он возник перед ней как живое свидетельство реальности прошедшего, происходившего в ее жизни. Увидев его, она удивилась и спросила даже с некоторым раздражением, что он здесь делает… Он прямо-таки ел глазами вставшую перед ним девушку. Взгляд его был упорным, мужским… Он сказал ей, что его призвала княжна…

– Для чего?

– Есть дело.

Девушке захотелось узнать, что же для него важнее: она или это самое дело, которое он вызвался исполнить.

– Скажешь мне, какое дело?

Но он, совершенно не усомнившись, покачал отрицательно головой.

– Нет, не могу сказать. Важное дело. Сказать не могу.

Она решилась посмотреть в его упорные мужские глаза:

– Не говори, если не хочешь!

– Не могу. Я дал слово.

Она отвела взгляд, спросила:

– Почему ты не уехал? Ты ведь должен был уехать…

– А я и уехал. Я приезжаю иногда. Служу теперь у одного золотых дел мастера, он часто сюда ездит, а я вместе с ним…

Она хотела, чтобы он признался, мол, приехал из-за нее…

– Зачем тебе сюда ездить? – спросила.

Но он будто в поединок вступил с ней. Он будто понял, каких слов она ждет, и нарочно не хотел говорить эти слова. Потом она сдалась, решила не мучить его более. Он начал было говорить о ее родных, но она прервала его, сказала, что это не занимает ее…

– Ты, должно быть, женился? – спросила она.

Он сказал, что еще не накопил достаточно денег для того, чтобы ему отдали одну девушку…

– …ее отец – мясник…

Но глаза Шмуэла говорили ясно, какая девушка занимает его мысли… Тем не менее он не расспрашивал ее о ее жизни и даже и не подумал укорять ее за то, что она стала христианкой. Она не намеревалась быть с ним откровенной…

Шмуэл отвез письмо княжны Юзефу (Якобу) Франку в Варшаву. Миновал еще один месяц. Елизавета побывала у настоятельницы, сказала, что видела бумаги княжны…

– …она все время пишет письма своему жениху. Других бумаг я не видала; не знаю, существуют ли у нее другие бумаги…

Мать Тереза снова дала девушке деньги. И снова Елизавета подумала, что денег мало, и еще – что Михал никогда не женится и всегда будет ждать ее. Она сама удивилась этой последней мысли!..

Спустя еще несколько дней приехал в город в отличном экипаже, в сопровождении слуг и охраны верховой, жених княжны, тот самый Юзеф Франк. Большой дом ожил. Спустя еще несколько дней состоялся большой прием с балом. Съехались гости, в большом зале сверкали огни свечей. Елизавете так хотелось посмотреть на гостей и в особенности – на танцы, но вдруг она запретила себе это. «Все-таки я не горничная, то есть я не хочу вести себя, как настоящая горничная!..» И она все время бала просидела в своей комнатке, рядом с лестницей на чердак. Звучание бала, в котором торжествовала звонкая музыка, доходило до ее ушей смутно…

Затем прошло еще несколько дней. В малой гостиной стоял клавесин, хорошо настроенный. Когда княжны не бывало дома, Елизавета садилась и играла. Она играла и на этот раз, и не прекратила игру, не вскочила, когда услышала, как он вошел. Он был очень похож на свой портрет, то есть, конечно, это портрет был похож на него. Юзеф Франк спросил, что она играет.

– Танец Миколая Краковского[25], – отвечала она, отняв пальцы от клавиш. Она чувствовала, что косина ее темных-темных глаз производит странное впечатление, именно на этого человека. Она вдруг, мгновенно, поняла, что ее глаза влекут. Она вовсе не была кокетлива, как бывают молодые девушки, и понимая это своеобразие своих глаз, она мгновенно же смутилась. Она все же не испугалась, нет. Она уже знала, сознавала, что в конце концов придется ей ответить на это жадное желание, так ясно, словно адский огонь, вспыхивающее на лицах мужчин, на этих плотских, почти мясистых лицах, поросших жесткими волосами бород и усов. Она уже поняла, что все мужские слова, обращенные к ней, чаще всего будут только лишь едва прикрывать жадное желание получить ее, овладеть ею!..

– …да, да! – произнес он несколько даже и экзальтированно, хотя, казалось бы, не имелось никаких поводов для экзальтации. Единственным поводом являлось это самое желание… – В одной табулатуре я видел его песнопения… А вот этот танец ты знаешь?..

Он говорил ей «ты», но в этом его «ты» не слышно было обыкновенного пренебрежения, с каким господин может обращаться к служанке. Нет, Франк говорил ей «ты», как взрослый добродушный мужчина может говорить «ты» прелестной и умной девочке…

Франк энергически подвинул к инструменту небольшой стул и присев рядом с ней, стал наигрывать мелодию, в которой тотчас проступал легкий прерывистый ритм… Елизавета бросила руки на колени. Усилием воли она заставила себя избавиться от неприятного ощущения скованности и сидела свободно, откинувшись на спинку стула, обитую плотным зеленым шелком…

Франк доиграл веселый танец, поднялся, произнес уверенно по-мужски и весело:

– Вот так!..

Затем он резко отодвинул стул от инструмента, улыбнулся ей живо и вышел из комнаты. Зубы его были не очень хороши…

Он ни о чем не спросил ее…

Но в другой раз она выходила из гардеробной княжны и вдруг увидела его в коридоре. Она присела в легком поклоне. Он сделал неопределенный жест, будто собирался махнуть рукой. Она теперь стояла прямо и смотрела косыми глазами странно иронически. Он спросил с видом рассеянности, очень доброжелательно, но и чуть снисходительно, кто она… Ей почудилось мгновенно, что она таинственна, что в ее судьбе, в ее происхождении заключена некая запутанная и важная тайна. Она ответила не сразу, потом уклончиво сказала, что она сирота. Он быстро улыбнулся и кивнул…

* * *

Спустя еще несколько дней состоялось торжественное венчание Франка и княжны в соборе святого Доминика. Елизавета впервые увидела маятник Фуко.

Свадебные торжества продлились почти неделю. Затем вереница экипажей, сопровождаемых конной охраной, покинула Львов. В одной из карет, среди баулов, узлов и нескольких ящиков со свечами сидела Елизавета. Она не была грустна, ей не жаль было покидать город, где она многое пережила, перечувствовала. Напротив, ее тянуло увидеть новое, неведомое… Она старалась не думать о Франке, но невольно то и дело возвращалась к мыслям о нем. Ей смутно представлялось, что он, такой сильный и, должно быть, влиятельный человек, устраивает каким-то образом ее судьбу. И вот уже ее судьба становится блистательной… Ведь он почти тотчас устранил все препятствия на пути к его браку с княжной!.. Воображая смутные картины своей грядущей блистательной жизни, она мгновенно ощущала некоторое изнеможение, странную истому… И быстро выпрямляла спину и гнала прочь все эти смутные видения. Но они, едва отлетев, прилетали, коварные, вновь и окружали ее маревом блеска… Собственно, она вовсе не была, никогда не была алчна. Это может показаться едва ли не парадоксом, но она не стремилась к богатству. Она всего лишь не могла смириться с прозябанием серым, которое приготовила ей судьба. Она тянулась, стремилась к полноте бытия, она искала эту полноту бытия…

Варшаву она увидела такою блестящей, живой, таким уже столичным городом Европы. Разбежавшийся по обоим берегам Вислы город был куда больше Львова. Здесь Франк и его молодая жена повели истинную светскую жизнь, с чередой приемов и пышных балов. В первой половине дня Фелиция выезжала в щегольской карете на прогулку в Иерусалимские аллеи. Королевский замок также не был закрыт для четы Франков. Они бывали на четверговых обедах, введенных новым королем, и в его летней резиденции Лазенки…

Однако жизнь Елизаветы оставалась прежней. Она, впрочем, успела наловчиться быстро одевать свою госпожу, затягивать шнуровку, застегивать пуговки и подавать флаконы. Был нанят новый штат прислуги. Под жилье девушке отведена была достаточно пристойная комната, но снова эта комната находилась высоко, только узкая деревянная лестничка отделяла эту комнату от чердака. Елизавета казалась молчаливой и даже и диковатой. Теперь она редко имела возможность беседовать со своей госпожой. Однажды она расслышала, как в спальне Франк и Фелиция спорили, но о чем, девушка не сумела разобрать, они слишком скоро говорили по-французски.

Ее отпустили на целый день, на пасхальное гулянье. Она каталась на карусели и на качелях, бродила в толпе веселых горожан-простолюдинов. Пустилась вместе со всеми отплясывать оберек. Затем какой-то парень попытался взять ее под руку, она вывернулась. Он говорил напористо, уговаривал, обещал купить медовую коврижку. Она шла все быстрее и быстрее, потом побежала, завертелась в толпе. Он потерял ее… Она свернула в переулок, быстро шла по мостовой, по темным неровным булыжникам. Двухэтажные дома остро уходили вверх… Она пошла медленнее и вспомнила Михала. Она улыбалась и подумала, что вспомнила Михала как раз потому, что ведь это Михал покупал ей коврижки, и даже, кажется, даже, кажется… Когда покупал?.. Она видела сегодня людей, довольных своею жизнью вполне. Но она не могла оставаться среди этих людей. Она должна была уйти от них, подняться выше, туда, где было больше полноты жизни! Она никогда не была наклонна к ханжеству, поэтому она и не верила в пресловутую, воспетую иными поэтами и авторами романов, разыгранную на оперных подмостках возможность жить полной, богатой мыслями и чувствами жизнью, и – самое важное! – богатой, обильной впечатлениями жизнью, да, вот такой жизнью жить, обретаясь почти на дне, в толпе этих самых простолюдинов, мелких торговцев, мастеровых и служанок… Нет, нельзя было, обретаясь среди них, в их среде, жить полной жизнью, нет! Надо было набирать полную грудь воздуха и устремляться вверх, вверх!..

* * *

Елизавета видела, что Франк и его молодая жена не только предаются светским удовольствиям, но и заняты некоторыми весьма серьезными делами. Иногда в доме устраивались приемы совершенно интимные, приезжало несколько человек, сидели подолгу в кабинете Юзефа Франка, среди гостей бывали и женщины. Кажется, Фелиция стремилась играть роль посвященной, но делала это с большим тактом. Женщины признавали ее главенство, большую роль здесь играло, конечно, ее супружество с Франком…

В Варшаве Юзеф не обращал внимания на Елизавету. Порою ей хотелось нарочно попасться ему на глаза, она бранила себя за это и нарочно стремилась прятаться от него. Однажды она поняла, о чем спорили Франк и Фелиция. Молодая женщина хотела привлечь Елизавету к участию в тайных собраниях. Девушка была тронута; было приятно услышать похвальные слова о себе. Она припала к двери, положила ладонь на гладкую поверхность полированного дерева, теплую розовую девичью руку… Франк возражал молодой жене. Он говорил, что Елизавета слишком много думает о себе и не имеет в своей душе способности сильно привязываться к людям или к важным делам… Его мнение раздражило девушку. Она подумала с досадой, что эта самая способность привязываться означает на самом деле всего лишь наклонность к подчинению… «Да, я не склонна подчиняться кому бы то ни было! Я это поняла в монастыре. Я пыталась подчиняться монастырскому укладу во имя моей попытки искренне поверить в существование Бога, которому, в свою очередь, возможно подчиниться безоговорочно! Но нет, я не хочу подчиняться даже выдумке о Боге, даже выдумке о возможности создания, созидания некой единой для всех веры!..».

* * *

В то утро Фелиция уехала. Проводив госпожу, Елизавета побежала к себе и смотрела из высокого оконца, как выезжает из ворот нарядная, украшенная голубыми кружевами карета. Девушка высунула голову наружу и видела фасад богатого жилища, дворца, в сущности. Фасад был оснащен лепниной еще более обильно, нежели в доме львовском. Ветерок взвил кончики косынки на шейке девушки.

Елизавета чувствовала странное возбуждение. Сердце забилось короткими частыми и быстрыми толчками в молодой груди. Сама не зная, зачем это может быть нужно, Елизавета умывалась особенно тщательно. Она надела хорошее платье, светлое, шелковое, кремовое, в коричневую полосочку. Талия была туго стянута пояском. Над пышноватой юбкой колыхалось легким цветком, укорененном на крепком тонком стебле, девичье обличье – тугие груди, шелком обтянутые, тонкая розовая шея, нежные ключицы, оживленное лицо над собранными в прическу высокую темными-темными волосами. Она заплела волосы в косу и заколола высоко на маковке, а сбоку пришпилила тафтяный цветок. Она надела серебряный крестик, придававший всему ее облику странный оттенок чего-то легкого и в то же время драгоценного.

Елизавета спустилась по лестнице, вошла в гостиную, приблизилась к инструменту, положила пальцы правой руки на крышку клавесина. Она не стала играть. Было странное чувство, будто она знает, знает совершенно точно, что же сейчас произойдет. Сердце забилось совсем сильно. Девушка приложила ладонь к груди. В комнату скоро и уверенно вошел в коротком вышитом камзоле Юзеф. Кружевные манжеты рубашки, казалось, готовы были взлететь с его рук, словно белые трепетные птицы. Вскинулась нога, сильная, в светлом шелковом чулке, в коричневой лакированной туфле с позолоченной пряжкой. Девушка невольно смотрела на узкие штанины темно-красных панталон. Черная острая бородка подалась вперед, как будто была на самом деле черным клинком…

Он схватил ее крепко за руку, сжал ее нежную ладошку; она ведь берегла свои руки, хотела, чтобы они были мягкими, нежными; она подражала Фелиции, купила особую пасту из мякоти спелых яблок и горькой миндальной кашицы, купила лавандовое масло; на ночь натягивала нитяные перчатки на руки, смазанные мягчительной пастой, утром мыла руки чистой водой с лавандовым маслом…

…Он сильно сжимал ее ладонь, он шел быстро, она спешила за ним, но не поспевала, он тащил ее, нетерпение одолевало его… В темноватом коридоре у двери в спальню, в обширную супружескую спальню, он вдруг с силой прижал ее к стене и сильно, жесткими губами, целовал ее, колол усами и бородкой щеки девушки… Елизавета обмерла и слабо охнула, всем телом мгновенно напряглась и обмякла… Ее тело брал чужой. Мелькнула странная мысль о том, что на самом деле это тело может, должен брать лишь один человек – Михал!.. И все же сейчас она испытывала сильное наслаждение… Она сползла на пол, сидела, закинув голову к стене, волосы, разви́тыми косами упали на грудь; она сидела, вытянув неловко ноги, расставленные под подолом смявшегося шелкового полосатого платья… Внизу живота мучительно ощущалось наслаждение… Она уже не видела подле себя Юзефа. Она вдруг сделалась энергически сильной, вдруг вскочила и, подхватив платье, побежала…

…взлетела по ступенькам… Заперлась в своем утлом жилище. Упала на постель. Закрыла глаза. Потом он постучал в дверь. Она знала, что стучит Юзеф. Она сказала:

– Нет… Нет… Я устала… Уйди…

За дверью он молчал. Потом она услышала его тихие шаги, он шел прочь… Она вновь ощутила слабость, заснула…

Проснулась и увидела, что в комнате стемнело. Теперь мышцы ее тела снова сделались сильны. Она поднялась с постели, разделась, бросила на пол измятое платье, вынула из шкапчика флакон с уксусом, вылила уксус в умывальный кувшин. Она встала обеими ногами в таз оловянный, вылила на себя, голую, воду из кувшина. Вода была холодная, щипала голое тело. Девушка снова причесалась и переоделась, на этот раз – в темно-коричневое платье из простого бархата. Ее косые глаза смотрели странно, отчаянно и насмешливо. Она прислушалась, встав у двери. Он не ждал ее снаружи. Она отошла от двери и казалась чрезвычайно сосредоточенной. Она положилась на свое чутье… Он должен, должен быть в своем кабинете!.. Она не встретит его сейчас, не встретит…

В легких кожаных башмачках она кралась по коридору, припадая к стене. Она услышала шум и метнулась в гардеробную. Мимо пробежала одна из служанок, держа, высоко поднимая свечу. В спальне слышался голос Фелиции… «Говорит ли она обо мне? Может быть, удивляется моему отсутствию? Велела искать меня?..» Но нет, ничего этого не было. Фелицию одевали… «Хорошо! Сейчас она уедет! Она, конечно, уедет с ним…» Две служанки вошли в гардеробную. Елизавета забилась в угол, прижалась за большим шкафом-комодом красного дерева… «Она ничего не знает, ничего не знает!.. Он не скажет ей!..».

В гардеробной было две двери; одна вела в спальню, другая – в коридор… Елизавета слышала, как супруга Франка приказывала слугам быть особенно внимательными с огнем, вовремя гасить свечи… Звонкий голос Фелиции звал Юзефа. Голос был оживленным весело. Конечно же, она ничего не знала и знать не могла!..

«…уезжают, уезжают!.. Как хорошо!..».

Девушке казалось, будто она даже слышит, может расслышать стук больших колес нарядной кареты…

Елизавета не опасалась, не боялась, что ее застанут внезапно в спальне госпожи. В конце концов она всегда сумеет оправдаться, она скажет, что прибирается, наводит порядок. Это естественно, это просто!..

Она вышла из гардеробной в спальню. Что-то щекотало кончик носа. За шкафом-комодом в гардеробной она нечаянно нарушила тихое бытие комнатных пауков. Елизавета потерла нос двумя пальцами.

Она знала, что деньги – в лакированной шкатулке с посеребренными уголками. Бумаги княгиня содержала в бюваре из сафьяна. Елизавета посмотрела на бювар, затем на шкатулку. Все было заперто и, разумеется, у нее не было ключей, не было и не могло быть этих маленьких ключиков… Она подосадовала на себя, ведь она совершенно не была готова… На этот раз она не услышала его тихие мужские шаги. Он встал, вырос перед ней внезапно. Он смотрел хмуро, он, возможно, сердился на нее. Взгляд ее косых глаз выражал отчаяние и насмешку; он понял, что это выражение возникает на ее лице помимо ее воли, в сущности…

– Я не могу! – выговорила она быстро. В ее голосе дрожало исступленное, почти детское упрямство.

Он заложил руки за спину, как будто нарочно, чтобы не прикасаться к ней.

– У меня тоже нет ключей, – сказал он. Доброжелательная интонация контрастировала с хмуростью глаз. – Ключи у Фелиции… – Девушка молчала, смотрела насмешливо и отчаянно косыми темными-темными глазами. Он продолжил: – Я думаю, тебе не нужны ключи. Для тебя сейчас будет лучше взломать замки. – Он говорил спокойно. Она не спросила, почему для нее сейчас будет лучше взломать замки бювара и шкатулки. Она вдруг подумала, что он более не хочет изменять жене…

– Ты любишь ее, – произнесла она. Голос ее зазвучал почти по-детски.

– Люблю, – он заговорил с усмешкой. – Тебе-то что? – Он засмеялся.

Она стояла перед ним, девочка в скромном платьице.

– Чем я сломаю замки? Ногтями? – спросила она и сильно сжала свежие девические губы, которые хотелось целовать, но он заставил себя сдержаться!..

– Чем сломаю? – повторила она.

Он не ответил, только вынул из кармана камзола небольшой нож с перламутровой ручкой. По-мужски уверенно, набычив голову, принялся орудовать ножом, замки легко поддавались, перламутр поблескивал в свете двух свечей в серебряном подсвечнике.

– Фелиция прикажет искать меня, – сказала она.

– Прошу тебя, не называй мою жену по имени, – сказал он спокойно и не отрываясь от замков.

– Меня будут считать воровкой, – она проглотила обиду. Сейчас не надо было спорить, возражать, ссориться…

– Лучше воровкой, чем любовницей Франка, – он спокойно открывал шкатулку.

– Ты боишься? Тебе стыдно? – На самом деле ее сейчас волновало только одно, то, что содержалось в шкатулке и бюваре Фелиции.

– Да не стыдно мне! – Теперь в его голосе зазвучали нотки досадливого возбуждения. Означало ли это его слабость?

– Я никому не скажу, – сказала она детским голосом честной и умной девочки. – Я никому не скажу, – повторила, – не скажу, если никто не будет искать меня!..

– Никто!.. – Шкатулка и бювар уже были раскрыты. – Никто не будет искать тебя. Конечно, Фелиция тотчас заподозрит тебя, но я скажу ей, что не следует искать тебя. Я скажу ей, что это большая удача, то есть твое внезапное бегство есть, в сущности, счастье для нас, для меня и для Фелиции. Она любопытна, ты занимаешь ее воображение, представляешься ей загадочной и отчасти необыкновенной. Она хотела бы понять тебя и даже сделать тебя своим доверенным лицом. Это очень наивно, я-то знаю, что ты не можешь быть ничьим доверенным лицом! Да, я проявил слабость, но я не хочу, чтобы ты стала моей любовницей, моей настоящей любовницей. Я мог бы просто снабдить тебя деньгами и ты бы исчезла с моими деньгами, но тогда возможно было бы заподозрить меня! Фелицию эта кража не разорит. Надеюсь, мы более не встретимся!..

Он уже набивал большой бархатный кошель монетами, набирая их горстью из шкатулки. Затем вынул из бювара бумагу, исписанную крупным, аккуратным, с закруглениями букв, почерком…

– Это паспорт, – начал он и тотчас перебил сам себя… – Да ты знаешь ли, что такое паспорт?

Она кивнула и с пренебрежением пожала плечиками.

– Это паспорт на имя княжны Ассанчуковны, – продолжил он, – то есть на имя лица, теперь уже не существующего. Княжна Ассанчуковна уже преобразилась в мою супругу, княгиню Фелицию! Но все же я не советовал бы тебе слишком долго пользоваться этим документом. Никогда не доводи дело до явственных подозрений в свой адрес! Как раздобыть другой паспорт, я не стану объяснять тебе. Существует много способов. Ты умна, сама додумаешься. Сейчас я прибавлю к этим деньгам еще один кошель, это будет тебе от меня. Жди здесь, но дождись. И не бойся, я не предатель.

Юзеф вышел из спальни. Она вдруг устала и присела на широкую, с балдахином, постель. Подумала, что уставать ей нельзя, ведь впереди странный путь в неведомое… На столе с тонкими гнутыми и золочеными ножками оставались шкатулка, бювар и туго набитый кошель. Огоньки свечей внезапно вытягивались почти горизонтально и снова выпрямлялись судорожно…

Франк вернулся, в руке он держал еще один кошель.

– У меня есть еще деньги, – произнесла девочка глуховато, – в моей комнате.

Юзеф посмотрел на нее тем взглядом, который обычно зовут испытующим.

– Идем, – сказал он, – идем в твою комнату. – Это «в твою комнату» он выговорил совсем иронически. Но ей было все равно.

Он шел по коридору. Глубокие карманы камзола оттянуты были большими, туго набитыми кошелями. Девочку он пустил вперед. Она несла подсвечник со свечами.

В ее комнате, когда она молча поставила подсвечник на маленький комод, он приказал:

– Бери свои деньги. – Затем добавил: – А свои тряпки можешь бросить здесь…

Она, все так же молча, повернулась к нему узкой девичьей спиной, вытянула ящик комода, вынула узелок, затем снова повернулась лицом:

– Я готова…

– Ты так думаешь? – спросил он. Был суров с ней.

Она быстро, подавив приступ смущения, снова выдвинула ящик и на этот раз вынула поспешно шерстяную, коричневую, в мелких синих цветках, шаль.

– Дай мне остальные деньги. – Она наклонилась над своей постелью и разостлала шаль.

Он протянул ей оба кошеля. Она – скорыми движениями длинных пальцев – увязала все деньги – свои, его и украденные из шкатулки Фелиции – в шаль, затянула проворно узел…

– Сейчас пойдешь на Маршальковскую, в особняк Мадалиньских, – приказывал он. – Там спросишь кучера Войтылу, скажешь ему, что ты от Ольбромского. Если скажешь, что я послал тебя, старик не поверит и дальше пеняй на себя. Он проводит тебя на почтовую станцию, наймет карету. Потом, уже в дороге, понадобится тебе подорожная, но об этом будешь заботиться сама…

Она закутала голову и грудь темной накидкой, взяла в правую руку узел. Ноша оттянула руку.

– Ступай! – сказал он громко и раздраженно. – Уходи скорее, скорее! Я не ручаюсь… – Он не договорил.

Она поняла, что желанна ему, что он желает снова и снова брать ее тело. Но ей некогда было наслаждаться чувством власти над мужчиной, самой приятной для женщины власти. Да и власть эта имела пределы. И это был сильный человек, могущий подавлять свои желания.

Она не сказала ни слова, быстро пошла.

– Куда? – спросил швейцар в ливрее, шитой серебром.

– Пусти, дядя, подруга моя больна! – Девушка подбежала к дверям. – Отопри!

Он сказал ей, что она, конечно, врет.

– Да пусти же! – попросила она. Ей вовсе не хотелось тратить на этого человека свое время, свои слова, свое притворство… – Пусти, дядя! – повторила она просительно.

Он сказал ей, что она, должно быть, идет к любовнику.

– Нет, нет, Матерью Божьей клянусь! – Она перекрестилась. – Не к любовнику, нет!..

Швейцар был уже почти стариком и сейчас ему хотелось спать. Он подошел к двери, ворча. Она не слышала его слов, но подалась в сторонку, словно бы он надвигался на нее. Он отпер дверь и махнул рукой небрежно и приглашающе. Она вылетела в открытую дверь. Дверь за ней захлопнулась.

* * *

Девушка летела по улицам. Было темно. Фонари и прохожие были редки. Она подумала, что ведь ее сейчас могут ограбить, на нее могут напасть! Никто не позаботится о ней. Никто не будет приказывать ей и никто не будет ничего решать за нее, и защищать ее никто не будет! Потому что она теперь свободна!.. И она приостановилась на какой-то миг и глубоко, всей грудью, вздохнула, наслаждаясь этой опасной и все равно прекрасной свободой.

* * *

Уже через час наемная карета выезжала за пределы польской столицы. Низко надвинутая на лоб накидка скрывала лицо сидящей в карете женщины, она куталась в плащ, старый, потертый, с отрезанным капюшоном. Этот поношенный плащ своей жены дал девушке кучер Войтыла; он видел, что она дрожит. И вправду похолодало сильно…

Елизавета думала о Юзефе, о том, как он будет говорить с Фелицией. Конечно же, все будет так, как захочет он! Никакой погони не будет! И Фелиция не поссорится с ним… И он, конечно, заступится за швейцара. Ведь швейцар, старик Петр, совсем не виноват! Ведь он никого чужого не впустил в дом. И что такого в том, что он выпустил камеристку госпожи! Ведь он знает, что Елизавета – камеристка госпожи, госпожа доверяет ей… Далее мысли девушки оборотились вновь к Юзефу, к его последователям. Быть может, было бы интересно быть с ними, слушать о таинстве создания новой веры… Но нет, она не может, не может, потому что не хочет лгать, не хочет притворяться послушной, ни за кем не хочет следовать! И не верит ни в каких богов! И никакие веры не нужны ей, ни прежние, давно существующие, ни эта новая, только слагающаяся…

Куда следовало ехать? Она была свободна, но все-таки надо было куда-то направиться, куда-то держать путь! Она вдруг решила: в Вену! Там она никогда не бывала, там никогда не бывала и княжна Ассанчуковна… Впрочем, надо побыстрей избавиться от этого имени… На следующей почтовой станции надо будет выправить подорожную… Она не сразу поняла, что же с ней происходит. Это состояние показалось ей странным. Глаза слипались, голова тяжелела. Вдруг она поняла, что всего лишь очень хочет спать!..

Да, возможно подремать, карета будет ехать еще долго…

Она и вправду задремала и проснулась от окрика возницы. Он звал ее:

– Пани!.. Пани!..

– Что? Станция?.. – Она встрепенулась.

Но это еще не была станция. Это была придорожная корчма. Возница хотел покормить лошадей и сам хотел подкрепиться. В корчме, за единственным столом, липким от постоянно проливаемого на столешницу пива, играли в карты двое, по виду, провинциальные шляхтичи из самых малоимущих. Уродливая хозяйка в грязной головной повязке подала на край липкой столешницы неизменное домашнее пиво, а также хлеб и колбасу, нарезанные ломтями. Но перед тем, как обслужить варшавского возницу, она поклонилась молодой женщине и спросила, что угодно панне. Хозяйка корчмы верно определила, что видит все-таки не женщину, а девицу.

– Есть у тебя комната, где я могла бы недолго отдохнуть? – Елизавета старалась подавить волнение. Впервые она обращалась к человеку, к этой хозяйке корчмы, как высший обращается к низшему. И ведь это была ложь, на самом деле ведь Елизавета по своему происхождению вовсе не была выше этой старухи… «Но теперь ведь всегда будет так!..».

Старуха проводила молодую госпожу наверх, по узкой деревянной лестнице, в дрянную комнатушку, скупо освещенную сальной свечой. Елизавета устало опустилась на постель, застланную грязноватым покрывалом, положила на постель свой узел. Хозяйка корчмы не уходила, обратилась к гостье:

– Может быть, панне нужна хорошая контрабандная одежа? Есть хорошее шелковое белье: сорочки, чулки, нижние юбки…

– У меня мало денег, – быстро сказала Елизавета, понимая, что беззащитна в этом подозрительном месте.

– Я не возьму дорого! Могу продать и недурное платье. Вам пойдет. Панна, должно быть, очень спешила… – Она явно намекала на скудный багаж гостьи. Кажется, она не догадывалась о том, что в узле – деньги!..

– Сколько ты просишь за платье, две сорочки, пару нижних юбок и две пары чулок?

Хозяйка корчмы назвала цену. Елизавета никак не могла понять, верная ли это цена, но на всякий случай сказала решительно, что цена слишком велика:

– Дорого!

Оказалось, она поступила, как надо. Старуха сбавила цену. Елизавета кивнула. А когда ступеньки заскрипели под отечными старческими ногами, девушка быстро развязала свой узел, вынула кошель Юзефа и покрепче прикрепила-привязала к поясу платья. Затем снова быстро затянула узел, запахнула плащ. Старуха возвратилась. Через плечо она перекинула ворох одежды. Девушка решительно, на глазах у хозяйки корчмы, вынула из кошеля монеты… «Пусть она думает, что у меня только и есть денег, что этот кошель!..».

Елизавета сняла с головы накидку и завернула купленную одежду.

– Я потороплю кучера, – сказала она. И спустилась следом за женщиной. Елизавета чувствовала страх, ведь заступиться за нее было некому!

Кучер доедал колбасу с хлебом. Елизавета сказала ему, что нужно поспешить.

Вскоре карета снова ехала вперед. На ближайшей почтовой станции Елизавета предъявила паспорт и уплатила за подорожную. Она боялась, что на нее, усталую, так и не отдохнувшую, дурно одетую, обратят внимание. Но молодой татарке не задали никаких вопросов. Должно быть, предположили, что ее странный вид как-то связан с ее происхождением. Тем более что начальство не приказывало задержать какую-то молодую женщину, не было таких приказов.

Поменяли лошадей. Возница спросил, куда же все-таки направляется дама. Она знала, что едет в Вену, но почему-то сказала ему, что едет в Пинск! Она вдруг пообещала хорошо заплатить. Она знала, что появляться в Задолже опасно, ее могли узнать! Но вдруг ей захотелось увидеть Михала. Теперь она по-детски мечтала, что он поедет с ней!..

Елизавета подумала, что ей нужна горничная. И хотя бы один слуга! И все-таки следует переодеться… Она мечтала и выспаться. Она предупредила возницу, что он не должен останавливаться в следующий раз в какой-нибудь грязной дыре…

– Сыщи что-нибудь пристойное!..

Но пристойная, по мнению кучера, гостиница оказалась также холодной и не очень чистой. В зале – столы на крестовинах, стойка с неизменными колбасами и пивом. Хозяин, мрачный, как разбойник. Хозяйка в стоптанных башмаках, вытирающая руки грязным фартуком. Но уже не осталось сил, не было возможности продолжать путь без сна и еды! Елизавета велела принести обед в комнату, куда ее проводила служанка, такая же неряшливая, как хозяйка. Елизавета умылась и приказала покамест, до обеда, не будить ее. Служанка неуклюже подавала воду и полотенце. Оставшись в одиночестве, Елизавета легла, но перед этим развязала узел с платьем и бельем и повесила платье на крюк, вбитый в стену, чтобы отвиселось.

Она спала крепко, без снов.

На стук хозяйки отворила дверь, спросила, готов ли обед.

Хозяйка сказала, что постоялец, весьма почтенный, просит панну разделить с ним трапезу…

– …очень почтенный господин! Иностранец!.. Если вам будет угодно, я накрою у камина в малой зале. Там чисто…

Елизавета подумала, что, пожалуй, стоит познакомиться с каким-то путешественником, иностранцем. Она согласилась, велела прежде прислать служанку:

– Пусть поможет мне одеться, я рассчитала мою горничную, а новую еще не наняла!..

Теперь ложь становилась привычной. И совсем скоро в эту самую малую залу, дурно выметенную большой метлой, вошла красивая девушка в жемчужно-сером шелковом платье, расшитом узором переплетающихся мелких серебряных листьев. Лицо красавицы под высоким убором темных кос виделось особенно свежим. Странный, дерзкий и смущенный взгляд косых глаз придавал этому юному лицу особенное обаяние, совершенно неожиданное. Навстречу ей тотчас поднялся из-за стола смуглолицый мужчина, одетый с достаточным щегольством наклонного к сибаритству осьмнадцатого столетия – пудреный парик, алый камзол, вышитый кафтан, кюлоты, башмаки с пряжками, украшенными искусственными камнями, изящной имитацией настоящих драгоценностей. Орлиный нос незнакомца и горячие глаза легко могли изобличить южанина. Движения и жесты были быстры и резковаты. Наверняка он не был евреем. Должно быть, француз это был или пылкий итальянец… Он поспешил поцеловать край платья вошедшей красавицы и представился шевалье де Сейналем[26].

Камин уже рассеивал по комнате приятное тепло. На стене прикреплено было большое распятие и четки. Девушка и господин иностранец уселись друг против друга, разделяемые светом свечи.

Служанка подавала кушанья – куриный суп, костлявую рыбу, разварную говядину, вино. Господин учтиво и весело занимал юную даму. Он смеялся, иронизировал над вкусом кушаний, приготовленных в достаточной степени скверно. Разговор перескакивал то на аббата де Сен-Пьера[27], то на Горациевы сатиры, так удачно соединявшие в себе изящество и истину, что так редко удается современным поэтам. Затем шевалье де Сейналь рассказал, что имел в Варшаве дуэль с графом Браницким, был ранен и едва не отдал Богу душу…

– …то, как меня лечили… было похоже на мольеровского «Лекаря поневоле»!.. Вы знакомы с князем Любомирским и графом Мощиньским?.. – вдруг спросил шевалье непринужденно.

Вопрос застал Елизавету врасплох, но она сама себе подивилась, когда ответила, не задумавшись:

– Мы с покойной матушкой вели довольно замкнутый образ жизни…

Живое лицо шевалье выразило самое искреннее сочувствие. Он тотчас рассказал о встрече с карпатскими разбойниками, затем пожаловался на дурные польские дороги…

– …Но я вовсе не хочу оскорблять ваше патриотическое чувство!..

– Я никаких дорог, кроме польских, не знаю! – Она рассмеялась почти как маленькая девочка, которую рассмешили неожиданной и веселой шуткой, доступной ее детскому разумению. Эта искренняя детскость в сочетании с косыми темными-темными глазами, смотревшими странно диковато и насмешливо, произвели на него сильное впечатление. Он спросил, не рассердится ли она, если он велит принести трубку.

– Да нет! – Ее свежее лицо снова улыбнулось ему.

Она думала о своих узлах, оставленных в комнате.

«Если все, что у меня есть, украдут…» Но она вдруг, не договорив, не выразив словами в уме картину своей внезапной нищеты, смутно мелькнувшую в ее сознании, решила с какою-то внезапною лихостью, что всегда, всегда раздобудет деньги, то есть даже и не раздобудет, а просто вот, непонятно как, деньги появятся…

Он позвал служанку и велел ей набить и принести трубку. Служанка исчезла на довольно долгое время. Елизавета и шевалье де Сейналь продолжали беседовать, легко и весело… Он много путешествовал, девушка поняла, что, в сущности, жизнь его проходит в пути. Он заговорил о Венеции, затем – о Париже… Затем вдруг спросил, бывала ли она в Париже… Она вела легкую беседу, смеялась беззаботно, однако оставалась настороже. Она отвечала непринужденно, что, конечно же, нет!..

– …наши женщины, бедные шляхтянки, порою принуждены сами прясть и ткать, и вовсе не для развлечения, а всего лишь, потому что семейство нуждается в одежде!..

– Вы бедны, княжна?! – воскликнул шевалье с полувопросительной-полуутвердительной интонацией…

И тут она поняла, что ведь совершенно позабыла, за кого она выдает себя!.. Но мгновенно нашлась, быстро проговорила:

– В Польше бедными бывают даже титулованные особы! Это правда…

Он с некоторым жаром и как будто стремясь ободрить и поддержать ее, объявил, что и во Франции такое не редкость, а в Италии случается даже и очень часто!..

Служанка принесла трубку, но шевалье, повертев трубку в руках, отложил на каминную полку:

– Мне расхотелось курить… – Он улыбнулся.

Она тотчас сказала, что желания могут возникать так же внезапно, как и исчезать. Он с улыбкой заметил, что человеческие чувства – конечно же, тайна…

– …и все же наш век – век многочисленных попыток приоткрыть завесу…

– Нет, – возразила она, – тайные учения – всего лишь занимательные выдумки!

– А Каббала?[28] – вдруг спросил он.

– …всего лишь соединение неоплатонизма и гностицизма[29], а к этому соединению прибавлена попытка толковать библейские сказки и басни как некие важные аллегории! – возразила девушка.

Шевалье посмотрел на нее с интересом. Видно было, что ее скептицизм не удивляет его ни в малой степени…

– Слышать о гностицизме и неоплатонизме из ваших уст… – Он не договорил…

– Я не верю в учение о Сверхсущем едином. Писания неоплатоников не увлекают меня, – она почувствовала, что некоторая широта ее познаний производит на него скорее приятное впечатление.

– И в гностические теории познания высших тайн вы, княжна, не верите также?

– Нет, – отвечала она спокойно.

– Я слыхал, что мусульмане и евреи верят в эту возможность овладения тайными заклинаниями для вызова стихийных духов, которых возможно подчинить человеческой воле, принудить служить человеку…

– Ну, это уж совершеннейшие сказки, наподобие приключений персидских и турецких принцев и принцесс, которые так любят описывать французские дамы![30] – Елизавета несколько разгорячилась.

– Стало быть, никаких тайн не существует в природе? – Он улыбался.

– Все имеет естественные причины и естественные же объяснения. В стихийных духов могут верить люди невежественные или же увлеченные несбыточными мечтами! – Она и сама уже была увлечена этим разговором.

– А кто может верить в Бога? – спросил он. Глаза его показались ей черными и красивыми.

Она сначала рассмеялась, затем проговорила:

– То же самое: или невежественные, или очень увлеченные…

– Стало быть, нет никаких тайн? – Он лукавил. Он намеревался, хотя и почти в шутку, но показать ей свое мужское превосходство над ее женским умом…

– Нет… – отвечала она коротко.

– А как же само существование человека? – Он уже торжествовал. – Кто мы? Откуда появились? Какова будет участь человечества? И наконец: зачем же мы выдумываем богов?

Ей было безразлично, победит он в завязавшемся споре или нет…

– Многие явления не имеют объяснений. Человеку свойственно выдумывать объяснения, подобно тому, как он выдумывает богов.

– Значит, все-таки тайны существуют? – Он чуть пригнулся и подался к ней. Зубы у него были большие. Большие желтоватые зубы…

– Эти тайны не имеют никакого отношения к человеческому бытию. Это все равно: будет человек разгадывать их или не будет…

– Наверное, это невозможно – разгадать их? – Теперь он говорил серьезно.

– Да, – опять же коротко согласилась она… Он вдруг спросил, что сейчас беспокоит ее…

– Что-то очень практическое, я угадал?

Она уже была расположена к нему и призналась доверчиво, что боится за свои деньги.

– Так подымемся скорее к вам! – воскликнул шевалье участливо.

Они поспешно поднялись по скрипучим ступенькам, иные из которых так и ходили ходуном под их шагами. Здесь было темновато. Шевалье поддерживал девушку за локоть и это было ей приятно. Она сразу подумала, что было бы приятно, если бы он целовал и обнимал ее… В темной комнате все различалось совсем смутно.

– Я бегу за свечами! – громко произнес он голосом почти совершенно юношеским и затопал вниз.

Ее глаза привыкли к темноте. Кажется, ее узлы были на месте. Шевалье возвратился, неся в руке, высоко поднятой и вытянутой, оловянный подсвечник. Свеча осветила комнату. Да, узлы оставалась целы! Он обнял девушку и объятия его были крепки и нежны. Она охотно поддалась этим милым объятиям.

– Бедное мое дитя! – прошептал он. Его кожа пахла почти так же, как пахла молодая кожа Михала. Елизавета, совсем невысокая, приподнялась на цыпочки и потерлась щекой о его выбритый подбородок… – Бедное мое дитя! Вы с таким напряжением изображаете непринужденность! Когда притворяешься, надобно верить в себя гораздо более, нежели верите вы!..

Она не спросила, как он догадался о ее притворстве, о том, что она не та, за кого выдает себя. Она почему-то знала, что он не выдаст ее. Но она запомнила его слова!

– Что подумают о нас? – вдруг спросила она.

– Мы уедем утром, – тихо проговорил он.

Ночью ей было хорошо. Она подумала, что ведь в том, чтобы познавать разных мужчин, нет ничего дурного для женщины! Разве ее можно назвать дурной женщиной? Разве она продает себя? А если даже и брать деньги? Разве муж не содержит свою законную жену? Елизавета сравнивала мужчин, которых успела познать. Было так занятно то, что они были разные; их тела по-разному пахли, имели разную плотность… Но все-таки Михал – это было совсем другое, это было как будто частица, нет, даже и не частица, а совсем не такая малая часть… «…всего моего существа…» – подумала она, засыпая…

На рассвете она просто и прямо спросила де Сейналя, почему он знает, что его собеседница, а теперь и ночная любовница, не та, за кого выдает себя. Она думала, что он станет объяснять, указывать на ее промахи, но он сказал, так же просто и прямо, как и она спросила:

– Я сам притворяюсь. Почти постоянно! Ты не знаешь, милое дитя, как распространено притворство! Это может показаться странным, но многие притворяются просто-напросто из любви к искусству, что называется! Я встречал удивительных притворщиков! Чуди[31], к примеру, или граф Калиостро, истинный гений притворства и преображения…

– Притворства или преображения? – перебила она.

– Это одно и то же, девочка! – Он говорил властно, по-мужски, но сейчас этот тон не оскорблял Елизавету. – Я помню аббата Шуази, который пять месяцев кряду ломал комедию на театре одного большого города, притворяясь девицей-актрисой! И зачем же он такое вытворял? Нет, не для того, чтобы заработать деньги, а так, ради собственного развлечения! Впрочем, случается и так, что человек начинает притворяться, потому что у него нет иного выхода, а потом до того увлекается обаятельным искусством притворства, что уже находит в этом искусстве истинное удовольствие! Знаете ли вы о кастратах в итальянской опере? – Елизавета сделала легкое движение головой, показывая, что нет, не знает. Он продолжил: – Я знавал некую девицу, обладательницу великолепного голоса! Но именно будучи девицей, а не мужчиной-кастратом, она не имела права петь в опере! И что же оставалось предпринять бедняжке? Она очень успешно притворялась кастратом! Она даже и меня ввела первоначально в заблуждение, хотя, разумеется, в конце концов стала моей. Но видела бы ты, с каким удовольствием прекрасная Тереза разыгрывала роль кастрированного юноши-певца!.. Кстати уж, если речь зашла о кастратах, я не могу не вспомнить замечательного Филиппо Балатри! Нет, он-то не был притворщиком, но все же пережил множество приключений, побывал даже в Московии, которая еще именуется Россией!..

Елизавета сидела на постели, откинувшись на жестковатую подушку и вытянув ноги под периной. Темные-темные волосы распустились по плечам. Обнажилась грудь…

– Я обожаю, когда юная девушка ложится в постель, сняв сорочку! – вдруг сказал он. Их одежда была брошена на пол. Он быстро одевался. – Ты еще только начала расцветать, – он обнажил в улыбке большие зубы. – Но тебе нужна горничная. Вставай же! Я помогу тебе одеться. – Он быстро приблизился к постели, поднял Елизавету на руки… Она закрыла глаза и весело и открыто притворилась истомленной, хотя на самом деле всегда после соития с мужчиной ощущала себя энергически легкой и сильной… Он поставил ее на пол. Она открыла глаза, смеясь тихо. Он принялся одевать ее, проявляя завидные проворство и умение. Она, повинуясь его тихим приказам, послушно, как маленькая девочка, наряжаемая заботливой матерью, поднимала руки и наклоняла голову…

– А почему у тебя нет слуги? – вдруг спросила она по-детски.

– По той же самой причине, по которой у тебя нет горничной! Я на мели. У меня сейчас мало денег! – Он закончил одевать ее, картинно развел руки в стороны и поклонился ей придворным поклоном.

Первым ее непосредственным душевным движением было – предложить ему денег! Ведь он являлся ее собратом, сотоварищем в прелестном искусстве притворства. Но тотчас она поняла, что не нужно, совсем не нужно раскрываться перед ним полностью, рассказывать ему решительно все! Да, он вел себя с ней не только как любовник, но и как друг, добрый советчик… Но все же это был мужчина! И она, женщина, не должна была доверять ему все-все свои чувства и мысли!.. «…он сумеет раздобыть деньги… – говорила она себе в уме… – и ведь он проницателен, он должен был догадаться, что у меня есть деньги! И ведь он не просит…» – Она поняла, что, в сущности, пытается оправдаться сама перед собой. А ведь она ни в чем не провинилась…

Он действительно оказался проницательным человеком. Несмотря на то что был, как он сам выразился, на мели, он расплатился и за нее и за себя. В карете они продолжали тихий доверительный разговор. Он спросил, куда она едет. Она отвечала, несколько уклончиво, что едет в Пинск. Он не спросил, зачем, но снова повторил, что ей нужна горничная…

– Существуют особые конторы, где возможно нанять порядочную девицу, там более или менее могут гарантировать, что она не обворует хозяев!..

Далее он сказал, что ей необходим другой паспорт…

– …Таким, как мы, не следует иметь при себе бумаги, определяющие и удостоверяющие личность знатных особ, существующих в реальности! Лучше всего являться графом или князем, никогда не существовавшим! Имя «шевалье де Сейналь» придумано мною. Эта выдумка даже послужила причиной неприятностей, которые я имел с австрийской полицией…

Но он не сказал, где возможно приобрести поддельные документы. Зато проницательность его сделалась ей ясна, когда он совершенно непринужденно заметил, что деньги лучше всего держать в какой-нибудь солидной банкирской конторе…

– …я не знаю подобных контор в Польше, но… – Но он назвал ей подобные конторы, находившиеся в Париже, Лондоне и Бордо!..

Его карета ехала следом за ее наемным экипажем. Но уже в следующей придорожной корчме пути их разошлись. Он намеревался ехать в Германию, далее – в Англию. Они простились дружески.

* * *

В Пинске она отпустила возницу и экипаж. Теперь она должна была нанять другую карету. У нее накопилось столько неотложных дел. Следовало нанять служанку, обзавестись пристойным количеством платьев и белья… И деньги… И вдруг она спрашивала себя: из чего она, собственно, будет хлопотать? Что ей, собственно, нужно? Она вдруг вспомнила и улыбнулась неопределенно: ах да, свобода, речь идет о свободе… Что ж, нельзя сказать, что она совершенно не преуспела в этой своей погоне за свободой. Некая свобода была ею настигнута. Но ведь она, кажется, мечтала о другой свободе… О какой? Теперь она не знала, не могла припомнить, не могла догадаться… Она решила, что быстро уладит самые насущные дела и вот тогда… вот тогда возможно будет решительно нагнать желанную свободу! Не ту, которая уже существует в ее жизни, а совсем иную, ту, за которой надо еще устремляться, устремляться…

Вдруг ей расхотелось ехать в Задолже. Она здесь, в Пинске, побудет немного, вспомнит… Она пробудет здесь… да, она здесь пробудет до понедельника! Она уедет в понедельник… Она спросила гостиничную служанку, будет ли в городе обыкновенная воскресная ярмарка. Служанка ответила, что будет, затем, в свою очередь, полюбопытствовала:

– Госпожа бывала прежде в нашем городе? Госпоже известна наша ярмарка!..

Елизавета досадовала на себя: а что, если она выдала себя?! А что, если ее вдруг узнают?!. Но нет, нет, только не оправдываться, только не выглядеть смущенной!..

– Да, я слышала… – Елизавета отвечала небрежно и нарочно не договорила. И это было правильно, так и надо было!

Служанка поспешно наполнила умывальной кувшин. Елизавета спросила строгим голосом, теплая ли вода. Служанка закивала. Почему-то ей хотелось говорить. Возможно, такое желание изобличало нервическую натуру. Плотного сложения девушка, лет семнадцати на вид, говорила что-то о хозяине гостиницы, о том, что дела ведутся честно, и в гостинице, и в трактире при гостинице, потому что хозяин – швейцарец…

– Но ведь Пинск – не такой большой город, – заметила Елизавета. – Полагаю, горожане предпочитают обедать дома! А приезжие… неужели бывает так много приезжих?.. – Она говорила холодно и небрежно, как должен был, по ее мнению, говорить человек, совершенно равнодушный к разговору, желающий просто-напросто хоть как-то убить время…

Служанка отвечала оживленно и охотно, что когда господа депутаты едут в Петрково, а затем – назад из Петркова, в гостинице отбоя нет от постояльцев и желающих пообедать!..

– …господин Келлер живет солидно и честно, и может выдержать такую линию!.. – хвалила служанка своего хозяина…

– Ступай, – холодно распорядилась Елизавета. Затем окликом, спокойным и равнодушным, вернула девушку. – Сейчас у меня нет горничной. Будешь прислуживать мне. За это – отдельная плата…

Служанка согласилась с радостью…

Елизавета знала, о чем идет речь. Ей было хорошо известно, что еще Стефан Баторий[32] основал независимый суд, именовавшийся среди шляхтичей попросту трибуналом. Все провинции короны обязаны были избирать двоих-троих представителей каждая, с тем, чтобы они собирались в Петркове и составляли вместе трибунал – высшую инстанцию для всех судов королевства на год. Этих депутатов избирали на малых сеймах… Она это все знала, но ничего в этом интересного сейчас для себя не находила… Невольно, не задумываясь, она начала тихонько напевать:

– Любылыся, нас матка нэ знала;
Розышлася, як тэмная хмара…

Но тотчас она спохватилась и замолчала. Теперь ее мучила мысль: а вдруг ее услышали? Ведь это странно: почему проезжая княжна знает пинчукские песенки!.. Она раздосадованно гнала эту назойливую мысль прочь, прочь!.. Но мысль возвращалась, упорная и туповатая… Елизавета решила твердо, что сделает уступку своему чувству и пробудет в городе до начала ярмарки… «…А потом… потом еще два дня, только два дня!..» И все вышло по ее решению.

* * *

Помещение, отведенное Елизавете, состояло из одной большой комнаты и другой маленькой уборной комнатки, где помещалась ванная. Только в эти дни Елизавета поняла, как она устала со дня своего бегства из дома Франков. Ночь и утро проспала без сновидений, но подыматься с постели все равно не хотелось. Лежала, прикрывшись легкой периной, потягивалась, ощущая внезапно всю приятность иметь в своем полном распоряжении сильное, легкое тело, тело, которое двигалось так приятно, легко, отчетливо…

Гостиничная служанка согрела воду для ванной, выгладила пеньюар и сорочку, заварила кофе… После ванной Елизавета пила кофе, сидя в пеньюаре за столиком. Наедине с собой она вдруг почувствовала робость, странную робость. На звон колокольчика пришла служанка. Елизавета сказала, что будет обедать в общей зале. Она успела заметить в глазах девушки удивление, но это было все равно.

До обеда еще оставалось немало часов. Она спросила служанку, нет ли в гостинице каких-нибудь занимательных книг для проведения времени. Служанка ответила, что спросит у хозяина.

– …что-нибудь занимательное!.. – сказала вслед уходящей девушке Елизавета.

Вместо служанки явился сам хозяин, господин Келлер, швейцарец, принес немецкую книгу о похождениях странного простеца Симплициссимуса[33]. Книга была потрепанная. Хозяин был очень учтив с Елизаветой. Она поблагодарила. Хозяин откланялся, а она прилегла и долго читала, лежа. Она старалась не думать о господине Келлере и его слугах. Наверняка они толковали о ней. Но она старалась не думать. А между тем в кухне действительно говорили о ней, пытались угадать или вычислить логически, кто же она… В этом оживленном разговоре принимал участие и хозяин. И сам он, и кухарка, и слуги сходились на том, что приезжая красавица – вовсе не та, за кого выдает себя, то есть не княжна Ассанчуковна! И сам хозяин, и кухарка, имевшая в доме значительное влияние, и прочие слуги уже были уверены в том, что на самом деле эта девушка – особа значительно более высокого происхождения!..

Одетая к обеду, она спустилась в общую залу. Сам хозяин проводил таинственную гостью за отдельный стол. Подан был золотистый бульон. Кажется, впервые в жизни она обедала так хорошо… Ела медленно, погружала в этот чудесный куриный бульон тяжелую серебряную ложку. Затем на белой скатерти явилась увенчанная зеленью форель и сопутствующая рыбе серебряная вилка… Бутылка доброго вина, паштет из куропаток, жаркое, пирожные на десерт и шампанское…

Господин Келлер учтиво попросил дозволения присесть за стол. Она позволила кивком. Он налил для себя в высокий бокал немного шампанского и заговорил о красотах своей родины, Швейцарии… Она слышала, как зала постепенно заполняется шумным присутствием мужчин, их громкими голосами, резкими запахами, топотаньем сапог. Говорили на польском языке. Ей нетрудно было понять, что это явились те самые депутаты, небогатые дворяне, которые, впрочем, готовы были бросить на ветер в хорошем трактире или в игорном салоне достаточное количество денег… Она сидела спиной к ним и вовсе не намеревалась поворачиваться к ним лицом. Она сидела в глубине залы. Многие могли и не заметить ее…

* * *

Она мгновенно удивилась тому, что не сразу узнала его голос! Ей тотчас показалось, что она чует, слышит этот мягкий, теплый дух, запах его кожи… Это был он, у нее слезы подступили к горлу, как будто она теряла его, теряла… Но она ведь нашла его! Она могла сейчас, вот сейчас повернуться и увидеть его… Но она не двигалась, смотрела рассеянно на господина Келлера, хозяин говорил, но она не понимала его слов, сосредоточенная вся на том одном, что здесь Михал!..

Она теперь ясно слышала слова, потому что говорил Михал. Это был его голос, такой чуть жестковато звучащий и… нежный, такой решительный и… странно робкий… Он завладел общим вниманием и фактически произносил монолог. Она даже не думала теперь о том, что ведь он может узнать ее и выдать, то есть выдать даже и нечаянно, сам того не желая, просто от изумления…

– …Нет! – говорил он. – Нет! Я ничего не боюсь. Мне никто ножку не подставит, меня никакой королевский суд никогда не судил! Кто может не допустить меня к присяге?!.

– Допустили уже! – прервал густой бас. Такие басы обрамлены обыкновенно густыми же и длинными усами…

Она почувствовала, как Михал замер на мгновение, как завладела им робость, тщательно им скрываемая…

– У нас ведь как, – продолжил он, – если кому-то предстоит процесс в трибунале, или просто хочется приобрести влияние, тот делает все возможное, чтобы депутатами были выбраны его друзья и родственники. А как может быть иначе, когда, предположим, на малом сейме все согласны и вдруг один кто-нибудь заявляет протест! И всё! Даже семи депутатов не наберется в Петркове! То есть таких депутатов, против которых ни одного протеста не выдвинули бы! И что же, останемся без трибунала?!

– Да нет! – снова вмешался густой бас.

– А подкуп?! – горячо продолжал Михал. – А горячие головы скоры на решения, могут и поколотить!..

Прочие мужские голоса вдруг загалдели, зашумели, возражали, спорили…

Она не оборачивалась, что-то отвечала учтивому хозяину, слышала и не слышала господина Келлера. Но потом оказалось, что слышала и кое-что запомнила!..

Она тихо спросила хозяина, возможно ли покинуть залу, не проходя мимо шумных едоков-депутатов. Хозяин отвечал, что, конечно же, возможно…

– …если ваша светлость изволит пройти через кухню…

Она кивнула нетерпеливо. Хозяин подошел к стене и открыл маленькую дверь, которая вела в коридор. Они вышли в просторную кухню и оттуда, поднявшись по лестнице, вошли в другой коридор, здесь помещались комнаты мнимой княжны… Господин Келлер поклонился. Она думала быстро, быстро…

– Вы слышали того человека, который говорил о сеймах, о подкупах…

Она вдруг испугалась. Господин Келлер мог не запомнить, совсем не непременно должен был запомнить Михалов монолог.

Но он запомнил. Он даже тотчас определил того, говорившего:

– Да, да, о сеймах, о депутатах!.. – Господин Келлер не произнес: «о подкупах»!.. – Это пан Михал Доманский из Задолже…

– А! Хорошо… – произнесла она вновь рассеянно. И быстро проговорила: – Можете вы сказать ему, что просит его прийти княжна Ассанчуковна?

Хозяин согласился очень охотно.

Она волновалась, ходила по комнате, сомневалась, не знала, правильно ли поступает. Но иначе зачем она здесь?!.

Михал постучался, и женский голос предложил ему войти.

Комната имела высокий белый потолок. Стены оклеены были белыми обоями, по которым разлетались крупные густо-розовые цветки. На полу – зеленый ковер. На камине – позолоченные часы. Сбоку – шелковый светлый экран. Круглый столик, два кресла, широкая кровать под пологом. На одном кресле сидела хрупкая молодая женщина. Стройная шея склонена, наклонена голова с высокой прической. Тонкие пальцы рук брошены на колени. На ней было скромное платье из белого атласа, единственным украшением изящного наряда был кружевной легкий воротник с пропущенной сквозь кружева розовой лентой. Она уже обзавелась кое-каким гардеробом…

Сначала он не узнал ее, но только в первое мгновение. Она подняла голову, распрямилась шея… Он узнал ее глаза, удивительные, яркие, косые глаза…

Он был, остался таким же высоким и худым, одет был в просторный кафтан, отложной воротник открывал юношескую шею с кадыком, чуть островатым. Волосы, коричневые, немного волнистые, лежали на плечах красиво. Лицо, бледноватое, казалось чуть вытянутым, наверное, потому что выступали скулы. Серые глаза выражали в единении, странно парадоксальном, холодность и робость…

Они замерли, обнявшись крепко. Она прижималась лицом к его груди; пахло вычищенной одеждой, глаженной рубашкой и нежным и теплым запахом его кожи… Он опустил голову, мягкие тонкие губы его узкого рта приложились плотно к ее левому виску…

* * *

Он рассказал ей не без некоторой доли гордости, что избран депутатом и теперь возвращается в Задолже из Петркова. Она наслаждалась тем, что могла видеть его, целовать, прижиматься, принадлежать ему…

– Да, да, да!.. – Она радостно закивала. Ее темные-темные косые глаза сияли. – Я слышала, как ты говорил в зале. Ты так хорошо говорил!..

Он долго расспрашивал ее о ее жизни. Она рассказала о монастыре, о бегстве из дома Франков, но ничего не говорила о своих отношениях близких с Франком, затем с шевалье де Сейналем… Он смотрел на нее и не спрашивал, откуда у нее деньги. Она заговорила о деньгах сама, нарочно рисковала:

– А если бы я украла?..

– Но ведь это не правда, – он произнес даже несколько вяло, потому что не сомневался отчего-то в ее нравственности.

– Неправда, – согласилась тихо она. – Я получила деньги от Франка, потому что не выдала матери Терезе…

– Не знаю, хорошо ли ты поступила, – он строго перебил ее.

Она могла бы сказать ему какие-нибудь дерзкие слова, но молчала. Они снова принялись целовать и обнимать друг друга…

* * *

– Ты знаешь, за кого тебя принимают здесь? – спросил он, глядя серьезно серыми, будто глазурованными, глазами.

Она не знала. Он сказал строго, что нужно поскорее уезжать из Пинска…

– …из гостиницы скоро сплетни разлетятся… Тебя могут здесь случайно узнать… – Он осекся.

Она поняла, о чем он подумал! Вернее всего, о ее глазах, о косых приметных глазах. Кто-то мог помнить их, вспомнить…

Он сказал ей, что ее принимают за незаконнорожденную дочь умершего недавно Франциска I, императора Священной Римской империи, покойного супруга императрицы Марии-Терезии…[34]

– Разве у него была незаконнорожденная дочь? – Ей стало любопытно.

Он ответил, что об этом ходили слухи…

– …император очень ценил венгров за то, что они – храбрые рубаки и отличались в войнах с турками. Император отличал венгерскую знать, толковали о его связи с графиней Шомеги, и будто бы дочь императора и графини тайно воспитывалась в каком-то монастыре…

– Ну тогда это и вправду я! – Она засмеялась немного натянуто. – Ведь я жила в монастыре. А эта графиня, она, надеюсь, уже умерла?

– Напрасно ты смеешься. Не паясничай. Да, она умерла…

Елизавета вытерпела обиду, не сказала Михалу ничего сердитого, никаких злых слов!..

– Ты прав, – сказала. – Надо уехать. Ты поедешь со мной? – Она говорила кротко.

– Может быть… – Его серые глаза – глазурованные удлиненные бусины – смотрели холодно, но не отчужденно…

* * *

Мальчик и девочка объявили, сами того не сознавая, тихую войну слишком многим человеческим установлениям. И жертвами в этой войне могли пасть только они, мальчик и девочка…

Теперь он улыбался, его глаза были теплыми, он сделался снова ласков с ней. Он вдруг предложил купить карету; он сказал, что у него есть деньги. При посредничестве господина Келлера была приобретена хорошая – с коричневыми лакированными дверцами – карета венской работы. Прежний ее владелец, господин Эдвард М., уроженец Швабии, ныне содержавший в Пинске также трактир, помог нанять порядочного кучера. Она разрядилась в новое дорожное платье – белое, в светло-зеленую полоску, ее темные-темные волосы перехвачены были шелковой зеленой лентой и летели на плечи и на спину, будто прелестная грива молодой лошадки. Михал оделся в белую рубаху и коричневый камзол из турецкого бархата, украшенный большими золочеными пуговицами. Черные шелковые панталоны и чулки подчеркивали его высокий рост и длину-долготу худощавых ног. С позолотой пуговиц словно перекликались большие золоченые пряжки на туфлях…

Они долго ехали, карета поднималась на косогоры, тряслась на ухабах… Они знали только польские дороги и потому эти дороги не воспринимали как дурные. Они держались за руки. Их лица теперь могли показаться лицами подростков. Они держались за руки и улыбались друг другу…

Карета въехала на опушку леса. Оба разом поразились ярким краскам, багрянцу и охристым оттенкам листвы. Она стала быстро-быстро говорить, чтобы кучер остановился. Они выпрыгнули из вставшей кареты и побежали наперегонки к ворохам цветных листьев. Многие из опавших листьев оставались целы и еще более привлекали хрупкой красотой. Она уже собрала небольшой яркий букет лиственный, скоро наклоняясь и распрямляясь. Она легко поворачивала голову, темные-темные волосы летели на щеки раскрасневшиеся. Она посматривала на него, лицо ее вспыхивало яркой улыбкой…

Он отошел поодаль и прохаживался взад и вперед, размахивая длинными руками. Ей показалось, что настроение его уже другое. Она подбежала к нему с букетом листьев и протянула ему этот букет. Он взял листья из ее руки и поднес к носу. Она рассмеялась:

– Это же не цветы!

– Понюхай сама! – Он подошел поближе и поднес листья к ее лицу.

Она вдохнула аромат, странный, терпкий, острый, приятный…

– Да, – сказала она. – Чудесно!..

Он перепрыгнул через канаву и тянул к ней руки:

– Прыгай! Прыгай ко мне!..

Она смело прыгнула. Он подхватил ее и зашагал широко, своими длинными ногами, держа ее на руках.

Он вступил в сумрак густого ельника и шел по мшистой земле.

Потом остановился и целовал ее лицо, шею, плечи. Потом сказал, себе, а не ей:

– Нет, нет. Не сейчас…

– А когда? – прошептала она, закрывая глаза.

– Вернемся, – он не предлагал, а приказывал.

Он опустил ее на землю, и она пошла рядом с ним.

– Куда мы едем? – вдруг спросил он.

Она чутко уловила в его голосе… что?.. сомнение? Отчуждение?.. Сама не могла определить, а спрашивать его не хотела.

– Куда-нибудь, – сказала она с деланой беспечностью. – Я думала, в Вену. Или в Прагу…

Он не ответил.

Подошли к стоявшей на опушке карете.

– Где листья? – спросил он.

– Потеряла, – она смутилась, как виноватая.

Он почему-то кивнул, подсадил ее. Она забралась в карету, смотрела на него в окошко. Он отступил на шаг, еще на шаг. Помахал ей рукой и, не сказав более ни слова, зашагал прочь…

Он шел быстро и решительно. Она не окликала, не звала его. Темные ее косые глаза были широко раскрыты. Она не плакала. Кучер спросил, надо ли ехать дальше. Она отвечала легким голосом, что да, да, конечно… Вдруг ей пришло на мысль, что надо ехать, да, в Вену, а после – в Швейцарию, вот куда!.. Зачем? Это было все равно…

Ехали не быстро. Кучер жалел лошадей, доставлял им возможность отдыхать…

Она велела, чтобы карета ехала, минуя большие города. Она теперь, как никогда, боялась, что ее случайно узнают, или, зная истинную княжну Ассанчуковну, госпожу Франк, вдруг изобличат в обмане. Все вокруг словно бы померкло, яркость исчезла, будто растаяла в воздухе. Она заставляла себя думать только о том, как бы добыть новый паспорт… Но в первой же гостинице она заперлась в отведенной ей комнате и долго и отчаянно плакала…

* * *

Ладно! Теперь она будет сражаться с миром в одиночестве. Одна, без него, своего недолгого спутника. Это будет тихая война, но это будет война. Государства присвоили себе право развязывать войны! Что ж! Она, одиночка, частное лицо, объявляет войну всем государствам, войну за осуществление ее права жить как ей хочется!..

Куда теперь? Наметила маршрут. Варшава, Вена, Берн. Она по-прежнему ехала с паспортом княжны Ассунчуковны. Теперь она досадовала на шевалье де Сейналя. Ведь он мог бы помочь ей раздобыть новый паспорт!.. Потом она перестала досадовать. У нее будет паспорт! Но покамест она не знала, как это сделается. Не спрашивать же у случайных знакомых, у постояльцев гостиниц: где и как достать подложный паспорт!..

В дороге узнавала о разных неприятностях (если это возможно было так называть!). В южной Польше загуляла чума. Прусский король насилиями всевозможными вербовал в рекруты польских крестьян. В Польской Украйне бунтовали мужики, они исповедовали греко-восточную ортодоксию и ненавидели своих господ-католиков. Но, впрочем, не это было самым важным, а то, что мужики истомились от притеснений, которые им чинили… Она боялась, пожалуй. На почтовых станциях меняли лошадей. Однажды спросила, где возможно купить пистолет. Пару пистолетов продал ей усатый немолодой шляхтич. Они встали на конном дворе. Она выстрелила в столб коновязи. Усач подивился ее умению обращаться с оружием. Она заметила, как поглядывает на нее этот человек. Она поняла, что он пытается угадать, кто же эта дама, такая юная и странная. Наконец он с некоторой робостью спросил, не татарская ли она княжна. Она едва сдержалась, еще немного и вздрогнула бы приметно. Но сдержалась. Все же он что-то приметил: странную напряженную сдержанность и, быть может, легкое покраснение щек. Более ничего не сказал. Наверное, подумал, что его догадка верна; решил, наверное, что она бежит из семьи. Более всего она опасалась, что кто-нибудь припомнит истинную княжну Ассанчуковну, или объявятся родственники княжны и обман разоблачат…

Она узнала о новой конфедерации, шляхта вновь объединялась в военный союз. Она уже слышала, знала о Баре. Да все знали, что Барская конфедерация имеет своей целью противодействовать Российской империи; окончательно, в свою очередь, нацеленной на подчинение Польши. Конфедераты противопоставляли себя партии короля, являвшейся также и партией России…

Но ей-то какое до всего этого было дело! Она хотела, стремилась пройти даже и не мимо, а сквозь все это, как лезвию ножа возможно пройти сквозь воду… Она купила несколько сырсаковых поясов, понимая, что ей такие пояса нравятся, потому что ей купил Михал… уже казалось, что давно, когда-то купил… Подумала, что хорошо бы заняться верховой ездой и стрельбой в цель… Да, это было бы хорошо: обосноваться где-нибудь, нанять особняк, слуг, ездить верхом, стрелять по мишени… Хорошо…

В Варшаве она решила не останавливаться в дорогом аристократическом месте – в «Отеле под Белым орлом». Все-таки не стоило бросать деньги на ветер. Вообще не стоило задерживаться в Варшаве. Она не знала, в городе ли чета Франк, но в любом случае не стоило задерживаться в Варшаве. Она отлично пообедала жарким и флячками в хорошем старомястинском[35] трактире. Наняла другого кучера, сменила лошадей. Она торопилась…

Карета ехала. Кучер то ослаблял, то натягивал вожжи. Из Вены в Берн… Она старалась не задумываться о будущем. Надо было думать о паспорте, да, о паспорте. Хотя в глубине души она понимала, что наличие паспорта, нового паспорта, ничего, в сущности, не изменит в ее жизни…

В Вене она также не решилась задерживаться. Странная робость овладела ею. До Швейцарии было весьма далеко. Решила ехать в Баден, сама не знала, зачем. Но до Бадена доехать в тот день не удалось. Разразилась гроза, потоки воды едва не уносили карету. Елизавета тотчас вспомнила тот вечер… да, вечер?.. когда она стала принадлежать Михалу… Принадлежать… Она ведь все равно принадлежала ему, даже когда он покинул ее, даже когда они были надолго разлучены… Они все равно принадлежали друг другу…

Пришлось остановиться в деревне на постоялом дворе. Здесь, в общем зале, горел огонь в камине, было тепло. Теперь уже ее имущество уложено было в два сундука. Она ведь все более и более привыкала быть путешественницей. В зале оказалось довольно много народа. Молодая дама в хорошем дорожном платье сушила у камина детскую одежду двоих своих маленьких детей. Елизавета сказала хозяину, что возьмет комнату. Но прежде она должна была немного обсохнуть у того же камина. Она велела, чтобы ее сундуки отнесли в комнату. Снаружи погромыхивал гром и отчетливо слышался громкий шум дождя. Елизавета успела промокнуть, покамест бежала из кареты в дом. Она распустила волосы по плечам, волосы были мокрые. Впрочем, промокли все в зале, все были небрежны в одежде. Никто не обратил внимания на новоприбывшую…

Подниматься в комнату не хотелось. Конечно же, в комнате было слишком прохладно. А здесь, в зале, было тепло, но ощущалась сырость, потому что от одежды подымался парок…

Затем к постоялому двору подъехала новая берлина, то ли совсем недавно сделанная, то ли как следует подновленная искусным каретным мастером. Прошла, не останавливаясь, женщина, шла уверенно, ей уступали, давали дорогу. Капюшон синего плотно-шелкового плаща соскользнул на спину. Эта новоприбывшая вовсе не была красива, и даже возможно было бы сказать, что наоборот, она дурна собой. Но она невольно привлекала внимание и ее некрасивость вдруг представлялась обаятельной. Волосы ее, простоватого мышиного цвета, уложены были в самую простую прическу и сколоты на затылке простой серебряной булавкой. Новая гостья постоялого двора улыбалась так открыто, словно бы и не думала о своих кривых и гниловатых зубах, о подбородке, скошенном и слишком маленьком. Ее худенькое личико сказочной мышки могло показаться будто приклеенным к этому подбородку и оттого длинноватым… Некрасивая прелестница улыбалась так широко, во весь рот, будто скалилась…

Никто не спешил уходить из общей залы, расходиться по комнатам, где так прохладно, то есть холодно, в сущности… Женщины и дети толпились у камина, улыбались, смеялись, шутили… Мужчины галантно теснились поодаль. Хозяин спросил, обращаясь к гостям, не накрыть ли стол в большой столовой. Все наперебой выразили согласие.

Спустя полчаса длинный дощатый стол уже был накрыт двумя скатертями и уставлен блюдами, тарелками и графинами с вином. Постояльцы весело разместились, передавая друг другу кушанья. Елизавета поглядывала украдкой на странную пришелицу. Та была уже без плаща и стало видно, что она и сложена в достаточной степени скверно. Она не была толстой, но не было и намека на талию. Но все эти недостатки не касались ее. Смеялась, скалила весело зубы, лицо будто искрилось игривым весельем. Уже громко говорила с одним из мужчин по-французски. Уже кто-то из мужчин обращался к ней, называя: «мадам де Турнемир». Елизавета же просто-напросто развлекала себя, разглядывая эту мадам де Турнемир…

Веселый и непринужденный обед подходил к концу, когда хозяин вошел в сопровождении двух чиновников и нескольких полицейских и с некоторым смущением объявил о непременной проверке паспортов. В столовой произошло шумное движение, шарканье, отодвиганье стульев, быстрый шум голосов… Вскоре все приготовили паспорта. Ко всеобщему удовольствию было сказано, что багаж досматривать не будут! Улыбчивая мадам де Турнемир приказала невесть откуда взявшейся своей горничной принести паспорт. Девушка выскочила в коридор и побежала вверх по лестнице. Елизавета медленно поднялась и также отправилась наверх. Теперь она ощущала, почти телесно, как ее провожают взглядами. Она понимала, почему. Потому что у нее не было горничной!..

Чиновник вертел в руках ее паспорт. Ей уже казалось, что ее заподозрили… Она спокойно молчала, выглядела даже и слишком равнодушной. Но чувствовала, что еще немного – и она выдаст себя, свою тревогу, каким-нибудь нетерпеливым жестом, или вдруг поторопит чиновника оброненными неосторожно словами… Звонкий женский голос, звучание этого голоса отдалось в ушах невнятным эхом. Но уже спустя мгновение Елизавета все поняла!.. Мадам де Турнемир звонко и весело спрашивала чиновника, чего же он хочет от ее подруги…

– …неужели вы намереваетесь посадить нас в тюрьму? – Она расхохоталась так, будто обладала белоснежными зубами, а не кривыми клыками… И вдруг она бодро подошла к чиновнику, державшему паспорт Елизаветы, и поспешно раздергивала шнурок бархатного кошелька. Она нисколько не смутилась и, вынув из кошелька, протянула чиновнику несколько золотых монет.

– Ну?! – Ее лицо прямо-таки сверкало, прямо-таки искрилось терпким весельем. Она была такой веселой и непринужденной, что все невольно заразились ее искрометной веселостью. Уже все смеялись. Чиновник также улыбнулся, едва, впрочем, приоткрыв рот. Он вернул Елизавете паспорт, назвав ее «княжной». Проверка закончилась. Постояльцы пили вино и заедали бисквитами и жареными каштанами. Многие дамы и прежде всего имеющие детей уже удалились. За столом все вольнее шутили, кавалеры отпускали ярчайшие комплименты… Мадам де Турнемир внезапно и крепко обняла Елизавету за плечи. Елизавета опустила голову.

– Пойдем же… пойдем!.. – энергически шептала мадам де Турнемир.

Елизавета покорно поднялась. В коридоре мадам де Турнемир нарочно шаркала туфлями и затем целовала свою неожиданную спутницу в шею сзади. Эти поцелуи волновали Елизавету. Она вдруг произнесла:

– Идемте ко мне… – с некоторой неопределенностью…

В отведенной ей комнате, в самой середке, поставлены были сундуки.

– Вы так уверенно назвали меня подругой, – начала Елизавета и невольно приложила руку, ладонь, к груди… – Почему? Вы ничего не опасались. Вы ведь совсем не знаете меня! А если бы я сказала, что мы даже не знакомы?

Мадам де Турнемир расхохоталась:

– Я… – Она едва не закашлялась… – Я – Катрина, зови меня Катриной!.. Чего же было мне бояться?! Это ты боялась, только слепой не приметил бы! Трусишка! Нельзя так выдавать себя! Тебе нужен другой паспорт, я угадала?

Елизавета с досадой подумала, что вновь настает пора бесполезных советов! Но сказала тихо:

– Да…

– Раздобудем! – подхватила Катрина энергически и легкомысленно…

Что оставалось делать после такого заявления? Елизавета покорилась. Лесбийские забавы были для Елизаветы внове. Она удивлялась действиям Катрины, которая будучи столь непривлекательной внешне, умела довести до самого горячего и даже и сладко-мучительного наслаждения. Это испытываемое Елизаветой наслаждение вовсе не вызывало чувства любви к мадам де Турнемир, на нее вовсе не было приятно смотреть. Ее поцелуи отдавали гнильцой зубов и вызывали сердечное замирание… И Франк и шевалье де Сейналь нравились Елизавете в той или иной степени. На Катрину ей было даже и неприятно смотреть, но самое большое телесное наслаждение ей доставила именно Катрина… Разумеется, ей и в мысль не могло прийти – сравнивать Катрину с Михалом. Михал был странное и единственное в жизни Елизаветы…

Разумеется, Катрина де Турнемир вовсе не являлась той, за кого себя выдавала, то есть графиней де Турнемир! Елизавета спросила:

– Отчего ты не спрашиваешь меня, кто я! – спросила даже и с некоторым вызовом.

– Да зачем же! – Катрина хохотала неудержимо. – С меня довольно и моего знания о том, что ты – никакая не княжна Ассанчуковна!

Елизавета принуждена была признаться самой себе, что вовсе не желает откровенничать о своей прошлой жизни, то есть ни с кем не желает откровенничать об этом!..

– Конечно, я не скажу тебе, кто я! – говорила Катрина с неизменным своим звонким смехом. – И ты никому не говори о себе. Разве мы скрываемся под чужими именами для того, чтобы нас разоблачали?!.

Елизавета подумала, что это весьма верное суждение.

Спрашивать о происхождении горничной мадам де Турнемир также не имело смысла. И, конечно же, Катрина сказала, что и Елизавете необходима горничная! Елизавета не могла скрыть раздражения. Катрина, веселая, как всегда, заявила, что привыкнуть к наличию горничной все равно придется, поскольку знатная дама не может путешествовать без горничной:

– …это подозрительно! Ведь ты же знатная дама, не так ли? Хах-ха!.. Но прежде всего мы раздобудем тебе паспорт, согласно которому ты превратишься в особу, весьма аристократическую, но никогда не существовавшую прежде в реальности!

– Где же мы достанем такой паспорт? – спрашивала Елизавета. Пожалуй, ей уже хотелось расстаться с мадам де Турнемир…

– А разве мы не едем в Баден? Или я надоела тебе?

И Катрина хохотала, Катрина целовала, Катрина доставляла наслаждение…

Катрина возила с собой новейшую педальную арфу работы Хохбрукнера и любила играть из Монтевердиева «Орфея»[36]. Музыкальные способности Елизаветы удивили ее. Теперь они могли по несколько часов играть поочередно. Катрина была страстной арфисткой и совсем недавно накупила в венских лавках кипу нот. Она охотно рассказывала Елизавете об устройстве оперного театра, о тонкостях певческого искусства…

В Бадене ловкая Катрина, оставив Елизавету в гостинице, принесла ей в тот же вечер прекрасный документ, снабженный великолепной подвесной печатью. Теперь Елизавета более не была княжной и не была Елизаветой. Расставшись с титулом княжны, она превратилась в графиню Мадлен де Монтерлан. Впрочем, с именем «Елизавета» ей было жаль расставаться, о чем она не сказала Катрине.

Они задержались в Бадене. Спустя два дня после того, как доставила Елизавете-Мадлен новейший паспорт, Катрина привела ей и горничную, девицу не очень молодую и совсем не красивую.

– Красавицы нам ни к чему! – объявила Катрина и коротко хохотнула, потому что прекрасно понимала, как сама она выглядит!

Мадлен понимала, что следует совершенно преодолеть свою робость и привыкнуть к постоянному наличию той или иной горничной. Надо было также выучить себя обращаться с горничными строго…

– …она имеет опыт, – говорила Катрина. – Она служила в хорошем купеческом доме, но старая хозяйка умерла, а вдовцу захотелось иметь прислугу помоложе!.. Затем Мадлен (и когда она уже не была Мадлен!) часто меняла горничных и даже не запомнила имя своей первой служанки. Графиня не была излишне сурова с прислугой, но горничные уходили, потому что их не устраивала кочевая жизнь…

* * *

В Бадене обе дамы прогуливались по аллеям парка, завели несколько новых знакомств. Катрина видела, что господа весьма интересуются красотой Мадлен, однако сначала только шутила над некоторыми пылкими расточителями комплиментов, но затем Елизавета-Мадлен стала уже замечать нахмуренные брови, досадливые взгляды подруги и прочие признаки истинной ревности. Впрочем, и сама Мадлен никому из новейших вздыхателей не отвечала взаимностью даже на словах. В сущности, она еще только училась этому обмену остротами, комплиментами, затейливыми намеками…

По вечерам в одной из зал гостиницы собиралось небольшое общество. Разыгрывали партию в «triset». Катрина говорила своей подруге, что эта карточная игра очень похожа на вист. Но Мадлен совсем не умела играть в карты. Благородная Катрин преподала ей ряд уроков карточной игры, и в том числе – разъяснила некоторые шулерские приемы. В гостинице играли и на деньги, но ставки не бывали высоки. Катрина порою выигрывала, порою проигрывала, но сказала Мадлен, что если возникнет нужда, то может выиграть значительные суммы. Мадлен задумалась. Ей не хотелось обманывать обыкновенных людей, тех самых, кого возможно именовать теми самыми «частными лицами». Но… для чего же они садились за карты, те самые «частные лица»?! Она отдавала себе отчет в том, что ее борьба с самим институтом государства остается, по сути, борьбой против установлений государственных, ограничивающих так или иначе ее свободу!..

Катрина несколько раз напоминала подруге об их намерении посетить Швейцарию. Мадлен спросила, а для чего это, собственно, нужно.

– Да ведь это ты собиралась в Берн!

– Не знаю, право. К чему мне Берн?

– Поедем в Сион! – предлагала Катрина. Ее энтузиастический голос раздражал Мадлен, сознававшую свое право капризничать. Но и нельзя было сказать, что она именно капризничает, привередничает…

– Мне никуда не хочется, – признавалась она. – Я как будто потеряла какую-то цель. Кажется, у меня была цель, но почему-то я забыла, в чем же именно эта самая цель заключалась. И мне теперь кажется, что я уже никогда не вспомню!.. – Мадлен тонула в широком кресле, одежду ее составляли белая сорочка, отделанная кружевами тонкими, и раскинутые по открытым плечам темные волосы…

В один день, далеко не прекрасный, а напротив, пасмурный, дождливый, Катрина решительно сказала юной подруге, что…

– …похоже, ты и вправду принимаешь себя за графиню, милая моя! Нам при нашем образе жизни вовсе не следует засиживаться на одном месте. Когда-нибудь полиции взбредет на мысль задержать нас. Тогда-то мы быстро переберемся из графских апартаментов в тюремную камеру!..

Катрина, разумеется, была права, но сначала Мадлен просто-напросто не хотела верить ей, то есть не хотела утруждать себя подобной верой… Но Катрина настаивала на скором отъезде, и Мадлен предпочла согласиться.

* * *

Снова ехали, то на подставных, сменных лошадях, а то в почтовой карете. Обе являлись владелицами экипажей, но Катрина несколько раз отсылала оба экипажа вперед порожними. Чем это было вызвано, Мадлен не спрашивала, но кое-какие предположения все же приходили ей на мысль. Незадолго до отъезда Мадлен обнаружила, что у нее остается не так уж много денег, и поделилась этим неприятным открытием с Катриной. Катрина со свойственной ей простотой отвечала, что деньги будут! И деньги действительно явились. Но спрашивать, откуда они явились, не стоило, пожалуй! И Мадлен молчала. Однако мадам де Турнемир, будто прочитав ее мысли и определив предположения, заговорила сама:

– Ты думаешь, я кого-нибудь обокрала или, не дай бог, убила?

Мадлен хотелось быть откровенной:

– Нет, я так не думаю. Но ты могла обыграть кого-нибудь в карты!

– Я не мошенница! – Катрина ударилась в свой обычный смех. – И будто ты не знаешь, каковы мои несомненные достоинства!

Мадлен невольно покраснела, хотя ей только что казалось, будто она утратила способность краснеть в подобных случаях. Было вполне ясно, о каких своих достоинствах говорит Катрина. Вероятно, спрашивать не следовало, но все-таки Мадлен спросила:

– Кто была эта женщина, которая тебе заплатила?

– Ты ревнуешь?! – Разумеется, Катрина безудержно хохочет.

Мадлен отвечала с чистой совестью, что не ревнует ни в малой степени:

– Мне просто любопытно, кто же платит так дорого?

– А ты бы не заплатила?

– Зависело бы от моего настроения, – отвечала искренне Мадлен.

– Это принцесса Баден-Дурлахская.

Мадлен снова удивилась, хотя и не хотела бы удивляться.

– Ведь это же хромая старуха! И, кажется, она не только мать, но и бабушка!

– Не всегда приходится любить молодых красавиц!

– Любить?

– Да. Я умею любить. Я даже умею заставить себя. Я говорю себе: ты должна полюбить, должна любить!..

Мадлен подумала, что вовсе не желала бы для себя подобной любви к мужчинам. Ей казалось, что менять любовников ради денег – означает торговать собой все-таки, но почему-то была странная уверенность в том, что меняющая любовниц лесбиянка, получая от них деньги, не продает себя!..

А может быть, Катрина и солгала. Иначе зачем нужны эти странные трюки с каретами?!. Да не все ли равно…

– Ты совершенно раскисла! – горячилась Катрина. – Ты и не подозреваешь, как взбодрит тебя Швейцария! Ты разучилась смотреть вокруг, Швейцария возвратит тебе зрение!..

Мадлен хотела было спросить, не из Швейцарии ли Катрина родом. Но вовремя вспомнила высказанную Катриной важную максиму: самозванец не для того становится самозванцем, чтобы в конце концов раскрыть кому бы то ни было тайну своего происхождения!.. Или это были слова шевалье де Сейналя?..

Да, Мадлен действительно чувствовала некоторую бесцельность собственного существования. Она сама не знала, почему. Порою ей приходило в голову, что будь она сейчас не с любовницей, а с любовником, ей было бы легче. А может быть, и нет! Может быть, ее всего лишь угнетало то, что доставляемое Катриной наслаждение, опять же, никак не сочеталось с полным отсутствием в чувствах юной Мадлен любви к мадам де Турнемир!..

Они проехали весьма значительное расстояние. Они останавливались в Лицене, в Кицбюэле, в Зольбад-Халле, в Инсбруке и Фельдкире. Еще в других городах, городках, деревенских трактирах. Затем Швейцария – до Сиона. Пожалуй, Катрина оказалась права! И вправду после тесных улочек и громоздящихся кровель, после внезапно открывающихся взору долин и рек, и не таких уж высоких гор, Швейцария пробуждала желание видеть, любоваться, любоваться вершинами, прячущимися в облаках, водопадами, которые сверкали на солнце, мощной порослью гигантских папоротников и розового вереска… Все это действительно заставляло удивляться радостно и открыто. А чувство удивления румянило щеки и тогда и глаза начинали блестеть… И все это было бы хорошо, если бы не Катрина с ее ласками, уже сделавшимися назойливыми. Пожалуй, надо было бежать. Было бы хорошо бежать, прихватив с собой деньги Катрины. И разве Мадлен не имела права на эти деньги? Разве она мало удовольствия доставила Катрине?.. И все же она решила бежать, бежать… без денег!..

В Сионе они не задержались. Мадлен жаловалась на усталость. Они перебрались в горную деревню, наняли дом, пили парное молоко… «Бежать! – думала Мадлен. – Бежать!..».

Конечно, возможно было бежать очертя голову, не думая о последствиях поспешного бегства, однако Мадлен опасалась мести Катрины… «Ведь она может выдать меня!..» Возможно было прямо попросить Катрину: отпусти!.. Ах, Катрина, озорница, уродливая прелестница, надоевшая до чувства ужаса Катрина!.. «В конце концов и я ведь все-таки могу выдать ее!.. Вряд ли за ней не числятся противозаконные поступки, а может быть, и страшноватые деяния! Но я ведь не знаю, кто она, и никогда не узнаю…» И она не решалась действовать, не решалась просить. Она только скучала и мечтала в изнеможении. Ей представлялось смутно, будто Катрина каким-то странным образом исчезает… Она понимала, что Катрина может окончательно исчезнуть, только если ее убить! Но об этом и речи быть не могло!..

Мадлен осмеливалась отказывать Катрине, но скоро поняла, что это вовсе не безопасно! Резкая веселость Катрины сменялась гневом, хищным блеском глаз и даже скрежетанием зубов. Однажды Катрина так оттолкнула Мадлен, что та упала на деревянные половицы, ушиблась и заплакала. Катрина тотчас раскаялась, но последствием этого раскаяния стал обычный Катринин припадок неистовой нежности.

Бежать, бежать, бежать!..

Мадлен просила уехать из деревни, желала хотя бы вернуться в Сион. Деревенское житье вдруг стало назойливо и неприятно напоминать ей о детстве, которое она желала забыть!..

Катрина вернулась в Сион очень неохотно.

– Поедем во Францию, – предложила Катрина.

Возможно было только согласиться. И снова начались скитания, длинные дороги, хорошие и дурные гостиницы, трактиры и кофейни, комплименты и карточные столы… Какое-то время они скитались между Невером и Дижоном, затем очутились в Ангулеме. Здесь, в Ангулеме, пришло долгожданное освобождение, в которое Мадлен уже и не верила. В Ангулеме Катрину задержали и препроводили в тюрьму. Было совершенно ясно, что она этого не ожидала. Не ожидала этого ареста и Мадлен. Арест был внезапным и несколько странным. Никто не знал, почему задержана улыбчивая дама, а также не узнали, как сложилась ее дальнейшая судьба. Мадлен никто не задерживал, ее не призывали для роли свидетеля жизни преступницы. Сначала Мадлен хотела тотчас покинуть Ангулем, потом хладнокровно решила остаться ненадолго, чтобы не показывать, будто чего-то опасается. На самом деле она, конечно же, опасалась, боялась, что ее также задержат. Это были мучительные дни. Деньги снова заканчивались. Надо было куда-то ехать. В дальнейшей своей жизни она вспоминала о Катрине даже с теплотой, даже и улыбаясь, но тогда она буквально захлебывалась радостью обретенной свободы, а мысли о судьбе Катрины даже и не возникали. Кое-что все же поняла, а именно: самозванец живет под Дамокловым мечом судьбы, любое внезапное заключение под стражу чревато бесследным исчезновением! С этой перспективой следует смириться… Но… возможно ли смириться?..

Она сменила уже двух горничных, вторая, впрочем, ушла сама, решив, что ей слишком мало платят. Следовало нанять новую девушку, но чем ей платить?.. Мадлен не выдержала, обыкновенное любопытство все же одолело и опаску и даже и страх. Она понимала, что о Катрине не следует расспрашивать. И все-таки решилась спросить служанку Катрины. И тут судьба избавила Мадлен от излишних знаний. Служанка Катрины исчезла бесследно и не было понятно, ищут ли ее и куда же она скрылась. Но если уж скрылась, стало быть, имела на то основания!..

* * *

Надо было раздобыть деньги. Но каким образом? Вот это был совершенно нелепый вопрос. Мадлен нужны были деньги, и не малые деньги! Из всех возможных способов добычи денег она, в сущности, не знала ни одного! Играть в карты, используя приемы, которым обучила ее Катрина, она боялась. Отчего-то было неловко обманывать, и боялась, что ее, неопытную, легко разоблачат, а то и саму обманут… Возможно было соблазнить мужчину, стать его любовницей и содержанкой, но она этого не хотела, не хотела… Торговать собой ей сейчас претило… Может быть, когда-нибудь потом, а может быть, и никогда!..

Она в итоге всех своих размышлений и колебаний выбрала самый что ни на есть простой и самый в то же время сложный способ раздобывания денег. Она просто-напросто решила не строить никаких планов, а попытаться завязать с кем-либо дружеские, доверительные отношения. Конечно, могло бы так случиться, что эти отношения также завершились бы в постели, но ведь это уже не являлось бы торговлей своим телом, это были бы всего лишь человеческие отношения!..

Сколько она перевидала гостиниц и постоялых дворов на своем, покамест еще недолгом веку! Она знала, что проще всего завязать знакомство в общей зале. Катрины уже не было, и теперь Мадлен стала спускаться в общую залу, предварительно тщательно одевшись. Она знала, что на нее поглядывают, о ней говорят. Иногда с ней заговаривали мужчины. Она отвечала коротко и равнодушно. Это были не те мужчины, которые могли быть нужны ей. Она мечтала о человеке, который бы на ее видимое равнодушие, то есть все-таки на ее непритворное равнодушие, отвечал бы искренней страстью, страстью, толкающей на терпеливое ожидание, на безудержную галантность, на всевозможные отчаянные поступки… Но такого человека не было на свете. Никто не был таким. И Михал не был таким. И никто… Все хотели бы получить даром ее тело или за небольшую плату…

Она наконец приметила молодого щеголя в аби, расшитом золотыми нитями, в кружевном жабо. Это было странно, но глаза у него оказались суровыми, под четко очерченными, дугообразными бровями. Над высоким лбом – верхушка белого пудреного парика, на затылке – косица. Несколько тонких волнистых морщинок прорезывают лоб… У этого человека отчего-то оказался веселый наряд и, должно быть, сумрачный нрав… Этот человек тоже заговорил с ней. Спросил, отчего она так печальна. Спросил без фатовства, это ее даже тронуло. Но она все равно знала, что не скажет ему о себе некую скучную правду, это исключено! Она скажет ему ту правду, которая будет существовать в ее сознании в те часы или минуты, покамест они будут говорить…

Он пригласил ее в свою комнату на ужин. Поданы были: паштет из бекасов, утка по-бордоски, сладкое суфле. Ей нравился его серьезный тон, в его тоне была почтительность. Он назвал свою фамилию – Лэнэ. Она не слыхала прежде такой фамилии, но ведь она в своей жизни видела и слышала парадоксально много и парадоксально мало…

Она сначала посчитала его аристократом, но он оказался сыном негоцианта из Бордо. Было ясно, что его отец богат. Она ела деликатно, медленно. Он не был болтлив. Он сказал о себе не так много. Он писал стихи и в Бордо стоял во главе общества поклонников лотоса. Она спросила, почему речь идет о лотосе. Он ответно спросил, помнит ли она племя лотофагов, описанное Гомером. Она помнила. Было приятно продолжать разговор, который, быть может, поняли бы только немногие…

– Вы мечтаете не помнить? Рассматриваете потерю памяти как идеал бытия? – спросила она, чувствуя себя изящной и утонченной.

– Поэтическую потерю памяти! – уточнил он.

– Что это? – Она старалась не думать о том, что ей нужны деньги.

Он отвечал, что речь идет о том, как возможно отрешиться от всего обыденного…

Они пили мало вина. Ей не хотелось пьянеть. Он ждал ее слов. Он, конечно же, хотел услышать о ней от нее. Она подумала и спросила:

– Что вы знаете обо мне? – медлительно и печально.

Он ответил честно, что слышал о ней разное, по большей части странное:

– Здесь была задержана некая женщина… – И когда он не договорил, она тотчас заполнила паузу своим голосом, звучавшим по-прежнему грустно:

– Я встретила ее в Швейцарии. Да, эта женщина была странной. Вероятно, не стоило сближаться с ней, но она была весела и занятна, а мне… – Мадлен запнулась… – Мне было очень одиноко… – быстро проговорила она, как будто стыдясь внезапной откровенности…

И ведь нельзя было сказать, что она лжет! Она понимала парадоксальность своих слов, заключавшуюся в том, что она лгала, говоря правду!.. Катрина действительно была занятной, общительной, странной. А в жизни Мадлен, или Елизаветы, или… действительно хватало одиночества…

– Я очень испугалась, когда ее внезапно арестовали, – продолжала девушка. Она сидела, опустив глаза, но вдруг взглядывала на собеседника и взгляд ее темных косых глаз выражал робость и печаль… – Я очень испугалась… В чем она могла провиниться? Это была образованная дама…

Господин Лэнэ сделал тривиальный жест пожатия плеч.

– Возможно, лучше не говорить об этом, – сказал он. Мадлен чувствовала, что вдохновенно играет роль, но она даже не была уверена в том, что это действительно роль, действительно игра, а не то самое, что люди обычно называют правдой!..

– Одиночество… – проговорила она… – Я привыкла к одиночеству, но все же в монастыре я была одинока совсем по-иному…

Теперь она ожидала, что он спросит ее о монастыре. Он спросил. Она ответила, что воспитывалась в монастыре, но многозначительно не уточнила местонахождение этого монастыря… Он разглядывал ее почти откровенно, но не нагло…

– После смерти отца… – Она проговорила это и смолкла.

Он поспешил выразить сожаление о ее утрате. Она сказала, что мало знала отца, видела его несколько раз… Она то и дело замолкала, как будто хотела быть откровенной, но в то же время боялась нечаянно выдать некую тайну… Он прекратил расспросы. Вероятно, она переиграла, и он решил более не смущать ее. Но ей было нужно, чтобы он узнал о ней что-нибудь еще! Она как будто хотела говорить, хотела быть откровенной и… боялась!.. И это в определенном смысле было правдой!..

Она сказала, что не помнит своей матери. Это тоже была правда! Она уже знала, к чему ведет, но не знала, какой дорогой пойдет… Видно было, что он набирается решимости для того, чтобы высказать нечто важное.

– Мне говорили кое-что совершенно туманное о том, что вы не та, за кого выдаете себя!

Она смутилась искренне. Ведь он мог иметь в виду совсем не сказку, а самую настоящую, самую скучную правду! Она подняла на него глаза. В ее глазах трепетали мотыльками тоска, робость, надежда. Она тоже как будто набиралась смелости…

– Да, – сказала она, – это так. Но я, в сущности, никто… – И снова правда! – Я, в сущности, никто! – Вдохновение подняло ее на своих волнах… – Я не знаю, что говорили вам… – Она сейчас совершенно искренне чувствовала себя значительно более наивной, чем была на самом деле. А она все-таки, несмотря на все пережитое, оставалась в определенной степени наивной… – Я – никто! Я не могу доказать… Простите!.. Я так устала таиться! Вы представляетесь мне человеком, которому возможно довериться… Вы, должно быть, слышали, будто я – незаконнорожденная… Это не так. Отец… Одна монахиня сказала мне, что они были обвенчаны!.. Но я… Я и сама не понимаю, как это могло сделаться… Ведь императрица…

Мадлен не знала, что известно господину Лэнэ, она бросала на него короткие взгляды, в которых виделось искреннее смущение. Она могла показаться ему смятенной, встревоженной. Но по выражению его лица она определила, что странный слух о незаконной дочери Франциска известен ему. Он слушал внимательно. Она рассказала, что узнала о своем истинном происхождении случайно. Она говорила с паузами, медленно и смущенно. Она подумала, что сейчас он спросит о ее правах. Она медленно подводила разговор именно к этому! И он спросил:

– Вы полагаете, что можете рассчитывать… – И, разумеется, он нарочно не договорил.

Однако она подхватила тотчас:

– Речь не может, ни в коем случае не может идти о… о правах на престол! Я не имею права называться принцессой. Да мне это и не нужно! Я знаю, что у моей матери также были и законные дети от ее супруга, графа Шомеги… Я ничего не могу доказать… Мне предложили пострижение, но я отказалась. Не знаю, осудите ли вы меня, я ведь так молода. Мне пришлось покинуть монастырь. Я оставалась в одиночестве, без средств к существованию. Я подвергалась соблазнам… – Она замолчала, чуть прикусив верхнюю губу. Он смотрел серьезно. Она продолжила: – Мне хочется говорить вам все! Я доверилась недостойному человеку. Я должна была сразу понять, но я была так неопытна… Я была так одинока… В итоге я, вследствие моей доверчивости, потеряла последние деньги, которыми еще располагала… Но… я скажу вам правду: гораздо мучительнее было понимать, сознавать, что первые чувства мои потрачены на человека столь недостойного…

Ее охватило волнение. Ей представлялось, что в ее жизни все так и есть, как она сейчас рассказывает! И в то же время она смутно завидовала той девушке, которую сама и придумывала сейчас. Ведь в жизни придуманной девушки были те простота и ясность, коих не имелось в жизни Мадлен… Но и это было еще не все! Захваченная странными, противоречивыми чувствами, Мадлен понимала: ей непременно нужно заранее оправдать то обстоятельство, что она уже не девственница! Вполне вероятно ведь, что она вскоре окажется в одной постели с господином Лэнэ и у него, конечно же, может возникнуть вопрос, каким образом воспитанница монастыря потеряла свою телесную чистоту… Мадлен сама изумлялась странной смеси вдохновения и сугубого практицизма, проявляющейся в ее речах…

Он в задумчивости кивнул. Она чутьем определила, что он все же не принимает ее за обыкновенную авантюристку, наподобие тех мужчин и женщин, которые в изобилии встречались на дорогах Европы, в гостиницах и на постоялых дворах, в свитах вельмож и в игорных салонах…

– Вы говорите искренне, – наконец произнес он. – Мне кажется, вы не лжете.

Она встала со стула, подошла к стене у двери, оперлась, будто не решаясь приблизиться к своему собеседнику.

– Я говорю вам решительно все, что я знаю о себе. Я никогда не имела графского титула. В монастыре меня называли именем «Магдалина», это было далеко отсюда, очень далеко, в горах Италии. Поэтому я называю себя «Мадлен», на французский лад. Меня учили оставаться смиренной. Я так долго не знала, кто я! Император несколько раз посетил монастырь инкогнито, но я только позднее узнала, что это мой отец! Я покинула монастырь бедной девушкой. Документами на имя графини де Монтерлан снабдила меня добрая Катрина…

Мадлен теперь понимала, что рискует. Да, господин Лэнэ явно расположился к ней, но могла ли она с полной уверенностью полагать, что он не выдаст ее, не донесет! Впрочем, арест Катрины де Турнемир явился делом столь темным, что вряд ли господину Лэнэ или кому бы то ни было захотелось ввязываться в это дело.

– Вы очень рисковали, – заметил он, однако заметил с явной теплотой в голосе.

– Катрина сказала, что никакой графини де Монтерлан на самом деле не существует. – Мадлен выглядела трогательно доверчивой. – Ничьих прав я не узурпировала!

– Надобно подумать, чем возможно было бы помочь вам…

– Наверное, ничем. Я не имею никакого права на титул моей матери, графиней Шомеги я не могу называться. Я – никто. И все же я – дочь императора Священной Римской империи.

Он сидел, задумавшись.

– Меня могут искать, – сказала она. – Я не назову даже вам монастырь, где я воспитывалась. Меня могут найти и принудить к постригу… Я буду с вами совершенно откровенна: я не знаю, что делать, как мне быть…

Она очень обрадовалась, когда он предложил ей поехать в Бордо вместе с ним. Он также решил, что ей следует по-прежнему называться графиней де Монтерлан. Они не говорили о деньгах, но было ясно, что он берет на себя все расходы, все денежные траты, какие только могли понадобиться. Он не предлагал ей сделаться тотчас его любовницей, и это было также хорошо…

* * *

Путешествие было приятным. Господин Лэнэ заботился о ее благополучии и удобствах. Он становился все более и более галантным. Она понимала, что в конце концов сделается его любовницей. Но нужно было добиться такого положения в его сердце, чтобы он не относился к ней пренебрежительно, когда она уже будет принадлежать ему. Здесь ничего нельзя было рассчитать заранее, но она знала, и более, чем знала, чувствовала, что обладает не только телесной прелестью женской юности, но и очарованием своеобразного характера, умением говорить изящно, уверенно, показывая разнообразие познаний…

Вскоре они должны были прибыть в Бордо. Она уже казалась ему еще более откровенной. Она будто припоминала далекие картины раннего детства, рассказала ему, не вдаваясь, впрочем, в подробности, о том, как ее воспитывала старая нянька в деревне.

– …Возможно, это было в Венгрии, но я не уверена. Оттуда меня увезли в монастырь…

Она думала, что лучше всего лжешь, когда говоришь правду или почти правду. Она пыталась понять мотивы отношения к ней Паскаля (таково было имя ее нынешнего спутника). Да, она нравилась ему, как может юная прелестница нравиться молодому мужчине, но это было еще не все, было еще что-то, достаточно важное для него… Впрочем, он представлялся ей серьезным человеком, отнюдь не наклонным к авантюризму.

Город очень занял ее. Она прежде никогда не знала, что такое настоящий портовый город. Полноводная Гаронна доступна была даже для больших морских судов. Паскаль устраивал для своей подруги прекрасные речные прогулки. Она сидела под плотным шелковым навесом, оживленная, слегка обмахиваясь веером. Ее общество теперь составляли преимущественно молодые мужчины, сыновья и близкие родственники бордоских негоциантов. Она познакомилась также, в кругу господина Лэнэ, с несколькими судовладельцами и капитанами крупных кораблей. На прогулках она и окружившие ее мужчины могли показаться весьма живописной группой. Река очаровывала ее, но городская архитектура не очень занимала. Ей казалось, будто всякий раз она попадает в один и тот же город, то есть все города представлялись ей похожими друг на друга. Сопровождаемая остроумными или всего лишь претендующими на остроумие собеседниками в нарядных кафтанах, отблескивающих золотым шитьем, юная Мадлен шла, не торопясь, ее однотонное светло-красное платье привлекало, манило. Головы в париках кивали, глаза, яркие мужские глаза, смеялись. Руки жестикулировали, кружевные манжеты слегка взлетали. Она опускала глаза и смотрела на эти крепкие мужские ноги, обтянутые чулками. Ей приходило на мысль, что ведь возможно отдаваться любовникам всего лишь потому, что они хороши собой. И что же в этом может быть дурного?! Но она не могла себе этого позволить, ведь был Паскаль!.. Она медленно шла вдоль крепостной стены, между двумя рядами высоких деревьев. Она не знала, как называются эти деревья, но не намеревалась спрашивать. Можно было казаться наивной, но не слишком!.. Зеленоватая вода реки имела малахитовый отлив. Она вдруг вспоминала Михала и чувствовала тоску… Когда Мадлен садилась в большой лодке на скамью, обтянутую бархатом, услужливые кавалеры сравнивали ее с Клеопатрой. Она отвечала, что ей приятно беседовать с образованными людьми, но судьба древней царицы вовсе не привлекает ее! Тотчас все рассыпались в комплиментах и принимались уверять загадочную красавицу, что она достойна величия, но отнюдь не трагической судьбы египетской правительницы!.. Мадлен была хрупкой и стройной. Хрупкость еще более подчеркивалась пышностью темных волос. Паскаль обычно предпочитал молчать. Но однажды он, словно желая показать свою власть над ней, мягко предложил ей распустить волосы. В лодке разместилось несколько мужчин. Она коротко взглянула на них, затем – внимательно – на него.

– Хорошо. Помоги мне, – произнесла она сдержанно.

Он вынул заколки из ее собранных на маковке пышных кос. Она быстро, ловкими пальцами, расплетала косы. Ветерок потеребил длинные волнистые пряди. На солнце волосы казались совершенно блестящими…

Паскаль нанял для нее прекрасное жилище, большой дом с садом. Теперь у нее было несколько слуг, две камеристки. Она бывала с визитами в двух-трех семействах, ей также отдавали визиты, но фактически в ее кругу не было женщин. Жены богатых негоциантов и наезжавших в город баронов относились все же к прекрасной незнакомке настороженно. Ее немного насторожило то, что вскоре после ее приезда распространились слухи о ней как о дочери Франциска I. Ей задавали вопросы, не прямо, впрочем, а намекая, но достаточно прозрачно. Она ничего не подтверждала, но и не опровергала; упражнялась в ведении остроумной беседы, исполненной слов, ни к чему не обязывающих. Но и в такого рода беседах возможно было почерпнуть некоторые ясные сведения. Так, один из неудачливых соперников Паскаля рассказал ей, что Паскаль вынужден занимать деньги под проценты…

– Господин Лэнэ-старший отрицательно относится к знакомству Паскаля с вами!..

Сначала она хотела спросить Паскаля о его займах, но затем подумала, что не следует спрашивать. Если Паскаль занимает деньги, стало быть, на что-то рассчитывает! Но ведь она предупредила его достаточно ясно, что у нее ничего нет и ей не на что рассчитывать!..

По утрам она пила шоколад в постели, за обедом пила отличное вино. Она отправлялась к мессе в сопровождении Паскаля, накинув на волосы черное кружевное покрывало, широкое, скрывающее ее хрупкую фигурку. Она могла показаться, да и казалась религиозной молодой дамой. О ней как о дочери покойного императора Священной Римской империи знало и бордоское духовенство. Она являлась благочестивой прихожанкой ближайшей к ее дому церкви, красивого здания в готическом стиле. На исповеди она искренне признавалась, что грешит, не открывая свое истинное происхождение. И это, конечно же, была правда! Она своего истинного происхождения никому не открывала. Ей сделан был ценный подарок, достойный высокопоставленной особы: изображение Мадонны с прикрепленной частицей фаты со статуи Святой Девы Лауретанской, достоверность реликвии подтверждала бумага, подписанная епископом ассизским Серматти… Но по-настоящему она дорожила только крестиком, своим крестильным крестиком, хотя и постоянно возила с собой изображение Мадонны…

Ей казалось, что когда-то ее волосы были светлее. Они потемнели? Так ли это? Что это? Признак зрелости, за которой неминуемо последует… старость?!. Она вдруг по-детски, словно капризная девочка, сердилась на свои темные волосы, встряхивала головой, останавливала куафюра, приходившего устраивать на ее прелестной головке высокую прическу с украшениями – бантами, искусственными цветами, нитками жемчуга… Но прическу надо было завершить, потому что в Бордо она пристрастилась к итальянской опере. Театр был построен не так давно, она сидела в ложе одна, в платье из газа с атласными полосками, с отделкой на рукавах и груди, изображающей листья камелий. Прекрасно убранные волосы украшались искусственной шелковой розой. Ее лицо было чрезвычайно оживленным, свежим, юным. Вид этого лица мог напоминать о прелестном спелом округлом яблоке. Ее косые глаза придавали чудесному лицу выражение загадочности. Если бы не эта косина, лицо, пожалуй, могло бы увидеться слишком простодушным… В театре пела итальянская труппа. Нарядный Паскаль входил в сопровождении слуги, несшего поднос, на котором поставлены были два хрустальных бокала, графин с оранжадом, фарфоровое блюдо с пирожными… Но она не смотрела ни на угощение, ни на Паскаля. Звуки пения и игры на музыкальных инструментах привлекали ее более, нежели лакомства. В бордоском театре ставились по преимуществу оперы-буффа. Так она прослушала музыку Галуппи, Паизиелло и Чимарозы. Но более всего ей нравилась «Служанка-госпожа» Перголези…[37]

Ей всегда нравились превращения, где бы они ни происходили: в сказках или в том странном процессе, который обыкновенно именуется «жизнью»!..

Она жила, словно актриса, увлеченная занимательной ролью. На самом деле она вовсе не была религиозна, однако теперь ей казалось, что она религиозна. Она молилась, оставаясь в одиночестве, с таким же тщанием, как и в храме. В ее будуаре находился портрет покойного императора. В какие-то мгновения она вдруг чувствовала, что это ее отец! Но тотчас смеялась и сердито встряхивала распущенными волосами. Она ведь знала, кто ее отец и, в сущности, любила его!..

Жизнь в довольстве ясно выявила в ее натуре страстную любовь к музыке. Она играла на арфе и на клавесине; хотела учиться пению, но ее голос оказался не настолько силен. Впрочем, она владела своим голосом достаточно, для того чтобы исполнять в гостиной несложные арии.

Она могла часами предаваться верховой езде, но предпочитала скрывать свое умение владеть оружием. Однажды она видела, как мужчины стреляют в цель по мишеням, и подумала, что могла бы составить этим стрелкам конкуренцию, но это вызвало бы вполне понятные подозрения. Отправляясь на верховые прогулки, она повязывала один из слуцких поясов. Этот экзотический элемент ее одежды воспринимался как в некотором роде подтверждение ее экзотического венгерского происхождения. Она рискнула сказать Паскалю, что эти пояса когда-то были присланы для нее в монастырь из Венгрии. В конце концов здесь, в Бордо, никто не отличил бы венгерское платье от польского!

Чтение также продолжало увлекать ее. Книготорговцу, имевшему в городе большой магазин, она приказала доставлять ей исправно все новинки. Юная Мадлен прочла с огромным увлечением первые тома «Энциклопедии, или Толкового словаря наук, искусств и ремесел». В идеях Дидро, д'Аламбера и Руссо[38] она выделила для себя понятие свободы личности. Какое-то время она пыталась решить вопрос: нужно ли для достижения свободы отдельно взятой личности изменять общество, то есть общественное устройство в целом? Но все же ее более привлекала мысль о том, что эта самая отдельно взятая личность, то есть она сама, всегда, при любом устройстве общественной жизни, может свою жизнь устроить так, чтобы пользоваться свободой! Но окончательных ответов она не находила, и, возможно, их и не могло быть… Но Мадлен с немалым удовольствием погружалась и в чтение романов. На столике, подле широкой кровати под легким балдахином, возможно было видеть все те же: «Исповедь графа де…», «Софу», «Танзаи» и проч. Однажды она сказала Паскалю, что ее воспитанием пренебрегали, как это обычно бывает в отдаленных монастырях. Она попросила его нанять учителей и некоторое время усердно занималась изучением географии и математики, серьезно пополнив свои познания.

Она старалась не помышлять много о своем будущем и даже начала собирать книги, составляя библиотеку. В одной из комнат явился отлично сделанный на заказ книжный шкаф, напомнивший ей о классной в доме родственника ее матери. Она тотчас нахмурилась и прогнала воспоминание, совершенно ей не нужное… Томики с золотым тиснением представляли «Дон-Кихота» в переводе на французский, Фенелонова «Телемака», Монтеневы «Опыты», «Генриаду» Вольтера и «Знаменитые судебные дела» Гайо де Питанвиля. Здесь же обретались и «Галерея сильных женщин» аббата ле Моня, и «История древних и современных амазонок» аббата Гийона, и новейшие два тома «Жизни знаменитых женщин Франции»… Мадлен очень охотно показывала свои знания в составившемся вокруг нее обществе и так же охотно беседовала о прочитанных книгах с Паскалем… Но вдруг ловила себя на мысли, опять же совершенно не нужной, о том, что говорить с Михалом ей было бы лучше!..

* * *

Впервые она стала принадлежать Паскалю во время прогулки в развалинах римского амфитеатра. Они приехали верхом и, привязав лошадей, довольно долго бродили, то и дело целуясь и обнимаясь. Он сказал, что желал бы сделаться ее законным супругом. Ей вовсе этого не хотелось, ей не хотелось никакого законного супруга, даже Михала! И зачем бы Михалу становиться ее законным супругом, ведь они и без того принадлежали друг другу, даже когда были разлучены и не было возможности догадаться о следующей встрече!.. Но ее нежелание супружества сейчас оказало ей услугу.

– Для заключения брака нужны ведь документы о моем происхождении, – серьезно сказала она.

Он скоро отвечал, что все это возможно будет уладить. Ей вовсе не хотелось, чтобы он пустился разузнавать о ее прошлом, то есть о прошлом дочери императора и графини Шомеги. Быть может, эта дочь никогда не существовала; и даже вернее всего, что никогда не существовала!..

– Как уладить? – спросила она. Она старалась, чтобы голос ее не звучал настороженно.

– Об этом мы поговорим, это надо обсудить, – решил Паскаль.

Подобная неопределенность, пожалуй, покамест устраивала ее. Он стал говорить, что совершенно измучен, что она вызвала в его душе неведомые ему прежде чувства, что он не смеет просить ее, но ведь все равно они станут мужем и женой… Она, в свою очередь, понимала, что не имеет права отказать ему. Кроме того, он вовсе не был неприятен ей. Она, разумеется, обставила свое согласие необходимыми речами; сказала ему, что также питает самые искренние чувства, но… будет ли он относиться к ней столь же хорошо, как относится теперь, и после того, как она все же решится принадлежать ему?!. Это, разумеется, были одни лишь не значащие ничего слова! И, разумеется, он отвечал уверениями, просьбами, клятвами… В дальнейшем она почувствовала, что он в достаточной степени привязан к ней. В ее интересах было упрочить эту привязанность, но все же связывать с ним свою жизнь она не хотела! Но… куда возможно было скрыться? Где ждали ее вновь не просто крыша над головой, но чувство свободы, обставленное вполне реальными признаками роскошного существования?..

Осень, зиму и первые месяцы весны после того, как сделалась возлюбленной господина Лэнэ, она провела, наслаждаясь всеми возможными удовольствиями жизни – музыкой, созерцанием природы, чтением, вкусной пищей, любовью с человеком, отнюдь не неприятным ей. Ее, впрочем, поспешили уведомить о том, что Паскаль уже задолжал чрезвычайно большие суммы, а господин Лэнэ-старший весьма гневается. Но что же она могла во всем этом изменить?! Она не намеревалась разыгрывать роль заботливой подруги-супруги и упрашивать Паскаля не делать более долгов. Она прекрасно понимала, сознавала, что эта роль не пойдет ей!..

В одно прекрасное майское утро Мадлен и Паскаль неспешно подъезжали к развалинам амфитеатра. Она изящно, но крепко держалась в дамском седле, не торопя белую арабскую кобылу. Породистые лошади шли – голова к голове, почти рядом, почти соприкасаясь. Платье молодой женщины было ярко-синим. Въехав в амфитеатр, они не спешились, а продолжали медленно ехать, разглядывая громоздящиеся живописно обломки. Они сделали несколько кругов, продолжая разговор. Он раскрыл свои намерения, предлагая ей начать судебный процесс против сыновей графини Шомеги. Она чуть было не спросила, откуда он знает, что у графини именно сыновья, но вовремя сдержалась. Словно отвечая на ее невысказанный вопрос, он сказал, что его отец навел некоторые справки. Молодой человек был явно смущен. Она нахмурилась:

– Зачем ты рассказал отцу? Для чего было распространять в городе слухи о моем происхождении? О каком судебном процессе против детей моей матери может идти речь?! Как ты не понимаешь, что меня могут схватить, посадить в тюрьму!..

Пожалуй, слово «тюрьма» прозвучало из ее уст напрасно. Это слово в данном конкретном случае не пристало ей. Опасаться тюрьмы должна была авантюристка, самозванка, но не она, не дочь императора, пусть и не имеющая никаких законных прав…

Паскаль спросил ее прямо, что же предпринять.

– Я более не могу должать!..

Она уже была нервна и не нашлась с ответом, то есть не ответила так, как следовало бы ответить, чтобы не раздражать его и потянуть время. Вместо этого она сердито сказала, что если он жалуется и ноет, то он просто-напросто не мужчина! Раздосадованная, она хлестнула лошадь и поехала прочь. Уже будучи вне развалин амфитеатра, она вдруг увидела, что Паскаль не следует за ней. Это было скверно. Она напрасно прождала его остаток дня и весь вечер. Он приехал поздно. И снова не находил выхода из тупика, в котором очутился. Нервы ее снова не выдержали.

– Зачем ты повторяешь это «мы»?! Я не делала никаких долгов! Деньги должен ты!..

Конечно, она говорила необдуманно, и он оскорбился.

– Быть может, все объясняется просто! – заговорил он громко, в сердцах. – Быть может, отец прав, когда считает меня наивным простаком, угодившим в сети ловко расставленные порочной женщиной. Он полагает тебя самой обыкновенной лгуньей!..

В сущности, Паскаль именно сейчас говорил правду и отец его был совершенно прав! Она и являлась лгуньей, авантюристкой, и возможно было считать, что она поймала в свои сети наивного простака, хотя господин Лэнэ-младший и не казался ей таким! Но именно то, что была сказана правда, раздражило, возмутило ее.

– Уходи! – крикнула она. – Что бы со мной ни случилось, я более не желаю видеть тебя! Я уеду! Или вы, ты и твой отец, хотите удержать меня в Бордо насильно и посадить в долговую тюрьму?!.

Снова прозвучало слово, роковое слово «тюрьма», но ей уже было все равно…

Все-таки он любил ее, не хотел терять ее. Он стал просить прощения. Она немного поупиралась; для виду, впрочем, затем простила его. У нее ведь никого, кроме него, сейчас не было. Именно с ним связана была возможность жить более или менее свободно. Она уже давно поняла, что для того, чтобы наслаждаться свободой, необходимы деньги! Причем эти деньги следовало отнюдь не зарабатывать так называемым честным трудом, но, к примеру, получить по наследству или у кого-нибудь взять. У нее не имелось родных, которые предоставили бы ей возможность жить свободно, то есть снабдили бы ее необходимыми для свободной жизни деньгами! Бросать вызов обществу и государству посредством краж тоже не стоило, потому что она все-таки хотела жить, а не прозябать в тюрьме! Нет, она могла только сделать так, чтобы совершенно посторонние ей люди давали ей деньги. И уж конечно, эти люди должны были быть мужчинами, а не женщинами!.. Кажется, она уже задумывалась обо всем этом. Не могла не задумываться! Но и прежних своих мыслей сейчас не могла припомнить…

Некоторое время жизнь Мадлен и Паскаля не менялась. Он более не заговаривал о деньгах и долгах. Она перестала покупать книги. Она даже подумывала о том, чтобы предложить ему так или иначе ограничить ее расходы. Но нет, нет, не надо было показывать ему, что она готова прислушаться к его жалобам! Она уже догадывалась, что он любил ее за то, что она была именно такова, какова она и была! И потому не следовало меняться, да она и не хотела…

* * *

В конце мая он огорченно сказал ей, что отец посылает его по торговым делам…

– …Но это сравнительно не далеко – вниз по Гаронне, в Тулузу…

Он был искренне огорчен, она это видела. Да и сама она немного испугалась. Ей не хотелось оставаться в городе без Паскаля.

Он сказал, что не может не ехать…

– …Отец заплатил мои долги…

Об этом она не знала! Он продолжал говорить:

– Я должен ехать, иного выхода нет, но это ненадолго, ненадолго…

Далее он сказал, что отец дал ему денег:

– Деньги я оставляю тебе! На дорогу мне хватит, а в Тулузе я взыщу долги, отец кредитовал там нескольких аристократов…

Ей не понравилась такая предусмотрительность Паскаля. Впрочем, она тотчас напомнила себе, что и сама ведь не лишена этой способности – быть предусмотрительной… Она постаралась проститься с ним как возможно более тепло, но на самом деле он все менее и менее привлекал ее! Она вспоминала, что в их первую встречу он показался ей серьезным и независимым, а оказалось, что он зависит от отца! И быть может, они оба, и Паскаль и его отец, подумывали – каждый – о том, как бы добраться до имущества законных наследников графини Шомеги!..

Мадлен осталась в Бордо, чувствуя себя одинокой. Люди, которых она даже могла полагать своими друзьями, посещали ее с визитами вежливости. Она была церемонна и несколько холодна в обращении. Бросить Паскаля? Выбрать кого-нибудь, кто снабжал бы ее исправно деньгами? То есть сделаться содержанкой?! Да, она могла бы. Она могла бы наконец-то заявить во всеуслышанье, что никакого отношения к императору Франциску она не имеет. Да, заявить всем, объявить, что она всего лишь продажная женщина без роду-племени!.. Но это было не так! Она не смогла бы так жить! Так жить, быть заурядной содержанкой, пусть даже и богатой, нет, она так не могла!.. В сущности, ей нужны были странности и тайны, озаряющие обыденность жизни легким сиянием… Она еще не вполне догадывалась о той плате, которую требует жестоко и жестко жизнь за удовольствие свободы! Юная Мадлен еще не знала, что платить приходится всем, даже тем, которые от самого своего рождения наделены деньгами, землями, замками; ведь и некоторые из них продолжают стремиться к свободе и расплачиваются за это стремление!..

* * *

Летний день, похоже, обещал быть жарким. Мадлен в одной сорочке, как она это любила, сидела в спальне, прямо на толстом ковре. Стены были обиты узорчатым атласом. Снаружи могли проезжать экипажи, шуметь уличные торговцы, но в этой комнате было тихо. Мадлен сидела, поджав под себя ноги, и читала, то есть перечитывала в третий раз знаменитую Кребийонову «Софу». Читать что-либо серьезное у нее не было сил. Глаза впитывали мелкую вязь буковок, но она вдруг переставала воспринимать смысл прочитанного и машинально, сама того не желая, принималась напевать слова какой-нибудь пинчукской песенки. И тотчас испуганно замолкала, понимая, что никто из слуг не должен ничего подобного слышать. Хотя… И пинчукские песни могли сойти за венгерские!..

Затем вдруг время решило побежать, понестись стремительно. Но прежде начавшегося бега времени прибежала одна из камеристок и несвязно говорила, что госпоже надо одеться. И камеристка схватила какую-то нижнюю юбку и почему-то, то есть от растерянности, замахала этой юбкой. Но одеваться именно в эти мгновения уже не было времени. В тихую спальню вошли полицейские. Двери были широко распахнуты. За полицейскими теснились слуги. Камеристка бросила юбку на ковер. Старший из полицейских предъявил хрупкой девочке, с плечика которой спускалась сорочка, тонкие кружева, бумагу, уведомляющую об аресте. В глазах его появилось естественное недоумение. Он явно не понимал, в чем же могла провиниться такая девчушка. Ее личико выражало такое ребяческое простодушие.

Полицейские милостиво вышли из комнаты, позволяя ей одеться. Камеристка поспешно одела ее в то самое красное платье. Мадлен быстро, путаясь в собственных пальцах, заплела косы и заколола на затылке. Растерянная Мадлен не могла произнести ни слова. Она чувствовала, что вот-вот начнется озноб. Она заторопилась, но нет, не потому что ее ждали полицейские, а потому что надо было спешить навстречу какой-то новой жизни, тоже странной и, должно быть, сердитой, дурной жизни…

Ни с кем не простившись, она выбежала на улицу. Теперь она казалась старше. Она понимала, что недооценила господина Лэнэ-отца. Она не сомневалась в том, что ее арестовывают по его доносу. Ей велели сесть в карету с зарешеченными окошками. Она покорно и молча села, забилась в угол. Полицейские сопровождали карету верхами. Колеса стучали по камням мостовой. Она не плакала. Глаза ее раскрылись широко… Более никогда она не бывала в Бордо и более никогда не встречала Паскаля…

Ее ни о чем не спрашивали. Она понимала, что ее увозят из Бордо. Она снова была совершенно нищая, как есть, в одном платье. Хорошо еще, что успела схватить шаль и теперь куталась, чтобы ее нечаянно не разглядели. Вдруг стало противно. Она представила себе новые толки в Бордо, толки о ней! Но нет, об этом вовсе не надо было думать…

И все-таки она думала, что ее привезут в тюрьму в Бордо, что будут допрашивать. А ее не допрашивали. Ее долго-долго везли, останавливаясь всё на тех же постоялых дворах. Меняли лошадей, сменялись полицейские. Ее хватали за локти и крепко держали. Не насиловали, однако. Кричали, приказывали сесть, встать. Запирали ее в закутках, похожих на чуланы, а не на комнаты. Иногда ей не давали воды для умывания, а в другой раз давали совершенно холодную воду. Обе нижние юбки превратились в лохмотья. Волосы зудели от грязи. Бывали дни, и даже и не так мало бывало таких дней, когда она даже не имела возможности причесаться. Потом на ее запястья и лодыжки надели цепи. Только тогда она уже больше не могла сдерживаться и расплакалась. Она плакала громко и чувствовала, что от слез ей становится легче. Ей вдруг почудилось, что ее скоро отпустят. Но ее не отпустили. Она плакала. Она знала, что ни в чем не провинилась. Она только хотела жить полной жизнью. Полной жизнью, и только! Но она не была теперь наивной, понимала, что пришло время расплачиваться. Но не плакать, не плакать громко она не могла. Не могла!..

И ей наконец-то повезло! В цепях ее везли не так уж долго. Ее наконец-то привезли в тюрьму, в большое здание тюрьмы. Она шла по коридору, еле передвигая ноги в цепях. За ней шагал тюремщик и звенел ключами. Затем женщина с лицом сердитой простолюдинки, дурно и грязно одетая, вошла в камеру, тоже похожую на чулан, а не на комнату, и сказала, что сейчас принесет воду:

– Тебе надо вымыться хорошенько.

– Дайте мне поесть и стакан вина, я сейчас потеряю сознание, – тихо попросила Мадлен.

Женщина спросила, есть ли у нее деньги, но тотчас сказала вслух:

– Видно, что нет! А серьги или кольца?

Серег и колец тоже не было. Ничего не было.

– Крестик… – еле слышно произнесла Мадлен.

Женщина махнула рукой и не взяла крестик. Но принесла вскоре стакан вина, ломоть хлеба и кусок сыра. Вино оказалось кислым, хлеб и сыр были вкусными. Кажется, никогда еще она не ела с такой откровенной жадностью. Потом женщина принесла теплую воду, таз и кувшин, даже мыло, полотенце и губку. То ли эта женщина была доброй, то ли ей приказано было привести заключенную хотя бы в относительный порядок, но она даже помогла Мадлен вымыть волосы. Девушка собралась с силами и причесалась. Но более ни на что не было сил. Она упала на постель, на почти плоскую перину, на мятую простыню, и заснула, как будто провалилась в мертвое небытие. Потом проснулась и увидела на столе свечу в оловянном подсвечнике. Свеча воняла. Вспомнилось детство, запах сальных свечей. Сальных свечей, да?.. Явилась давешняя женщина и снова принесла поесть. Потом была снова ночь. Утром ей снова принесли воду для умывания, какое-то варево в миске. Женщина велела ей раздеться и забрала ее одежду. Потом вернула вычищенное красное платье, шаль и даже принесла новую нижнюю юбку. Мадлен теперь не думала о несвободе. Счастьем было выспаться, поесть и надеть чистую одежду. Она хотела бы еще отдохнуть, но за ней пришел мужчина-тюремщик. На ее ноги и руки снова надели цепи, которые до того сняла женщина-тюремщица. Оказалось, в тюрьме имелся хорошо меблированный кабинет – окна и занавеси, большой стол, уставленный письменными принадлежностями, ковер. За столом сидел старик, хорошо одетый. Его старое лицо обрамляли букли белого парика. Он посмотрел на нее даже ласково. Может быть, она показалась ему слишком молодой? Она и была слишком молодой. Нос у него был кривой, то есть такой, который можно было назвать орлиным. Она поняла сразу же, что этот человек может помочь ей! Он, конечно же, являлся важной персоной. Она заволновалась и чувствовала, что хорошеет от волнения. Впрочем, она волновалась еще и потому, что сознавала, как дурно может выглядеть после отчаянного путешествия под конвоем. Она еще ни разу не смотрелась в зеркало, но вспомнила об этом только сейчас. Она смутно понимала, что самое сильное ее обаяние заключается в отсутствии пустого и, соответственно, простого кокетства. Она никогда не была тем, что мужчины обыкновенно зовут «женщиной», никогда не была понятна им, всегда хранила некоторую таинственность, но была таинственна отнюдь не только потому, что скрывала свое происхождение, но и потому, что стремилась к знаниям, тянулась к чтению скорее как юноша, нежели как девушка. Мужчины полагали, что единственной окончательной целью женщины в отношениях с ними может являться законный брак. Но для нее это не являлось целью… Она подумала, что как бы она ни выглядела сейчас, она все равно выглядит очень юной, измученной девочкой… И она решилась и стоя против сидящего за столом, заговорила первая! Тюремщик все еще стоял у двери, прикрыв ее.

– Где я? Какой это город? – спросила она. Услышала снова свой голос, но в этой комнате голос ее прозвучал надрывно, явственно показывая ее страдания. Она полагала, что не годится сейчас для этой комнаты, измученная, плохо одетая и небрежно причесанная. Но все-таки эта комната являлась одним из помещений тюрьмы…

Человек за столом улыбнулся обыкновенной старческой улыбкой и приказал тюремщику выйти из комнаты. Голос человека был старчески мягок.

– Этот город – Брюссель, – сказал он старческим своим голосом и велел ей сесть на стул, стоявший сбоку от его стола.

Чутье подсказало ей, что лучше всего будет, если она сядет на краешек сиденья, присядет робко, словно кроткое тонкое насекомое, на миг раскрывшее тончайшие маленькие крылья на ветке… Она, кажется, давно не видела такого стула – сиденье и спинка обиты были зеленым шелком. Старик говорил с ней по-немецки. Она вдруг подумала, что лучше – опять же! – отвечать ему по-французски; это – французские слова – сразу могло показать ее как образованную женщину хорошего происхождения…

– Благодарю, – тихо сказала она по-французски. Он посмотрел, как добродушный старик, доброжелательно и насмешливо:

– Мне ваши похождения известны, – он вовсе не сердился. – Разумеется, для того, чтобы разыгрывать из себя знатную даму, следует знать хотя бы несколько слов по-французски!

– Я знаю больше, – она овладела собой и спокойно перебила его.

Он попросил, именно не приказал, а попросил, чтобы она не перебивала его. Но от кончиков его седоватых бровей обозначились вверх на лбу досадливые морщинки, словно стрелочки. Мадлен тотчас замолчала.

– Вы не француженка, – он говорил по-прежнему добродушно, однако с оттенком безапелляционности. – Вы, должно быть, немка или итальянка. Я не знаю итальянского языка…

Она теперь была совершенно спокойна:

– Я тоже не говорю по-итальянски…

– Кто такая Мадлен де Монтерлан, за которую вы выдавали себя?

– Я… Я не знаю… – Она слегка запнулась, но дальше все пошло гладко. – Я ничего о своем происхождении не знаю. Меня воспитывали в деревне, в Швейцарии. Старая нянька присматривала за мной. Потом приехала женщина, которая научила меня играть на клавесине и на арфе, а также французскому и немного – итальянскому. Моя нянька говорила по-немецки… Затем меня отвезли в монастырь, это было в горах, в Италии… Если бы я лгала, я могла бы придумать имя этого монастыря, но я говорю правду и потому ничего не хочу придумывать! В монастыре я пробыла около года, меня держали взаперти, в особых покоях. Однажды настоятельница вызвала меня к себе и вручила бумаги, якобы удостоверяющие мою личность. Она сказала мне, что я – Мадлен де Монтерлан! Вместе с бумагами она вручила мне и деньги. Она также сказала, что я уже не могу оставаться в монастыре. В сущности, меня выставили на улицу, бросили на произвол судьбы. Я не знала, кто я, не знала, кто такая Мадлен де Монтерлан! В Швейцарии меня называли Катриной!.. Я случайно встретила господина Лэнэ, он принял участие…

Старик слушал ее, опершись локтями на стол, на лице его явно читалось укорительно-насмешливое выражение. Она говорила легко, мгновениями она сама себе даже и верила…

– Вы хотите сказать, что господин Лэнэ подговорил вас назваться самозваной дочерью покойного императора?

– Нет, – отвечала она скоро и коротко. – Не он. И никто не подговаривал меня. И сама я никогда никому не говорила, что я – дочь столь высокопоставленной особы! Единственное, в чем возможно упрекнуть меня, так это лишь в том, что я не опровергала слухи, которые распространялись обо мне в Бордо! Но разве это такое уж страшное преступление, то есть то, что я не опровергала эти слухи?..

Она чувствовала, что голос ее звучит вполне искренне. Она не была кокетлива; да, она была серьезна и совершенно искренна!.. То есть она вполне могла показаться, выглядеть искренней! А серьезной она действительно была…

Он сказал насмешливо, что она, конечно же, обманывает его! Она попыталась было протестовать, но он снова просил ее молчать, был даже и добродушен…

Он размышлял вслух. Она слышала, слушала его размышления. Он сказал, что, разумеется, «эта дурочка» всего лишь хотела насладиться прелестями богатой жизни…

– …конечно, тут ничего нет, кроме простой лжи и пустого фанфаронства…

Вдруг ей стало стыдно, однако вовсе не потому что она кого-то, видите ли, обманула! Нет, не потому, а потому что он был прав по сути! Да, она была дурочкой, дурочкой, которая захотела пожить жизнью богачки! Только и всего! И даже если бы она сейчас развернула перед этим человеком свою философию свободы, он все равно был бы прав! Она стремилась к свободе, а оказалась обыкновенной тщеславной дурочкой, пустой щеголихой, аморальной, развратной девчонкой…

– …вероятно, дочь какого-нибудь состоятельного ремесленника… из Праги… или из Нюрнберга…[39]

Отчаянным усилием воли она подавила дрожь всего тела. Дочерью ремесленника она как раз и была!.. Но более ничего он не угадал…

Он сказал в заключение этой странной беседы, что она сейчас находится в тюрьме, в Брюссельской цитадели…

– Я знаю, вы не скажете, кто вы такая на самом деле! Происхождение ваше, я полагаю, самое низкое…

– Я не знаю… – Она почти шептала… – Я не знаю… Но то, что вы говорите, обидно…

Ей и вправду обидно стало, то есть обидно, потому что этот человек, отнюдь не глупый, счел ее дурочкой, заурядной авантюристкой, не стоящей особого внимания… Он увидел слезы в ее больших глазах и сказал так:

– Не плачьте! Вы совсем еще ребенок. Вы еще можете исправиться, но я не думаю, чтобы вы исправились. И я не могу отпустить вас. Вот это не в моей власти! Месяц, а то и больше, вам придется пробыть здесь… Я постараюсь…

Но она отчаянно расплакалась. Месяц показался ей очень большим сроком… Старик несколько раз повторил свое: «Не плачьте, не плачьте!..».

Затем он потряс шнур звонка, вдруг показавшийся ей похожим на змею, вызвал таким образом тюремщика и что-то приказал ему на диалекте немецкого языка, поэтому она не поняла, что же было приказано… Она все еще плакала. Мелькнула мысль о том, чтобы броситься к ногам старика. Впрочем, к ногам броситься нельзя было; он сидел за столом, и она не могла видеть его ноги. Можно было стать на колени, молить бессвязными словами, нечто подобное она читала в каком-то романе… Но она внезапно устала от роли, которую только что разыграла перед ним. И плача, она вышла.

Затем тюремщик передал ее тюремщице, и Мадлен очутилась в прежней камере. Теперь можно было плакать долго, что она и сделала.

Но спустя два дня ее перевели в другое помещение. Это была достаточно просторная комната, потолок, правда, был низкий, сводчатый, но зарешеченное маленькое окошко выходило во внутренний дворик, огороженный глухими грязно-серыми стенами. Мадлен тотчас прильнула к этому окошку, вдыхая теплый и ароматный по-летнему воздух. Еще ведь там, внизу, была трава – такая, разных оттенков зеленого цвета, и в траве цветки – одуванчики… Настоящая кровать, хотя и без полога, стул, обитый жестковатой коричневой тканью, дощатый стол, покрытый, впрочем, скатертью, желтой и бахромчатой. Вечером тюремщица приносила две свечи в оловянном, конечно, подсвечнике. За время заключения нижние юбки несколько раз меняли, уносили мыть и приносили чистые. Меняли также и простыни. Тюремщиц было две, одна и другая. Кушанье приносили на подносе, тарелки были также оловянные, но бывал и графин белого вина. Мадлен привыкла. Она отдавала себе отчет в том, что примирил ее с тюремным заключением этот самый дворик, поросший травой с одуванчиками. Цветки были яркие желтые, потом пушистые, потом совсем пропали… Было жарко, потом вдруг погода испортилась. В камере стало холодно. Принесли жаровню… Она сама для себя уже не была Мадлен, в своих мыслях она снова называла себя Елизаветой… Иногда она вдруг сама себе дивилась, удивлялась: вот она в тюрьме! И что?! Все равно!..

Тюремщица, обыкновенно молчаливая, внезапно спросила на диалектальном немецком, не надобно ли узнице книг для чтения. Это случилось спустя неделю после того, как Елизавета обосновалась в своем заточении… Разумеется, она тотчас же ответила, что была бы рада читать. На следующий день тюремщица принесла обещанные книги. Иные из этих романов Елизавета уже читала прежде, но теперь она так обрадовалась возможности углубиться в чужие выдуманные и полные невероятных похождений жизни!.. Прошло, должно быть, два месяца. Елизавету не интересовало течение времени. В конце концов, старик обещал, что она не пробудет в заключении долго; хотя и понятие длительности претерпело в ее сознании некоторые изменения. Теперь она полагала, что месяц – это, наверное, и впрямь недолго!.. Она перечитала «Заблуждения ума и сердца», а также «Удачливого крестьянина» Мариво, Бастидову «Исповедь фата» и «Удачливую крестьянку» шевалье де Муи. Но «Штопальщицу Марго» Фужере де Монброна и «Нескромные сокровища» Дидро она прочитала впервые…[40]

Она осмелилась сказать одной из тюремщиц, что в камере становится холодно, в особенности по ночам…

– Не принесете ли вы мне какую-нибудь накидку? – Елизавета хотела сказать, что, быть может, хорошо было бы забить окошко досками, но тюремщица так молчала, как будто и не слышала, что к ней обращаются, с ней говорят!.. И Елизавета тоже замолчала… Но с этого дня думала только о грядущей зиме, поскольку осень уже наступила!..

Потом ее вдруг вывели из камеры и тюремщица привела ее в каморку, в которой, кажется, проводила время, свободное от присмотра за женщинами, заключенными в тюрьму. В этой каморке тюремщица вручила Елизавете серую шерстяную накидку. Елизавета тотчас закуталась, накинув серую ткань на голову, поверх чепца, чепец она также получила в этом узилище…

Елизавета быстро – мелкими шажками – спешила вслед за тюремщицей. Та вывела ее – через широкий, мощенный кругловатыми булыжниками двор – к большим воротам. Охранники выпустили Елизавету и, очутившись у ворот, но уже снаружи, она подумала, что не простилась со своей провожатой… Елизавета, конечно, могла бы подумать, куда ей теперь деваться, без денег, без необходимых бумаг; но ни о чем таком она подумать не успела. Карета, судя по дальнейшим событиям, поджидавшая ее, теперь подъехала поближе. Кучер наклонил голову и произнес с козел на французском, но на каком-то, как ей показалось, не совсем правильном французском, что «мадемуазель» должна сесть в карету. Она подошла совсем близко, потянула дверцу и уселась. Капризничать, отказываться – не имело смысла. Куда ей было деваться? А так ее хоть куда-то повезут!.. В каретах и прочих экипажах и их возницах она уже выучилась разбираться. Это было то самое, что обыкновенно именуют выражением: «жизнь научила»… Эта карета походила на заурядную наемную, и кучер был соответственный…

Елизавета благоразумно не глядела в окошко кареты. И ведь все равно, разве все города не похожи друг на друга? И лучше будет, то есть, конечно, будет лучше, если ее поменьше будут видеть!..

Ее привезли в большой дом на берегу канала или реки. Возница передал ее, что называется, с рук на руки, пожилой женщине, одетой в черное. Эта женщина, ни о чем не спрашивая, отвела Елизавету в туалетную комнату, где две служанки вымыли гостью (если ее возможно было назвать гостьей!), расчесали и убрали в простую прическу ее волосы и переодели. Новое платье было даже нарядным. Елизавета ощутила простую радость. Она знала, что глаза ее сейчас заблестели энергически. Это было хорошо, то, что глаза блестели…

Ее отвели в большую столовую, где за накрытым столом сидел уже знакомый ей старик. Она еще более обрадовалась, когда увидела его. В сущности, он был добр к ней. Он и сейчас был к ней добр. Он сказал, добродушно и странновато укорительно, что вот, он выполнил свои обещания:

– Вас ведь относительно недурно содержали, дитя мое, и в достаточной степени скоро отпустили на свободу! Не так ли?..

Конечно, так оно и было! Она уже сидела за столом против него, пила вино и ела заячий паштет. Сидеть в хорошей комнате, есть, пользуясь серебряной тяжеленькой вилкой, было очень приятно. Старик улыбался и тоже ел и пил вино. Он сказал, что не намерен принуждать ее… Она подняла от тарелки веселые, блестящие, темные глаза…

– Да!.. – Она почти воскликнула, почти пропела громко это французское «да»!..

Конечно же, она отдалась ему без малейшего принуждения с его стороны. Иначе и быть не могло. Она должна была отблагодарить его. Если бы она попала не к нему, а к другому, то, быть может, все еще сидела бы в тюрьме! За освобождение надо было благодарить! А чем она могла благодарить? Только своим живым юным телом, своей близостью, быстрыми взглядами своих горячих глаз… Наверное, она могла бы попытаться привязать этого человека, могла бы попытаться стать его любовницей на долгое время… Но она ни о чем таком не думала. Ему очень нравилось проводить время с ней, в ее девической, почти ребяческой болтовне было много прелести, остроумия, неожиданных знаний, легко выказываемых. Он очень осторожно, исподволь, пытался все-таки выяснить для себя, кто же она. Но она головы не теряла, держала себя в руках. И было в ней нечто тревожащее, что отвращает мужчину от женщины, даже от самой красивой! Да, было что-то, что никак нельзя было разгадать, сделать совсем простым. И речь даже и не шла о ее истинном происхождении. Бог с этим, с ее происхождением! Наверняка оно не заключало в себе никаких тайн, потому-то она свое истинное происхождение и скрывала!.. Но было в ней это – непокорство, тревожащее, такое тревожащее… Но все равно он был ей благодарен. Она искренне и просто отблагодарила его, а теперь он, в свою очередь, был благодарен ей. Он говорил, что хотел бы устроить ее судьбу…

– …но я понимаю, милая, что я могу помочь вам только деньгами. Кажется, вам больше ничего не надо?..

Она напомнила ему о бумагах. Он не лукавил, он и вправду позабыл. Он сказал, что, конечно же, у нее будут все необходимые бумаги…

Она прожила в этом доме недели две. Однажды она спросила его, кто он, то есть спросила не сразу, не в первый же день, а потом, потом, когда уже несколько дней прошло. Он спросил, на этот раз с некоторым лукавством, что она о нем думает, то есть о том, кто он.

– Вы не начальник тюрьмы, – ответила она.

Он старчески глуховато рассмеялся и подтвердил, что он не начальник тюрьмы…

– Я, знаешь ли, австрийский наместник, граф Кобенцль… – Он снова рассмеялся.

Она предположила, что дом, где они сейчас находятся, он нарочно нанял. Он сказал ей, что она проницательна.

– Нет, – парировала она, – я не проницательная, я просто догадливая…

Она лежала в хорошей спальне, на большой постели под пологом. Постель была застлана тонким бельем. Она редко оставалась одна, но раза два граф надолго уезжал. Она отдыхала, могла весь день пролежать в постели, вдруг сильно потягивалась, вытягивалась, ощущая силу своего молодого тела, такого живого… В детстве она бегала справлять нужду в хлев или на задний двор, но в тюрьме ей был неприятен запах помойной лохани, и теперь ей было, напротив, приятно справлять нужду за ширмой, на судне, вставленном в обитое мягким бархатом кресло… Ее немного удивляло одно странное свойство ее натуры, открывшееся ей внезапно именно в отношениях с Кобенцлем. Ей казалось, что телесная близость с мужчинами изощряет ее ум; нет, не делает ее хитрее, а помогает более тонко размышлять, философствовать… В этом и заключалась странность: возможно ли поумнеть, то есть изощрить свой ум в процессе некоторых; впрочем, довольно-таки определенных действий со своим телом, в процессе некоторого соединения своего тела с телом другого человека?.. Но она поняла, что этот вопрос не может иметь точного ответа. Можно только теоретизировать и, пожалуй, теоретизировать до бесконечности…

Старик посмеивался. Она никакого иного имени ему не сказала и он продолжал называть ее «Мадлен». Сама она называла себя в уме Елизаветой, но даже не вздрагивала, когда слышала это «Мадлен». Он говорил, смеясь глуховато, что ведь это просто удивительно, какой переполох может произвести «одна маленькая дурочка». Елизавета молчала. Ей не хотелось быть «маленькой дурочкой», но возражать не имело ни малейшего смысла! Граф говорил, что, согласно доносу, полученному из Бордо, особа, именующая себя Мадлен де Монтерлан и выдающая себя за дочь Их императорского Величества, показывает письма, якобы полученные из Вены от неких доверенных лиц…

– Я знаю, кто писал этот донос! – Она уже не могла не перебить своего собеседника-любовника.

Он все посмеивался:

– Да и я знаю!..

– Это отец Паскаля! Этот человек сразу невзлюбил меня!

Кобенцль похохатывал с довольным видом:

– Отец? Нет, не отец, это сам господин Паскаль!

– Вы лжете!.. – Вот теперь она была совершенно, совершенно искренна в своем возмущении. Но – и снова с некоторым изумлением – отметила про себя, что ее собеседник-любовник может и не различать, когда она пытается обмануть его, а когда говорит правду, потому что ведь речь ее в обоих случаях отличается одинаковой пылкостью…

– Ты имеешь право не верить мне, – сказал он серьезно.

– Я не могу поверить…

– Это все равно, потому что уже не имеет никакого значения. Или ты намереваешься мстить этим господам?

Теперь она тоже невольно смеялась, даже хохотала. Конечно, он был прав, и мстить она не намеревалась!..

Граф рассказал ей, как появление самозванки в Бордо переполошило Вену…

– Ее Величество приказала как возможно скорее задержать тебя. Счастье твое, что императрица питает ко мне доверие. В нескольких подробных письмах я доказал ей, что ты всего лишь маленькая дурочка, пристрастная к роскоши и всевозможной мишуре…[41]

Она все же решилась спросить:

– Вы видите во мне только эту самую «маленькую дурочку»?

– Но я же не могу написать Ее Величеству, что самозванка оказалась весьма начитанной девицей, что все мечты юной особы о свободе, и только о свободе, что прелестная мотовка умеет толковать вкривь и вкось писания д’Аламбера и Руссо! Не мог же я такое написать! И кроме того, я мог бы сказать тебе, что ты напрасно устремляешься прочь от государственной власти! Эта власть так или иначе нагонит тебя. У нее, у этой власти, для каждого из нас, для каждого из подвластных есть место. И будь покойна, для своих противников государство также всегда находит место!..

– В тюрьме. Но можно ведь избежать тюрьмы!..

– Разумеется, можно хоть всю свою жизнь играть роль обезумевшего зайца, на которого это самое государство ведет охоту!..

Она молчала.

– Я знаю, что ты не послушаешься меня, – произнес он старчески-грустно.

– Я не послушаюсь, – согласилась она кротко, – но вы ведь не будете сердиться на меня?

– Нет, не буду…

Разговор занимал ее. Ей хотелось продолжить этот разговор.

– Но вы такой умный… – Ей показалось, что «умный» – слишком наивное определение. Она заговорила о другом: – Ведь это не ваш дом? Я догадливая…

– Да, – отвечал он, – ты догадливая, и, конечно же, это не мой дом. Я не мог бы поселить тебя в моем доме, где обретается мое семейство… Этот дом я нанимаю…

– Для таких, как я?

– Не надо становиться дерзкой, это не улучшит, а только ухудшит твою дальнейшую жизнь! Да, этот дом я нанимаю для таких, как ты, то есть для своих любовниц. Но на самом деле таких, как ты, очень мало! Я не знаю, с кем возможно сравнить тебя. А я знал многих женщин…

Она кивнула, потянулась и поцеловала его в висок:

– Ваш дом, наверное, замок?

– Наверное! – Он улыбался. Говорил он четко, хотя во рту недоставало даже и многих зубов.

– Вам многие подчиняются, но ведь и вы подчиняетесь… – Она не договорила.

– Разумеется! – Он был уверен в себе, в своем образе жизни… – Я охотно подчиняюсь Ее Величеству! Она великолепна! При восшествии на престол она нашла войска и финансы в совершенно расстроенном состоянии. Принужденная вести войны, она тем не менее сумела поднять уровень и армии и финансов и при этом ее подданные вовсе не были обездолены. Почти все общественные здания в Вене, почти все дороги страны приведены в замечательный порядок, выстроены также и новые строения и проложены новые дороги. Ее Величество богата, но одаривает щедро и часто. Правосудие процветает в ее владениях. Она набожна, однако будучи правительницей, имеющей широкие взгляды, она ограничила действия церковников и улучшила воспитание и образование молодежи. Политику ее возможно даже полагать несколько прямолинейной, но без фальши, совершенно без фальши!..

В отличие от него, увлеченного до некоторой степени сейчас своей речью, Елизавета вовсе не была уверена в себе и в своих действиях. И этой своей уверенностью, выразившейся в искреннем панегирике императрице Марии-Терезии, он даже вызывал в душе Елизаветы сильное чувство зависти.

– Вы говорите так, потому что хорошо устроены в жизни с самого своего рождения, – сказала она уныло. – Вот если бы вы родились в бедной семье…

– Я уже давно понял, что ты родилась в бедности. Но для мужчины существует много способов добиться чего-либо. Мужчина может, к примеру, служить в армии. Но прежде чем добиться чего бы то ни было, следует научиться подчиняться. Что же касается женщины, то она может улучшить свое положение в жизни посредством замужества… Но ты не умеешь подчиняться. Ты не будешь учиться искусству подчинения. Хотя… Невозможно уклониться от необходимости подчинения. И ты все равно то и дело кому-то подчиняешься, подчиняешься… – Он развел руки в стороны и вдруг хлопнул в ладоши…

Наступил день, когда он сказал ей, что, несмотря на всю его приязнь и даже и самые нежные чувства, какие он к ней испытывает, им следует расстаться. Она в ответ наклонила голову, гладко причесанные темные волосы блеснули слабо в солнечном свете. За окном по заснеженному пространству шагали какие-то люди – мужчины в широкополых остроконечных шляпах, женщины в накидках поверх чепцов и теплых платьев. Мужчины вскидывали трости. Служанки следовали за своими госпожами. Она сдержанно сказала ему, что благодарит его за все, что он для нее сделал. Он сказал, что ей стоило бы попытаться выйти замуж. Она снова наклонила голову и промолчала.

– Я знаю, ты не прислушиваешься к добрым советам, – он вздохнул и старчески улыбнулся.

Он собственными руками вручил ей значительную денежную сумму и указал банкирскую контору в Вене, где она сможет взять еще достаточное число золотых монет. Затем он подарил ей жемчужные грушевидные серьги, жемчужное колье, нарядное платье. Сундук и несессер содержали также многое необходимое в путешествии.

– Не думаю, что тебе нужен экипаж, это слишком дорого обходится, – решил он. – Дешевле воспользоваться почтовыми каретами…

Она подумала о своем коротком путешествии с Михалом, о том, как он неожиданно покинул ее. Собственно, это случилось дважды, но во второй раз это было связано с каретой, с ее каретой… Но ведь она уже привыкла терять. Она уже знала, что в жизни возможно потерять решительно все, все имущество, все деньги, все памятные вещицы – маленькие свидетельства былого…

Прощаясь с графом, она все же заплакала. Она понимала, что плачет, видя перед собой путь в неведомое. Она уже успела за столь короткое время привыкнуть к жизни спокойной и обеспеченной. Он сказал ей на прощанье, что не следует терять голову! Она смутилась и напомнила ему робко и с чувством неловкости о необходимости бумаг, которые будут удостоверять ее личность. Он отвечал, что помнит и обо всем позаботился. Она поняла, что ничего не надо уточнять.

Незнакомый ей человек в скромной одежде не то доверенного слуги, не то мелкого чиновника городского сопроводил ее в почтовой карете до заставы. Он прошел с ней в караульное помещение и там ей выдали паспорт на имя «фройлайн Франк». Незнакомец простился с ней. Теперь она могла следовать далее, в Вену, к примеру. Она подумала, что граф, конечно же, не хочет иметь непосредственное отношение к выдаче ей необходимых бумаг. Но кто бы на его месте желал афишировать подобные свои действия?! Фамилия «Франк» заставила ее даже несколько подосадовать и немного испугаться: неужели он мог знать о последователях и сторонниках учения ее давнего хозяина? Но об этом также не стоило раздумывать много. Если даже и знает, что ж теперь делать! Она обнаружила, что ее вновь зовут Катриной. Однажды она уже назвала себя так. А Катрина де Турнемир, где теперь возможно найти бедную Катрину де Турнемир, или как ее зовут?.. Елизавета улыбнулась. Никого из франкистов она более никогда не встречала, но слыхала о возбужденных против них судебных процессах, о преследованиях, которым они подверглись. Их обвиняли в отступлении от веры. Впрочем, ведь они исповедовали собственную веру, подобно тому, как Елизавета желала выстраивать собственную жизнь, пытаясь по возможности оставаться независимой…

Снова ее покачивало на кожаном сиденье. Она вдруг подумала, что ведь это очень странно: находиться в тюрьме и никого из прочих заключенных не увидеть. Но когда она была в тюрьме, она об этом не думала!..

* * *

Михал похоронил отца. Отец какое-то время жаловался на боль в горле, затем слег, сильно кашлял, слабел день ото дня, боль усилилась. Михал послал за сестрой. Она, уже мать нескольких детей, приехала в Задолже. Михал оставил ее с отцом, а сам съездил в Пинск и привез врача. Спасти больного уже нельзя было. Семья прожила несколько ужасных недель. Михал страдал от этого гнетущего чувства беспомощности. Когда несчастный наконец скончался, возможно было даже испытать и чувство облегчения, потому что муки его наконец-то прекратились. Перед смертью отец, поглощенный своими муками, не произносил никаких значительных слов, речей; не сделал никаких устных распоряжений. В последние мгновения он держал сына за руку. Завещание было составлено заранее, «старик Доманский», как его называли уже несколько лет, проявил предусмотрительность. Задолже, конечно, доставалось Михалу. Потом сестра спрашивала младшего брата, что из имущества она может взять себе. Михал сначала хотел на все махнуть рукой и позволить ей брать, что она захочет, но затем вдруг подумал, что отец вовсе не одобрил бы такого его поведения, обошел дом вместе с ней и отдал ей только некоторые платья покойной матери и кое-какие женские украшения. Теперь Михал оставался в Задолже полновластным хозяином. Разумеется, он и при жизни отца хозяйничал здесь почти самостоятельно, особенно в дни смертельной отцовской болезни, но все же отец был еще жив. И даже когда Михал уже не мог ни о чем спрашивать его, все равно отец существовал, и можно было вопреки всему надеяться на его выздоровление и соображать, какое распоряжение он сделал бы в том или ином случае… Теперь отец действительно исчез, ушел, и Михал остался один. Впрочем, сестра тотчас заговорила с ним о возможности и даже о необходимости ему жениться, но он не поддержал ее оживления и сказал кисло, что о таком не думает…

Михал подымался ни свет ни заря, будил работников. Надо было следить за тем, как отмеривают лошадям овес. Из конюшни шел в хлев, где бабы доили коров, затем в ригу. Надо было присмотреть и за молотьбой. А были ведь еще и овцы… И не только это! Споры мужиков между собой теперь тоже должен был решать Михал. Порою он так уставал, что уже не хотел ни обедать, ни ужинать, и обходился большим ломтем ржаного хлеба и кринкой молока. Теперь возможно было сказать, что он возмужал. Волосы он носил длинные, почти до плеч, и периодически отпускал длинные тонкие усы, затем вдруг сбривал их. Он по-прежнему оставался очень высоким и потому казался худым. Его серые глаза смотрели по большей части то холодно, то насмешливо, с иронией, то вдруг детски серьезно. В костеле на него поглядывали девушки. Он приезжал верхом на лошади хороших кровей, после службы отпускал преувеличенные комплименты; изящно и несколько гротесково склоняясь, целовал край платья какой-нибудь молоденькой панны, но на самом деле он ни в кого не был влюблен и ни на ком не намеревался жениться. Он знал, с кем он снова встретится когда-нибудь, знал, что эта встреча непременно произойдет! Он даже и не задумывался над тем, где же они встретятся, это не было важно, потому что встретиться они должны были непременно! Он не считал себя виноватым перед ней. Он, в сущности, вовсе и не бросил, не оставил ее. Он всего лишь оставался с отцом; и, конечно же, он полагал, что поступил правильно; ведь если бы отец болел и умер в его отсутствие, Михал никогда не простил бы себе такого!..

Соседи теперь тоже окончательно стали полагать его самостоятельным хозяином, да он таким и был. Его приглашали охотиться на зайцев и волков. Играли пестрые рога, он пускал лошадь. Впрочем, он никогда не был заядлым, страстным охотником. Ему просто нравилось скакать вместе с большим числом людей, дышать осенним лесом и скрывать от остальных, что сама по себе охота ему в общем-то безразлична.

Он уставал и не находил времени для серьезного чтения. Хватался было за книгу перед сном, но глаза слипались, откладывал очередной том. Дом постепенно принимал запущенный и даже и какой-то нежилой вид. Это, впрочем, началось уже после свадьбы Хелены. А теперь, когда Михал остался здесь из всей семьи один, это ощущение заброшенности только все увеличивалось, усиливалось…

В холод Михал забывал приказать затопить и ложился в холодную постель, не сняв рысьей куртки, а под голову вместо плоской подушки мог подложить старую торбу из барсучьего меха. Серьги он вдевал в уши редко, хотя они – простые серебряные золоченые колечки – шли ему. У него были изящные уши, в некотором смысле даже и необыкновенные, почти без мочек, то есть мочки не были четко, видимо отделены…

Между тем время не стояло на месте; события, называемые традиционно историческими, происходили и не могли не отражаться на жизни каждого человека, очутившегося вольно или невольно в орбите этих самых исторических событий, как не может не отразиться на бытии зеркала довольно-таки сильный удар молотком!

Депутатские занятия Михала также вызывали уважение окружающих. Жизнь его, монотонная, наполненная сельскими трудами, вдруг прерывалась, он, принарядившись, обращался из небогатого шляхтича в депутата, сам говорил, слушал речи других, пил много пива, спорил, делался азартен и даже и сердит. Бородатые и усатые лица кругом него краснели густо, пушились разноцветные – каштановые, черные, желтые и седые волосы, раскрывались мужские рты, показывая крупные зубы… Голоса пьянели. Кто-то охватывал длинными пальцами виски, руки тянулись, глаза делались отчаянными… Все понимали, что выбор неизбежен. Даже самые наивные, ежели бы такие нашлись, не могли бы надеяться на предотвращение раздела Польского королевства. Каждому предстояло непременно выбрать: протестовать против раздела Польши или же смириться.

* * *

Ту зиму Михал мог бы запомнить надолго, но, впрочем, в его молодой жизни и без той зимы не так уж мало бывало происшествий, которые стоило бы запомнить надолго. И все же та зима… На Масленицу, как всегда, устроен был кулиг – катание на санях по широким полям, от усадьбы к усадьбе. Вот это развлечение Михал любил, охотно присоединялся к веренице саней и всадников, ловко сидел в седле… С шумом, гиканьем, выстрелами в воздух, звонким пением ехали от одного шляхетского хозяйства к другому. Останавливались в каждом доме, пили, ели, плясали… Краковяк сменялся обереком, оберек – мазуркой… Торжественно шли в полонезе, топали сапогами, на зимнем крыльце впивались мокрыми от вина губами в открытые женские плечи…

Праздничный поезд мчится стрелою.
В вооружении, вереницей
Мчатся на место жаркого боя
Радостнее, чем в отпуск с позиций.
К дому лесному в чаще нагрянем,
Спящих без платья стащим с кроватей.
Поторопитесь с приодеваньем!
Едемте с нами, время не тратя!
Сядемте в сани в чем вас застали.
Топают кони, кличут возницы.
Это гулянье на карнавале.
Дальше и дальше к самой границе!
…………………..
Кони что птицы. В мыле подпруги.
Снежную кромку режут полозья.
В небе ни тучки. В призрачном круге
Месяц свечою стал на морозе.
Редкому спится. Встречные с нами.
Кто б ни попался, тот в хороводе.
Над ездовыми факелов пламя.
Кони что птицы. В мыле поводья.
…………………..
Стойте. Старинный замок вельможи.
Залпы в ответ на залпы отряда.
В окнах личины. Странные рожи.
Бальные платья. Шум маскарада.
Черти, монахи, рыцари, турки,
Старый бродяга с бурым медведем!
Не доплясавши первой мазурки,
К нам выходите, вместе поедем!
Едемте с нами в чем вас застали,
Мавры, испанцы и сицилийцы!
Это гулянье на карнавале.
Мимо и мимо, к самой границе…[42]

Михал выступал в танцах, мог и в маске-личине. Кидал кверху длинные ноги в сапогах. Смеялся, улыбался странно иронически. Бросал пояс, на ходу стаскивал жупан, восклицал: «Простите!», оставался в конце концов в одной рубахе и в шароварах… Но и все вокруг хохотали, пили чарку за чаркой. Здесь не следовало являться comme il faut[43] на французский придворный лад…

Накидывался на угощение, уплетал бараний бок, ел с насладой ароматный бигос[44], поднимал глаза. Все кругом ели, пили, повисали на усах полоски тушеной капусты…

Днем санный поезд вновь куда-то мчался. Вновь Михал крепко держался в седле и гнал лошадь. Вновь пели, перекликаясь, мужские и звонкие женские голоса… Плотный рослый человек потом сидел рядом с ним за столом, и Михал этим гордился, потому что это был подстольник Ожешко, человек с лицом умным, почти округлым, обрамленным седоватыми волосами растрепанными. Из-под носа повисали каштановые усы. Глаза подстольника смотрели с насмешкой умной; лицо было толстоватое и потому казалось, будто подстольник щурится… Большая рука легла на плечи Михала, хлопнула по Михалову плечу толстая большая ладонь… Разговор шел серьезный, речь шла об объединении шляхты Пинского уезда… Подстольник Ожешко должен был стать во главе пинского войска. Но главное было то, что консилярием в генералитет намеревались назначить Михала!.. Нет, он никогда, пожалуй, не был тщеславен. Но теперь он испытывал гордость. Его ценили, его оценили так шумно, так громко, его хотели выдвинуть вперед!.. И это все делалось не просто так, в пьяном угаре, нет, дело шло всерьез, о свободе страны, родины говорились речи… И ему уже казалось, что он должен отстаивать эту свободу, и когда он эту свободу отстоит, вот тогда-то жизнь, его жизнь прежде всего, запенится счастьем, радостью, светом каким-то, ярким, счастливым…

Стойте тут, стойте! Новое зданье.
Света в окошках нет и в помине.
В воздух стреляют. Тихо. Молчанье.
Тьма и безмолвье сна и пустыни.
В двери стучитесь. Спать по-мертвецки?
Нет, не перечьте нашей забаве.
С лампой выходит старый дворецкий.
«Спит твой хозяин? Вот добронравье!»
«Нет, он не спит. Господин мой и дети,
Только узнали о возмущеньи
В ночь декабря со второго на третье,
Вышли с отрядом в вооруженьи.
Вот почему опустели аллеи».
«Твой господин молодчина! А мы-то!
Думали, дрыхнет, – вот дуралеи!
Больше таких бы Польше в защиту».
Едемте дальше, раз не застали.
Свищут полозья, кони что птицы.
Это гулянье на карнавале.
Мимо и мимо, к самой границе…

Далее Михал какое-то время прожил в угаре воодушевления. Отыскались в старом отцовском доме ратные доспехи, шлемы с наушнами, булатные щиты, кольчужные панцири. Все это, может, и в дело не годилось, не годилось для войны, в которой стреляют пушки и ружья. Но потом сгодилось решительно всё!..

Месяц сияет. В мыле буланый.
Полоз дорогу санную режет.
Сыплются искры. Блещут поляны.
И постепенно утро уж брезжит.
Мы подъезжаем. Стало виднее.
Вот и граница. Мы на кургане.
Заговорили все батареи.
Это на Масленой наше гулянье…[45]

* * *

Потом он снова очутился в Задолже. Дом, отцовский дом еще более обветшал. Совершенно не было понятно, что делать. В существование реальное этой самой борьбы за свободу и счастье он уже сомневался. Реальная война совсем не походила на воображаемую борьбу, а понятия «свобода» и «счастье» все более и более превращались в некоторые туманности, утрачивали ясность, а вместе с ясностью и прелесть. Но чего можно было ждать в обветшалом жилище? Он знал, что возвращались и другие. Он думал, что его могут предать, вот теперь могут его выдать на суд и расправу. И, конечно, можно было спорить о смысле понятий «борьба», «свобода», «счастье», но перспектива суда и тюрьмы пугала его. И пусть он не знал, каковы же теперь его идеалы, но он хорошо знал, что сидеть в тюрьме он не хочет!..

Российская императрица Екатерина все же еще не решалась высказать в ультимативной форме предложение о разделе Польши. Она могла ввести в Польшу войска, но она отнюдь не желала, чтобы ее полагали главной виновницей фактического крушения целой страны! Екатерина предложила Фридриху Прусскому первому начать этот раздел. Прусский король тотчас сделал вид, будто подобная идея для него совершенно внове. Затем он достаточно ясно намекнул русской императрице, что следует не только пригласить Марию-Терезию, но просто-напросто принудить Австрию принять в дележе равное участие. Но при этом Фридрих знал, что Екатерина и сама не прочь от этого варианта развития событий.

Мария-Терезия объявила во всеуслышанье, что ее возмущает несправедливое предложение Екатерины и Фридриха, что она считает саму вероятность раздела Польши вопиющей несправедливостью. Она говорила своим министрам, что ее, в сущности, насильно втягивают в некий ужасный проект, что она терзается угрызениями совести. Она созвала особый совет, состоявший из ее духовника и двух уважаемых богословов. Совещание затянулось. Богословы склонялись к тому, чтобы императрица Мария-Терезия отвергла предложение России и Пруссии. Но тут в кабинет буквально ворвался старший сын Марии-Терезии, будущий ее наследник, и убедил всех принять странный дар, предназначенный Марии-Терезии коронованными ее коллегами, что называется. Мнение Йозефа было, конечно, важным для матери, но, как говорили, она продолжала испытывать самые жестокие мучения. Присоединение части польских территорий к Австрии явилось единственным пятном несправедливости, запятнавшим прекрасное правление императрицы. Так говорили.

В свою очередь, Фридрих Прусский утверждал, что, конечно же, вовсе не он спроектировал раздел Польского королевства…

– Проект этот зародился в уме русской царицы Екатерины! – признавался король епископу Красицкому, в частности.

Носились слухи, будто Россия и Пруссия грозятся объявить Австрии войну, если Мария-Терезия откажется принять участие в разделе Польши. Екатерина также, если судить по ее заявлениям, вовсе не желала раздела Польши. Она хотела сохранить Польшу, сохранить для Польши Гданьск…

Короче, никто не хотел делить Польшу, все отчаивались, все чуть не плакали, все отказывались, но… Польшу все-таки делили…

Бог знает что происходило… Тысячи убитых солдат, захваченные обозы… Ну, Бог знает что…

Санкт-Петербург, Берлин и Вена предприняли различные маневры с целью раздела Польши. Конфедераты находились в это время в Вене, то есть многие конфедераты, принужденные покинуть Польшу. Они раздобывали в австрийских землях оружие и припасы. Затем совет конфедератов обосновался в Венгрии. Но венский двор начал выражать недовольство подобным положением. Рекрутам, завербованным в австрийских землях, не позволили служить в армии конфедератов. Правительство Марии-Терезии объявило конфедератов преступниками и приказало им убираться из владений Марии-Терезии. Прежде Австрия не разделяла позицию России в так называемом польском вопросе, но теперь, после того как Мария-Терезия приняла участие в разделе Польши, невозможно было, чтобы конфедераты находились на австрийской территории…

Михал уже догадывался, что так или иначе ему придется покинуть Задолже. На всякий случай он послал за сестрой, но Хелена не могла приехать, занятая своим очередным младенцем. В Задолже приехал ее муж. Целую неделю муж Хеленки возился вместе с Михалом то в конюшне, то в хлеву. Дни проводили в обыкновенных будничных заботах. Вечерами сидели у камина, в котором теперь исправно разжигали огонь. Начинались нудные и бессмысленные, по сути, разговоры. Муж Хеленки говорил, что Михалу вовсе не надо бежать…

– Нет! – Михал делался вспыльчивым, злобился. – Я не буду жить в России!.. – И он говорил и говорил отчаянно, что не сможет быть рабом, что согласиться с разделом Польши – это и означает быть рабом, рабом, рабом!.. – Сначала один раздел, потом другой, третий, да?! И Польши не будет! Пойми, конечно, все равно, где жить, в каком государстве, государство, конечно же, враг человеческой личности, но моя гордость не дает смириться с русским подданством! Черт с ней, с политикой, я думаю о себе, о своей гордости, о своем достоинстве! Я не могу позволить, чтобы меня, как детскую игрушку, швыряли из одного державного подданства в другое!..

Зять слушал несколько даже и равнодушно, потому что сам уже сделал свой выбор. Слова Михала представлялись ему этакой фанаберией, проявлением нелепого удальства. Он вовсе не был глуп и потому понимал, что переубедить Михала не сможет. Но что-то такое все равно говорил, что и он имеет достоинство и гордость, но ведь надо подумать и о большой семье, о жене и детях!.. Михал не возражал. Действительно, зятю следовало думать о семье, но Михал был совсем другой человек…

О несчастном поражении под Владовой уже дошли слухи, то есть уже всем было известно, что войска маршалека Ожешко и Казимира Пуласского разбиты…

Зять попробовал убедить Михала, что уж теперь-то лучше будет смириться. Михал промолчал. Зять убеждал вяло, сам думал о том, что после бегства Михала семья получит Задолже, и, может быть, даже и навсегда, потому что бежать-то легко, а вот легко ли будет возвратиться!.. Муж Хелены говорил себе, что ведь ничего дурного в таких его мыслях нет. Сколько ни убеждай, все равно Михал сбежит, это ясно…

Прошло совсем мало времени. Зять Михала уже тяготился своим пребыванием в Задолже, уже думал, что скорее бы Михал уезжал, или… решил бы остаться, что ли…

Все разрешилось внезапно, приездом Ожешко с несколькими всадниками. Сидели в столовой, опорожнили сулею, почти полную… Закусывали салом и ржаным хлебом… Теперь, когда вероятность отъезда Михала сделалась совершенно ясной, его зять, уже не думая, насколько это будет действенно, убеждал шурина остаться в Задолже. Теперь муж Хеленки не думал о приятной перспективе присоединения села Доманских к своим владениям, теперь, напротив, он хотел сознавать, что делает все возможное для того, чтобы удержать Михала…

Ожешко не был возбужден, не предавался отчаянию и вообще не походил в этом смысле на беглеца, на потерпевшего поражение. Нет, он говорил спокойно, с уверенностью зрелого мужчины, говорил Михалу, что оставаться нельзя…

– …что такое российское правосудие, я знаю. Сначала пообещают всем амнистию, а затем похватают всех без суда и следствия и сошлют на самый Север! В России есть такие холодные края, где птицы замерзают на лету и нет никакого пропитания, кроме оленьей крови и оленьего же мяса…

Речь Ожешко звучала настолько убедительно, что даже и зять Михала несколько струхнул и возразил все-таки:

– …Ну, такого не бывает, чтобы всех!..

Ожешко оставил эту реплику без внимания. Потомки Михалова зятя, впрочем, действительно познакомились с холодным краем, называемым Сибирью, но это случилось уже в начале шестидесятых годов девятнадцатого века, после известного польского восстания…

Но теперь зять Михала был все-таки обижен подобным невниманием. Теперь все-таки Ожешко являлся беглецом, фактически бесправным, а не прежним магнатом. Теперь Ожешко мог быть и повнимательнее к простому шляхтичу, тем более к зятю человека, которого так упорно уговаривал бежать…

– Да зачем он вам?! – вмешался Михалов зять решительно в разговор. – Зачем вам Михал? Чего вы от него хотите?!.

Ожешко не терял спокойствия, смотрел ясными глазами, самую малость насмешливо:

– …Скрывать не стану. Михал нужен нам, нужен конфедерации…

– Да зачем, зачем? – перебил с досадою зять. И продолжил: – Зачем вам шурин мой? Бедный парень, у которого за душой ни родовитости, ни денег!..

Ожешко не смотрел на мужа Хеленки и обращался к Михалу:

– …Теперь нам только одно остается: быть откровенными друг с другом. Теперь все равно, кто ты, шляхтич или большой пан, главное – откровенность. Главное – правда!.. И я и говорю правду. Ты, Михал, нужен нам. Я не полагаю тебя опытным солдатом, ты не имеешь задатков полководца. Видишь, я честен с тобой! У тебя нет денег. Но у тебя есть нечто большее, нежели богатство или воинские таланты. Ты, Михал, умеешь говорить, ты умеешь говорить честно, ясно, горячо. Такие люди нам нужны даже более, чем те, которые водят в бой полки…

Михал думал, что все это правда, хотя само это слово «правда» смущало его. Ему казалось, что стоит только произнести: «правда», и тотчас и выйдет обман, ложь!.. Но он уехал с Ожешко, потому что все равно знал, что в Задолже не останется!

* * *

Вот тогда-то Михал и очутился в Австрии, откуда потом пришлось убираться прочь. Он привык к существованию скитальца, вечного эмигранта, потому что было ясно, то есть ему было ясно, а, возможно, и всем или почти всем было ясно, что они более никогда не вернутся в Польшу, то есть, быть может, иные и вернутся, да Польша к ним не вернется!..

В Бельске стояла армия, то есть остатки разбитой армии под началом Потоцкого и Красинского. Но в Бельске Доманский не задержался, отправился вместе с Ожешко в Венгрию. Именно в Венгрии, на одном из собраний, Михал снова встретился со своим прежним патроном, Каролем Радзивиллом. Встреча вышла даже и трогательная. Князь выглядел величественным аристократом в изгнании. Михалу показалось, что и посох прежний, тот самый, который был в Несвиже. Конечно, Михал вспомнил себя совсем юным, и это были тоже трогательные и грустные воспоминания, память о красивой жизни, о занятных книгах, о ярких праздниках… Князь узнал тотчас Михала, «того самого мальца»! Князь припомнил Михалову пристрастность к чтению и прогулкам. Князь, сохраняя достоинство магната, ухитрялся быть внимательным к людям, которые его теперь окружали. Сделаться другом знатного человека, не прихлебателем, не наушником, не слугою, но именно другом, в таком положении, разумеется, заключалось особенное очарование. Да, сделаться другом знатного человека, крупного политика, старшего по возрасту… В сущности, Михала устраивала такая жизнь, несмотря на все ее тяготы, отсутствие постоянного пристанища. Эта дружба с Радзивиллом увлекла молодого Михала. Он также полагал, что сейчас не время споров и всевозможных дебатов и разногласий. Прежде всего следовало восстановить польскую государственность, а затем уже приступать к дискуссиям о государственном устройстве.

– Для того чтобы нечто выстроить, надобно прежде всего иметь место! – говаривал князь.

Эта бродячая жизнь не предусматривала постоянных женских привязанностей. Случайные связи в трактирах и гостиницах и даже ночи с продажными женщинами стали привычны Михалу. Он перестал брить усы и приобрел привычку пожевывать губами и покусывать длинный тонкий ус. Сопровождая князя, он побывал в Праге и во Франкфуртена-Майне, в Мангейме и в Страссбурге. Князь регулярно снабжал своего молодого друга деньгами, но, в сущности, Михал получал деньги недаром. Таланты Михала действительно были полезны в эмигрантском бытии, где то и дело надо было призывать, объяснять, воодушевлять, обращаться с просьбами, составлять меморандумы и прокламации. На съездах в Браунау и Ландсгуте Михал представлял Радзивилла, то есть выступал оратором от его имени, говорил ярко, четко… В Браунау Михал нанял слугу, германизированного чеха, по имени Йозеф Антон Рихтер, Михалова сверстника, рыжего, лукавого парня, плотного сложения, с большими кистями рук, сына разорившегося трактирщика…

* * *

Михал не во всем сходился со своими товарищами по эмигрантскому несчастью. Он не был против веротерпимости, отнюдь нет! Он все более сознавал, что не так уж и предан католичеству. Иногда он принимался толковать о какой-то новой Польше, где никакой тирании не будет вовсе… Потом, наедине с собой, он думал, что мечтания его идеалистичны, он снова принялся за чтение, возил с собой сундучок с книгами, искал ответов на множество вопросов, то в трудах немецких философов, то в томах энциклопедистов… Ответы, разумеется, не отыскивались…

В Браунау конфедератам предложили амнистию. Михал призывал не идти на уступки, никак не признавать раздел Польши…

– …Если мы признаем один раздел, за ним последуют еще и еще разделы! – повторял Михал.

Но в глубине души он порою так и думал, что следующие разделы будут непременно и помешать этому процессу нет возможности!..

На съезде в Ландсгуте было то же самое, и то же самое произошло в Линдаве. Михал работал, составлял варианты манифестов и посланий, спорил о формулировках… И вдруг ему казалось, что он занят серьезной деятельностью, которая непременно принесет свои плоды… Он мыслил логически и потому понимал, что плодами всевозможных революций и отчаянных эмиграций могут воспользоваться отнюдь не сами революционеры и эмигранты, а те, которые явятся позже, как будто бы невесть откуда, и недавно еще они где-то прятались, а вот вдруг явятся – этакие чертики из невесть откуда выставленных в политическое пространство табакерок, явятся и воспользуются!.. Но об этом лучше не надо было думать…

* * *

В Берлин она приехала зимой, шел снег, обращавшийся под ногами прохожих и под копытами лошадей в мокрую липкую грязь. Город «короля-философа»[46], как его обыкновенно именовали, показался ей мрачноватым. Фройлайн Франк прибыла в Берлин в почтовой карете, остановилась в хорошей гостинице, бумаги ее были в полнейшем порядке. Она обедала в тот же день супом из угря и говяжьим шницелем. Вечером отправилась в известную берлинскую Академию, где происходили поочередно балы, концерты и даже выступления поэтов. Фройлайн Франк прослушала выступление арфистки, гастролерши-итальянки. Затем фройлайн Франк вернулась в гостиницу. Назвалась она на немецко-славянский лад – Катериной. Гостиница помещалась в первых двух этажах четырехэтажного дома, треугольно заострявшегося вверх. Новая постоялица вышла к ужину в общую залу, где тотчас обратила на себя внимание. За большим столом собрались по преимуществу приезжие купцы, двое из них были с женами. Женщины смотрели на молодую гостью с любопытством. Она была не только хороша собой, но и удивительно к лицу одета и причесана. Все ее жесты выражали скромность, отличались благородной сдержанностью. Она приветствовала всех первая, и лицо ее выражало удивительное расположение ко всем присутствовавшим в общей зале. Она улыбалась всем и никому, улыбалась дружески, но улыбкой, ни к чему не обязывающей. Общий разговор был несколько бессвязным, как это обыкновенно и бывает. Происходил обмен небрежными репликами, все, едва ли не хором, представлялись друг другу. Мужчины были весело галантны с дамами, передавали из рук в руки солонку и блюдо с яблоками. Фройлайн Франк уже успела расположить к себе всех. Жены купцов улыбались ей, вокруг нее уже вились мужские руки, к ней обращались с почтительными комплиментами… Разговор свернул на политику, заговорили о событиях в Польше. Один из присутствующих повторил слова Фридриха о поляках и Польше: «Воистину занятная страна! Свободолюбивые аристократы держат в неволе простой народ! Дворяне пытаются быть республиканцами и в то же время желают иметь короля! Огромный край, где никто почти не живет! Поляки отличные воины, но их армиям постоянно недостает дисциплины…».

Елизавета, она же – Катерина Франк, слушала молча, с легкой улыбкой на нежных губах…

– …Король прав! – говорили за столом. – Польские мужчины могут отличаться отвагой и рыцарственностью, но твердостью духа отличаются лишь польские женщины!..

Эти похвалы польским женщинам она слышала с невольной досадой. На самом деле ее волновали эти речи о Польше, а польские женщины представлялись ей врагинями, желающими соблазнить Михала… В этом своем чувстве она оставалась обыкновенной женщиной, то есть истинной женщиной. Она не думала о логике, о формальной логике, согласно которой она не имела на Михала никаких прав! Она ведь не хранила ему верность, она даже зачастую не помнила о нем… И все же он был – ее!.. Так же, как и она была – его!..

Видя ее, такую молодую и такую одинокую, некоторые из мужчин тотчас предприняли попытки назойливого ухаживания за ней. Она не возмутилась, не приняла на себя вид гордый и оскорбленный, она говорила спокойно и мягко, держалась с этой благородной сдержанностью. Ее одиночество перестали воспринимать как одиночество доступной женщины и стали воспринимать как одиночество женщины таинственной…

Она посетила несколько лавок, в том числе книжную, где приобрела несколько географических атласов. Также она несколько освежила свой гардероб. Среди ее вещей имелась и пара отличных пистолетов, но об этом никто не знал. Ее сундук и несессер всегда бывали заперты на ключ. При ней не было горничной и она пользовалась услугами гостиничных горничных. Свои длинные темные волосы она очень ловко причесывала и укладывала, закрепляя двумя дорогими черепаховыми гребнями.

С тех пор, как она покинула гостеприимный, хотя и наемный дом графа Кобенцля, она уже успела многое пережить. Впрочем, в своей жизни она только и делала, что переживала это самое «многое»! Она меняла гостиницы, почтовые кареты, подорожные. Она в достаточной степени экономно тратила деньги. Она читала, желая одолеть одиночество и окружить себя вымышленными лицами взамен реальных людей. Но она обнаружила, что ей тоскливо не только потому, что у нее нет близких и ей не с кем поделиться своими мыслями и чувствами, но и потому, что ее тело не имеет возможности прижаться к мужскому телу. Ей хотелось быть с мужчиной. Она знала, что слишком многие осудили бы ее за это желание, но в конце концов исполнение этого ее желания не причинило бы никому зла!.. «Напротив, только добро!» – говорила она себе и невольно улыбалась, поскольку ситуация была пикантной… Она вдруг заметила, что у нее, в сущности, нет выбора! В поле ее зрения оказывались почти исключительно постояльцы гостиниц и прочие случайные личности. Особенно интересными среди них бывали остроумные, немного ироничные и часто красивые мужчины, одевавшиеся нарядно и не имевшие ни определенных занятий, ни прочного и определенного положения в обществе. Эти мужчины напоминали ей давнюю встречу с шевалье де Сейналем. Несколько раз она чувствовала себя настолько беззаботной, что уступила зову страсти и таким образом провела несколько ночей с приятными любовниками. Разумеется, она уже не была наивной девочкой и знала, что телесная любовь может иметь определенные последствия. К счастью, она до сих нор не изведала, что такое беременность. Что же касается болезней, названных именем Венеры, богини любви и красоты, то об этих болезнях она, к стыду своему, еще ни разу не задумалась и отчего-то полагала, что заражение возможно лишь в среде неопрятных бедняков. В Киле она познакомилась с неким Галльеном[47], уверявшим, будто служил совсем еще не так давно секретарем у самого Вольтера. Елизавета закидала Галльена вопросами об устройстве жизни патриарха философии, о его речах и манерах. Новый любовник охотно рассказывал разные разности, но при этом уверял красавицу, что совершенно напрасно и она и многие другие поклонники Вольтера полагают его великим не только в писаниях, но и в жизни!

– …если бы вы знали, Катрин, какую мелочность способен был проявлять этот великий Вольтер, сколько раз он выплачивал мне положенное жалованье лишь после моих многократных просьб!..

– Ах, это не имеет никакого значения! – парировала она. – Постоянно находиться при таком человеке – ведь подобная жизнь уже сама по себе может почитаться счастьем!..

Он заметил ей, что она говорит о Вольтере, как о существе совершенно недоступном:

– А между тем патриарх охотно принимает гостей, он отнюдь не чужд обыкновенных человеческих слабостей, ему нравятся хорошенькие женщины…

– Вот этого-то я и опасаюсь, – отвечала она серьезно. – Я вовсе не желаю, чтобы меня воспринимали именно как эту самую «хорошенькую женщину»! Нет, я не поеду к Вольтеру, я не хочу разочаровываться!..

Она однажды спросила Галльена, куда он направляется. Он не смутился и отвечал, что, наверное, в Россию…

– …или еще куда-нибудь!..

Оба рассмеялись. Сколько ей уже встречалось людей, направлявшихся именно «куда-нибудь»! Да она и сама была такова; подобно своим случайным знакомцам, она также направлялась куда-нибудь, всегда выдавала себя за ту, кем никак не могла являться!

Некоторое время они прожили в датском городе Киле, еще не так давно принадлежавшем российской короне. Галльен нанял небольшой, но вполне пристойный домик. Их общество составили торговцы, достаточно состоятельные, чтобы предоставлять Галльену кредит. Елизавета ни о чем не спрашивала своего любовника. Сама она ни у кого денег не занимала и ни за кого, кроме фройлайн Катерины Франк, не выдавала себя. В доме устраивались приемы, она играла на клавесине. Музыка снова увлекла ее, особенно почему-то пьесы Шамбоньера[48] с их тщательно выписанными форшлагами, трелями и группетто… Она также снова стала рисовать и на пикниках в окрестностях Киля зарисовывала пейзажи…

Все это было совсем не так плохо, но затем ее стали беспокоить некоторые пятнышки на коже и воспаления. Она волновалась, но все еще не могла заставить себя поверить в то, что больна… Любовник заметил ее состояние и уныние и легкомысленно произнес роковое слово: «сифилис». Она разрыдалась, упрекала его. Ей уже представлялось, что жизнь ее кончена. Но он отверг ее упреки и заявил, что не выносит женских слез. Он сказал ей, что болезнь вполне возможно лечить…

– Если бы не ты, я бы не заразилась! – Она все еще плакала.

– Ты уверена, что заразилась от меня? – Он чистил ногти. – А вдруг это я заразился от тебя?

– Ложь! – закричала она хриплым от плача голосом.

– Да почему ложь? Разве я – твой первый любовник? Скажи еще, что я лишил тебя девственности!..

После этих его слов она, естественно, тотчас вспомнила Михала и разрыдалась еще сильнее. Она понимала, что ей еще предстоит когда-нибудь признаться во всем Михалу, но теперь она плакала так, как будто признаться нужно было сегодня или завтра…

– Я уезжаю! – решительно сказала она.

Галльен отвечал, что это ее дело: уезжать или не уезжать, но ведь он потратил на нее много денег. Она крикнула ему, что он негодяй, что она с лихвой отплатила ему в постели! Некоторое время они бранились. Елизавета сознавала, что эта перебранка вульгарна. Но что она могла поделать?.. Она кричала ему, что ничего не боится, что бумаги ее – в порядке…

– …Ты можешь всем разболтать в этом паршивом городишке, что у меня сифилис, мне все равно!..

В конце концов они помирились в постели и он пообещал отпустить ее:

– Но хотя бы оставь мне что-нибудь на память!..

– Ну, если ты полагаешь, что это ты заразился от меня сифилисом, а не я от тебя, тогда некоторая память обо мне уже хранится в твоем теле!..

Они снова смеялись. Он целовал ее и говорил, что болезнь вполне излечима:

– Мне уже несколько раз случалось лечиться!..

– А теперь? – спросила она и вдруг всхлипнула, переходя от смеха к слезам. Распустившиеся по плечам темные волосы и темные косые глаза придавали ей вид молодой колдуньи.

– Теперь я тоже как-нибудь вылечусь, – ответил он. – Но я должен еще некоторое время пробыть в Киле…

Она не спросила, для чего…

– Я предпочитаю, чтобы ты осталась со мной… – В голосе его не слышалось уверенности.

– Нет, нет!..

– Но куда ты поедешь?

– Не знаю! Только бы уехать отсюда!..

Он предложил ей отправиться в Берлин:

– Я знаю там одного хорошего врача, некий крещеный еврей Шуман…

Само слово «еврей» уже напоминало ей о ее прошлом. Она досадливо мотнула головой и сказала, что не желала бы лечиться у еврея!

– Глупости! – засмеялся Галльен. – Вольтер не одобрил бы такого предрассудка… Нет, правда, поезжай в Берлин! Потом я присоединюсь к тебе и мы еще что-нибудь придумаем…

Конечно, он принимал ее за авантюристку, и был прав, принимая ее именно за ту, кем она являлась!.. Она, в свою очередь, вовсе не хотела встречаться с ним в Берлине. Он уже надоел ей, а внезапная болезнь, которую, конечно, причинил ей он, уничтожила последние следы ее расположения к нему… Но поехать в Берлин она все же решилась. Галльен был с ней мил. Он даже написал письмо Шуману, в котором просил этого последнего повнимательнее отнестись к молодой пациентке, «поскольку она оказала мне кое-какие немаловажные услуги!»… Никаких услуг Елизавета ему не оказывала, но она уже привыкла к самым разнообразным разновидностям лжи, неизменно сопровождавшим ее в ее бродячей жизни.

* * *

Елизавета осторожно, очень осторожно вела себя в Берлине. Она наведалась к дому, о котором говорил ей Галльен. Врач Шуман действительно проживал там. Она хотела поспешить и в то же время боялась: вдруг этот Шуман решит, что она больна смертельно?! Она, такая еще молодая, красивая, любящая жизнь… Да, видеть все вокруг, дышать, жить!..

Она все-таки приехала в наемной закрытой карете к Шуману. Лицо ее прикрыто было густой вуалью, плотная накидка скрывала фигуру. Слуга проводил ее в кабинет. Она просила сказать, что должна передать врачу письмо от Галльена. Прочитав письмо, пожилой еврей, одетый в черное, сделался разговорчивым. Он говорил о том, что лечил Галльена уже несколько раз. Ей очень хотелось спросить, действительно ли Галльен служил у самого Вольтера, но на всякий случай она решила не показывать лишний раз свою близость с Галльеном, и без того, впрочем, достаточно ясную!..

Ей было стыдно, когда Шуману пришлось осмотреть ее. Он обещал излечить ее, но она все равно приуныла. Он толковал об англичанине Гентере и о том, что не согласен с ним, потому что, конечно же, помимо сифилиса, существуют и другие венерические болезни!

Она смущенно спросила, какую из этих болезней он находит у нее. Он отвечал, что именно сифилис!..

– …но Гентер глубоко не прав! Он просто-напросто перепутал сифилис и гонорею, а ведь это совершенно различные заболевания!..

Но ей было все равно, насколько эти заболевания различаются. Шуман начал лечение ртутью и это лечение она переносила чрезвычайно тяжело, несколько раз у нее отекали руки и ноги. Она большую часть времени проводила в постели. В первом этаже дома, где жил Шуман, она наняла две комнаты. Шуман посоветовал ей служанку-сиделку. Все это стоило денег. Но она все же надеялась, что денег ей хватит.

Когда лечение было завершено, Елизавета вновь поселилась в гостинице. Она говорила, что ей пришлось на какое-то время уехать. Но она не могла не заметить, что теперь на нее посматривают, как будто подозревая ее в чем-то. Она знала, что подозревают ее не в каких-либо преступлениях, а просто в необычном поведении, в странном образе жизни. И в этих своих подозрениях они, конечно же, были правы! Она охотно уехала бы из Берлина тотчас, но после изнурительного лечения была еще очень слаба и нуждалась в отдыхе. Менее всего она хотела бы видеть сейчас Галльена, и, к счастью для нее, он не приезжал.

* * *

Зима подходила к концу. Елизавета уже снова выходила в общую залу и уже размышляла над проблемами своего дальнейшего существования. День выдался пасмурный. Елизавета сидела в общей зале у камина. За большим столом двое мужчин играли в триктрак. За дверью раздался шум голосов и шагов. Дверь отворилась, и в залу вошла полная дама в хорошем дорожном платье и в сопровождении собственной горничной, которой что-то сердито говорила по-немецки. Елизавета едва скользнула равнодушным взглядом по новоприбывшей постоялице. Но на лице полной дамы вдруг выразилось ясное изумление. Она приподняла руки в добротных суконных рукавах, затем опустила руки и поспешно, скорыми шагами направилась к сидящей у камина Елизавете.

Мгновенно встревожившись, Елизавета поднялась на ноги и невольно прижалась к стене у камина. Женщина заговорила быстро на диалекте немецкого языка:

– Мата!.. – закричала она. – Мата!.. – И продолжала быстро говорить…

Это имя – «Мата» – было ненавистно Елизавете, потому что ее и вправду так назвали при рождении. А самым отвратительным для нее было именно то в ее жизни, в ее прошлой жизни, именно то, что невозможно было опровергнуть. Но если она не хотела ничего этого, ни этого имени, ни этого прошлого, почему же это должно было оставаться в ее нынешней жизни?!.

Она почувствовала, как сделалось жарко ее щекам. Она покраснела. Но все же с легкостью взяла себя в руки и проговорила, но слишком нарочито, пожалуй:

– Что вам нужно от меня? Я не понимаю вас! – Елизавета вдруг заметила, что говорит по-французски.

Но полная женщина продолжала говорить и называть ее Матой. От волнения Елизавета действительно перестала понимать, что же ей говорят…

Но женщина не отставала. Елизавета отошла от стены и сделала несколько шагов к двери. Служанка женщины смотрела с любопытством…

– Мата!.. Мата!.. – восклицала женщина. – Я тебя узнала… Ведь это ты!.. А! Ты, наверное, не узнаешь меня! Я стала такая толстая! У меня пятеро детей! Мата!.. Я – Фройдхен!.. Фройдхен!..

Елизавета остановилась на полдороге и уныло слушала болтовню Фройдхен, которую все еще не узнавала, но, конечно же, помнила, что Фройдхен – одна из дочерей родственника матери маленькой Маты…

– …Что ты здесь делаешь, Мата? Помнишь, как мы играли на клавесине? Ты стала такая красавица…

Елизавета мгновенно продумала, что делать дальше.

– Да, я узнала вас… тебя!.. Ты уже заняла свои комнаты? Мы можем поговорить у тебя…

Фройдхен сказала, что хозяйка еще не отвела для нее комнаты, и тут же повернулась к своей горничной:

– Где же хозяйка?

Горничная выбежала из гостиничной залы.

– Хорошо, Фройдхен, отдохни, затем мы поговорим, – Елизавета совершенно успокоилась.

Вошла хозяйка. Теперь Фройдхен обращалась к ней и спрашивала о комнатах. Елизавета вернулась к теплу камина. Теперь ей, пожалуй, было все равно. Она уже знала, что будет делать. Она с отвращением услышала, как Фройдхен говорит хозяйке:

– …Вот!.. Посмотрите!.. Это моя сестра… Я не помню, двоюродная… Нет, все же троюродная!.. Она убежала в монастырь, да, да!.. Это бывает!.. Здесь, в Берлине, живет некто Шуман, родной брат моего мужа, христианин!.. – Но тут Фройдхен оборвала свой монолог, опасаясь, должно быть, как бы разговор не перешел на щекотливую почву перемены веры…

Хозяйка заговорила о комнатах. Три женщины вышли из общей залы. В дверях Фройдхен обернулась и посмотрела на Елизавету с улыбкой на полном лице:

– Мы еще наговоримся!..

Елизавета заставила себя улыбнуться и кивнуть в ответ.

Когда в общей зале никого не осталось, кроме печальной Елизаветы, она погрела руки над камином. На лице ее было выражение досады и решимости. Еще чувствуя жар в ладонях, она прошла в свои комнаты, вызвала звонком служанку, затем служанка позвала гостиничного слугу. Спустя два часа красавица уселась в почтовую карету, направлявшуюся в Гент. Впрочем, Елизавете было все равно теперь, куда ехать.

Она так и не узнала, что вскоре в Берлин приехал Галльен. И в результате разговоров Галльена, Фройдхен и врача слухи о таинственной косой девушке распространились самые фантастические!

* * *

Прислушиваясь в пути к разговорам своих спутников, она услышала несколько фамилий, которые и запомнила случайно. Старинный Гент показался ей городом более красивым, нежели все остальные города, в которых она уже успела побывать. В черепичных крышах жилых кварталов было нечто уютное. Ей вдруг захотелось родиться именно здесь и прожить спокойную жизнь, будучи служанкой у какой-нибудь доброй госпожи или, к примеру, кружевницей, каковыми город славился. Но все это были пустые мечты!

Остановилась в обычном своем пристанище, то есть в одной из городских гостиниц. Она была в мрачном настроении. Эти городские гостиницы так надоели ей!.. Вспомнив одну из слышанных в почтовой карете фамилий, она записалась в гостиничной книге как «мадемуазель Катрина Шель». Она решила не показывать никаких бумаг, потому что показывать бумаги на имя Катерины Франк ей не хотелось, а никаких иных бумаг у нее не имелось.

И снова ее окружали представители торгового сословия. Снова мужчины говорили ей комплименты в надежде на легкомысленную любовную интрижку. Снова она стремилась поразить всех своими сдержанными и благородными манерами. Но с деньгами теперь было совсем туго. И снова она выходила в общую залу, принимала участие в общем разговоре. Теперь она знала, что, собственно, ей нужно. Следовало завести новые и полезные для нее знакомства… Оставаясь в одиночестве в своей комнате, она сидела неподвижно, не пыталась строить планы, а напротив, гнала прочь тревожные мысли о своей неустроенности. «Пусть все сделается само собой! Пусть все сделается само собой!» – повторяла она себе решительно. Мысли о свободе смутно мелькали в уме, но теперь ей было не до того. А быть может, старик Кобенцль был прав, и не было никакой возможности хранить независимость… Но по крайней мере она сама попытается выбрать, от кого ей зависеть, и эта зависимость будет временной, да, временной! А после будет зависимость еще от кого-то, и тоже будет временная зависимость…

Она не заигрывала с мужчинами, но осторожно стремилась находиться в обществе этих купцов и купеческих сыновей. В общей зале они играли в карты или в тот же триктрак, закуривали сигары, болтали о политике. Она садилась в сторонке за маленький столик на тонких изогнутых ножках и раскладывала пасьянс «Дом в лесу». Она уже давно пристрастилась к пасьянсам. Узкая рука протягивалась, брала из колоды тонкими пальцами прямоугольную карту, украшенную неуклюжим изображением дамы, короля или кавалера. Девушка, изящная, легкая, казалась сосредоточенной на этом раскладывании карт. Ее нежное лицо хранило серьезность, как будто самым важным для нее являлось: разложить правильно, удачно, этот пасьянс «Дом в лесу». Непременно подходил кто-нибудь из мужчин и задавал какой-нибудь малозначительный вопрос. Она поднимала голову и сдержанно улыбалась. Она отвечала. Он снова о чем-нибудь спрашивал. Она снова отвечала и снова сдержанно улыбалась.

В общую залу гостиницы стали захаживать солидные горожане. Поглядывали на нее. Она улыбалась. У нее кончились деньги. Она спокойно сказала хозяину, что деньги должны прибыть в самом скором времени. Хозяин открыл ей кредит. Он был человеком честным и деловым и к тому же наделенным некоторым чутьем. Это чутье подсказывало ему, что Катрина Шель непременно заплатит, или за нее заплатит… кто-нибудь!..

Городской советник, теперь часто захаживавший в общую залу, пригласил завсегдатаев поехать в его имение, полюбоваться весенним садом. Он решился пригласить и прекрасную Катрину-Катерину, сомневаясь все же в ее согласии. Но она сдержанно согласилась.

Наутро вереница экипажей выехала из городских ворот и потянулась по большой дороге. Намечался шумный пикник и не всех его участников Елизавета знала. В ожидании обеда гости сели за карты, а милая Катрина и дочь советника Анна отправились на прогулку по саду. Елизавета знала, что обладает способностью расположить к себе, говоря ласково и с ненавязчивым участием самые обыкновенные слова. Так расположила она к себе и молоденькую Анну. Девушки щебетали, как это обычно называется, наслаждались солнечным днем, радовались весне. Анна уже делилась со своей новой товаркой какими-то девичьими секретами, ничуть не интересными Елизавете-Катрине-Катерине, которая тем не менее улыбалась ей участливо и чуть печально.

Здесь, в саду, девушки встретили молодого купеческого сына Ван-Турса. Он казался немногим старше Елизаветы и Анны, однако же был женат и, собственно, вышел в сад для того, чтобы поискать свою жену. Он тотчас же обратился к Анне и спросил, не видела ли она его Ангелу. На Елизавету он сначала не обратил внимания. Он женился совсем недавно и в общую залу не хаживал. Анна представила его Елизавете, сказав, что оба они должны принять участие в пикнике. Молодой человек был светловолосым и светлоглазым, лицо имел очень незначительное, но был хорошо сложен. Он снял шляпу и поклонился, затем пошел рядом с девушками. Все трое прошли немного по тропинке и что-то говорили о красоте весны. Затем к ним внезапно приблизилась юная женщина, которая показалась Елизавете такой же незначительной, как и Ван-Турс. Это была его жена. Она также искала его. Заговорили все вместе, разом, нестройно. Вернулись в дом и обедали.

На пикник выехали после обеда, решили, по предложению городского советника, ужинать на природе. Все гомонили, прогуливались по лужайке, расходились в разные стороны, ели, сидя на траве, холодные закуски и пили вино. Только тогда Ван-Турс заметил очарование Елизаветы, то есть Катрины. Он заговорил с ней, она отвечала. Потом он ушел. Потом пикник продолжался и благополучно завершился. Все возвратились в город.

На следующий день Елизавета завтракала в своей комнате и вышла в общую залу только после кофия. Она не ожидала застать там Ван-Турса, но он был там, и кроме него там более никого не было, потому что остальные завсегдатаи приходили обыкновенно значительно позже. Ван-Турс поклонился. Он был смущен. Она приветствовала его, искренне удивившись его появлению. Она принялась за свой пасьянс. Он прошелся по зале, заложив руки за спину. Она уже поняла, что он сейчас подойдет к ней и спросит о чем-нибудь незначительном. Он подошел и спросил, как раскладывать пасьянсы. Вопрос показался ей наивным. Конечно, он спрашивал только для того, чтобы заговорить с ней. Она отвечала, что пасьянсов много и рассказывать о них – долго. И она улыбнулась, потому что надо было улыбнуться. Он спросил, не хочет ли она прогуляться у городской стены. Она подумала, что может сказать о такой прогулке его молодая жена, но, конечно, спрашивать не стала, а согласилась сдержанно.

Время клонилось к полудню, они были одни. Они прошли совсем немного, и он решился после заметного колебания спросить ее, кто же она такая. Она в Генте хранила молчание о себе, но теперь поняла, что надо открыться, то есть открыться именно так, как она это себе представляла.

– В городе, должно быть, толкуют обо мне Бог весть что, – начала она. – Он смутно улыбнулся. Она продолжала: – На самом деле моя судьба совсем не является примечательной. Я сирота, росла в семье родных моей матери. Они занимались торговлей. Меня рано выдали замуж. Я тщетно пыталась поладить с мужем, но он отличался очень тяжелым характером. Однажды он поднял на меня руку, вот тогда я и решилась бежать…

– Вы не похожи на девушку простого происхождения, – внезапно высказался он.

Она взглянула на него украдкой, быстро. Эта его фраза понравилась ей…

– Я не хочу много говорить о себе, – заметила она уклончиво, на самом деле оставляя себе простор для дальнейших выдумок…

Возвращаясь в гостиницу, они уговорились о дальнейших встречах, которые должны были происходить за городом, в охотничьем домике, принадлежавшем Ван-Турсу. Она по-прежнему не спрашивала его о его жене. Она призналась, что сейчас у нее нет денег…

– …Так сложились обстоятельства, но я надеюсь…

Он предложил ей свои услуги, то есть свои деньги. Она сделала вид, будто не понимает:

– Вы хотите ссудить меня деньгами?

Он несколько смутился, но отвечал, что хотел бы просто снабдить ее деньгами безвозмездно. Она сказала, что подумает о его предложении. Вернувшись в гостиницу, она заперлась у себя, приказав, чтобы обед принесли в ее комнату. В тот день она так и не вышла более в общую залу, обманув таким образом ожидания своих поклонников.

Она раздумывала. Надо было, конечно же, говорить правду, потому что только таким образом возможно было хорошо солгать! Опыт общения с купеческим сыном, господином Лэнэ, у нее уже имелся. Но ведь тогда она была совсем наивной. Теперь она не намеревалась обманывать себя, не намеревалась убеждать себя, будто ей нравится этот человек, нравится хотя бы в малой степени! Нет, он ей вовсе не нравился. У нее просто не было иного выхода…

Спустя два дня он привез ее в охотничий домик. Там она сказала ему, что принимает его предложение…

– …но никто не должен знать, что деньги получены от вас!

– Я владею банкирской конторой! Пусть в городе думают, будто вы получаете деньги через мою контору!..

Она согласилась.

Еще через неделю она наняла дом, обновила гардероб, стала устраивать приемы. Ее связь с Ван-Турсом отнюдь не афишировалась. Порою она думала, что все это странно: неужели его жена ни о чем не подозревает?! Но ей-то какое дело до его жены!..

Между тем Ван-Турс говорил, что непременно купит для нее поместье, где и будет проводить большую часть своего времени.

– Будет лучше, если ты продашь какое-нибудь поместье, – сказала она рассеянно.

В это время она уже познакомилась с бароном Дитрихом фон Шенком. Он появился в ее салоне, кем-то приглашенный без ее ведома. Впрочем, такое случалось уже не один раз. Уже давно ее салон сделался чем-то вроде купеческого клуба, где собирались по вечерам молодые и состоятельные горожане. Кто-то представил ей Шенка и она обратила внимание на титулованную особу. Шенк говорил, что богат и намеревается ехать по делам в Лондон. Скоро она поняла, что нравится Шенку и дала ему понять, что и он ей не безразличен…

– Зачем же я должен продавать поместье? – спросил Ван-Турс.

– Затем, что мне нужны деньги! – сказала она в ответ грубо.

Он стал говорить, что ведь предоставляет ей достаточно денег. Часто повторяемое слово «деньги» вдруг вызвало у нее чрезвычайное раздражение.

– Перестань говорить о деньгах! – воскликнула она. – Мне отвратительно это мелочное, это торгашеское!.. – Она не договорила.

Ван-Турс внимательно смотрел на нее своими несколько бесцветными глазами. Позднее он говорил ей, что она все же не сходна с девушками из бедных семейств. Она не возражала ему, но и не подтверждала его слова. Она подумала, что он мыслит слишком просто. Почему-то он решил, что девушки из бедных семейств непременно должны тревожиться постоянно о деньгах! Впрочем, наверное, многие так думают…

Сама же она все более и более удивлялась себе. Теперь ей было не до философии и даже и не до чтения. Пожалуй, она не зависела ни от Ван-Турса, ни от фон Шенка, но… она зависела целиком и полностью от того образа жизни, который, в сущности, выбрала!..

* * *

Она сказала Ван-Турсу, что поедет с фон Шенком в Лондон.

– Но ведь ты плохо знаешь его! – По интонациям в этом мужском голосе она поняла, что Ван-Турс очень привязан к ней…

Но именно поэтому она говорила с Ван-Турсом резко, сердито, как и должна была говорить женщина, заурядная, обыкновенная кокетка, с мужчиной, который привязан к ней. Ей самой неприятно было вести эти разговоры, но она теперь не могла позволить себе искренность.

Она раздраженно сказала Ван-Турсу, что ведь никаких клятв и обещаний не давала ему:

– Я имею полное право уезжать с кем угодно и куда угодно! Ты предъявляешь ко мне претензии? Ты полагаешь напрасной тратой времени и денег свою связь со мной? Да, я не та, за кого я себя выдаю! У меня могут быть дела, о которых я не могу говорить с тобой!..

Она прекрасно понимала, что нарочно вводит его в заблуждение, соблазняет, в сущности, туманной перспективой, связанной с ее вероятным непростым происхождением…

Ван-Турс ничего не отвечал ей на сердитые, раздраженные речи. Она не предупредила его о дне своего отъезда, но когда она уже ехала в карете Дитриха фон Шенка, Ван-Турс нагнал их верхом на ближайшем постоялом дворе. Произошло объяснение, не очень приятное, конечно. Ван-Турс уверял, что должен был покинуть Гент, потому что отец его жены потребовал серьезнейшего отчета – опять же – о денежных делах зятя… Елизавета заговорила серьезно и сострадательно, напомнила Ван-Турсу о его жене Ангеле… Но Ван-Турс уверял ее и Дитриха, что в Генте…

– …меня более ничто не удерживает!..

Елизавета не стала вдаваться в подробности.

Они ехали втроем в Лондон. О паспортах позаботился на этот раз фон Шенк. Теперь Елизавета называлась Мари-Мадлен Тремуйль, а Ван-Турс – бароном Эмбсом. Она уже догадывалась, что фон Шенк несомненно авантюрист, но ей ведь слишком часто встречались именно авантюристы, то есть такие, как она сама. Ван-Турс привязался к ней, кроме того, еще и тянулся к чему-то странному, туманному, что виделось ему в ее личности. Шенк явно намеревался использовать ее в своих целях, но каким образом, она покамест не знала.

* * *

В Лондоне Шенк занялся ее делами сам. Она была в напряжении нервическом, потому что никак не могла определить, чего же он может от нее потребовать взамен своих услуг. Он нанял для нее несколько комнат в хорошей гостинице… Она уже столько гостиниц, именуемых хорошими, перевидала за свою жизнь… Он сам нанял для нее и горничную, некую Кэтлин В., ту самую, от имени которой век спустя были написаны примечательные мемуары. Шенк сказал, что нанять в Лондоне дом – было бы слишком дорого. Елизавета не понимала покамест, предусмотрителен он или всего лишь скуп. Гостиная, столовая и спальня обставлены были легкой позолоченной мебелью орехового дерева, цветные обои, зеркала, ширмы, шелковые подушки – все выглядело изящно и говорило о хорошем вкусе Шенка. Она обратила внимание на множество красивых вещиц, явно азиатского происхождения. Шенк не требовал, чтобы она непременно была его любовницей, но, к ее удивлению, Ван-Турс, он же теперь и Эмбс, также не настаивал более на близости с ней. В их поведении она заметила некоторую таинственность. Они явно сговаривались о чем-то за ее спиной. Она даже не знала, где ее спутники поселились в Лондоне. Никакого круга знакомств у Елизаветы не появилось. Несколько раз Шенк приводил к ней, в ее гостиную, серьезных субъектов, одетых в строгие костюмы английских столичных купцов. Она угощала их модным в Лондоне напитком – чаем с бренди. Шенк называл их фамилии, но она тотчас эти фамилии забывала, угадывая чутьем, что ни эти господа, ни их фамилии никогда ей не понадобятся. Она вела светские беседы. Ее спрашивали, нравится ли ей Лондон. Шенк внезапно обращался к ней по-французски, она тотчас легко и сама переходила на французский язык. Она отвечала, что еще и не видала Лондона. Ей приходило в голову, уж не намеревается ли Шенк торговать ею! Но, кажется, об этом речь не шла. Ее никуда не приглашали. Она поняла, что фамилия «Тремуйль» производит определенное впечатление, но, разумеется, не на всех, а лишь на тех, которые не знали, что без частицы «де» эта фамилия не имеет отношения к французскому знатному роду.

Но деньги у фон Шенка явно были. Елизавета уже подозревала, что он вовсе не богат, а просто-напросто занимает значительные суммы. Но почему его кредитуют? Она не то чтобы разбиралась в банковском деле, но уже давно понимала, что беспричинного кредита не бывает!

В ее спальне появились модные портнихи и парикмахер. Гардероб ее снова был обновлен. В этом, в выборе нарядов и украшений, она становилась обыкновенной женщиной, которая могла и не знать, кто такие Дидро и д’Аламбер! Она перебирала льняные тонкие сорочки, отделанные алансонскими кружевами, пары – одну за другой – черных шелковых чулок, кружевные подвязки; надевала на руки с улыбкой маленькие черные туфельки, лаковые, с шелковой же отделкой, постукивала туфельками-каблучками – друг о дружку. Кружева, надушенные перчатки, шелк, черный, золотистый, алый… Она хватала все это в охапку, швыряла с размаха на широкую постель отчаянным лихим жестом, каким некогда, уже давно-давно, кинула в речную воду старые свои девчоночьи сапожки… Она склоняла нежное лицо в меха, волоски лисьего меха щекотали нос и щеки… Ей хотелось быть снова лихой и веселой, махнуть рукой на все странности и неприятности своей жизни. Она упорно внушала себе, что именно такой, такой она и должна быть!..

Шенк вывозил ее в людные места, но светской жизни, как в Генте, не было. Однажды вечером, когда они сидели втроем в столовой за бутылкой белого рейнского, Елизавета вытянулась на стуле, закинула тонкие руки за голову и сказала, что ей скучно. Она говорила тонким голоском, нарочито капризным голоском взбалмошной девочки. Однако фон Шенк заметил в ответ сухо, что здесь не Гент и потому и не стоит приглашать «кого попало», как он выразился…

Эмбс тушевался, выглядел замкнутым. Фон Шенк возил ее в театр на улице Святого Иоанна. Она сидела в ложе, нарядная, привлекая мужские взгляды. Но она уже знала, что Шенк и Эмбс не будут торговать ею. Пышность постановки поражала ее. Тяжелый занавес расписан был ярчайшими пейзажами. На сцене высились искусно сделанные дворцы, водопады, дикие леса. Актеры и актрисы в роскошных платьях громко кричали, выкрикивали слова ролей, завывали, изображая страшное горе. Прежде она никогда не слыхала о Шекспире и его пьесах. Английский язык не был труден для нее, но язык Шекспировых пьес был другой. Она попыталась читать, но стихи, которыми были написаны эти пьесы, показались ей напыщенными и тяжеловесными, а сюжеты – нелепыми, странно разорванными, хаотичными. Этот Шекспир представлялся ей таким напыщенно-наивным, таким не тонким в сравнении с Вольтером, Дидро… Даже современные любовные романы, которые она любила перечитывать, не были так напыщенно-наивны, как этот Шекспир!..[49] Впрочем, он ведь жил и писал двести лет тому назад! Тогда люди, конечно, были иными. А теперь даже актеры, изображавшие всех этих Макбетов и Гамлетов, понимали, сознавали, кажется, всю нелепость произносимых ими слов и потому-то и переигрывали, закатывали глаза, выли…

Она не то чтобы равнодушно относилась прежде к еде, но как-то не придавала особого значения, а теперь вдруг ее заинтересовали всевозможные лакомства, за завтраком она пробовала устриц, наслаждалась ломтиками пармского сыра и байонской ветчины.

Она отправлялась в «Ройал Иксчейнж, медленно шла по галерее, заходила в маленькие уютные магазинчики, разглядывала яркие безделушки, брала в руки… Засматривалась на разноцветных попугаев, заключенных в позолоченные клетки… И снова ее провожали любопытствующие мужские взгляды… Шенк не спеша двигался следом за ней. Он казался отнюдь не любовником, тем более не мужем, но скорее доверенным лицом, управляющим имениями знатной и богатой дамы… К ней не осмеливались подходить, с ней не заговаривали бойкие щеголи, она была несколько странной и таинственной. Она пыталась понять, зачем нужно фон Шенку создавать вокруг нее этот ореол таинственности. А ему явно это было нужно!..

Это был аристократический Лондон, покамест еще аристократический Лондон третьего Георга[50]. Здесь еще носили яркие атласные камзолы, тщательно завивали мужские парики и слушали Генделя[51].

В странном покровительстве Шенка все же толк имелся. Она сказала, что ей необходимо постоянно играть на собственных музыкальных инструментах…

– Мне нужны арфа и клавесин!.. – Она с досадой объясняла ему, что струны и клавиши должны знать чьи-то одни пальцы, то есть пальцы одного человека… – Иначе инструмент может совершенно расстроиться!..

Когда привезли клавесин и арфу, он вдруг выразил беспокойство о ее руках. Он тронул струну, сказал, что струны очень туго натянуты…

– Я не хочу, чтобы ваши пальцы огрубели…

Как будто ее пальцы являлись его собственностью!

Она пожала плечами, а что еще оставалось?!.

– Вы напрасно беспокоитесь, Дитрих! Я употребляю мягчительные мази…

То, что она теперь не находилась в телесной связи ни с Шенком, ни с Эмбсом, он же – Ван-Турс, исправило многое в ее отношениях с этими мужчинами. Исчезла нервность, заставлявшая ее прежде грубить и явно досадовать. Теперь она была спокойна и притворялась, будто уже догадалась об их планах относительно ее дальнейшей жизни. Она понимала, что нужна им, и потому держалась сдержанно и с достоинством. Эту манеру сдержанного достоинства она усвоила уже давно.

Наряды и музыка развлекали ее. Она снова и снова садилась за клавесин, играла сюиты Генделя, недавно ею разученные…

Шенк нанимал открытую карету, она ехала в Гайдпарк, карета проезжала по аллеям, провожаемая мужскими взглядами, но к подобному эскорту Елизавета привыкла давным-давно…

Поразмыслив, она решила, что Шенк просто-напросто показывает ее, но… зачем? Чтобы подороже продать? Но будь у него такая цель, он бы уже давно сыскал покупателя! Эмбс в сговоре с Шенком. Чего же они все-таки хотят? Она думала о том, чтобы поговорить откровенно…

* * *

Елизавета сидела в гостиной, раскладывая по своему обыкновению пасьянс. Шенк занял большое удобное кресло. Только что ушел очередной странный гость, молчаливый банкир, которого она некоторое время занимала светской беседой о театре и, в частности, об опере. Шенк вышел проводить гостя, простившегося учтиво с очаровательной Тремуйль. Елизавета в легких туфельках пробежала на цыпочках к двери, ведшей в прихожую. Она хотела расслышать хотя бы несколько фраз, которые могли бы пролить свет на намерения Шенка в отношении ее. Но расслышала она только окончание фразы, произнесенной банкиром. Он говорил, что готов поверить Шенку, но бумаги все же… Она легко догадалась, что банкир готов поверить Шенку, если тот представит необходимые бумаги. Какие? Должно быть, удостоверяющие происхождение Елизаветы? Какое происхождение?!.

Она почувствовала, что Шенк смотрит на нее. Это был оценивающий взгляд. Но зачем он пытается оценить ее?

Надо было начать разговор. Возможно, Шенк хотел, чтобы она заговорила первой. Она и заговорила:

– Я уже несколько дней не вижу Ван-Турса. Что произошло?

Кажется, она невольно сделала верный ход, то есть начала разговор именно так, как и следовало начать.

– Не называйте его Ван-Турсом, помните, что он – барон Эмбс! Я же не называю вас на «ты» и Катриной, или как там вас зовут на самом деле? – Слова его были словами раздраженного человека, но произнес он эти слова спокойно и даже властно.

– Я ведь тоже не знаю, кто вы, Дитрих фон Шенк, или кто-то другой! – Она сказала это только для того, чтобы отстоять свою независимость. Ей было все равно, кто такой Дитрих фон Шенк…

Он не ответил ей очередной колкостью, а внезапно накинулся на англичан:

– …Молодые люди получают отвратительное образование, которое заключается преимущественно в этой ужасной уверенности в том, что все английское – правительство, нравы, вкусы – является лучшим в мире! Игроки, развратники – вот они, английская знать! А купцы и финансисты скупы, как последняя рыночная торговка в Гамбурге! Англия – невозможная страна! Лондон – невозможный город!..

Теперь наступило самое время спросить, почему же Лондон все-таки невозможный город! Да ей это было почти понятно: Лондон – невозможный город, потому что здесь Шенк не сумел осуществить некоторые свои намерения относительно Елизаветы, она же – Тремуйль!

– Но где же все-таки Эмбс? – спросила она даже и озабоченно, хотя не предполагала, что с Ван-Турсом может случиться какая-нибудь особенная беда.

Она ожидала со стороны Шенка уверток и умолчаний, но он неожиданно отвечал прямо:

– Я полагаю, барон Эмбс уже едет в Париж. Мы также скоро должны выехать. Он приготовит все к нашему приезду…

Она смешала карты на столике и посмотрела на своего собеседника, на его несколько полноватое лицо. Она подумала, что внешность его скорее итальянская, нежели немецкая. Он был похож на шатена-итальянца… Надо было говорить прямо!

– Вам не кажется, Дитрих, что пора уже рассказать мне о ваших планах, которые, как я понимаю, имеют отношение ко мне!..

Он поколебался, прежде чем говорить.

– Ваша внешность отличается необычными чертами, – сказал он. И замолчал.

Она тотчас поняла, что это вовсе не был комплимент. Они сейчас разговаривали не как дама и кавалер, но как люди, намеревающиеся делать общее дело.

– Ничего необычного я в своей внешности не замечаю. Разве что косые глаза! – Она подумала, что ее внешность может смотреться вполне заурядно в еврейских кварталах многих германских городов.

– Я думаю, вы похожи на турчанку, – вдруг произнес он.

– Может быть, – она говорила осторожно. – Я не видала турчанок… – Зато она видала татар и знала, что вполне возможно и ее принять за татарку… Она продолжала: – Я догадываюсь, что мы просто-напросто бежим из Лондона, потому что вы задолжали немало денег…

– …потраченных на ваши прихоти и наряды! – закончил он.

– При чем тут моя внешность, якобы турецкая? Чего вы хотите? Объясните прямо. Я покамест не могу понять вас… – Она и вправду не понимала его.

Но он не решался все же говорить прямо и какое-то время молчал. Молчала и она, не торопила его. Теперь ей надо было смотреть на него предельно доброжелательно. Она собралась с силами и придала своему лицу выражение внимательной ласковости, участия… Это подействовало.

– Обращаясь за ссудой, я выдавал себя за вашего поверенного, а вас – за турчанку знатного происхождения, принужденную бежать из своей страны вследствие беспорядков…

Он, кажется, ожидал от нее возгласов изумления или протеста. Но она только спросила:

– А что, в империи турок действительно произошли какие-то беспорядки? – Она спрашивала серьезно.

– Возможно, – он перенял ее серьезность. – Я что-то слышал о землетрясении… А беспорядки… Почему бы и не быть беспорядкам?..

– Почему бы и не быть? – повторила она. – И вам верили?

– Я говорил, что ваши родственники, оставшиеся в турецких землях, должны переслать вам достаточные средства, золото…

– Но вам не поверили? – допытывалась она.

– В итоге – да.

– Им нужны были бумаги?

– На турецком языке! Такие бумаги я не могу подделать. Здесь, в Лондоне, как мне кажется, никто не может составить документы на турецком языке…

Она вдруг задумалась. В памяти смутно возникли старинные еврейские буквы. Конечно, возможно было бы изготовить поддельные документы знатной турчанки, просто-напросто исписав какой-нибудь бумажный лист еврейскими буквами, а потом привесив к этому фальшивому документу фальшивую печать…

…Но все же это рискованно… – произнесла она вслух. Теперь Шенк смотрел на нее, ожидая от нее помощи, совета. Да, она решительно брала все в свои руки!

– Поговорим в Париже! – Она встала и подошла к нему. – Предоставьте мне придумывать жизнеописания знатных турчанок! – Это было смешно, и она рассмеялась.

* * *

Нанять дом в Париже – также оказалось слишком дорого. Однако барон Эмбс ожидал Елизавету и Шенка на улице de Sein, где все же нанял целый этаж в известной гостинице господина Peltier. Снова явились модистки и парикмахеры, высокие прически, украшенные перьями, пышные юбки с гирляндами искусственных цветков, круглые золотые часики, прикрепленные к атласному кушаку, туфельки на каблучках, пригодные лишь для танцев на паркетных полах, драгоценные парюры, низанные жемчугом головные уборы…

Об этой женщине заговорили в городе…

Она была восточной принцессой…

* * *

Спустя несколько дней после приезда в Париж Елизавета собрала в своей новой гостиной Шенка и Эмбса. Она была свежа, задорно весела, шутила и то и дело заливалась смехом, как маленькая озорная девочка, задумавшая очередную проказу…

– Военный совет! – объявила она, поведя рукой, будто перед ней сидели и вправду полководцы, тактики и стратеги.

Клавесин и арфа еще не были распакованы. Но сундучок с книгами уже был раскрыт. Легко повернувшись и гибко перегнувшись со стула, она протянула в раскрытый сундучок обе руки в легких шелковых рукавчиках и быстро выложила на стол несколько пестрых томиков.

– Вот! – Она говорила с торжеством. – «Персидские письма» Монтескье! Антуан Гамильтон! Жак Казот «Продолжение „Тысячи и одной ночи“! Пети де ла Круа „История персидского султана и его визирей“! Два тома „Тысячи и одной ночи“! „Тысяча и один день“ того же де ла Круа!..[52]

Шенк уже догадался о ее намерениях.

– Но как же вам поверят? – спросил он. – Как же вам поверят, если вы позаимствуете реалии для своей турчанки из сказок?

– Именно потому и поверят! – безапелляционно и весело заявила красавица. – Самое главное – распространить слухи! И ни за что не отвечать! Разве я виновата в том, что обо мне рассказывают нечто странное?

– Но придется и самой хотя бы что-нибудь сказать, – заметил фон Шенк.

– Я скажу!.. – Она смеялась звонко. – Ну, конечно же, я скажу! Я даже буду подписывать бумаги! – Она хлопнула ладошкой по стопке книг и побежала в спальню, но тотчас выскочила, слегка придерживая платье у пояса и открывая таким образом маленькие ножки в комнатных бархатных туфельках. Она бросила на стол лист бумаги и рядом поставила чернильницу с пером. Схватив перо, склонилась и размашисто вывела какую-то надпись.

Шенк и самозваный барон Эмбс подошли к столу и взглянули.

На листе было написано легким летящим почерком: «Aly Emettee».

– Это и есть наша турчанка? Али Эмете? – спросил Шенк.

Елизавета не ответила. Она быстро перелистывала книги…

– Вот!.. – Она читала вслух: – «…я решил попытать счастья в Черкессии, стране, издавна славившейся своими красавицами…» И далее: «…После смерти короля страной правила его супруга королева, у которой было четыре дочери – старшей по достижении совершеннолетия предстояло взойти на трон. С ней-то я и связывал свои надежды на будущее, но судьба… распорядилась иначе. Не успел я прибыть в Черкессию, как узнал, что королевскую семью постигло несчастье, ибо в стране произошел неожиданный переворот. Некий мелкий властелин, заявив неосновательные притязания, сумел взбунтовать переменчивый и неугомонный народ, подкупил вельмож и так внезапно захватил власть, что королева с дочерьми едва успела спастись…»[53] Ну, как?.. – Она торжествовала. Шенк и Эмбс усмехались. Она продолжила листать и читать: – «Вскоре он принял бразды правления и стал царствовать под именем принца Гали…»[54] И еще!.. Астракан, Багдад и Черкессия – именно здесь чаще всего происходит действие сказок о дивных приключениях и происшествиях, случающихся на Востоке!..

– Я понял, – сказал Шенк, – но все же, что именно следует говорить о вас, госпожа Али Эмете?

– Да говорите что хотите!.. – Она вновь залилась смехом и только вдоволь нахохотавшись, сказала уже более серьезно: – Нет, я не турчанка! Я скорее персиянка! Мой отец, князь Гамет, являлся правителем Черкессии. Когда он был незаконно лишен престола, мой дядя Гали, владетельный князь Багдада, приютил меня в своих владениях. Узурпатор погубил моего отца, мою мать и сестер. Нянька и верный слуга тайно доставили меня в Багдад. Я получила весьма тщательное воспитание, дядя нанимал для меня французских учителей. Мне исполнилось шестнадцать лет, и тогда он сказал мне, что помимо Черкессии я могу также претендовать и на русское княжество Волдомир, откуда была родом моя покойная мать, последний князь Волдомир приходился мне родным дедом, но увы! – княжество было захвачено одной из русских цариц!..

– В эту сказку никто не поверит, – заговорил Эмбс.

Елизавета была немного обижена.

– Смотря как рассказывать! – бросила она.

– А как бы ни рассказывать! – решительно возразил Эмбс.

Но фон Шенк был иного мнения:

– В этой мешанине что-то есть! – Он потер ладонь о ладонь. – Только не нужно сразу оглушать собеседника всей этой сказочной дребеденью, надо упоминать названия и имена как бы мимоходом, небрежно, и столь же небрежно уведомлять о различных обстоятельствах жизни княжны…

– Отлично! – воскликнула княжна. – А теперь… Разве я не заслужила визит к Дюша?..

И они поехали к известной Дюша, хозяйке модной лавки неподалеку от Оперы.

* * *

В Париже распространились толки о персидской княжне. Нельзя сказать, чтобы парижан очень поражало прибытие в их город подобной знатной особы! Париж Луи XV видывал самых необычайных чудаков, авантюристов, самого экзотического происхождения, вплоть до чернокожих. Здесь, в Париже, происходили самые необычайные взлеты судеб, здесь маленькая Жанна, девочка с улицы, преображалась в знаменитую «шлюху Дюбарри», обожаемую любовницу старого короля. Почему бы и не прибыть в этот город изгнанной из отечества персидской княжне?!.

Тем не менее Шенку снова удалось получить значительные кредиты.

* * *

…Ей не хотелось мужской ласки, никаких объятий, никаких поцелуев… Теперь у нее снова появился некий круг знакомств, круг людей, с которыми она могла говорить, круг, где она даже могла блистать, блистать красотой, вкусом в нарядах, остроумием и яркими познаниями… Ей уже стало казаться, что она и вправду имеет в своей судьбе нечто таинственное, и потому в будущем ее также может ожидать таинственный взлет, который неизвестно как произойдет, но произойдет… И не то чтобы ей не хотелось любить! Нет, ей хотелось любить самой и хотелось еще более, чтобы любили ее! Но вспоминая о любви, она вспоминала только одного человека, единственного свидетеля ее детства, ее бедного, ее истинного детства, только одного человека, Михала. Но теперь она, кажется, была так далеко от него, как могут отдаляться друг от друга только планеты или кометы в бесконечном пространстве Вселенной…

Она давно уже полагала, что где-то существует общество состоятельных, но в то же время и образованных людей, ведущих серьезные и занимательные беседы о новейших идеях, и она непременно должна быть, должна в конце концов оказаться в таком обществе.

Первой удачей фон Шенка было то, что ему удалось ввести очаровательную Али Эмете в салон известной всему Парижу, то есть достаточно большому кругу лиц, мадам Жоффрен. Эта дама, впрочем, была даже рада новой гостье. Она приветствовала обыкновенно гостей, отличавшихся более или менее экзотическими свойствами натуры или судьбы.

Мадам Жоффрен с первого визита княжны Али Эмете осыпала юную персиянку градом любезностей и похвалами, несколько смущавшими Елизавету, поскольку представлялись ей явно преувеличенными. Кроме того, Елизавета побаивалась, что слишком горячая встреча вполне может предвещать скорое разочарование с обеих сторон. Но дочь мадам Жоффрен, маркиза де Ферте-Эмболь, произвела на мнимую персиянку самое безоговорочно приятное впечатление. Она была несколько глуховата, жила в одном доме с матерью, о которой всегда заботилась, любила поболтать и сама же над этой своей простительной страстишкой подтрунивала. Маркиза была исключительно мила и доброжелательна. Елизавета в салоне мадам Жоффрен слегка оробела. Конечно, она имела опыт светского общения, но все же это был Париж, столица Европы, в своем роде столица мира, где являлись на свет моды, наряды, идеи, книги, театральные спектакли и прочее… Маркиза всячески ободряла персидскую красавицу:

– Не держитесь так скованно, дорогая! Здесь вы у друзей, у самых близких и искренних друзей! И можете совершенно не обращать внимания на причуды характера моей матери. Когда она в хорошем настроении – это все равно что чистое небо в прекрасном климате, но когда она ослеплена гневом, как правило, вследствие какого-нибудь случайного недоразумения, это похоже на шквал!..

Маркиза предложила называть персиянку запросто – Алиной:

– Вы ведь позволите именовать вас на французский лад?

Али Эмете, конечно же, позволила!

Несмотря на свой преклонный возраст, мадам Жоффрен любила прогуливаться пешком, много писала в своем кабинете, принимала в гостиной самых разнообразных гостей, сердечно покровительствовала друзьям, но их же и тиранила… Она не была знатного происхождения, ее отец, господин Родэ, был богатым торговцем, а ее супруг Жоффрен был в свое время еще более богатым торговцем. Но эту женщину обожали в равной степени аристократы и поэты, художники и энциклопедисты. Ее имя было – Мария-Терезия, и это давало возможность сравнивать ее с венской императрицей. Она и держалась повелительницей и походила сразу на двух императриц в равной степени знаменитых, и на Марию-Терезию из Вены и на Екатерину из Санкт-Петербурга. Подобно этим двум великим правительницам, мадам Жоффрен имела круглое лицо, излучающее здоровье, легкий румянец и двойной подбородок, соединяла в своем облике величие и готовность к раздаче милостей. Мадам Жоффрен говорила о своей милой дочери: «Мы так же подходим друг другу, как может коза подходить карпу!» Алине подобное сравнение показалось оригинальным. Мадам Жоффрен сравнивали с блистательной Нинон де Ланкло, но если эта последняя являлась куртизанкой и блистала в своем салоне прежде всего благодаря тому, что ее превозносили любовники, то мадам Жоффрен сумела доказать, что женщину вполне возможно ценить и за ее образованность и оригинальность, и будучи держательницей салона, она вполне может оставаться порядочной и нравственной…

Алина завидовала судьбе мадам Жоффрен… «…Нет, я что-то не то сделала, как-то не так повернула свою жизнь!.. Я должна была прежде всего стремиться к замужеству, которое дало бы мне какое-то положение в обществе и средства к безбедному существованию. Я тоже могла бы создать салон, наподобие салона мадам Жоффрен, собирать ученых и поэтов…» И она погружалась в мечты. Отпустив на волю свое воображение, она живо представляла, как живет в большом доме, да, здесь, в Париже, рядом с ней любящий и любимый Михал, и вокруг них обоих – общество талантливых и своеобразно мыслящих людей… Но минуты увлечения проходили, и она понимала, что ничего этого не будет никогда! Жизнь ее определена и продолжит двигаться своим путем…

* * *

От маркизы Алина узнала о визитах самого Вольтера в салон мадам Жоффрен! Увидеть Руссо, Дидро, д’Аламбера – такая перспектива оказывала на Алину вдохновляющее действие. Ее уже заметили в гостиной мадам Жоффрен и даже считали своего рода завсегдатаем. Эмбс и Шенк предпочитали держаться в тени, всячески показывая, что они всего лишь доверенные лица, ходатаи по делам княжны. Теперь Алине хотелось каким-то способом выделиться из числа гостей. Обдумав, она нашла некий вариант…

Однажды Алина попросила позволения прочесть «нечто интересное», как она выразилась. Мадам Жоффрен охотно позволила. В салоне все уже знали, что странная персиянка – недурная музыкантша и ценительница поэзии. Все это ей очень шло еще и потому, что у нее был вид совсем юной девушки, способной легко смущаться, увлекаться, огорчаться… Весь ее облик дышал живостью, глаза ее всегда блестели и вдруг делались еще более яркими, яркое лицо легко меняло искренние выражения…

Она вышла на середину комнаты с небольшим томиком в руках и стала читать стоя. Она читала громко и выразительно, и в то же время наивно, как девочка, которая очень хочет понравиться окружающим взрослым, завоевать их доверие…

«…В тот же вечер Амазан, – читала Алина, – был приглашен на ужин к одной даме, прославленной умом и талантами за пределами своей отчизны и побывавшей в нескольких странах, которые посетил и Амазан. Эта дама и собравшееся у нее общество очень понравились Амазану. Непринужденность была здесь пристойной, веселье не слишком шумным, ученость нисколько не отталкивающей, остроумие отнюдь не злым; он убедился, что слова „хорошее общество“ – не пустой звук, хотя определением этим часто злоупотребляют…».

Слушатели наперебой выражали свое восхищение. Мадам Жоффрен махала руками, делая вид, будто смущена, и при этом ухитряясь показывать всем своим видом, что на самом деле вовсе не смущена. Маркиза улыбалась с некоторой гордостью, в салоне своей матери она словно бы защищала юную и беззащитную Алину, словно бы простирала над ней крылья, подобно птице, защищающей своего птенца. Маркиза не имела детей. Иногда Алине хотелось вообразить, будто маркиза – ее мать, но такими фантазиями не следовало увлекаться, это Алина понимала…

Заговорили о Вольтере. Многие знали его. И все узнали отрывок из его философской повести «Царевна Вавилонская», посвященный мадам Жоффрен и ее салону… Затем разговор естественным образом перешел на книги о Востоке. Алина насторожилась. Внезапно она подумала, что здесь могут найтись люди, имеющие некие реальные сведения о Персии, Багдаде и даже о таинственной Черкессии! Кто-то спросил Алину, не хочет ли она спеть какую-нибудь песню своей родины. На глазах девушки появились слезы. Ее щеки вспыхнули, она опустила голову…

– Оставьте бедную девочку в покое! – громко сказала маркиза.

Все должны были понять, что прекрасной Алине тяжело вспоминать о покинутой родине! На самом же деле она едва не расплакалась, потому что подумала о возможном разоблачении своего обмана. Ведь если бы ее разоблачили, она навсегда бы лишилась общества мадам Жоффрен, маркизы, их друзей и гостей…

Иногда в голову приходили мысли о дальнейшем жизнеустройстве… Что с ней будет дальше? А когда она состарится, что с ней будет?.. Она поделилась этими грустными и тривиальными мыслями с Ван-Турсом-Эмбсом. Но он не разделял ее опасений…

– …Если уж мы решили жить этой жизнью неприкаянных бродяг, то стоит ли сожалеть об утраченных возможностях, стоит ли жалеть себя? Таких, как мы, немало. А до старости еще далеко. Ты еще можешь выйти замуж, а я… быть может, когда-нибудь я вернусь в Гент…

Она немного удивилась таким его словам, но нашла их интересными, хотя не считала Ван-Турса интересным ей человеком…

С некоторых пор в салоне мадам Жоффрен стали много говорить о польских событиях и частенько поминали какого-то Огинского…

Эти разговоры смущали Алину, то есть Елизавету, ярко пробуждали воспоминания о детстве, о Михале, о пинчукских песенках… В свое время мадам Жоффрен побывала в Польше[55] и охотно делилась впечатлениями от поездки. Она говорила об этой поездке, как о путешествии в дальнюю экзотическую и опасную страну. Алина подумала насмешливо, что для мадам Жоффрен Польша не менее экзотична, нежели сказочная, никогда не виданная Персия!..

– …Вольтер писал мне из Ферне в Варшаву, он называл мою поездку эпохальным событием для всех мыслящих людей Франции!..

Мадам Жоффрен не была хвастлива, но нельзя же было не похвастаться вниманием самого патриарха!..

– Если выбирать между мнением Вольтера и мнением мадам Деффан, то, конечно же, стоит пренебречь именно мнением мадам Деффан! – заявила маркиза.

Мадам Жоффрен осталась недовольна репликой дочери. Мадам Жоффрен не любила, когда ей напоминали о ее своего рода «конкурентке», хозяйке другого известного парижского салона, той самой мадам Деффан…

Алина была счастлива. Она видела в доме мадам Жоффрен Фонтенеля, Мармонтеля, Дидро и д’Аламбера. Она внутренне трепетала при виде Монтескье[56], ведь он мог узнать в толках о ней иные эпизоды из своих «Персидских писем»! Но он не узнал. Тогда-то она и подумала, что вряд ли ее разоблачат, потому что разоблачают, когда ставят своей целью разоблачение! А покамест никто не ставил своей целью разоблачить ее…

Алина привыкла проводить время на улице Сент-Оноре, в уютном, таком обжитом доме мадам Жоффрен, которая, хотя и обладала, по словам своей дочери, «душой Александра», то есть Александра Македонского, но более всего на свете любила домашний комфорт!

В конце концов мадам Жоффрен даже предложила Алине называть ее: «chére maman»[57]. Алина поблагодарила, хотя предпочла бы так называть не мадам Жоффрен, а маркизу!

Мадам Жоффрен любила намекать на свои особенные знания о Польше и, в частности, о последнем короле Польши, Станиславе-Августе Понятовском… Многие гости включались в разговор. Алина узнала о Польше куда более, чем знала прежде. Мадам Жоффрен в своих речах о Польше и поляках не отличалась последовательностью. Она то сожалела о разделе Польского королевства, а то вдруг заявляла, что поляки «заслуживают быть покоренными»!..

– …Мой друг Вольтер недаром твердит о поляках как о нетерпимых фанатиках! Русская императрица собственноручно писала фернейскому патриарху об этой нетерпимости. Она, равно как и Мария-Терезия, приносит цивилизацию в эту страну!..

Но сам Дидро, не так давно возвратившийся из Петербурга, русской столицы[58], иронически заметил мадам Жоффрен, что едва ли Россия способна цивилизовать какое бы то ни было государство…

– …Я полагаю, что и сама Россия никогда не будет цивилизована! Слишком обширные пространства и отсутствие дорог не позволяют управлять страной из единого центра. Зимы чрезвычайно суровы и располагают население к лености и пьянству. Иноземные ученые просто-напросто вянут в ужасном климате, словно экзотические растения на морозе. Лучшее, что может случиться с Российской империей – это ее крушение, распад на дюжину мелких государств, тогда порядок, наведенный в одном из них, послужит примером для других!..

Елизавете, то есть Алине, было не по себе. Она впервые услышала, что старый философ бывал в далекой России. Она даже готова была пожалеть о том, что желая прибавить облику Али Эмете более экзотичности, она выдумала княжество Волдомир. Само это слово «волдомир» сложилось у нее случайно, потом она поняла, что сложилось это слово из двух других слов: из слова «miroir» – «зеркало»[59] и из странного слова «Валдо», вычитанного ею в какой-то книге, это был некий Петрус Валдо, основавший антипапистскую секту вальденсов… Она бросила быстрый взгляд на старого философа, завладевшего общим вниманием. Вдруг она спокойно подумала, что наверняка он мало что знает об огромной России. «Надо быть смелее! – убеждала она себя, внутренне усмехаясь, в то время как ее лицо оставалось серьезным. – Courage, а не horreur!..[60]

Она поднялась с видом взволнованности, приблизилась к философу и спросила трепетным голосом, не бывал ли он в княжестве Волдомир… Тут же она поняла, что фактически не рискует… Но ей было любопытно, скажет ли он правду! Она не сомневалась в том, что никакого княжества Волдомир не существует в природе![61]

Господин Дидро обернулся к ней. Он уже знал, кто эта девочка. И он сказал правду, потому что в очень многих случаях вовсе не был склонен лгать. Он смотрел на Алину, любуясь ею, и сказал несколько задумчиво:

– Нет! – даже и резко, – такого княжества я не знаю.

Алина легко догадалась, что он сказал правду и смущен своим незнанием, это ее позабавило.

– Жаль! – обронила она. Затем покраснела, потому что сейчас должна была солгать, солгать просто, без вдохновения, ей не нравилось вот так лгать! Но она солгала: – Хотелось узнать о родине mamá…

Она была ребенком, девочкой, смутившейся оттого, что невольно открыто выразила свои чувства перед чужими, в сущности, людьми. Она была ребенком, девочкой, произносившей так по-детски: «мама́». Она была трогательна… И старому философу захотелось как бы утешить это дитя.

– Я не помню княжество Волдомир… (Да, уже не «не знаю», а «не помню»…) Но мне говорили что-то об Азове…

Она уже хорошо понимала, что приходится лгать с грубой простотою:

– Азов?! Дядя говорил и об Азове!.. – Вспыхнула… и тотчас погасла: – Я так мало знаю даже о прошлом моих родителей…

Да, она производила впечатление искренности и трогательности…

* * *

Она уже прочла «Орлеанскую Девственницу»[62] и скептически относилась к проявлениям пафоса и выражениям возвышенных чувств и мыслей. Но уже в своей спальне она решила, отпустив горничную и раскрывая на столике перед свечами в серебряном подсвечнике очередную книжку, что господин Дидро действительно сделал доброе дело, когда вместо никогда не существовавшего княжества Волдомир поднес ей, как подносят игрушку милому ребенку, некий Азов, существующий, должно быть, в реальности. Да, этот Азов надо было принять к сведению. А вообще-то все они, эти умные и приятные люди, такие интересные, с которыми ей было так интересно общаться, ничего, по сути, не знали толком о тех странах и землях, где им довелось путешествовать, то есть между «Персидскими письмами» Монтескье, никогда не бывавшего в Персии, и писаниями Дидро о России, где он и в самом деле побывал, не наблюдалось никакой разницы! И она решила для себя, кутаясь в пушистую шаль, наброшенную поверх сорочки, что все это всего лишь свойство времени, в котором ей довелось жить, времени странной географии и выдумок, заменяющих изящно грубую правду…

* * *

Приглашение к обеду являлось, разумеется, знаком особенной дружеской близости. Алина это ценила. Как-то незаметно сделалось определенное положение дел, при котором Шенк и Эмбс уже совершенно отстранились от салона мадам Жоффрен. Алина бывала там одна, и это воспринималось как совершенно естественное. Она была в своем роде принцессой, а Шенк и Эмбс – ее доверенными лицами. Они даже не поселились в одной гостинице с ней. Но тем не менее ее репутация, основанная отчасти на подробностях вымышленного жизнеописания, отчасти на похвальных отзывах о ней людей серьезных и даже и влиятельных, вполне упрочилась. Шенк и Эмбс не докучали ей, только приносили бумаги на подпись и снабжали исправно денежными средствами. Она даже не знала, как живут они, чем заняты… Но кредиты поступали исправно. Порою она думала, что ведь все-таки должна предпринять нечто… И было даже и понятно, что именно: выйти замуж или завести постоянного любовника! Но это пугало ее. Она знала, что в обоих случаях уже не будет чувствовать себя свободной! И где-то еще ведь оставался Михал и связанное с ним радужное пространство зыбкой мечты о каком-то странном счастье, то есть о таком счастье, в котором они были бы вместе и в то же время оставались бы свободными!..

Мадам Жоффрен уже сидела на своем обычном месте во главе стола, на кресле с высокой спинкой, напоминающей картуш. Сегодня приглашен был престарелый Фонтенель. Рядом с его креслом поставлена была маленькая жаровня из опасения, как бы автор «Бесед о множественности миров» и «Истории оракулов» не простудился. В прошлый раз ему представили юную Алину. Девушка поцеловала тыльную сторону старчески сморщенной ладони его правой руки, вот это было совершенно искренне! Она сказала, робея, что искренне восхищается его «Историей оракулов», где с такою точностью разоблачены всевозможные суеверия. В ответ на нее брошен был взгляд проницательный и лукавый. Этому человеку она, пожалуй, легко и даже и с удовольствием открылась бы. Он, конечно, не посчитал бы ее аморальной, а только посмеялся бы… Но она уже не могла открыться ему, и никому не могла бы открыться.

– Дитя, – заговорил он с ней, – вы изъясняетесь на персидском языке с такою же легкостью, как и по-французски?

Возможно было предположить, что он догадался о ее авантюре, но она не поддержала его догадку, если вообще таковая была налицо! Она смотрела серьезно и грустно. Он был очень стар и не намеревался выдавать ее, он даже и скоро позабыл о ней, даже, возможно, и не расслышал ее кроткую фразу:

– У меня были хорошие учителя французского…

Никто не спросил, кто были эти учителя, а если бы и спросили, не составило бы труда что-нибудь придумать!..

Дружеские обеды мадам Жоффрен проходили запросто. Гости входили и садились за стол. Лакей не докладывал о новоприбывших. Не было доложено и о молодом человеке, вошедшем быстрыми шагами. Алина ярко увидела его живое лицо, темные блестящие глаза, маленький бритый подбородок, энергическое выражение, стройность ног и всего тела, отсутствие парика и распущенные по плечам каштановые, немного волнистые волосы, небольшой рот с губами розовыми и, должно быть, мягкими, – соединение этих черт напомнило ей тотчас Михала!..

Мадам Жоффрен выскочила из-за стола, спрыгнув со своего кресла, помещавшегося на двух ступеньках, и нарочито уперев руки в бока, двинулась навстречу молодому гостю со словами:

– Ну, мальчишка, что вы там такое наплели маркизу де Марину о графе Рошфоре?!

Молодой человек не растерялся, принял вид насмешливый с оттенком иронии и объяснил, что всего лишь передал маркизу слова графа… «которые граф сам и не думал скрывать»!

– Запомните, глупый ребенок, – сказала мадам Жоффрен, явно наслаждаясь взятой на себя ролью ворчливой, но заботливой матери юного красавца, – запомните, что когда кто-нибудь спрашивает вас: «Что говорят обо мне?», он желает услышать слова похвал, но отнюдь не критику в свой адрес!..

Молодой человек принялся весело и иронично уверять мадам, что де Марин и Рошфор уже давно примирились…

– …и тому залогом наша общая поездка в Понтуаз, на смотр драгунского полка «Де ла Местр де Камп»!..

– Так вот отчего вы, мой мальчик, так долго не появлялись здесь!

Молодой человек галантно подал руку хозяйке салона и провел ее к высокому креслу, затем сел на свободное место неподалеку. Маркиза спросила, верна ли слава «Де ла Местр де Камп» как полка образцового. Молодой гость тотчас ответил беспечно, что не очень хорошо разбирается в тактике и стратегии, а также и в образцовом устроении полков!

– Зачем же тогда было ездить? – бросила Алина. Она испытывала странное раздражение, потому что он был так похож на Михала! Хотелось говорить колкости…

Но он не успел ответить, маркиза поспешила представить их друг другу. Молодой человек оказался польским посланником при французском дворе, графом Михалом Огинским. Тождество имен раздражило ее еще более. И то, что он поляк…

Общий разговор и перешел на Польшу. Она должна была делать вид, будто для нее эта тема почти внове, но ощущала, как сердце забилось чаще. Говорили о дурном отношении к полякам…

– …и это несмотря на Станислава Лещинского и королеву Марию!..[63]

Тотчас было сказано некоторое число похвальных слов о супруге короля, которую непринужденно называли «прелестной полячкой»… Упомянули «Рассуждения о правлении в Польше» и, разумеется, обсудили некоторые стороны трудов и натуры Руссо… Михал Огинский молчал. Он не смотрел на нее, поэтому она могла позволить себе рассматривать его. Он был еще очень молод, но явно хотел казаться старше, она, напротив, гляделась совсем юной, совсем девочкой, но на самом деле была гораздо старше, только этого никто не замечал. Михал Огинский улыбался и наслаждался сначала супом из цветной капусты, затем щучьим филе, спаржей, зеленым горошком, жарким… Он приложил ко рту салфетку и деликатно поблагодарил, когда престарелый Фонтенель упомянул с большою похвалой о Копернике… Мадам Жоффрен спросила Огинского:

– Когда же мы снова увидим среди нас графа Виельгорского? Я помню, как он успешно склонял Шуазеля к поддержке вашей Барской конфедерации и если бы министерство Шуазеля не пало…

– Графа сейчас нет в Париже, – произнес Огинский любезно.

* * *

Больше нельзя было терпеть, да она и не намеревалась терпеть! Она подошла к нему, когда вышли из-за стола и перешли в гостиную, куда подали кофий. Посмотрела косыми и темными-темными глазами. Она сама дивилась, но, впрочем, она часто сама себе удивлялась, и вот и теперь удивлялась, откуда в ее голосе эта отчаянная страстность, легкая хрипотца и нотки повелительности. Сейчас она нисколько не походила на трогательную девочку. Она попросила его, чтобы он проводил ее в своей карете до гостиницы, она приехала в наемной карете.

– Я отпущу карету, – сказала она, то есть она эту самую наемную карету и имела в виду. И она и не просила, она приказывала.

Ночью она снова чувствовала себя девочкой, девочкой, которая играет с его длинным, нежно-теплым, гладким мужским телом, так серьезно и радостно, как может играть девочка с новой, прекрасной и уже любимой куклой…

* * *

Богатый торговец Понсе и банкир Маке продолжали кредитовать Шенка и Эмбса. Огинский и Алина, не сговариваясь, скрывали друг от друга свое прошлое, у Огинского, впрочем, в достаточной степени ясное. Но ни о его ясном, ни о ее неясном прошлом они не заговаривали. Маркиз де Марин и граф Рошфор де Валькур также вскоре появились в салоне мадам Жоффрен. Первый оказался неким обломком прошлого, аристократом, наклонным к изысканной вежливости и прихотливо-изящной фривольности в речах и манерах. Он частенько припоминал всевозможные галантные анекдоты, однажды, к примеру, рассказал о мадам Дюбарри некоторые комические подробности ее ранней юности, проведенной ею на парижских улицах. Но это был человек уходящего времени, времени Луи XV, которое уходило вместе с дряхлеющим королем. К власти во Франции должен был прийти, после смерти деда, его внук, женатый на очаровательной австрийской принцессе, одной из дочерей рассудительной Марии-Терезии[64]. Но покамест король был еще жив и о его преемнике де Марин не говорил. Второй, то есть граф Рошфор, являлся гофмаршалом владетельного князя Лимбурга и находился в Париже по делам своего государя. Но о государстве патрона Рошфора Алина и не слыхивала. Де Марин, по слухам, был совершенно разорен и давно жил в кредит. Эти слухи были, надо сказать, правдивы, но в Париже слишком многие жили в кредит. Алина уже знала, что очень нравится Рошфору. Мнимый Эмбс и фон Шенк проявили интерес к де Марину, несмотря на компрометирующие о нем слухи. Он шутя называл их «господами, одетыми в черный драп». Они облачались в черное, когда желали выглядеть солидными. Сам де Марин носил только гладкий велюр. Довольно скоро Алина разобралась в замыслах своих уже давних спутников. Фактическая бедность де Марина вовсе не занимала их, но они считали, что принцессе Али Эмете отнюдь не повредило бы наличие свиты, в своем роде маленького двора во главе, допустим, с министром, старым парижским маркизом. Кстати уж, была заплачена часть долгов де Марина, что могло послужить залогом его дальнейшего благосостояния в обществе персидской принцессы. Не то было с Рошфором, который вскоре обнаружил самые серьезные намерения, предложив Алине законный брак. Она отказала ему. Ее роман с Огинским уже ни для кого не был тайной. В салоне мадам Жоффрен добродушно подшучивали над влюбленными. Ее дочь заботливо и с некоторой грустью заметила графу Огинскому:

– Не разбейте эту фарфоровую пастушку, Мишель!

– Я привык бережно обращаться с безделушками, – парировал молодой человек.

Шенк и Эмбс попытались было протестовать, полагая, что роман их подопечной вовсе не в их интересах. Но когда Шенк пригрозил, что они могут оставить ее или даже разоблачить, она расхохоталась, как она это умела:

– Да пусть, пусть!.. – приговаривала она сквозь смех. – Вообще-то это вы зависите от меня, а не я – от вас!..

Но все трое примирились между собой. Шенк и Эмбс признали право Алины на удовлетворение некоторых интимных потребностей ее натуры; она, в свою очередь, громко удивлялась тому, как они не понимают, что ведь и не в ее интересах расставаться с ними.

Об Огинском она теперь хорошо понимала, что он всего лишь недолгая замена Михалу. На самом деле никто не мог заменить Михала, это было так просто!..

С Рошфором не было так просто. Кажется, он хотел получить ее, как может мужчина хотеть получить желанную женщину. Сильное желание обостряло его чутье. Он уже понимал, что красавица Алина старше, чем кажется, что она именно женщина, опытная в телесной любви женщина, но в этом, пожалуй, он ошибался, потому что она была наделена способностью забывать и начинать сначала… Она отказывала Рошфору уже несколько раз.

– Кто вы?! – спрашивал он почти в бешенстве.

– Вы знаете, – отвечала она двусмысленно, потому что он мог догадаться, конечно, мог догадаться, что она отнюдь не персидская принцесса.

Он не понимал, то есть он говорил ей, что не понимает, почему она отказывает ему. Он говорил ей, что даст ей имя и положение. Она отвечала, что у нее есть имя и…

– …возможно, я еще верну себе то положение, которого достойна. – Она чувствовала уверенность, была уверена в своих словах. Он говорил, что не понимает ее.

– Вы, кажется, подозреваете меня во лжи? – Она смотрела в его лицо с презрением.

Он вдруг говорил, что овладеет ею, овладеет силой! Тогда она отвечала грубо, высокомерно:

– Только попробуй!..

Тогда он понимал, что она говорит не зря, что ею и вправду не удастся овладеть насильно. Какое-то время она даже и сомневалась: а не провести ли с ним ночь? После этого он, возможно, оставил бы ее в покое, а быть может, напротив, стал бы преследовать ее с удвоенной энергией, что называется…

Зимой она закружилась с Огинским в маскарадных танцах, замелькали бальные залы, холодные лестницы, свечи на столах в гостиных, распахнутые двустворчатые двери, сквозняки… Играли в карты, в «фараон» по большей части. На одном из маскарадов играли в бириби, вынимали фишки из бархатного мешочка, делали ставки, ставили на одну из тридцати шести фигур, нарисованных на игорном поле. Огинский несколько раз ставил на Коломбину и даже один раз выиграл небольшую сумму. На Алине был костюм Коломбины. Череда карнавальных празднеств завершилась балом в Версале, устроителем бала в этом году явился герцог де Дюр. Огинский раздобыл приглашение для Алины. В ярких залах – анфиладой, – увитых гирляндами искусственных цветов, она то находила своего рыцаря, то вновь теряла, протягивала руки, не глядя, и ее кружили в фарандоле, кружили. Но она недаром брала в Париже уроки у знаменитого «короля менуэтов» месье Марселя. Она знала, что танцевать с ней приятно и легко. Да она и любила танцевать еще с той поры, когда жила во Львове. Но более всего она любила романеску и ригодон, подпрыгивала, придерживая растянутую юбку тонкими пальцами, наклоняла голову, выставляла ножку в черном шелковом чулке и маленьком башмачке… Скрипки и трубы на хорах выстраивали для танцующих ритмические мелодии. Глаза ее блестели настолько ярко, что Огинский невольно смотрел на свою подругу с удивлением. Ее живость была настолько энергически необычайной, что вызывала у него именно удивление, а не восторг и не гордость ею…

Михал Огинский относился к ней несколько странно. Он был привязан к ней, но опасался сделаться сильно привязан, хотел быть соколом, готовым взлететь в любое мгновение. Но ей и не надо было сильной его привязанности. Он вспомнил непременное учение в Кракове и посвятил ей пару затейливых латинских четверостиший. Периодически он уезжал из Парижа, но всегда возвращался. Он ни разу не усомнился в ее азиатском происхождении, но она все же не знала, верит ли он в эти сказки. Отлучаясь, он писал ей письма, чаще из французских провинциальных городков, однажды – из Генуи. Комплименты его были изящны и также затейливы. Он мог назвать ее «прекрасной дочерью Азии» и прибавить, что Европа не произвела на свет подобной дивной интеллектуалки и красавицы. Его письма были учтивы, но не говорили об истинной страсти, она это понимала.

Но и он и она обожали музицировать, а музицировать в четыре руки за клавесином понравилось им чрезвычайно. В том же салоне мадам Жоффрен устраивались настоящие концерты, Алина и граф играли «Египтянку» и «Щебечущих птичек» Рамо, «Вихри» и «Солонских простаков» Скарлати…

* * *

Она читала в спальне, где любила проводить время в неглиже, письмо Огинского, скользя небрежно по строчкам: «…было бы приятно… с нетерпением… обнять…» Она уже два дня не видала Эмбса и Шенка. Обыкновенно они отсутствовали в ее комнатах не более одного дня, наведываясь к ней почти ежедневно. Она отложила письмо на столик, бумажный листок, брошенный не глядя, соскользнул на ковер. Она радовалась отсутствию своих спутников, но в то же время и тревожилась. Она принялась убеждать себя, что ничего не случилось, и чем более она убеждала себя, тем более уверялась в том, что Эмбса и Шенка постигла какая-то неприятность… А вдруг они решились бросить ее? Да, решились покончить с этой затянувшейся авантюрой? И зачем же им предупреждать ее? Скрылись без предупреждения. И что же ей теперь делать, что предпринять, куда бежать? Не выходить же в самом деле замуж за Рошфора!..

Она сидела на постели, кутаясь в шаль, как она любила. Мысли энергически метались, но внешне она могла показаться спокойной, задумавшейся девочкой с распущенными волосами, сосредоточившейся на какой-то серьезной и в то же время наивной мысли…

Горничная одела ее. Алина вышла в гостиную. На полке мраморного камина тикали позолоченные часы – причудливое сооружение, состоявшее из круглого застекленного циферблата с римскими цифрами и причудливого нагромождения блестящих завитков… Стены украшались несколькими картинами на мифологические сюжеты – пухлые путти летали на мотыльковых крылышках по небесам, среди пухлых же облачков; голубая туника не скрывала пленительных округлостей Венеры, корабль плыл среди легких волн, распустив бело-серые паруса… Впрочем, художники были не очень хороши и потому картины не стоили дорого… Алина прошла в арку, затем вернулась, присела на тугой, шелковый краешек большого кресла, встала, хотела сесть за клавесин, но поняла, что не сможет сейчас играть… Можно было поехать кататься, но она никуда не хотела ехать. Ей внезапно показалось, что она одинока бесконечно, и ведь так оно и было! Ее окружали самые разные люди, некоторые из них даже как будто заботились о ней, но на самом деле никто о ней не заботился, никому она не была нужна, никто не любил ее! Она встала посреди гостиной и огляделась. Эту комнату она уже когда-то видела, то есть, конечно, не эту, а другую комнату, но все равно ведь похожую на эту! Уже тысячу раз все это повторялось: обои, кресла, камины, еще что-то… Но что же она все-таки хотела увидеть вместо всего этого? Можно было куда-нибудь поехать – в Сен-Дени или в Аржантей… Может быть, стоило увидеть реку, подышать воздухом, словно бы исходящим от голубоватой воды…

Она подумала, что ей нужен билет в «Комеди франсез». Но когда же она собиралась в театр? Нет, не сегодня!.. Ей захотелось, чтобы время пошло быстрее. Она позвала горничную и сказала:

– Раздень меня. – И удивилась, потому что словно бы услышала свой голос со стороны. Это был хриплый голос, чужой, то есть ей чужой. Она испугалась этого голоса. Но все равно она знала, что с ней случается такое, такие состояния.

Она сидела снова в спальне. На постели она казалась себе несколько более защищенной. Она протягивала руки и теребила покрывало. Покрывало было узорное, в абстрактном стиле, который в Париже могли полагать и даже и полагали «восточным», то есть так его называли, этот стиль. Покрывало было настоящее, значит, и она сама была настоящая! Но ей казалось все равно, что это не ее тело. Она была спрятана в это тело, как в тюрьму. Но что же такое была она вне этого тела? Могла бы она существовать вне этого тела, совсем без тела или в другом теле?..

Ей показалось, что она слаба. Наверное, больна.

Алина легла и накрылась шалью, закрыла глаза. Смутные сны окружили ее, она видела их и тотчас забывала. Потом она крепко спала, уже без снов. Потом снова проснулась, поняла, что скоро вечер; обрадовалась, потому что время действительно прошло быстро. Оказалось, что она голодна. Дергала шнурок звонка. Велела горничной принести кофе и пирожное. Горничная поставила поднос на столик. Алина спросила, не приезжали ли Эмбс и Шенк. Горничная ответила, что не приезжал никто.

Спустя два часа Алина, одетая как обычно, приехала к мадам Жоффрен.

Мадам Жоффрен встретила ее холодно, однако Алина была уже достаточно знакома с причудами этой дамы. Она хотела заговорить с мадам Жоффрен после того, как поздоровалась с ней, но та быстро отошла, приняв вид нарочитого равнодушия. Алина, разумеется, не стала гнаться за хозяйкой салона. Впрочем, остальные гости также старательно избегали персидскую принцессу. Очень скоро Алине сделалось неуютно в доме, где прежде ей бывало так хорошо! Она поняла, что никто не хочет говорить с ней. Спрашивать, что же случилось, не имело смысла. Все равно она в конце концов узнает! Она подняла с пола свою накидку-мантилью, но не помнила, когда же она ее уронила, или сняла?.. На нее нарочно никто не смотрел, но все следили за каждым ее движением. Она замедлила шаг и – тоже нарочно медленно! – вышла в прихожую. Там ее поджидала маркиза, дочь мадам Жоффрен. Маркиза была участлива и напряжена; в подобных случаях обычно говорят: как натянутая струна! Маркиза, она же натянутая струна, быстро приблизилась к Алине и быстро же заговорила:

– …Я уверена, вы не знаете, что произошло!..

Алина быстро обернулась:

– Да, не знаю. Не знаю, о чем вы говорите. – Она могла себе позволить быть искренней. Она и была сейчас совершенно искренней…

Но маркиза не успела ничего объяснить, ее позвал властно голос мадам Жоффрен.

– Я знала, я непременно скажу! – повторила маркиза и удалилась почти бегом.

Разумеется, Алина ничего не понимала.

Она вернулась домой. Несмотря на странное поведение завсегдатаев салона мадам Жоффрен, настроение Алины несколько улучшилось. Но лучше было бы сказать, что улучшилось ее состояние, то есть в том смысле, что ей стало легче. Она уже понимала, сознавала, что она – это именно она, ее тело – это именно ее тело. Она подумала, что ведь не знает, где живут Шенк и Эмбс, она не знает, где искать их…

Весь день она почти ничего не ела. Она снова заснула и спала без снов до утра.

Утром голова была ясная. Алина решила, что все равно ведь узнает о чем-то случившемся, о том, на что намекала туманно и суматошно маркиза.

И Алина узнала. Днем она велела горничной заказать обед в гостиничной кухне, а когда стол в ее столовой был уже накрыт, она спокойно села обедать. Де Марин явился неожиданно, когда она ела рыбу. Слуга доложил о нем, и Алина велела просить. Де Марин появился в дверях, и она встала ему навстречу, весело извинилась, сказав, что не ждала его, но рада, и что если бы знала о его грядущем приходе, ни в коем случае не села бы обедать, непременно дождалась бы его! Он тоже что-то отвечал, сыпал словами в стиле старинной учтивости и старинного мужского кокетства. Был принесен еще прибор, снова был подан суп… Де Марин говорил многословно, что совершенно согласен с маркизой и совершенно не согласен с мадам Жоффрен:

– …Конечно, вы не могли ничего знать! Это настоящее безумие со стороны мадам Жоффрен – так думать о вас!..

Что могла думать о ней мадам Жоффрен? Разоблачение все-таки произошло? Но все равно надо было выиграть время!

– Я не знаю, что может думать обо мне мадам Жоффрен. Но в Париже могут найтись люди, которые захотят очернить меня. – Она поддерживала спокойно беседу. – Вы должны рассказать мне правду…

Он назвал ее «мое дитя», и наконец-то Алина узнала, что же произошло.

Оказывается, кредиторы потребовали возврата денег с процентами. Эмбс вышел к ним…

– …у гостиницы собралась толпа! Эти торговцы грозились описать имущество!..

Алина слушала серьезно, с широко открытыми глазами. Но на самом деле ей было смешно. Она так и знала, что если возникнет угроза опасности, ей будет смешно…

Эмбс попытался договориться с заимодавцами, обещал заплатить в самом скором времени, но они не слушали, не верили, продолжали шуметь и требовать. Затем явилась полиция. Вскоре было получено разрешение на опись имущества…

– …на улице брошены были в кучу самые разнообразные предметы, которых едва ли хватило бы для покрытия долгов!..

Де Марин продолжал говорить, живописуя позорную картину. Алина уже думала о другом. Ведь Эмбс и Шенк давали ей на подпись бумаги. Вполне может получиться так, что должницей окажется она! Она вполне отдавала себе отчет в том, что может произойти! Да, с ней дружили, ей предлагали любовь, но если она будет разоблачена, вряд ли кто-либо захочет протянуть руку помощи запятнанной женщине сомнительного происхождения. Она вполне может снова очутиться в тюрьме, и второй Кобенцль может и не отыскаться в ее жизни!..

Скандал у гостиницы, где жили Эмбс и Шенк закончился арестом Эмбса, которого препроводили в долговую тюрьму! Алина должна была теперь выказывать тревогу, но при этом всем своим видом изображать полнейшую невиновность ни в чем!..

– Я поняла, – сказала она де Марину. – Арестован человек, являющийся моим доверенным лицом. Но где же фон Шенк? Я хотела бы знать, что же мне надо делать?

Де Марин отвечал, что ничего не знает о фон Шенке.

– Но неужели для мадам Жоффрен довольно было такого обыкновенного события, как опись имущества и долговая тюрьма, для того, чтобы отвернуться от меня? В конце концов все-таки в тюрьме оказалась не я!

И тут она услышала именно то, о чем уже ей следовало подозревать.

– Возникли некоторые слухи… – Де Марин не спешил открывать ей подробности. Он замолчал и смотрел выжидательно.

– Да какие же слухи?! – Она изобразила досаду невиновного человека. – Скажите, какие слухи?

Она выглядела серьезной девочкой, умной не по годам, но все же и сохраняющей наивность. Ей хотелось спросить, не найдены ли компрометирующие ее бумаги, но не надо было проявлять сейчас излишнюю догадливость и предусмотрительность.

Де Марин развел руки в стороны. Он, мол, не хочет говорить, не хочет огорчать ее, но она вынуждает его!

– …Слухи о мошенничестве…

– Да говорите же! Речь идет о людях, которым я доверяю. Что я буду делать без них?

Он смотрел грустно.

– Уже ходят слухи о весьма серьезном мошенничестве. Право! Я не хочу говорить, вы принуждаете меня!..

– Да ведь я должна, я обязана знать все! Я одинока, у меня здесь нет ни родственников, ни опекунов!..

– Хорошо, я буду говорить вам все! Говорят, будто ваши доверенные лица занимали деньги в неограниченном количестве, а залогом служили обещания получить в самом скором времени значительные средства из Персии…

– И что же? Разве это невозможно? Эмбс и фон Шенк наняты моим дядей, он заплатил им. – Она говорила уверенно, а сама быстро пыталась сообразить, говорила ли она прежде нечто подобное и что могли говорить о чем-то подобном Эмбс и Шенк…

– Простите, но полагают, что произошел обман!

– Я ничего не знаю! Что-то было в газетах? Что-то произошло в Персии?

– Нет, в газетах ничего не было, то есть сначала ничего не было…

– И что же появилось затем?

– Но мне неловко… – Он замялся.

– Хорошо! Я уже догадываюсь. И прежде чем узнать подробности, я хочу узнать, верите ли вы мне?

Он, что называется, рассыпался в уверениях, в изъявлениях преданности…

Перешли в гостиную, пили кофий. Все время говорили вполголоса.

Что же оказалось? Действительно, в нескольких газетах появились заметки о мошенничестве, о том, что, пользуясь именем мнимой восточной принцессы, мошенники заняли много денег, которые и тратили на свою общую любовницу…

Соображать надо было как можно быстрее. Показывать чрезмерную наивность было бы глупо.

– Из моей личности они скроили два образа, я поняла! Принцесса и любовница!.. Но вы верите мне?

– Вы внушаете доверие. – Де Марин отвечал обтекаемо. В конце концов он тоже получал деньги от Эмбса и Шенка.

Она не знала, что придумать, и только сказала, что благодарна за поддержку…

– Надеюсь, вы еще навестите меня?

Он, разумеется, сказал, что навестит. И тут она почувствовала страшную усталость. Она вдруг устала притворяться. Так захотелось, чтобы этот человек – потому что рядом никого другого не было! – и вот хотя бы этот человек, пусть этот человек, совершенно чужой, а ведь все были ей чужие, кроме Михала, который тоже был чужим! – и пусть бы этот человек хотя бы один раз искренне поддержал ее! Ведь ей так нужны были слова ободрения, поддержки. Она ведь никому никакого зла не сделала.

– Если вы решите не приходить ко мне более, скажите мне это сейчас… Предупредите меня заранее, чтобы я не ждала вас напрасно… – И она дала волю искренним слезам.

Он искренне огорчился ее слезами.

– Да я непременно приду, вернусь. Мне очень жаль вас. Я вернусь…

Она еще несколько раз попросила его, плача, непременно сказать ей правду…

– Скажите, скажите мне, если вы не хотите возвращаться!..

И он снова пообещал, что вернется.

Но когда он ушел, она подумала, что, если он не вернется, она поймет его. Надо было попросить его сообщать ей о газетных новостях. Но в конце концов!.. Она перестала плакать, вздохнула. Она успокоилась. Велела слуге купить несколько газет. Она не знала, грамотен ли слуга… Да все равно!.. Всего не предусмотришь!.. Слуга принес газеты. По его лицу нельзя было понять, что именно он прочел на газетных страницах. Она ушла в спальню и сама села читать. Она ужасно обрадовалась. В газетах ничего не было! Она догадалась, что скандал не так уж и велик. Этот скандал был даже и не так уж необычен для Парижа и мог повредить ей только в салоне мадам Жоффрен, но ведь для нее салон мадам Жоффрен – это и был Париж!..

Может быть, стоило уехать сейчас же, покамест у нее еще оставались деньги. Бежать! Куда? С деньгами она поедет куда угодно. В какой-нибудь немецкий или итальянский город. И там начать новую жизнь. Выйти замуж… Но какое-то чутье подсказывало ей: возможно еще ждать…

Она дождалась прихода Эмбса, который сердился на нее, упрекал в мотовстве, что, в сущности, не было правдой. Она вовсе и не была мотовкой, она тратила деньги лишь на самое необходимое, но ей было необходимо многое, для того, чтобы выглядеть принцессой, пусть и в изгнании… Сейчас она вяло огрызалась. Он сказал ей желчно, что она должна быть ему особенно благодарна за то, что он спас бумаги…

– Да какие же бумаги?

Он снова принялся кричать, что она строит из себя наивную простушку. Он выбранился непристойными словами. Она закричала, что более не желает говорить с ним. Но покричав друг на друга, они примирились друг с другом, потому что все же друг от друга зависели. Она напомнила ему, что бумаги, подписанные ею, находятся, конечно, у заимодавцев. Он возразил, что во всяком случае ему удалось спасти другие бумаги, более важные.

– Какие?

Тогда он показал ей странноватые документы, написанные по-французски и по-немецки, с привешенными печатями. Эти документы действительно трактовали личность принцессы Али Эмете, черкесской уроженки…

– И кому не ясно, что это фальшивка? – спросила она прямо.

– Зачем ты придумала все эти глупости? Мне сказали, что Черкессия принадлежит России…

– Ну и княжество Волдомир и Азов тоже принадлежат России! И что с того? Будто вы не знали!..

– Россия – не твоя сказочная Персия! В Париже известны русские, есть даже русский посланник. Дело попало в газеты, могут возникнуть серьезные неприятности!..

– Неприятности уже возникли!

– Меня тоже могут упрятать в тюрьму, как Ван-Турса!

– Не поможет ли де Марин?

– Чем он поможет?

– Хотя бы поручится за вас, за тебя и за Ван-Турса…

* * *

Шенк обратился к де Марину, и тот поручился за него и за Эмбса, которого выпустили из тюрьмы. Но деньги кредиторам по-прежнему уплачены не были. Показываться в салоне мадам Жоффрен нельзя было. Эмбс и Шенк переехали в дурную гостиницу. Положение сделалось чрезвычайно шатким.

О возвращении в Париж Огинского Алина узнала случайно, сам граф не объявился у нее. Она подумала о том, чтобы написать ему. Конечно, до него уже дошли слухи о случившемся. Она гадала, ответит ли он, если она напишет. В салоне мадам Жоффрен он, конечно, уже побывал.

Она написала ему. Это было несколько длинноватое письмо, она с вымученной непринужденностью жаловалась на неприятности, при этом надо было принимать в письме вид кокетства. Свою просьбу о деньгах она обставила множеством шуток и остроумных mots[65]. Но она и сама не полагала, что он ссудит ее деньгами. Досадуя на себя за то, что ей приходилось быть практичной и даже хладнокровной, она решила выпросить у Огинского хоть что-то. Поддельных документов в ее с Эмбсом и Шенком содружестве было уже предостаточно! Стоило иметь хоть что-то подлинное. Она знала от Огинского, что у него есть право производить в офицерские чины служивших в литовском войске (так это называлось!). Теперь она решилась просить у него патент на капитанский чин для Эмбса. Она давала понять Огинскому, что хотела бы увидеться с ним наедине.

Теперь ей не хотелось смотреться в зеркало, потому что она была противна сама себе. Ей было противно лгать так просто, так грубо, в сущности. Ей было противно притворяться так пошло!..

Она предполагала, что может не получить никакого ответа. Но ответ, легкий и в некотором смысле обнадеживающий, вскоре пришел. Огинский писал ей, что его положение посланника при французском дворе не предоставляет ему, к великому его сожалению, возможности ссужать кого бы то ни было деньгами… «даже такую очаровательницу, как вы!»… Но он горячо надеялся, что ее дела поправятся. Далее он сожалел о том, что не может посетить ее в самое ближайшее время… «Мне грустно беседовать с вами лишь в письмах, вместо того чтобы наслаждаться, глядя на ваш очаровательный облик, остроумной и поучительной беседой, словами и фразами, произносимыми вашим милым голоском!»… Далее шла целая длинная строка парижских комплиментов. И затем:

«…Что же нам остается делать? Только лишь проклинать и благословлять поочередно Верховное Существо, виновника всего происходящего в этом мире. Что до меня, то я глубоко признателен моей переменчивой судьбе за встречу с вами. Знакомство с вами, ваша благосклонность составляют счастье моей жизни. Свидание, которое вы изволите обещать мне, может являться единственной, самой прекрасной целью, влекущей меня неизменно… Вы поистине являетесь подательницей счастья! Что до вашей ко мне просьбы, то нам запрещено законом выдавать подобные свидетельства за границей, тем не менее я могу себе позволить услужить вам, моя принцесса, выдав вашему, известному мне протеже свидетельство состоящего в армии. Впрочем, таковое свидетельство все же не предоставляет никакого реального места…».

Капитанское свидетельство Огинский привез ей сам. Они провели ночь. Наутро он простился с ней как ни в чем не бывало, бросив мимоходом несколько фраз о том, что парижские должники частенько предпочитают выезжать на природу… «и порою довольно далеко от столицы!»…

Маке и Понсе периодически беспокоили Шенка и Эмбса своими требованиями. Шенк несколько раз прямо говорил Алине, что ей следовало бы уступить Рошфору…

– …то есть сделаться его женой?

– Кажется, ты слишком вошла в роль! Ты просто-напросто утонула в этой роли! Уж не принцесса ли ты в самом деле?! Рошфор никогда не вступит с тобой в законный брак, ведь на самом деле никакие бумаги не подтверждают твое происхождение. У тебя нет никакого происхождения!.. И наверняка ты не захочешь, чтобы хоть кто-то узнал, откуда ты происходишь!..

Она кротко оставила эти выпады без ответа, но кротко же и заметила, что ведь не может отдаваться кому попало.

– …Да, не кому попало, а только твоему поляку!

– Почему мы то и дело ссоримся, это вовсе не помогает делу. Я поговорю с Рошфором…

Но она уже знала, что Рошфора нет в Париже! Вместо того чтобы говорить с Рошфором, она поговорила с де Марином и выяснила, что ему не удалось восстановить ее репутацию в салоне мадам Жоффрен. Ну и пусть! Надо было уезжать из Парижа.

– Предупредите Маке и Понсе, что мы едем в Аржантей. Пусть они не думают, будто мы скрываемся.

Да, в Аржантей, на весеннюю реку. Впрочем, было еще рановато для загородных пикников. В Аржантее она упражнялась в стрельбе из пистолета, наняла хорошую лошадь и много ездила верхом. Луга зазеленели. Весна всегда оказывала на нее хорошее действие, бодрила, веселила, вселяла надежды, туманные, но надежды.

– Ты лихая девка! – сказал ей Шенк грубовато и на немецком языке.

Они пробыли в Аржантее почти месяц. Она послала письмо де Марину, не надеясь на ответ. Она приглашала старого маркиза присоединиться к ней, а также, естественно, и к Шенку и Эмбсу. Она даже удивилась, когда ответ получен был тотчас. Де Марин изъявлял согласие приехать. Здоровье короля ухудшалось со дня на день, он дряхлел и часто прихварывал. Было совершенно ясно, что новый, молодой правитель окружит себя и новыми лицами. И тогда последние осколки правления Луи XV, в особенности такие обнищавшие, как де Марин, и вовсе ничего не будут значить! А в обществе, окружавшем принцессу Али Эмете, или кто бы она ни была, маркиз мог рассчитывать на более или менее безбедное существование. Своим титулом, равно как и своим прошлым, он придавал этому странноватому, а, впрочем, не такому уж и странному для того времени содружеству определенный блеск. Он не сомневался в том, что «эти мошенники», как он все же называл их про себя, сумеют раздобыть деньги!..

От Маке приехал в Аржантей человек с новыми требованиями возврата долга. Алина вышла к нему и объявила, что все они завтра же вернутся вместе с ним в Париж, где немедленно будут осуществлены все необходимые выплаты. Человек, присланный Маке, остановился в гостинице. Принцесса и ее люди нанимали дом у реки.

Вечером в ее гостиной собрался вновь так называемый «военный совет». Все понимали, что она тянет время, а на самом деле они вовсе не соберутся назад в Париж.

– Куда же мы можем ехать? – спрашивала она прямо.

Шенк предложил Франкфурт-на-Майне. И снова никто не спросил, почему именно этот город. Возможно, Шенк кого-то знал там. Надо было спешить. Разумеется, они ни о чем не предупредили слуг.

– Они все равно возьмут себе что-нибудь из брошенного нами имущества! – рассудила Алина.

Бежали тайком, ночью, в карете де Марина.

* * *

Во Франкфурт примчались так быстро, как будто за ними уже гнались. Алина, не предупредив своих спутников, написала Огинскому. Собственно, можно было бы и не писать. Но когда они окончательно покинули Париж, ей вдруг, совершенно внезапно, сделалось тоскливо. Напрасно она говорила себе, что ничего не произошло, что этот человек ничего не значит в ее жизни. Она отчаянно признавалась себе, что он – всего лишь бледная замена Михала. Она вновь и вновь повторяла себе, что сейчас ей не до любовных приключений. Но она уже не могла бороться с собой. Ей хотелось написать письмо и она написала письмо! Писала, что неотложные дела требуют ее присутствия в Германии, шутила, льстила ему, описывая его достоинства. Она, пожалуй, и не рассчитывала получить ответ; ее успокоило уже само написание ею этого письма. Поэтому, когда пришел ответ, она вовсе не была довольна. Чувствам ее оказалась свойственна прихотливость. Когда он ответил, она почувствовала досаду. Ей было бы приятнее, если бы он не ответил, если бы одна, без него, предавалась бы своим чувствам к нему. Но он ответил. Он писал в обыкновенной галантной манере, что она поступила жестоко, покинув Париж, то есть жестоко по отношению к нему, к человеку, который безусловно предан ей. Далее он уведомлял ее, что вновь собирается в Геную и что денежные дела его оставляют желать лучшего. Узнав о том, что он уезжает в Геную, она обрадовалась, ведь это избавляло ее от необходимости отвечать ему…

Вероятно, у Шенка действительно имелись какие-то связи во Франкфурте. Он уверенно привез своих спутников в гостиницу «Белый лебедь» и на их глазах говорил дружески с ее содержателем, Иоганном Т. В городе имелись гостиницы и получше, но Алина понимала, что всем им не стоит афишировать свой приезд. Потом она даже и не думала, что виновником скандала, происшедшего вскоре после их приезда, мог оказаться Огинский. Разумеется, он не стал бы уведомлять кредиторов Эмбса и Шенка о том, где находятся должники. Но… ведь он мог просто-напросто проболтаться, в том же салоне мадам Жоффрен, к примеру!.. Да какое это имело значение!..

Они провели во Франкфурте несколько дней, предаваясь бесплодным размышлениям и рассуждениям о дальнейших своих действиях. Новых слуг не нанимали и обходились гостиничной прислугой. Затем, однажды вечером, в комнаты, занимаемые Алиной, явился чуть ли не бегом запыхавшийся Шенк. Прогуливаясь, он только что случайно заметил Маке! И опять: не стоило особенно раздумывать. Они снова поспешно собрались и переехали в городок Соден, неподалеку от Франкфурта. Здесь Алине понравилось, хотя разместились они в гостинице, более чем скромной. Но ей понравилось. Понравилось питаться яичницей и совершать дальние прогулки по окрестностям. Здесь были такие славные зеленые долины!..

Но все же они были приметной компанией и, должно быть, потому парижский кредитор и отыскал их. Начался ужасный скандал. Маке не стал тратить времени на переговоры, а явился сразу с полицией. Также он привез письменные требования Понсе. Алина и ее спутники были арестованы. Когда – наконец-то! – положение определилось, пусть дурно, но определилось, ей стало смешно. Действия окружающих ее людей казались ей чрезвычайно комичными. Де Марин в растерянности говорил громко о своих титулах и грозился жаловаться королю! Эмбс решился обнажить шпагу и попытался завязать поединок с полицейскими, но его обезоружили почти тотчас. Шенк подчинился спокойно, так же как и сама Алина. Ее настроение насмешливой оценки происходящего передалось, казалось, и ему. Но если ее лицо оживляла улыбка, почти легкомысленная, то он кривил губы в иронической усмешке, что называется.

Всех их привезли в полицейской карете во Франкфурт. Де Марина и Эмбса заключили в тюрьму. Шенк остался на свободе, потому что представил своим поручителем одного из местных жителей, который поручился за то, что Шенк не попытается бежать. Алина была оставлена в комнатах гостиницы «Белый лебедь», которые совсем недавно покинула; это можно было считать домашним арестом своего рода. Маке предъявил магистрату долговые обязательства. Мнимый Эмбс теперь осужден был на пребывание в тюрьме, достаточно длительное, если не бесконечное! Де Марину, Шенку и Алине также грозило длительное тюремное заключение. Впрочем, де Марин вскоре сумел доказать свою в определенном смысле непричастность к делам Алины, Шенка и Эмбса. Спустя некоторое время он получил свободу. От Алины же, от Шенка и Эмбса требовали бумаг, могущих удостоверить их личности. Представленные ими бумаги нашли недостаточными и недостоверными.

Тюрьма снова сделалась для Алины весьма ясной перспективой, как в ранней юности! Но покамест ее все же держали в гостиничных комнатах.

Она не переживала свою несвободу с отчаянием и душевной болью. Когда-то она уже одно заточение пережила и теперь ей не хотелось плакать и рваться на свободу. Впрочем, она и не помнила, как она вела себя, когда ее, такую юную, заключили в тюрьму. Плакала ли она тогда? Но теперь она не хотела плакать. И лишь однажды подумала о возможности появления нового Кобенцля!..

Но де Марин, то ли из симпатии к ней, то ли предвкушая, несмотря ни на что, возможность пожить какое-то время, не нуждаясь в средствах, написал Рошфору. Кандидат на должность и звание нового Кобенцля в жизни Алины действительно явился!

Алина и Шенк получили полную свободу. Эмбс оставался в тюрьме. Рошфор сам пришел в комнаты Алины и объявил ей, что она свободна! Жест был театральный. Она молчала, понимая, что молчание в данном случае – именно то, что ей следует делать, если, конечно, возможно, называть молчание деланием!

– Ваши долги заплачены! – объявил Рошфор, опять же с театральностью жестов.

– Благодарю! – Она отвечала сдержанно.

Надо быть сдержанной, надо пытаться выиграть время, надо показывать спокойную холодность, достойную принцессы. Но она уже понимала, что в постели этого человека она все равно окажется! Нет, она ведь не была продажной женщиной! А в тех случаях, когда она отдавала свое тело без любви к тем, кому она это худенькое ладное тело отдавала, всегда ведь находились для подобного причины! И она знала, что именно могут сделать с ее живым телом мужчины, фантазии их не отличались беспредельностью. Но почему-то именно теперь ей было не по себе. Она представила себе, как этот человек будет мять ее тело, совокупляться с ее телом, владеть этим телом!.. Она подумала, что его ноги твердые, жесткие, поросшие жесткими волосками. Ее раздражал его запах, не потому что этот запах был неприятен, а потому что именно этот запах она не хотела впитывать своими маленькими ноздрями!.. Но выхода не предвиделось, не было! Оставалось только смутно надеяться на неверность, ложность, неправильность ее предположений и предчувствий в отношении его. Но все эти предположения и предчувствия оправдались! А потом оказалось, что он заплатил лишь часть долгов… С этими долгами вообще нечто странное творилось. Откуда взялось столько долгов? И что потратили на себя Эмбс-Ван-Турс и фон Шенк? И на что они тратили большие деньги? Впрочем, Париж всегда был городом дорогим…

После первой ночи с Рошфором она молчала. Она избрала такую тактику, такую манеру своего поведения с ним – молчать. Прежде всего надо было понять, как он поведет себя. Теперь он получил ее, то есть ее тело. Будет ли он по-прежнему предлагать ей замужество?..

Он предложил. Стало быть, он хотел владеть ее телом постоянно. Она отвечала ему, что существует все же одно серьезное препятствие. Она была бы благодарна, если бы он спросил, было ли ей хорошо с ним. Но он не спросил. Он и не подумал спросить. Ему хватало и того, что хорошо было ему. А ведь она даже и не притворялась, она отдавала ему свое тело и не притворялась, будто любит его, даже не произнесла ни одного ласкового слова! Ошибалась ли она или, напротив, невольно повела себя как надо? Но ему понравилось именно такое ее поведение в часы близости. Он уже чувствовал себя хозяином, то есть хозяином ее тела. И тоном хозяина он спросил, о каком препятствии она говорит. Она снова чувствовала вдохновение и по вдохновению говорила, и вела себя по вдохновению. Она смутилась, потому что она собиралась солгать совсем просто! Но ей было весело! Она произнесла смущенно:

– Я – тайная мусульманка! Я на самом деле не отступалась от веры предков!..

Рошфор посмотрел на нее этим обыкновенным мужским взглядом, взглядом человека, который никогда не полагает женщину равной себе, царю природы… Он коротко и сухо рассмеялся:

– Мне ты можешь не лгать!

Она могла бы тотчас ответить: «Нет, я не лгу!», но она вовремя поняла, что ничего говорить не надо. Она тянула паузу. Он не выдержал и стал спрашивать, задавать бессмысленные вопросы, наподобие: «Ну?», «Так что же?» и проч.

– Я не христианка, – сказала она спокойно.

– Это легко исправить!

– Нет, я не могу…

Он пригрозил ей новым тюремным заключением. Она владела собой вполне и сказала, что никакое тюремное заключение, ничего для нее не изменит в вопросе веры… Он сменил тон, сказал, что надеется уговорить ее.

– Уговорить сделать что? – Она совершенно держала себя в руках.

– Выйти за меня замуж.

– С какими документами?

– Предоставьте это мне…

Она отвечала, что подумает о его предложении. Он снова сделался властным, произнес властно:

– Подумай!..

Она попросила у него денег. Деньги он дал ей. Она обратилась к Шенку и просила его узнать, каковы долговые обязательства именно Эмбса-Ван-Турса. Шенк сказал об этом Рошфору. Тот, в свою очередь, спросил ее с явными оттенками издевательства в голосе, почему она так хлопочет об этом человеке:

– Он твой любовник?

Начинался банальный разговор, ужасно скучный для нее! Но она объяснила спокойно:

– Я устала от них, от Эмбса и Шенка. Я хочу, чтобы меня окружали новые люди. Но Эмбс и Шенк много сделали для меня. Я хочу расстаться с ними дружески. Но для этого нужны деньги и деньги!..

Рошфор задумался, затем спросил:

– А де Марин?

– Нет, его бы я оставила при себе. Он все же титулованная особа…

Теперь она была откровенна с Рошфором. Она просила его способствовать освобождению Эмбса:

– На самом деле этот человек – купеческий сын Ван-Турс из Гента, мне это известно…

Она сказала далее, что хочет написать в Гент, родным Ван-Турса:

– Я полагаю, они простят его…

Рошфор согласился на это.

– Тебе придется взять на себя хотя бы часть долгов Шенка и Ван-Турса!

– Кто такой Шенк? – прямо спросил он.

– Я не знаю, – честно ответила она. – Да и какое это имеет значение!..

Рошфор согласился, что это никакого значения не имеет, но сказал, что речь идет о больших суммах, даже о слишком больших суммах:

– …Но я должен беседовать об этом с моим сюзереном, с князем Лимбургом…

Она написала в Гент, ее письмо было анонимным, не имело подписи. Она извещала родственников Ван-Турса, «известного также под именем капитана Эмбса», о том, что он находится в самом бедственном положении и нуждается в помощи. Она просила их в этом своем письме приехать во Франкфурт через месяц… «Меня уже здесь не будет!» – так она думала. Избавиться от Шенка она предоставила своему возможному жениху, маркизу Рошфору…

Она спросила, когда Рошфор отправится к своему сюзерену, князю Лимбургу. Рошфор отвечал, что князь должен прибыть во Франкфурт…

* * *

Она переехала в одну из лучших гостиниц Франкфурта. Нанят был новый, хотя и небольшой, но все же штат прислуги. Де Марин вел себя, как мог бы вести себя гофмейстер какого-нибудь княжеского двора, какого-нибудь миниатюрного княжества, наподобие того же Лимбурга. Впрочем, де Марин являлся гофмейстером, покамест не имевшим двора!

Она ездила по городу в хорошей карете. Шенк не являлся к ней. Рошфор говорил, что Шенка более нет во Франкфурте. Это было хорошо. Она полагала, что в ее жизнь приходит нечто новое. Шенк и Ван-Турс уже довольно-таки давно раздражали ее. Они были слишком явными мошенниками. Она досадовала теперь на себя: не следовало выпрашивать патент у Огинского! Но теперь все – все равно!.. Она спросила Рошфора, когда же прибудет князь Лимбург:

– Дело в том, что я хочу уехать из Франкфурта до приезда родственников Ван-Турса…

– Не думай об этом. Он не посмеет приблизиться к тебе, я ручаюсь!..

Ни Ван-Турса-Эмбса, ни Шенка она более никогда не видела.

Проводить ночи с Рошфором ей уже было очень досадно. Рошфор сказал ей прямо, что вовсе не желает ее общения с франкфуртским обществом. Теперь она жила затворницей, насколько возможно жить затворницей в гостинице. Пила в белом утреннем платье кофий. Ставила посреди комнаты на столик, озаренный солнцем, большой букет и рисовала на плотном листе свинцовым карандашом. Сосредоточивалась на возможности передачи оттенков освещения и легких теней без красок. Раскладывала пасьянсы. Садилась за клавесин, брала аккорды, играла, играла. Разучивала на арфе Баховы фуги…

Вдруг чувствовала, что не то чтобы устала, а словно бы отупела от некоторого однообразия своей жизни. Хороводом, словно фигурки на обыкновенных городских башенных часах, кружились в ее жизни то медленно, то убыстряя движения, кружились как будто бы одни и те же, все время, всегда одни и те же гостиницы, одна и та же музыка, одни и те же мужские лица, камзолы, парики, улыбки, бритые подбородки… Являлись похожие друг на друга, тянущиеся остроконечными шпилями и крышами вверх города. На площадях пробегали собаки и проезжали всадники в шляпах, бедные женщины кутались в мантильи. Башенные часы исполняли ритмические мелодии. И медленным хороводом двигались фигурки – двенадцать апостолов…

Наконец во Франкфурт-на-Майне прибыл князь Лимбург, сюзерен Рошфора, как называл его Рошфор и, в сущности, называл верно. Алина не знала, зачем приехал князь, да, впрочем, имело ли это значение!.. Рошфор объявил ей, что князь желает видеть ее. В сопровождении Рошфора она отправилась в дом, особняк, нанятый для князя Лимбурга. Она бы не сказала, что увидела в апартаментах князя нечто для себя новое. Он принял странную пару, то есть Рошфора и Алину, в кабинете, что могло подчеркивать деловой характер ее визита. Князю было за сорок и, пожалуй, он и выглядел мужчиной, перешагнувшим сорокалетний рубеж. Она была в платье с узкими рукавами, волосы в высокой прическе, в меру пышная юбка, шемизетка, кружева, гирлянда роз опускалась от пояса, сделанного в виде шелковой ленты. Одежда, пожалуй, не соответствовала деловому визиту. Сам князь сидел в кресле, сиденье и спинка обиты были синим бархатом. Волосы были стянуты в косичку, это были свои волосы, такого серо-мышиного цвета и прямые, о таких волосах говорят иногда: «как пакля». Чулки и башмаки были теплого красного цвета. Башмаки обыкновенные, с большими пряжками. Ноги были видны, скрещенные в лодыжках. Распахнутый широкий кафтан из темно-коричневого атласа открывал для лицезрения камзол, также атласный, а пуговицы были серебряные, и складчатый ворот белоснежной рубашки. К этому ко всему прилагалось, разумеется, еще и лицо, мужское незначительное лицо с большим ртом и странно плосковатыми глазами, голубоватыми, какими-то водянистыми. Алина присела в поклоне. Он тотчас встал и как-то суетливо приблизился к ней. Суетливость, то есть вид суетливости, это, наверное, происходило оттого, что он сделал несколько легких каких-то полувзмахов руками. Он подошел к ней довольно близко. Она подумала, что же теперь будет. Он не должен был целовать ее руку, ведь она не была замужем, но и край ее юбки он, конечно же, не стал целовать, хотя знатных девиц приветствовали именно так. Он посмотрел на нее обыкновенным мужским взглядом. Он не был особенно высок, но посмотреть на нее сверху вниз все же мог! Он заговорил любезно и немного, пожалуй, многословно. Он сказал, что именно такою и представлял ее… «по рассказам маркиза…», то есть Рошфора. Она сумела перехватить досадливый взгляд Рошфора, брошенный на ее розовую гирлянду. Не надо было быть особенно хитрой или особенно практичной для того, чтобы догадаться о возможном, то есть вполне возможном ее будущем! Было совершенно ясно, что она сможет освободиться от этого докучного сватовства Рошфора, но только ценою нового своего рабства! Она уже давно не чувствовала себя свободной, а только равнодушной и не находящей никакого выхода! И куда она могла направиться? Кажется, все дороги были освоены ею. Идти было некуда!..

Князь не стал, что называется, откладывать дело в долгий ящик, или как это могло называться! Он просто-напросто предложил Рошфору…

– …покинуть этот скучный кабинет и заняться делами, подобающими гофмаршалу моего двора! Я желал бы подробно побеседовать с вашей невестой. Она для меня – лицо новое!..

Рошфор откланялся, потому что и у него теперь не было выхода!

Алина продолжала стоять, но в ее позе не замечалось ни малейшей неловкости. Он снова посмотрел на нее и сделал несколько шагов, как будто намеревался обойти стоящую молодую женщину, то есть обойти кругом нее, как возможно обойти кругом какую-нибудь изящную статую, установленную на низком постаменте посреди комнаты… Кажется, он был доволен! Он сказал ей:

– Садитесь, милое дитя!

Теперь она оглянулась кругом себя, ища, где возможно ей сесть в ее пышном платье. Он указал, вытянув палец, на банкетку у стены. Алина тотчас непринужденно там расположилась, изящно расправив юбку. Она улыбалась, она смотрелась непринужденной и в меру кокетливой, но ее косые и темные-темные глаза нарушали это впечатление, вовсе не подходили изящной кокетке и словно помимо ее воли тревожили даже самых туповатых мужчин. От этих глаз хотелось уйти, улизнуть подобру-поздорову. И ему тоже захотелось уйти. Но тут он подумал о Рошфоре, который что же, оказался смелее и решительнее своего сюзерена?! Нет, нет, глаза не имели никакого значения! Имела значение сама женщина, ее свежее молодое лицо, ее тонкие руки с длинными пальцами, руки, столь нежно покоившиеся на атласе пышной юбки, атлас был белый, усеянный изображениями тонких мелких цветков на тонких коротких стебельках…

Она почему-то подумала, что он, пожалуй, не угостит ее кофием. И он действительно не взялся за шнур звонка и не приказал подать кофий. Он стал спрашивать ее, то и дело меняя интонации, то говорил серьезно, вернее, нарочито серьезно, а то вдруг – нарочито игриво. Он говорил с ней, как повелитель и, конечно, напоминал Кобенцля!..

Она добросовестно пересказала свои сказки о Персии, Багдаде, Черкессии и проч. Он смотрел мужским взглядом. Она подумала, что возможно быть и более решительной!

– В Париже меня звали Алиной, но мое христианское имя – Елизавета, – сказала она.

Он выразил удивление, заметил ей, что от Рошфора слыхал о ней другое! Стало быть, Рошфор говорил князю, что Алина – мусульманка… Ей всего лишь захотелось вернуть себе то имя, то свое имя, которое ей нравилось…

– Да, я христианка, но… я бы не хотела, чтобы узнал об этом господин Рошфор!.. – Она хотела, чтобы в голосе ее выразилось чувство сильное и даже и мучительное. Она пыталась управлять своим голосом. И ей показалось, что это чувство выразилось, она сумела так говорить, чтобы ее собеседник почувствовал ясно, что она не любит Рошфора… Князь понял ее, то есть понял, что она не любит, да, не любит Рошфора!..

Князь сказал, что желал бы помочь ей. Но они не говорили о том, какая помощь могла бы ей потребоваться, равно как и о том, чем бы он помогал ей. О свадьбе с Рошфором также не сказано было ни слова!.. Князь все-таки приказал подать кофий, в прекрасных фарфоровых чашках. Она поняла, что это знаменует конец разговора. Впрочем, кофий они пили не спеша. Князь теперь сделался чрезвычайно серьезен. Прощаясь с ней, он проговорил серьезно:

– Вы называйте меня Филиппом, запросто… – Тут он, конечно, усмехнулся, но и усмешка почему-то выглядела серьезной.

* * *

Она не захотела вернуться тотчас в гостиницу. Она знала: в гостинице ждет Рошфор, готовый упрекать, досадовать, ревновать. Она приказала кучеру ехать в Соден и ехать медленно. Она высунула голову в окошко кареты, дышала свежим воздухом и не обращала внимания на любопытные взгляды, попадавшие в поле ее зрения, провожавшие ее экипаж. Грудь ее дышала этим воздухом, ветровитым легко, и словно бы сверкали в ярком солнечном свете ее темные-темные косые глаза – темно сверкающие драгоценные камни… В Содене она прогулялась в саду, подле хорошего трактира, затем пообедала… В конце концов это не имело никакого значения: какая зависимость ожидает ее в будущем; главное сейчас было то, что она избавлялась от Рошфора! Так она рассудила. Она надеялась, что Рошфор уже не ждет ее в гостинице…

И она не ошиблась! Рошфор не дождался ее. Это еще усилило ее веселое настроение. Она не чувствовала ни малейшей усталости. Играла на клавесине. Поужинала с аппетитом и несколько часов кряду перечитывала в постели «Персидские письма».

И все же она, конечно, знала, что объяснения с незадачливым женихом не избежать. Но вчерашний день ободрил ее. Уже не имело смысла избегать неприятной встречи. Она осталась в гостинице и ждала. Подумала, что можно послать письмо князю. Или она слишком торопится? Если вдруг Рошфор сегодня не приедет к ней, она пошлет письмо сегодня! Но она не сомневалась: Рошфор приедет! Она села раскладывать пасьянс. Ждать пришлось долго. Почему он не ехал? Возможно было предположить, что князь решил занять своего гофмаршала некоторыми неотложными делами, или, если рассуждать проще, дать ему понять, что свадьбы не будет, то есть не будет свадьбы Рошфора с прекрасной Алиной… И все же Рошфор должен был встретиться с ней, не мог он так скоро отступиться от нее…

И он приехал. Она сидела в гостиной, он нервничал и потому ходил по комнате, от клавесина к небольшому шкапчику, сработанному в старинном французском стиле «булль». Она несколько раз предлагала незадачливому жениху присесть, наконец он сказал с досадой, что вовсе не чувствует себя настолько утомленным и никчемным! Это «никчемным» он подчеркнул повышением голоса… Она с кротостью промолчала. Она снова обрела уверенность и потому выслушивала его нападки даже и с очень естественной кротостью. Он стал говорить, что не ожидал от нее подобного вероломства. Она кротко удивилась и спросила, о каком вероломстве может идти речь. Уже становилось ясно, что разговор будет долгим, многословным и скучным для нее, а для Рошфора бессмысленным!..

Он упрекал ее в притворстве. Она, конечно, спросила нежным мелодическим голосом:

– Но почему?.. – Ее лицо было чистым, свежим, нежным. Если бы еще и глаза на этом лице были другие, какие-нибудь голубые или серые, обыкновенные девичьи, женские…

Он еще повысил голос и сказал, что ведь он видел, как она говорила с князем.

– Мне все же представляется, что кричать не стоит! – Она говорила спокойно, она как будто взвешивала каждое слово. – Князь хотел видеть меня. Это естественно. Вы говорили князю обо мне. Вы намереваетесь жениться на мне. Я говорю вам откровенно, что не очень хочу этого. Но где же здесь притворство? Когда я клялась вам в верности? Вы можете упрекнуть меня в кокетстве? Я о чем-то просила князя?..

– Я не знаю, о чем вы говорили, когда остались наедине!

– Но тогда зачем же вы удалились? Вы совершенно не доверяете мне, вы подозревали, что я могу начать с князем какие-то переговоры, но я не просила вас, чтобы вы оставили меня наедине с ним! Вы не имеете права допрашивать меня! Из одной лишь учтивости я говорю вам, что оставшись наедине с князем, то есть после того, как вы оставили меня наедине с ним, я откровенно рассказала ему о себе, он угостил меня кофием, я не говорила с ним о долгах Шенка и Эмбса…

Рошфор теперь то говорил с ней, как возможно говорить с близкой женщиной, то вдруг принимал нарочито отчужденный тон. Он снова пытался уличить ее в притворстве:

– Ты говоришь только о долгах, сделанных этими незначительными личностями. Как будто я не знаю о твоих долгах!

– Я не говорила с князем о долгах!

– Ты юлишь, как змея! – Он сделал несколько быстрых шагов по комнате.

Она сказала спокойно, что не хотела бы вести разговор в подобном тоне. Она говорила без вызова, даже почти ласково. Она снова попросила его присесть. Сама она сидела в кресле, но в гостиной было только одно кресло. Рошфор присел на стул. Она сказала:

– Мы должны понять, чего же мы хотим друг от друга. – Она знала, что хочет только одного: чтобы он перестал досаждать ей!

– Чего же ты хочешь от меня?

Она помедлила с ответом, затем сказала тихо:

– Я, собственно, ничего не хочу. Почему бы нам не остаться друзьями?

– Предположим! А что вы теперь думаете о своих долгах? Как вы намереваетесь разделаться с этими долгами?

– Довольно того, что я не прошу вас больше ни о чем. – Она говорила тихо, почти мягко.

– Не просите?! – Он то подавался к ней, то откидывался на спинку стула. – Значит, вы просите кого-то другого? Князя?

– Князю представили меня вы. Я ни о чем не просила его, ни при вас, ни оставшись наедине с ним.

– Снова притворство и ложь!..

Ей стало так смешно! Потому что ведь он правду говорил о ней. Она и намеревалась просить князя, то есть просить в той или иной форме…

– Я повторяю вам, что ни о чем князя не просила. – Она вполне могла чувствовать себя оскорбленной, потому что она тоже говорила правду!..

– Я не могу быть вашим другом. Я люблю вас!..

О-о!.. Такие мужские слова приводили ее почти в отчаяние. Это было ужасно противно, когда мужчина вдруг делался беззащитным, открыто предлагал свою страсть и, в сущности, требовал, чтобы она непременно принимала эту страсть, как будто открываясь ей, принимая страстный вид беззащитных существ, они приносили некую жертву, жертвовали чем-то важным, и даже и не ей жертвовали, но она должна, обязана была отвечать взаимностью!.. И это было так противно, так скользко, так лживо, в сущности, то есть так противно-лживо! Нет, лучше уж просто торговать собой, лучше уж продать свое тело на время и за определенную плату!.. Она решила быть по возможности правдивой с Рошфором:

– Меня трогает ваша любовь, – начала она. Нет, не получалось быть с ним правдивой. – Но ведь я много раз говорила вам, что я не могу отвечать вам взаимностью…

– Шлюха!.. – Он вскочил и тотчас снова сел.

Алина поднялась с кресла и направилась к двери. Вот теперь она и была совершенно правдива, она была оскорблена и потому не хотела более говорить с ним. Она даже и не думала, направляясь к двери, о том, что обрывая разговор так внезапно, она рискует нажить себе врага! Впрочем, Рошфор ведь уже стал ее врагом, как почти всегда становится врагом женщины мужчина, на страсть которого она не ответила взаимностью!..

Но она не успела уйти. Он бросился наперерез, упал на колени, закрыл лицо ладонями, уткнул это закрытое ладонями лицо в паркетины пола, начал рыдать… Она, конечно же, остановилась. Он поднял голову и стоя на коленях, молил ее остаться, просил прощения бессвязными словами сквозь слезы… И опять это было самое обыкновенное мужское поведение, да и женщины часто вели себя именно так! Но ее не трогало подобное поведение. Она чувствовала гадливость. Она думала, что ведь это нелепо, недостойно: пытаться купить любовь другого человека, заплатив так дешево – слезами, воем, соплями на губах… Фу!.. И ведь именно купить, купить, заплатив ничто! А, значит, и не купить, нет, а всего лишь выпросить подленько… Нет, фу, фу, фу!..

Но она вернулась на кресло и снова села, молчаливая, гордая, оскорбленная… Он выпрямился, догадался вынуть из кармана носовой платок и вытер лицо. Он стоял перед ней, подбородок и щеки влажные… Она уже не предлагала ему сесть… Он снова попросил прощения. Она не сказала: «прощаю!», она сказала другое:

– Вы оскорбили меня грязным словом. Я знаю, почему. Потому что вы какое-то время, очень короткое, владели моим телом. У вас, у мужчин, свои законы, и согласно одному из этих законов, если вы совокупились со мной, не постояв предварительно у алтаря, то вы – лихой любовник, донжуан, а я – то, то самое, обозначаемое грязным словом!

– Я прошу прощения, – повторил он.

Он долго стоял перед ней, затем принялся вновь ходить взад и вперед по комнате.

– Я не ушла, я сижу здесь, перед вами. Говорите.

– Я попытаюсь говорить… – Он потирал ладонь о ладонь. – Вы…

– Только не говорите, что я жестока. Не хочу слышать этой обычной мужской пренебрежительной лжи.

Рошфор уже пришел в себя, держал себя в руках.

– Нет, я не буду говорить о вас и обо мне говорить не буду. Я хочу говорить с вами о князе. Вы даже не знаете, зачем он здесь во Франкфурте!..

– Как я могу знать? Вы не сказали мне.

– Простите! Я виноват, я говорю искренне, признаюсь в своих винах. Вы умны, вы оцените то, как я рискую. Да, я рискую, потому что я сейчас говорю вам: Филипп-Фердинанд, владетельный граф Лимбургский, Стирумский, Оберштайнский и проч., князь Священной Римской империи – на самом деле полнейшее ничтожество! Один из этих мелких немецких князьков с кукольными дворами и пестрыми игрушечными орденами, щедро жалуемыми, поскольку пошлины за пожалованные ордена составляют значительную статью дохода!..

Она не могла удержаться и перебила быстро:

– А вы – его гофмаршал, – в ее голосе не было иронии.

– Да, я его гофмаршал, – повторил он. – Но я понимаю, чей же именно я гофмаршал. Я не строю иллюзий…

Теперь разговор с ним сделался для нее интересен. Он показывал себя мыслящим небезынтересно, говорящим небезынтересные фразы… Она поощрила его сдержанно:

– Говорите.

– Князь ведет мелочные тяжбы, он подозрителен и претенциозен. Вы ничего не знаете о нем. Вы еще не слышали, как он говорит о себе. Но скорее всего еще услышите! Якобы все нарушают его права. Он ведет тяжбу с Фридрихом Прусским, тот ему не угодил… Он сам не понимает, как выглядит со стороны, тягаясь с Фридрихом, – овод жалит быка! А переговоры с Трирским курфюрстом? Они совместно владеют Оберштайнским графством, которое Филипп Лимбург желает получить в свою полную собственность посредством выкупа. И наконец Голштайнское герцогство! Обыкновенно Филипп-Фердинанд титулует себя герцогом Шлезвиг-Голштайнским или князем Голштайн-Лимбург, но Голштайнское герцогство никогда не принадлежало ему, оно должно принадлежать великому князю Павлу, единственному сыну русской императрицы. Но Филипп-Фердинанд заявил собственные претензии… Он и сюда, во Франкфурт, прибыл ради своих тяжебных дел, речь все о том же Фридрихе… И все это необыкновенно мелочно!..

– А какие претензии были бы не мелочны? – спросила она спокойно.

Этот вопрос застал его врасплох. Она заметила, конечно, некоторую его растерянность, но никакого чувства гордости по этому поводу не испытала. Вопрос не казался ей особенно остроумным. И не стоило злорадствовать.

– Это все пустая философия, – сказал он. – Об этом возможно долго и даже бесконечно рассуждать. Если не хотите поверить мне, не верьте! Я давно знаю Филиппа, вы же не знаете его вовсе. Ему сорок два года. Вы пытались обвинить в донжуанстве меня, но князь Лимбург… в сравнении с ним я – монах! Я вдов, он все еще холост. Впрочем, зачем я вам говорю обо всем этом? Вы просто-напросто примите все это к сведению и захотите сделаться его любовницей. Да вы и без того захотите!..

– Я полагаю, наш разговор кончен. Я вам слова не давала. Вы свободны, я также свободна. Мои дела не касаются вас.

Он не ответил и ушел.

Она задумалась. Можно было сейчас написать письмо князю. Но можно было и подождать. Князь должен был проявить к ней интерес. Она уже совсем было решалась писать, но все же не писала. И наконец приняла окончательное решение: немного подождать.

Конечно, Рошфор мог быть даже и интересно рассуждающим, но она устала, очень скоро устала находиться в рабстве у Рошфора.

Все же пришлось ждать два дня. Она волновалась, но и все более уверялась в том, что поступает правильно, не обращаясь первой к Филиппу-Фердинанду. Она не сомневалась в том, что его живо интересуют ее отношения с Рошфором, и едва ли Рошфору удастся скрыть резкое охлаждение Алины. Она хотела было не выходить из своих комнат, но затем испугалась, что сделается бледной, и потому утром второго дня отправилась в публичный сад и часа два прогуливалась по аллеям. На возвратном пути, уже подъезжая к гостинице, она тотчас заметила прекрасную карету князя, голубую, щедро украшенную позолотой. Князь уже стоял у входа. Швейцар в нарядной ливрее и еще несколько человек гостиничной прислуги кланялись, дверь уже была отворена. Алина-Елизавета видела, как Филипп-Фердинанд вынул из кармана своего плаща светло-зеленый шелковый кошелек с кистями и наградил швейцара и прочих слуг серебряными монетами. Конечно, эта была мелочь, но Алина-Елизавета подумала насмешливо, что от более крупной суммы не отказалась бы и она!.. Князь вошел в гостиницу, не обратив внимания на подъезжающий экипаж. Это было хорошо для нее, потому что хотя она и обдумывала в эти дни, как будет с ним говорить, но все же теперь немного смутилась и не чувствовала себя подготовленной в достаточной степени к разговору, от которого зависело немало! После этого разговора могли начаться ее отношения с князем, а могло и ничего не произойти!.. Она припомнила вдруг историю с Голштайнским герцогством, которое князь по собственному почину объявил своим, хотя на самом деле это владение не принадлежало ему. Следовательно, и у этого человека, знатного по рождению и отнюдь не бедного, имелись наклонности к авантюризму и самозванству! И это тоже было хорошо для нее! В некотором смысле родственные души!..

Князь ждал ее… Надо было быть правдивой в мелочах для того, чтобы затем играть по-крупному, лгать серьезно, выдумывать предметы важные и при этом никогда не бывшие в действительности!..

Она спокойно вошла в гостиную и увидела его сидящим в кресле. Он занял кресло, справедливо сознавая себя господином положения. Она тотчас поклонилась почтительно и изящно. Затем сказала:

– Я только что подъехала и сразу заметила вашу карету… – Она нарочно не договорила. Она знала, что недоговоренность, неопределенность всегда может быть верным союзником!

Он ответно заговорил, и она узнала, что он отнюдь не намеревается тотчас и безоговорочно доверять ей.

– Вы ездили по делам, дитя мое? – спросил он. Да, он не доверял ей. Он хотел услышать, что она скажет, в свою очередь, в ответ на его слова! Но она вовсе не хотела обманывать его, то есть именно в мелочах она не хотела обманывать его, для того, чтобы обмануть в предметах значительных и серьезных!..

– Я была в публичном саду, – она улыбнулась, стоя перед ним.

Он закивал и поспешно предложил ей сесть. Она заняла тот самый стул, на котором совсем недавно сидел Рошфор. Ее рассеянная улыбка должна была показать ему, что она не рассчитывает на его участие в ее дальнейшей жизни и не думает соблазнять его и впутывать в свои дела…

Он задал ей несколько учтивых вопросов о теплой погоде и о садах, окружающих Франкфурт. Она отвечала также учтиво, спокойно, но и рассеянно, подчиняясь известному этикету, но как будто и не желая продолжения отношений, и даже и не рассчитывая на подобное продолжение…

Но далее разговор принял такой оборот, какого она совсем не ожидала!

– Не согласились ли бы вы, мое дитя, переехать ко мне, я имею в виду для начала мой дом во Франкфурте?

Голос его был уверенным, и сам он выглядел невозмутимым. Еще совсем недавно, здесь, в этой гостиной, она могла торжествовать победу над Рошфором, но теперь оторопела она. Князь с удовольствием смотрел на ее видимое смущение. У нее не имелось времени для подробных размышлений…

– Я… не понимаю вас, князь… – произнесла она медленно.

– Мое предложение шокирует вас?

Да, необходимо было придумать самый подходящий ответ, а времени не было, прямо-таки катастрофически не было!..

– Да, – заговорила она, – да, меня шокирует ваше предложение… – Она чуть было не добавила сакраментальную обычную фразу: «Вы видите, я с вами искренна!», однако вовремя опомнилась и сдержалась. Заискивать было ни к чему!..

– Я тоже хотел бы сделаться с вами совершенно откровенным. Маркиз Рошфор… – Князь вдруг оборвал начатую было речь и заговорил иначе: – То, что я знаю о вас, позволило мне сделать вам это предложение… – Он замолчал, ждал, что же она скажет ему. Она ничего не говорила. Волей-неволей ему пришлось продолжать: – Скажу вам честно: я уже успел услышать о вас много дурного!.. – Теперь и он замолчал, теперь она должна была заговорить.

– Я даже не хочу знать, от кого вы слышали дурное обо мне! Меня это не интересует. Мне довольно и того, что я сама о себе знаю… – Сейчас она, в сущности, говорила правду.

– Господин Рошфор представил мне письменные свидетельства неких барона фон Шенка и капитана Эмбса…

– Эти люди знакомы мне. Одно время я полагала их честными людьми, затем мне пришлось отказаться от такого мнения. Поговорите с ними, они, должно быть, расскажут вам более, нежели написали…

– Их нет во Франкфурте…

Ей хотелось бы узнать, где же они, уехал ли мнимый Эмбс в свой Гент, где Шенк… Но она не спросила… Зато он спросил:

– Вас более не интересует отношение к вам маркиза Рошфора?

– Я зависела от него, не скрою, но я не испытываю к нему горячих чувств…

– Примите ли вы мое предложение?

– Я мало знаю вас…

– Хотите узнать получше?

– Я никогда не отказываюсь от учтивого общения. Но в данном случае я могу встречаться и беседовать с вами, только если вы не верите клевете, распространяемой обо мне. Я рада, что среди подобных распространителей сплетен числится и господин Рошфор! Теперь я окончательно поняла, что отвечать взаимностью такому человеку нельзя!..

И вдруг Филипп-Фердинанд сказал:

– Когда я вижу вас, мне хочется верить только вам!

– Только вы можете решить, кому вы должны верить!..

Он галантно простился с ней. Она думала, что ведет себя правильно. Он, должно быть, рассчитывал в ту же ночь очутиться в ее постели, а затем держать ее в своем франкфуртском доме. А затем… бросить, как ношенную одежду?.. Она была уверена, что он вернется!.. Его внешность, его слова уже раздражали ее. Но делать было нечего! Нужны были деньги. А потом… Она каким-нибудь способом вывернется!..

* * *

Князь вернулся на следующий день. Это было проявление нетерпения. Он снова беседовал с ней. Она снова говорила с ним о своей судьбе, о том, что и сама бы желала подробнее узнать о своих родителях…

– …Я слыхала в доме дяди, что княжества Волдомир и Азов были секвестированы на двадцать лет после смерти моих родителей. Но ведь я – единственная наследница. Я ожидала, что дядя пришлет мне деньги, но я знаю, что в морях Востока неспокойно. Это может помешать ему. Я молода и неопытна, я устала от всех этих тайн, окружающих мою жизнь!..

Он полюбил беседовать с ней. Он все более привязывался к ней. Никто бы не нашел, и, конечно, и она в том числе, так вот, никто бы не нашел князя обладающим изощренным умом. Ей не было интересно говорить с ним, но она совсем скоро начала замечать, что он относится к ней совершенно особенно. Он действительно все более и более влюблялся в нее! Такая его влюбленность была приятна ей, но вместе с тем и пугала. В бескорыстность любви Филиппа-Фердинанда она не верила, она ни в чью бескорыстную любовь не верила. Она даже не сказала бы, что то, что связывает ее и Михала, основано на этом самом бескорыстии, потому что то, что связывало ее и Михала, было вне всяких понятий и категорий; тут не могло быть всех этих: «бескорыстия», «жалости», «преданности» и прочего, красиво звучащего. Михал и она были связаны друг с другом, до самой смерти. И этого было довольно…

Наконец она согласилась, после многократных просьб, называть князя запросто – Филиппом… Его любовь имела целью привязать ее к нему. Ее целью было: сохранять свою свободу. Если бы он сказал ей, что она должна провести с ним столько-то ночей, и это послужит платой за погашение долгов, если бы он такое предложил ей, было бы хорошо. Но она знала, что так нельзя! Люди устроены сложнее, люди, как правило, дурно относятся к простоте, она может раздражать их, может казаться грубой. Нельзя, чтобы тебя полагали продажной женщиной, нельзя… Она уступала медленно, шажок за шажком… Она видела, как ее неуступчивость делает его пылким. Она знала, что придется уступить окончательно. Все это было ей до ужаса скучно, все эти любовные перипетии, уговоры, отказы, уступки…

Она заметила, что маркиз Рошфор совершенно исчез из ее жизни. Она могла бы спросить, куда же он девался, но, конечно же, спрашивать нельзя было, и она и не спрашивала…

Она еще не переехала к Филиппу, но он понимал, что она согласится! Благодаря ему, она сделалась желанной гостьей в обществе франкфуртской знати. Несколько салонов гостеприимно распахнули свои двери перед красавицей, весьма таинственной, но, как намекал прозрачно князь Лимбург, ничуть не уступающей в знатности хозяйкам этих салонов. Алина-Елизавета нашла общество франкфуртских салонов скучным, ретроградным и невежественным. Впрочем, какое общество могло бы показаться ей интересным после такого блистательного салона мадам Жоффрен!.. Кроме того, все эти дамы и господа, включая князя Филиппа, отличались религиозностью, выставляемой напоказ и отдающей ханжеством. А Елизавета читала «Монахиню» Дидро и «Философские повести» Вольтера, привыкла в Париже к свободомыслию и к тому, что церковников возможно и необходимо критиковать. Но теперь ей надо было приспосабливаться к иным нравам, производившим на нее впечатление старомодности, затхлости. Но фрондировать тоже не имело смысла. Пришлось притворяться. Она утешала себя тем, что ведь все это не надолго. Вот она разделается с помощью Филиппа с долгами, найдет способ расстаться с ним и потом начнет какую-то новую жизнь. Она еще очень многого не видела… Италия, о которой она так много зато слышала и читала. Восток, многообразный и манящий таинственностью… Надо только еще потерпеть!..

Князь обратился к своему банкиру во Франкфурте, Алленцу, и рассказал ему, между прочим, и о секвестированных владениях, наследницей коих являлась Елизавета-Алина. Однако Алленц отнесся к этим сведениям о красавице с чрезвычайной трезвостью.

– Простите, князь, но все это слишком напоминает цветистые сказки, которые так любят издавать в Париже! Нет, я не верю! И осмелюсь посоветовать и вам не проявлять излишней доверчивости!

Филипп-Фердинанд отнюдь не хотел менять свое мнение об Алине-Елизавете. Он все равно оплатил бы ее расходы, заплатил бы долги; он мог бы оставить сейчас без внимания слова банкира, но ему захотелось выслушать еще нечто дурное об этой женщине…

– Но почему я должен не верить ей? У меня, во всяком случае, есть выбор: я могу поверить всему дурному, что сказано о ней, и могу поверить ее речам, ее внешности, ее лицу…

– Ее глазам… – почти машинально продолжил Алленц. Он произнес это «ее глазам», потому что так было принято всеми, было принято, что глаза так или иначе отражают душу…

Но Филипп вдруг задумался, ему стало досадно. Верить ее косым глазам не следовало, и не потому что эти глаза лгали, а потому что выражение этих глаз не было понятно, внятно князю…

– Я могу верить ей и тем, кому она нравится, и могу верить ее недоброжелателям, – князь ожидал ответных слов банкира. Тот молчал. – Я хотел бы услышать и ваше мнение, – сказал князь.

– Я ничего об этой женщине не знаю, одни лишь смутные слухи. И в дошедших до меня слухах о ней, пожалуй, больше хорошего, чем дурного…

– Что же собой представляет это хорошее?

– Я слышал о ней как о женщине замечательных достоинств, обладающей острым умом, чрезвычайно образованной…

– Но все же вы советуете не доверять ей!

– Меня смущает, что я не знаю ничего подобного той истории, которую она о себе рассказывает. Если бы я знал других людей, чьи жизни представляли бы нечто аналогичное ее жизни, но в то же время происхождение этих людей не внушало бы сомнений, я бы мог, пожалуй, поверить ей. Но я таких людей не знаю.

Князь Филипп мигнул быстро, будто что-то припоминая, и вот припомнил и заговорил:

– Вы слыхали о мадемуазель Аиссе?[66]

Банкир не слыхал.

– Лет сорок тому назад скончалась в Париже дама, известная под именем мадемуазель Аиссе. Четырехлетним ребенком привез ее из Азии французский посланник при дворе турецкого султана, граф Шарль де Ферриоль. Я сам, в бытность мою в Париже, беседовал с внуком его брата Огюстена-Антуана. Де Ферриоль попросту купил малютку, как покупают собачку или попугая. Впрочем, он заплатил за нее тысячу пятьсот ливров. Его невестка, супруга того самого Огюстена-Антуана, дала ей тщательное воспитание, затем образование девочки продолжилось в монастыре. Когда она выросла, де Ферриоль сделал ее своей любовницей. Она блистала в парижском свете. Многие знали, что у нее также есть любовник и незаконнорожденная дочь. В салоне госпожи Андрие мне показали эту дочь, ставшую виконтессой де Нантиа. Но, собственно, я рассказываю вам эту историю ради следующей подробности: Шарль де Ферриоль говорил, будто мадемуазель Аиссе весьма знатного происхождения. Богатый турок, у которого он купил девочку, уверял, будто она по происхождению – черкесская княжна! Вот вам история, напоминающая несколько историю мадемуазель Алины…

Алленц внимательно слушал, глаза его смотрели остро из старческих морщин.

– Мадемуазель Алина, вероятно, осведомлена об истории мадемуазель Аиссе? – спросил банкир, когда князь закончил свой короткий рассказ.

– Не знаю, – отвечал Филипп резковато. Алленц ничего в ответ не произнес. Князь продолжил: – Да, она жила в Париже и, возможно, знает эту историю; возможно даже, что знает лучше, нежели знаю я. Мадемуазель прожила в Париже достаточно длительное время.

– Да, – наконец отвечал банкир, – да…

Он явно не хотел более говорить об этом предмете, то есть о происхождении Алины. Князь получил необходимую и весьма значительную сумму денег. Были ликвидированы почти все долги Алины.

Но теперь предположение Алленца (а ведь было предположение!) не то чтобы тревожило князя, но вызывало некоторый неотвязный интерес, некоторое любопытство! Он и не думал менять свое отношение к Алине, но все же… Разумеется, он спросил ее, известна ли ей история мадемуазель Аиссе… Алина-Елизавета знала, даже не глядя на него, на его лицо, глаза; даже не глядя, знала, что он сейчас зорко следит за ней, то есть за ее лицом, за ее глазами… Она быстро подумала, что он не мог своим умом дойти до этого сравнения ее истории, то есть истории, которую она придумала, с историей мадемуазель Аиссе. Кто же его натолкнул на подобное сравнение? Она так и не узнала, кто, потому что банкира Алленца видела мельком, один или два раза. Но она была твердо уверена, что князь сам никогда бы не догадался! Разве что Эмбс или Шенк могли рассказать ему о ряде источников, послуживших питательной почвой для фантазий красавицы! Но Эмбс или Шенк могли много чего порассказать о ней!.. И, должно быть, и рассказывали…

– Конечно, я знаю эту историю. О ней много говорили в Париже.

– Эта историю в чем-то напомнила мне историю вашей жизни. – Он очень старался, чтобы его слова не звучали испытующе.

– Я и сама это заметила, тотчас, как только мне рассказали о мадемуазель Аиссе. Я читала ее письма к некоей госпоже Каландрини, письма были изданы лет через десять после смерти несчастной мадемуазель. Она умерла от болезни легких… – Надо было говорить спокойно и участливо, она так и говорила.

Князь уверился еще раз в искренности женщины, этой женщины, столь привлекавшей его…

* * *

Потом она все же согласилась переехать в его франкфуртскую резиденцию, по каковому поводу был устроен прием. Гости в зале танцевали шлейфер, менуэты и контрдансы. Алина-Елизавета то и дело танцевала с Филиппом. Она всегда любила танцевать, всегда танцевала с увлечением, с вдохновением своего рода. Трудно было не залюбоваться ею, ее точными движениями, когда она танцевала. После танцев был легкий ужин…

Теперь Филипп старался не разлучаться с ней. Он не был любителем музыки, но теперь просиживал по несколько часов в гостиной, когда Елизавета, его Елизавета, его Алина, играла на клавесине. Конечно, она обожала музицировать, обожала, когда начинала вдруг ощущать свои руки, кисти, пальцы, разгоряченные легкими ударами по клавишам, чрезвычайно гибкими, такими сильными, гибкими, горячими…

Князь Лимбург написал в Париж, своему тогдашнему посланнику, де Буру, чтобы тот, от имени князя, естественно, уладил бы наконец дела персиянки с кредиторами… Елизавета медлительными движениями расчесывала темные волосы. Она была в одной сорочке из белого льняного полотна, обшитой по вороту кружевом. Он вошел в спальню, не постучавшись; ей надо было терпеть и это! Он восхитился ею, в который раз!..

– Бетти, милочка! С долгами покончено навсегда! – весело воскликнул он…

Надо было еще терпеть и когда он называл ее то «милочкой», то «Бетти», то «Али», и это было так пошло! Но надо было терпеть.

– Я рада… – Она не прервала своего занятия. Он подошел к постели, почти подбежал. Она сидела. Он уже мял ее груди под тонкой тканью, целовал мокро плечи, выступающие из ворота, достаточно широкого, сделанного по моде…

– Филипп! Не сейчас! – Она рассердилась и закричала на него.

– Ты не любишь своего Филиппа!

– К чему такие слова? Мы не пастушок и пастушка, чтобы толковать о любви!

– Ты жестока, милочка!

– Камеристка оденет меня, я выйду к завтраку.

– Ты не хочешь узнать, как моему де Буру удалось расправиться с кредиторами?

– Расскажешь за завтраком. Иди!..

Она вышла к завтраку, но ела молча. Он горел желанием похвастаться своим успехом:

– Почему же ты не спрашиваешь?

– Да, я спрашиваю. Расскажи.

– Я нашел способ сберечь деньги! Де Бур пожаловал от моего имени два ордена, господину Понсе и господину Маке. Тебе ведь эти имена знакомы?

– Ты знаешь, что знакомы.

– Теперь они еще и пошлины заплатят за пожалование орденов!

– А при чем тут деньги? Ордена орденами, а при чем тут долги?

– Какой сухой ты можешь казаться, милочка! – Он засмеялся. – Ордена тут при том, что сначала господа Понсе и Маке упорствовали и соглашались только на отсрочку, но когда им были пожалованы ордена, долги были прощены!

Елизавета молча пила кофий и мелко покусывала бриошь. Он понял, что его красавица чем-то недовольна. Он даже спросил, чем же она так недовольна!

– Лучше бы ты заплатил, – все же соизволила вымолвить она.

– Я не могу понять тебя!

– Лучше бы ты заплатил, – повторила она.

Они обменивались сердитыми репликами, наконец он понял, что именно она имеет в виду:

– Ты что же, обвиняешь меня в скупости?

– Я тебя ни в чем не обвиняю. – Она доела два пирожных и допила свой кофий.

– Нет, обвиняешь!

– Да нет же…

– И напрасно обвиняешь! Я вовсе не скуп. Я только остроумен. Я просто-напросто решил притвориться плутом! Я ловко провел этих скряг, этих ростовщиков!..

Ей надоел этот разговор, и она обронила короткое:

– Хорошо…

Но про себя она опасалась: конечно, если он скуповат, это скверно, но, если он слишком взбалмошный, это ведь не менее скверно!..

* * *

Дела князя во Франкфурте были закончены, то есть, разумеется, на самом деле ничего не было закончено, не было решено окончательно, но в этот приезд во Франкфурт было сделано все, что возможно было сделать именно в этот приезд. Князь осыпал свою милочку Бетти всевозможными подарками, которые она принимала благосклонно.

Он предложил ей теперь последовать за ним в один из принадлежащих ему замков, в уютный Нейсес, окруженный живописными зелеными холмами и лугами. Для переезда прекрасной Бетти в Нейсес была заказана особенная карета, золотистая, поместительная, внутри был прикреплен светильник, на случай, если в дороге милочка Бетти захочет почитать какую-нибудь занимательную книжицу…

В Нейсесе князь тотчас предложил ей быть истинной хозяйкой замка. Она с улыбкой отвечала, что хозяйничать не любит и потому предпочитает быть гостьей там, куда ее приводит судьба.

– …Сейчас моя причудливая судьба привела меня в твой замок, милый Филипп. Я согласна быть твоей гостьей, но не хозяйкой, нет!..

Он вдруг сказал, что его супруга не может быть гостьей в их общих владениях…

Она давно предполагала, что он скажет нечто подобное…

– Но я не давала вам своего согласия!

– Надеюсь, что ты в конце концов согласишься!..

Она в тот раз не ответила. Спустя несколько дней он вернулся к своему предложению. Она сказала, что могла бы согласиться стать его женой…

– …если бы не мое прошлое, Филипп! Я все же помню, что являюсь наследницей немалых владений; прости меня, больших, чем твои владения! Я не могу так легко и просто все позабыть, все бросить!..

– Мы подумаем и об этом! – проговорил он с энтузиазмом.

И прошло еще несколько дней. И он снова заговорил о браке. Но теперь она решительно отказала:

– Нет, Филипп, не могу. Я должна что-то сделать. Ведь у тебя есть чувство долга в отношении твоих владений и твоих подданных. Но и я не лишена чувства долга. Я думаю о моих обязанностях правительницы. Я должна хотя бы побывать в Багдаде, в Персии, узнать больше о моей родине Черкессии, о княжествах Азов и Волдомир…

Но и князь был упрям. Он не отчаивался уговорить свою Бетти, свою милочку Али! Он написал своему доброму приятелю, трирскому министру Евстафию фон Горнштайну, с которым находился в самых лучших отношениях, несмотря на тяжбу с его сюзереном. Он объяснил фон Горнштайну, что желает непременно иметь прекрасную персиянку при себе постоянно! Фон Горнштайн обещал помочь, хотя и сам не знал, каким образом эту помощь окажет. Филипп представил его своей Бетти. Вскоре завязалось непринужденное общение. Елизавета рассказывала новому другу в подробностях историю своей странной жизни. Фон Горнштайн слушал. Он слушал молчаливо и очень внимательно. В его молчании она чувствовала нечто подозрительное. Он был, казалось, непроницаем. Он был полноватый человек, на вид весьма доброжелательный и даже и простоватый. Лысоватый человек лет сорока, с такими немного нависшими темными бровями и небольшим ртом, губы почти всегда оставались сжаты, но почему-то казалось, будто он улыбается… Его молчание волновало ее, заставляло говорить много и несколько возбужденно…

– …я знаю, что у меня были опекуны, некие русские вельможи… Возможно, русская императрица оставила их на свободе. Я все же хотела бы отыскать их, каким-то образом связаться с ними, выяснить положение моих владений, моих законных владений, княжеств Азов и Волдомир!..

Фон Горнштайн слушал. Он обещал князю, что попытается склонить прекрасную Бетти к замужеству. Филипп часто спрашивал своего друга из Трира, как подвигается дело сватовства своего рода, но Горнштайн отвечал в шутливом тоне, что его нынешняя должность свата не так проста и потому требует серьезности и достаточного времени…

Елизавета уже начала уставать и от домогательств Филиппа, и от внимательного Горнштайна. С утра она уезжала из замка и колесила в легкой карете по окрестностям, обедала в каком-нибудь хорошем трактире, в отдельной комнате… Сколько она за свою жизнь перевидала этих хороших трактиров!.. Порою она думала, а не стоит ли ей просто-напросто бежать! Но кучер не позволил бы ей сделать это, кучер был слугой князя и был князем приставлен к ней. Она не могла приказать этому кучеру уехать из Нейсеса, из Франконии. После своих длительных прогулок она возвращалась в замок, встречалась с князем, ужинала с ним в компании фон Горнштайна, проводила ночь с князем. Дело сватовства между тем все не подвигалось. Бетти не соглашалась на брак со своим Филиппом и упрямо твердила о поездке в Персию! Фон Горнштайн слушал ее сочувственно.

Затем однажды он пожелал говорить с князем наедине. Разговор вышел странным. Фон Горнштайн сказал прежде всего, что ему придется «сделать вам, милый Филипп, неприятность», как он выразился. Однако раскрывать, в чем же состоит эта неприятность, он не торопился, заговорил о трудностях выяснения многих обстоятельств и подробностей, ожидал вопросов. И вопросы, конечно же, последовали:

– Каких обстоятельств и подробностей? Что вы хотите скрыть от меня?

И тотчас фон Горнштайн заявил, что скрывать ничего не намерен:

– Я провел некоторое расследование, дорогой Филипп. И теперь мне кажется, что я могу огорчить тебя…

Филипп не понял, что речь может идти именно о возможностях разоблачения персиянки, и снова стал спрашивать, в чем же дело и чем Горнштайн намерен огорчить его.

– Видите ли, Филипп, по моим сведениям, в России не существует таких княжеств: Азов и Волдомир. Есть крепость Азов, которую русские периодически отнимают у турок и присоединяют к владениям императрицы, и есть город, называемый Владимир, находящийся на некотором расстоянии от Москвы, старой столицы России. Вот что мне удалось узнать, я отправил письма в Кобленц и мои секретари в министерстве кое-что выяснили. В конце концов Россия не настолько далека от немецких земель! Русские посланники подвизаются при европейских дворах, русские вельможи с большой пышностью совершают путешествия…

– Это ничего не доказывает! – Филипп возразил поспешно и запальчиво. – В том, что вы сказали, я не улавливаю никаких доказательств!..

– Вельможи, которые являлись бы опекунами персидской княжны, никому не известны, – продолжал Горнштайн невозмутимо.

– Что значит ваше «никому»? Ваши секретари настолько точны? Они знают решительно всех русских вельмож?!.

– Но о таком важном деле, как секвестирование имущества, опека, ежели речь идет о наследнице немалых владений… Странно, что об этом ничего не известно русским посланникам, ни в Париже, ни в Берлине…

Князь вдруг нашел оправдание рассказам Алины:

– Вы не первый, милый Горнштайн! Мне уже пытались доказать, что Бетти – обыкновенная авантюристка. На нее клеветали, делали логические выкладки… Да, да, помолчите!.. – Князь махнул рукой, видя, что Горнштайн хочет ему возразить… – Я знаю, что вы скажете! Вы скажете, что я называю правду «клеветой»! Но то, что объявили вы, совершенно не является доказательством! Девочка не лжет! Она сама признается откровенно, что передает слова дяди. И ведь Азов все же существует! И «Волдомир» похоже на «Владимир»! По мне, так это все доказывает именно ее правоту!..

– Выяснить, существует ли ее дядя, нет возможности. Отнюдь не все европейские государства поддерживают дипломатические отношения даже и с Великой Портой, не говоря уже о более далеких мусульманских странах!..

– Но Черкессия ведь существует!

– Но мне кажется, что Черкессия известна Бетти по французским сказкам!..

– Итак! Вы не хотите содействовать мне?..

– Я только хочу предостеречь вас!..

– Но не содействовать?

– Я только призываю вас не спешить.

– Но она все время твердит о Персии!

– Я не думаю, что она так скоро уедет. Кстати, вы совершенно забросили свои дела. О выкупе Оберштайна вы уже не думаете?..

Но князь о выкупе Оберштайна думал!..

Однажды вечером в одной из гостиных замка собрались, как обыкновенно, приятельской троицей, Филипп, Бетти и Евстафий Горнштайн. Порою Елизавете казалось, что она сумела наладить отношения с этим человеком и тем самым несколько утишила его подозрительность. Она подолгу и с большой охотой беседовала с ним о живописи, о книгах. Она обнаружила, что он ценит ее образованность, но полагает эту образованность совершенно неправильной, ложной. Он, так же как и Филипп, много говорил о религии и объявлял своей собеседнице, что она сама не знала, насколько безнравственным местом был салон мадам Жоффрен! Бетти, конечно, так не думала, но соглашалась со своим «Ментором», как она стала называть Горнштайна. Он, в свою очередь, называл ее – Калипсо:

– …потому что Филипп желает уединения с вами, подобно тому, как Улисс желал уединения с прекрасной нимфой!..

Она развивала это сравнение:

– …если бы я к тому же являлась владелицей уединенной Огигии!..

В тот вечер речь вновь зашла о выкупе Оберштайна у Трирского курфюрста. Горнштайн полагал, что договориться вполне возможно. Вдруг Алина сказала приятным голосом:

– А не хотели бы вы, князь, сделать меня владелицей своей Огигии?..

И тут произошло нечто неожиданное. Персиянка объявила собеседникам, что желает внести значительную сумму для выкупа Оберштайна:

– …деньги от моего дяди наконец-то получены в Париже! Граф Огинский перешлет мне их в самое ближайшее время. Я доверяю ему. И таким образом я могу сделаться именно совладелицей…

– Я готов подарить вам эту Огигию при условии нашего с вами соединения на этом острове, – серьезно произнес князь.

– Вы настолько доверяете Огинскому? – спросил Горнштайн.

Она отвечала «Да».

– Вы, должно быть, познакомились с ним в салоне мадам Жоффрен?

– Именно так. Но в Париже он известен многим. Он помог мне, когда я должна была отослать письмо дяде и не знала, как это сделать!.. – Тут она вспомнила, как фон Горнштайн спрашивал ее о внешности ее дяди, а она в ответ плела небылицы, очерчивая облик некого «восточного старца», как это возможно назвать. И вдруг вспомнив об этом, она засмеялась… – Простите, я вспомнила, как мадам Жоффрен прозвали «Жоффренской» после ее знаменитой поездки в Польшу!..

– Но вы знали о действиях Огинского?..

Филипп вмешался в разговор, спрашивая:

– …зачем же допрашивать милочку Бетти, словно преступницу?!.

Горнштайн перестал задавать вопросы персиянке и стал рассказывать сам о поддержке Огинским Барской конфедерации. Алина все же перебила:

– …да я знаю все это! Это было прежде!..

– Говорят, он не отличался храбростью, – заметил Горнштайн.

– А вот это неправда! – громко сказала Алина с искренними интонациями запальчивой девочки-подростка.

– Вы защищаете этого поляка, я буду серьезно ревновать! – провозгласил князь.

Она могла бы отшутиться, но вместо этого проговорила:

– Граф – мой друг. Я не откажусь от искреннего друга даже ради самой страстной любви…

* * *

На самом деле она, слушая рассуждения об Оберштайне, подумала, что стоит в отношениях с князем выговорить себе хотя бы право на это владение. Колебания мучили ее. Получить Оберштайн было соблазнительно, но могли возникнуть препятствия, а какие, она не угадывала. И не лучше ли было бы просто-напросто покончить со всей этой историей, бежать, уехать, снова начать совершенно новую жизнь?.. И все же она написала письмо Огинскому, прося его о срочной высылке денежной суммы, весьма и весьма значительной. Впрочем, выкупить Оберштайн на эти деньги, конечно же, нельзя было, но сам факт денежного взноса должен был произвести на князя определенное впечатление… В письме она уверяла графа, что деньги непременно будут ему возвращены, что это вложение будет выгодно для него. Она, впрочем, не писала, о каком именно вложении идет речь. Она и не очень верила в положительный ответ. Она даже и не хотела положительного ответа и убеждала себя, что как только граф ответит отрицательно, она предпримет все возможное для бегства. И когда вдруг пришел положительный ответ, она растерялась, даже тяжело стало на душе. Граф писал, что не только он, но и некоторые другие лица готовы принять самое живое участие в ее делах и содействовать деньгами ее успехам. Далее следовали разные светские пустяки о балах и салонах, некоторые остроты насчет завсегдатаев салона мадам Жоффрен, а в заключение своего послания Огинский писал о покупке им пары прекрасных пистолетов… «Если судьба приведет меня вновь в ваше общество, мы будем соревноваться в стрельбе в цель, как уже однажды нам довелось, и я буду счастлив оказаться побежденным!..» Такое действительно случилось во время одного пикника…

Она испугалась, получив это письмо, а затем и деньги. Что это могло значить? Огинский часто казался легкомысленным щеголем, но настолько уж легкомыслен вовсе не был. И, конечно, он раздобыл для нее деньги вовсе не в память об их взаимной пристрастности… А зачем? Что значила эта присылка немалой суммы?.. Еще возможно было скрыться, исчезнуть. Она сама не понимала, почему не бежит, почему продолжает надеяться на некий несбыточный вариант, на получение Оберштайна в полную свою собственность, на то, что князь сделает ей этот подарок… И она не бежала, осталась, предоставила князю с триумфом деньги, присланные Огинским…

* * *

И сначала все было замечательно. В Оберштайн она ехала триумфально. Вереница экипажей и ее карета, огромная, сверкающая золотыми пышными завитками, цветными стеклышками, золочеными колесами, запряженная прекрасными серыми жеребцами, обитая внутри красным бархатом, устланная парчовыми подушками. В Оберштайн прибывала правительница. Многочисленные слуги встречали ее с чрезвычайным почтением. Выгрузили и понесли в замок сундуки, отъехали к конюшням берлины. И ей снова, как в самой ранней юности, хотелось с жадностью впитывать, впивать глазами, телом, таким живым, множество впечатлений, дышать, пробовать на вкус, нюхать, осязать, забывать тотчас…

Город и замок показались ей совершенно замечательными, хотя и похожими на все, что она видела прежде. Так же подымались в небо колокольни, и всевозможные башни и множество разноуровневых треугольных крыш, раскидывались округло или прямоугольно площади… Дворец показался ей очень большим, хотя на самом деле она видала дворцы и побольше. Она любила смотреть на дворцы, на причудливое сочленение арок, башен, переходов, окон, лестниц и выступов… Но этот дворец мог считаться ее собственностью! И более всего ей нравился один из внутренних дворов, мощенный ровными каменными плитками и окруженный стенами с круглыми арочными проемами…

Из ее давних спутников приехал с ней в Оберштайн де Марин, сделавшийся своего рода ее интендантом. Она расположилась в покоях, прекрасно убранных. Филипп явился к ней с четками в руках и говорил, что молился о ее заблудшей душе, об умягчении этой души и «этого сердца, которое так любит пребывать в пустоте и пустых обольщениях». Он сказал, что все-таки желает получить подтверждение того, что она действительно является доброй католичкой. Она досадливо сказала, что такого подтверждения представить не может, но…

– …если это так необходимо, я снова приму крещение!..

Однако оказалось, что и это еще не все! Положение законной супруги германского католического государя, каковым являлся Филипп-Фердинанд, требовало немалого числа документов, которые опять же подтверждали бы ее происхождение прежде всего…

– Но у меня нет и не может быть подобных документов! Ни Персия, ни Черкессия, ни Багдад, ни Россия не предоставят мне подобных документов! – Она досадовала. – Ты забываешь о средствах, которые вложены мною в Оберштайн! Разве я не совладелица…

Но он поспешно прервал ее:

– К сожалению, официально – нет! – Выражение его лица словно бы молило о прощении. – Без необходимых документов невозможно оформить купчие должным образом. Но все равно это твой дом!..

Она рассердилась и, чувствуя отчаянный приступ озлобления, схватила со стола поднос, лаковый, с кофейником и тонкими чашками, и швырнула все это на паркет, сознавая, как тривиально она поступает. Хаотический звон и стук успокоили ее несколько.

– Это твой дом, – повторил он. – Я и теперь мечтаю о браке с тобой, но ведь папа никогда не даст мне позволения… И… я хотел бы поговорить с тобой серьезно!.. – Он попытался обнять ее, она отстранилась, вытянула руки вперед, почти толкала его. Он стал просить ее успокоиться.

– Не прикасайтесь ко мне! – крикнула она. Он схватил стул и сел подле мраморного камина. Ей почудилось, что все это уже случалось в ее жизни прежде: какие-то мраморные камины, мужчины, расстегнутые камзолы…

Филипп стал говорить, и для нее это было полной неожиданностью, то есть его слова! Он сказал, что более не верит в сказки о Персии, черкесах и багдадских сокровищах…

– Ты можешь не верить мне, но я люблю тебя горячо, искренно. Я буду делать для тебя все, что только смогу сделать! Не покидай меня! Я никогда не женюсь. Ты единственная останешься в моей жизни. Я положу деньги на твое имя…

Она снова почувствовала досаду. Она вовсе не была скаредной, но он теперь представлялся ей предателем, отвратительным лжецом, подло обманувшим ее!..

– Верните мне хотя бы те деньги, которые я вложила в выкуп Оберштайна!

Филипп тотчас стал говорить, что деньги будут непременно ей возвращены!.. – Дай мне отсрочку, совсем ненадолго…

– Предположим! – Она произнесла это грубо и угрюмо. Но когда она так говорила, в ее облике вдруг проявлялось совсем что-то детское, от сердитой, угрюмой девочки, подростка опять же…

Она осталась в Оберштайне, в замке. Она чувствовала, что уже не имеет сил двигаться дальше, куда-то бежать, спешить. Она прогнала мысли о побеге, предалась этому существованию владетельной княгини. Она думала теперь о том, что прежде могла полагать мелочами. Ей нужна была опытная камеристка, которая следила бы за ее гардеробом, могла бы одеть и причесать ее… Об этом следовало подумать всерьез, хотя на самом деле в сравнении с деньгами, которые она, по сути, должна была Огинскому, наличие или отсутствие камеристки могло показаться пустяком!.. Жена дворецкого порекомендовала свою дальнюю родственницу. Франциска фон Мешеде давно осталась сиротой, мать ее умерла, когда Франциска была еще ребенком, отец, прусский капитан, был убит, когда жившая на попечении старой тетки девочка достигла четырнадцати лет. В доме тетки она выучилась гладить, вязать кружева, мыть тонкое белье. Того, что она унаследовала после смерти родителей, могло бы хватить на небольшое приданое, а надо было еще и иметь средства на прожитие. Франциска не была красива, лицо ее было плоским и бледным, светлые волосы – жидкими, сложение – приземистым. Когда она впервые предстала перед фактической хозяйкой замка, то выглядела женщиной лет сорока. Прежде она служила в нескольких домах знати во Франкфурте, а до того – в Берлине, где получила хорошие рекомендации. Она была почти совершенно необразованна, но обладала практическим умом. Таких женщин обыкновенно называют «простыми». Сначала Елизавета взяла ее на испытательный срок, показывая себя настоящей госпожой. В сущности, Елизавета, производившая впечатление общительной, порою даже и говорливой, была замкнутой, а в последнее время и наклонной к приступам меланхолии. Франциска фон Мешеде, напротив, могла производить впечатление грубоватой и даже и туповатой, а на деле была как раз простой душой, не имеющей секретов ни от кого, отличалась доверчивостью. Эти женщины, такие мало похожие, в конце концов прониклись странной взаимной симпатией. Франциска рассказала о том, что у нее был жених, и он у нее был даже и несколько лет. Она часто давала ему деньги, суммы, впрочем, совсем небольшие. Потом в доме, где он служил, совершена была кража, беднягу обвинили, затем в его каморке произвели обыск и нашли часть краденого. Вот тогда-то его и посадили в тюрьму, но спустя несколько лет выпустили, а потом он пропал, и Франциска более не встречала его… Она испытывала в отношении Елизаветы нечто подобное материнскому чувству. Ей нравилась красота Елизаветы и даже косые глаза, смущавшие многих. А Елизавете нравилось, что на эту женщину, такую простоватую с виду, возможно положиться, и потому возможно не думать о целом ряде практических предметов, таких как приготовление пищи и сохранность белья и платья…

Помимо постоянной и верной камеристки Елизавета завела еще целый штат слуг, включавший и красивого арапа, в обязанности которого входил присмотр за двумя длиннохвостыми пестрейшими попугаями в золоченых клетках… Елизавета наново обмеблировала комнаты замка. В музыкальном салоне поставлены были клавесин, спинет и арфа. Князь осыпал возлюбленную подарками, приносил в ее спальню все новые и новые украшения, золотые браслеты, колье, серьги, усаженные драгоценными камнями… Горки, золоченые шкафы, мебель орехового и дубового дерева, изящные комоды, сундуки в старинном итальянском стиле украсили покои. Елизавета вдруг сделалась пристрастна к зеркалам. Прямоугольные, овальные, круглые, словно картины тондо, фигурные, в золоченых резных рамах, в рамах из дельфтского фаянса, из шлифованного стекла… В обширной прихожей встречали гостей большие часы с боем, установленные на высоком мраморном цоколе. В анфиладе комнат музыкально жили часы поменьше, лаково расписанные в знаменитом стиле Vernis Martin…

Впервые в своей жизни она составила конюшню из породистых лошадей и собрала небольшую коллекцию оружия. В кабинете, где стены были закрыты коврами, висели на коврах разнообразные сабли и шпаги, богемские ружья с кремневыми замками, старые карабины и аркебузы, четырехствольные и одноствольные пражские ружья, парадные пистолеты с рукоятками, украшенными серебряной накладкой и серебряной же сканью… Скакала верхом по холмам, стреляла в цель… Филипп недолюбливал подобные ее занятия; чутье подсказывало ему, что все это связано с каким-то человеком, важным для нее, несмотря ни на что! Да, это было связано с Михалом. И ей вдруг чудилось, будто она держит в руке тот самый пистолет, из которого стреляла давным-давно…

В ее гардеробной разместились в шкафах и сундуках платья с кринолинами, контуши, нижние юбки, ленты, чулки и башмачки, шляпы с перьями, корсеты разнообразных фасонов… Она почти перестала читать, уставила туалетную комнату флаконами с духами, склянками с мазями и притираниями, ножницами всех возможных размеров, пилками и пилочками для выравнивания и шлифовки ногтей, наборами красок, предназначенных для ресниц, бровей, век, щек, губ, прекрасных красок, заключенных в маленькие коробочки, в золотые и серебряные футлярчики… Она рассматривала в зеркала свое лицо, приподымала руки и отражала в зеркальных стеклах кисти, пальцы… Она даже приобрела несколько величественную осанку. Она принимала в своих гостиных знать Оберштайна. Иногда она смотрелась в зеркала и вдруг ей чудилось, будто от нее прежней остаются одни лишь глаза, ее темные-темные косые глаза…

Она думала, что на месте Филиппа она, пожалуй, уже разочаровалась бы в любовнице только потому, что та всегда здесь, всегда обретается в одном доме со своим возлюбленным… Она не спрашивала о Рошфоре, но из бесед в ее гостиных поняла, что он был обвинен в казнокрадстве, провел некоторое время в тюрьме в Лимбурге, был освобожден по ходатайству де Валькуров, своих французских родственников, после чего оставил службу у князя и уехал в Париж. Кажется, однажды ей было интересно говорить с ним!..

Она перестала напоминать Филиппу о деньгах, которые вложила в выкуп Оберштайна. Огинский перестал писать ей, она не писала ему. Она не писала никому, и никто не писал ей…

* * *

Затем… Филипп вошел к ней с письмом в протянутой руке. Он сказал, что это письмо от графа Огинского. Ей, конечно же, сделалось тотчас не по себе. Неужели граф решил открыть князю слишком многое о ее прошлой жизни? Это было бы подло! И для чего? И что же он написал Филиппу о деньгах?.. Она спокойно спросила, что пишет граф. Она мгновенно ввела себя в состояние бесшабашного равнодушия. А что может случиться? Князь выгонит ее? Она лишится всего этого блеска, всех этих слуг и попугаев? Ну и пусть! Наверняка Франциска останется с ней, а там поглядим!.. Впрочем, надо помнить и о тюремном заключении Рошфора! Князь на самом деле отнюдь не похож на покорного и смешного своей покорностью любовника из французских комедий! Князь может проявить жестокость! Но не тотчас же он прикажет схватить ее и бросить в тюрьму!..

– Бетти! Граф пишет мне, что один молодой человек, его друг, нуждается в помощи! Граф просит приютить этого малого ненадолго в Оберштайне. Граф передает тебе множество комплиментов. Я полагаю, это связано каким-то образом с их польскими делами. Я слыхал, да и знаю из газет, что эти мятежники-конфедераты потерпели окончательное поражение; множество их вывезено в самые дикие края Российской империи, в ссылку. Возможно, молодой поляк, о котором пишет граф, – беглец из России. Как ты полагаешь, должны ли мы отказать графу?..

Она помедлила с ответом. Зачем он спрашивает? Наверняка он уже все решил! Он испытывает ее? С какой целью? В чем он подозревает ее на этот раз? Какие слухи дошли до него?.. На все эти вопросы она не могла найти ответы в течение нескольких минут…

– Поступай как знаешь, – сказала она. – Единственное, о чем я попросила бы тебя, так это лишь о том, чтобы мне не навязывалось общество этого человека, если он окажется человеком дурно воспитанным!

Кажется, она нечаянно нашла верные слова, которыми князь вполне удовлетворился.

* * *

Молодой друг Огинского прибыл из Мосбаха. За обедом было несколько гостей. Уже собрались и ждали князя. Он вошел в сопровождении высокого человека, казавшегося молодым вследствие роста и худобы. Глаза были серые – глазурованные бусины, лицо скуластое, длинные волосы – по плечам. Нет, он не походил на несчастного беглеца! Он одет был по самой последней моде, в шелковом, вышитом золотыми нитями жилете, в черном бархатном кафтане… Князь представил его гостям, и она могла убедиться, что молодой человек не скрывается под чужим именем. Де Марин обратил внимание на его модный костюм и спросил, давно ли молодой поляк был в Париже. Тот отвечал, что недавно. Елизавета легко щебетала, но это никому не казалось необычным, она частенько так разговаривала с гостями, так щебеча, как милая какая-то болтушка; и казалась легкомысленной и даже как будто и не очень умной. Она и теперь щебетала и могла показаться легкомысленной и не очень умной, но на самом деле ей больше всего хотелось сжаться, скорчиться от страха… Сердце заходилось!..

Новый гость был с ней почтителен как с настоящей госпожой замка. По приказу Филиппа-Фердинанда молодому поляку и его слуге отведены были комнаты. В самом скором времени князь сделался самого высокого мнения об этом человеке и мнение это разделялось оберштайнской знатью. Все наперебой высказывались похвально. И были правы! Это был действительно очень умный и образованный человек, простой шляхтич, но настолько даровитый, обладающий настолько привлекательной натурой, что вся польская эмиграционная аристократия относилась к нему с чрезвычайным уважением и приязнью. Он владел несколькими европейскими языками, говорили, что его ценят в кругу французских политиков, не согласных с разделом Польского королевства, то есть с разделом как таковым, а не именно между Россией, Австрией и Пруссией; многие французские дипломаты полагали усиление Российской империи за счет присвоения части польских территорий, равно как и отсутствие между Россией и Западной Европой такого буфера своего рода как Польша, совершенно невыгодным для Франции…

* * *

Этого, то есть того, что он здесь, так близко, нельзя ведь было вытерпеть! Она вновь чувствовала себя той давней девочкой, которая хотела куда-то бежать, двигаться, скакать верхом, стрелять в цель, заплетать волосы, темные-темные, в одну длинную косу, идти быстро и блестя глазами темными, и чтобы темная коса – такой пушистый кончик-завиток – билась бы на спине, и сидеть в траве, напевать пинчукские песенки, обхватив тонкими руками круглые маленькие колени под платьем, и ощущать всем телом, что можешь тотчас легко, энергически вскочить… Но все это было связано с ним, все это, вся она, прежняя, все это было – он!.. И теперь она горела нетерпением… Но если вдруг, да вот, вдруг, если вдруг окажется, что он – уже и совсем не тот, не Михал Доманский, каким он должен был быть, и тогда… И тогда будет все – все равно! И она что-то сделает с собой, бросится бездумно, куда глаза глядят, сломает все в своей нынешней жизни, пойдет по дорогам, босая, с одним узелком, с непокрытой головой… А если он окажется собой, если он – это по-прежнему он, тогда она… тогда все сложится само собой!..

Что, собственно, для нее означало: он, прежний, она бы не могла объяснить даже себе! Быть может, это означало возможность бежать куда-то вперед, неведомо куда, но вперед… Нет, она не могла объяснить!..

Надо было говорить с ним! Филипп-Фердинанд периодически отправлялся из Оберштайна в другие свои владения, но ждать отъезда князя не было никакой возможности!.. Ей казалось, будто она уже много дней мечется бестолково по комнатам, в тревоге, в отчаянии, сжимая крепко пальцы рук, поднесенных к груди; мечется, то и дело замечая мелькнувшую в зеркалах фигуру женщины, одетой и причесанной по французской, парижской моде, высокую, без пудры, прическу этой женщины, забранный назад кринолин, трепещущие, встопорщенные на груди ленты, женское гладкое лицо, женская тревожная тоскливость в глазах… Эта женщина была она, и вид этой женщины в зеркале – промельком – ужасал ее, наводил мгновенно еще большую тоску… И на самом деле никаких многих дней не было, а был, наверное, только один день, и, может быть, даже и не весь день… Потому что совсем скоро она почувствовала, почти телесно ощутила, что он тоже здесь, рядом, мечется, ищет встречи… И отчего-то напоминало ей это не поэзию, а математику, геометрию… Они сейчас были словно параллельные прямые, такие одинакие и такие, не могущие пересечься!.. Но это ведь не было надолго!..

Она не побежала в спальню, потому что вот это было бы пошло, неправильно; она никогда больше не войдет в эту спальню!.. Побежала в кабинет. Она давно сюда не входила. Она хотела, чтобы у нее был кабинет, кабинет был устроен по ее желанию. Но она так давно не брала в пальцы перо, и, кажется, уже давно не смотрела, или почти не смотрела на страницы книг, давно или почти давно, она не помнила… Но сейчас она прибежала сюда, к своим книгам, как возможно было прибежать в единственное убежище!.. Бросилась в кресло. Вскочила тотчас. Он вошел скоро и легко. Летела таким мгновенным взлетом-полетом его нога, длинная, обтянутая коричневым чулком, пряжка башмака – прямоугольная – блеснула-мелькнула… Волосы, коричневые, полетели прочь от скуластых щек… Он увидел у стены большой резной шкаф, за стеклами – золотые обрезы, тиснение, темная коричневость корешков… На противоположной стене посмотрели на него, словно глаза, рисунки, сделанные свинцовым карандашом, легкие росчерки и растушевки… Это были ее рисунки, он тотчас знал!.. Он увидел ее, она срывала из прически украшения, бросала на пол шпильки, метались сверху вниз ее пальцы… Он сделал два или три широких шага, волосы ее упали, растрепанные, вниз, по груди и спине, темные-темные… Они обхватили друг друга, пальцы встретились, переплелись… А как могло быть иначе?!.

* * *

…Она приводила в порядок волосы, не заплела в косы, а свернула легким пышным жгутом, подняла на маковку, приколола одной шпилькой с жемчугом, волосы мягко блестели… Она и Филипп вышли в столовую и обедали. После кофия она долго играла на клавесине, ощущала горячую гибкость пальцев, кистей… Сказала Филиппу, что вечером и ночью будет говорить с Доманским…

– Я говорю правду, я должна поговорить с ним об очень многом…

– О Персии, или, может быть, о Черкессии? Я надеюсь, он – родственник багдадского дядюшки Креза?

– Я надеюсь на ваш такт, который должен быть свойственен человеку вашего происхождения и положения в обществе! Я должна говорить с этим человеком. Я имею право не предупреждать вас, но я предупреждаю вас, и не потому, что вы приобрели меня в собственность, оплатив мои наряды и убранство комнат, а потому, что хочу иметь в наших отношениях важный для меня элемент честности…

Они были одни в музыкальном салоне, она и Филипп. Она подумала, что совсем скоро ей уже больше не придется ни с кем говорить таким женским голосом! Она станет собой, той самой отчаянной девочкой, с длинной косой, с глазами блестящими…

– Господин Доманский – посланник вашего любовника, графа Огинского? – спросил Филипп…

Она сидела за инструментом, он стоял подле.

– Я должна говорить с ним, – повторила она… Все равно надо было говорить неправду!.. Но немножко и правду!.. – Зачем это? Граф давно уже не близок мне. У меня могут быть какие-то другие дела, помимо общей с кем-то постели… Я не хотела бы всю жизнь оставаться твоей содержанкой… – Она замолчала и боялась. Ведь он мог сейчас сказать, что не отпустит ее! Он мог оказаться жестоким. Стоило вспомнить тюремное заключение Рошфора! Но нет, не надо было бояться, она теперь не была одинока. Рошфора вызволили родственники, ее всегда вызволит Михал Доманский…

– Чего тебе не хватает? – Филипп спрашивал просто, в галантных беседах, в галантных письмах так не спрашивают…

– Я хочу быть с вами… с тобой… честной… – А вот и нет, она не хотела быть с ним честной, она всего лишь хотела бежать… – Я не знаю, уеду ли я. Я хочу получить мои деньги. – Она вдруг поняла, что надо говорить, нашлась!.. – Да, Огинскому нужны деньги. Это их конфедератские дела, ты знаешь. А этого Доманского я никогда не видела прежде.

– Я прикажу ему уехать!

– Я обязана вернуть Огинскому деньги. Я должна говорить с этим Доманским, я должна…

– Ты полька? – Он насторожился. Или ей показалось, что он насторожился.

– Может быть, – она ответила, не задумавшись. И прибавила: – Дай мне возможность говорить с ним. Когда деньги будут возвращены графу, тогда, возможно, ты и я… Все может идти по-прежнему…

Она ощущала боль в груди, то кололо, то ныло. Это, конечно же, была такая усталость от бессмысленного разговора… Сидение, хождение, стояние в комнате… Затем вошел Михал, и она тотчас сказала громко и лживо, но князь не должен был понимать, что она лжет, а Михал не должен был сердиться на нее за то, что она лжет…

– Господин Доманский, я пытаюсь убедить князя вернуть деньги графу…

Она не знала, как поведет себя Михал. Если он подвизался на дипломатическом поприще, то он умеет, он должен…

– Огинский прислал вас за деньгами? – спросил князь.

– И за деньгами также, – Михал легко поклонился. – Но более для того, чтобы беседовать с госпожой Елизаветой. Граф Огинский имеет к ней дело, конфиденциальное дело. Он, а также известный вам князь Радзивилл, и являющийся, в сущности, моим патроном, заинтересованы…

– Она – полька? – снова спросил Филипп-Фердинанд…

Теперь они говорили друг с другом, как будто ее здесь и не было…

Видно и вправду Михал, подвизаясь на дипломатическом поприще, приобрел навыки весьма важные. Он вел беседу с князем с достаточной легкостью…

– Я не могу вам сказать, князь, кто эта женщина. Она и сама не знает этого в точности. Я должен говорить с ней подробно…

Конечно, он приобрел навыки! Как-то совершенно неприметно оказалось так, будто многое зависит напрямую от Филиппа-Фердинанда. Михал принудил его, в сущности, и принудил с мягкостью и решимостью в одно и то же время, согласиться, смириться, по сути, с длительной беседой Михала и Елизаветы, беседой, когда они останутся один на один…

* * *

…Малой свечкой она зажигала большие свечи в канделябрах. Она не хотела звать слугу.

– Теперь мы будем друг с другом, – сказала она. – Все, что случалось, покамест мы были порознь, не в счет!

В ее кабинете посверкивали в шкафу корешки книг…

– Не знаю, не знаю… – произнес он, почему-то рассеянно. Она подошла к нему, протянула руки кверху, к его лицу, охватила его лицо ладонями и сказала, скороговоркой:

– Нет, нет, нет! Всегда друг с другом!..

Он улыбнулся и стал целовать ее. Потом легонько подтолкнул ее от себя:

– Нет, не сейчас. Мне надо говорить с тобой.

– Князь не верит мне, – сказала она. А он сказал, что это все равно.

Быстрыми движениями он сбросил шелковый аби и жилет, шитый золотыми нитками. Она смотрела. Он остался в белой рубашке. Видно было, какой высокий и худой. Она потрогала мышцы его живота под этой тонкой тканью батистовой рубашки. Мышцы живота были теплыми, гладкими и немножко мягкими ее пальцам, подавались под кожей, это кожа была теплая и гладкая… Она, конечно, сразу должна была увидеть его тонкие висячие усы, но отчего-то заметила только сейчас.

– Ты уже не бреешься? – спросила она. Он сказал, что ведь подбородок и щеки он бреет.

Она сейчас думала наивно, как девочка, и подумала, что не скажет ему, не расскажет, как болела плохой болезнью. Зачем? Она же выздоровела. Зачем говорить совсем лишнее? Она и не будет говорить…

Она надела простое платье. Франциска застегнула пуговки на спине. Елизавета заплела волосы сначала в две косы, потом расплела две косы и заплела одну. Когда-то она заплетала волосы в косы, в одну или в две…

Потом говорили, будто все длилось много дней, а на самом деле все происходило очень быстро. Жизнь ее снова побежала вперед, резвыми молодыми ногами, помчалась. Это было хорошо. Косые, темные-темные глаза блестели… Он сказал, что с ней хочет познакомиться князь Радзивилл. Она понимала, что Михал говорит не просто так, но все же сказала правду, выглядевшую как проявление кокетства:

– Мне совсем не хочется знакомиться с ним, я разочаровалась в князьях…

– Это важное дело, – сказал он, произнося слова быстро, как юноша, решившийся на авантюру и в то же время желающий, чтобы его речь была небрежной и легкой… – …важное дело…

Она понимала, что это самое «важное дело» все равно будет ей изложено, и, конечно, она будет участвовать в этом деле. Так будет. Да. Но пусть потом это будет…

– Расскажи, где ты был, – попросила она. – Почему ты не спрашиваешь, где была я? Ты любишь меня? Еще любишь?

– Люблю, – отвечал он быстро и небрежно. – Не все ли равно, где ты была. Ты никуда не можешь уйти от меня. Ты не спрашивай, где я был, почему ушел, зачем вернулся. Что это может изменить? Все остается…

Она еще раз посмотрела на него очень пристально. Что-то было в его лице… такое… кажется, не видала прежде… Это были золотые серьги в его ушах. Вдруг его проколотые мочки с серьгами попадали в яркий свет больших свечей и начинали сверкать огоньками…

Он стал рассказывать, что видел много интересного; рассказал, как приехал в Веймар и что Веймар – Афины Германии…

– …у меня было письмо, рекомендательное письмо от барона Франкенбурга, министра готского герцога. В Веймаре я говорил с Виландом, с Гердером[67] и с этим молодым, самым сейчас модным среди печальных дам и восторженных юношей… Гете…

Но она не читала «Страдания молодого Вертера»…

А его, более, чем Гете, Гердер, Виланд и Веймар – германские Афины, поразила случайно попавшая ему в руки зачитанная рукопись неизвестного ему малоросса. Это было, кажется, в Пинске… Рукопись была – диалог на малороссийском языке, писанный под явным влиянием Платона и стоиков. Это, эту рукопись малоросса по имени Григориус Сковорода[68], возможно было полагать наивной, но в ней что-то такое было, была фраза: «Мир ловил меня, но не поймал»…

Михал стал говорить ей, что в России сейчас худо: императрица ввязалась в войну с турецким султаном…

– Об этом я слышала! – перебила Елизавета. – Фридрих Прусский острил сардонически, что в этой войне слепой может победить одноглазого!..

– Вот они и занимаются перетягиваньем каната: слепой султан и одноглазая императрица! Да и наши конфедераты не успокаиваются, несмотря на преследования, ссылки на север империи и амнистии Понятовского. И это еще не все! Власть императрицы отнюдь не крепка и подтачивается изнутри династии. Против императрицы составилась партия, в которую входят: бывший воспитатель наследника, граф Панин, молодая супруга наследница, бывшая принцесса Гессен-Дармштадтская, сам наследник, великий князь Павел, подстрекаемый обожаемой супругой, и наконец – сын гетмана Малороссии, Андрей Разумовский, желающий создания независимого малороссийского государства. Но и это еще не все. Известно, что императрица Екатерина пришла к власти посредством произведения государственного переворота, приказав своим преторианцам-гвардейцам сначала арестовать, а затем и убить своего законного супруга Петра. Государь царствовал очень недолго, но имел популярность среди казаков, крестьян, инородцев. Среди всех этих людей ходили упорные слухи о том, что если бы царь остался жив, он непременно освободил бы крепостных крестьян, находившихся во владении монастырей, и лишив монастыри крупных земельных наделов, приказал бы раздать эту землю бедным крестьянам… – Елизавета смотрела на оратора с рассеянностью, стараясь слушать его внимательно. Ей нравилось, как он говорил. Она представляла, как он произносит речь, и его слушают плотные, сильные, большие мужчины, знатные польские эмигранты… – Михал продолжал говорить: – В таких обстоятельствах не могут не явиться самозванцы… – Когда он произнес это слово: «самозванцы», ей захотелось прервать его, потому что ведь самозванкой была она, и это было забавно и занятно, порою было и противно думать об этом… – Лжепетры являлись в России чуть не ежегодно, – продолжал Михал, – но тот, который явился теперь, сумел возбудить простой народ предельно, люди идут за ним тысячами и в их числе и наши ссыльные конфедераты. Я думаю, многие знают, что он вовсе не царь Петр, не супруг императрицы, якобы чудом спасшийся от гибели, но людям все равно! Имя этого возмутителя спокойствия – Пугачев, он – казак, мелкий землевладелец, он был в армии Петра, когда тот вел войну в Германии. Французы назвали бы этого Пугачева – «шевалье»…

Она уже догадывалась, чего от нее могут потребовать.

– Тебе Огинский рассказывал обо мне?

– В сущности, он не сказал мне ничего нового о твоей натуре. Я и без него знаю, какая ты отчаянная. Но то, что ты говорила ему и в салоне мадам Жоффрен, слишком наивно…

Она отчего-то немного обиделась, хотя разве не все равно было, и сказала, но без всякого задора:

– Мадам Жоффрен и прочие верили мне, кажется…

– Это нужно делать не так, – он говорил в этой манере – быстро и небрежно, – для нас важен Восток, но есть кое-что поважнее.

Она вклинилась в крохотную паузу и спросила, как и должна была спросить:

– Что?

Он не ответил, то есть не ответил прямо, а продолжил свои рассуждения:

– Я не строю совершенно никаких иллюзий об этом Пугачеве. Он непременно будет разбит. Он слишком прост и не может иметь поддержки в большом мире, в мире большой политики. Нужен человек, который мог бы такую поддержку иметь, образованный человек, в распоряжении которого находились бы соответствующие документы, правильно составленные…

«Человек» – это ввело ее в заблуждение. Разумеется, «человек» мог быть только мужчиной. Неужели Михал говорит о себе? Но ведь его происхождение слишком хорошо известно многим…

Она, должно быть, нет, наверняка, нет, правда, она что-то пропустила из его слов. Он уже говорил:

– …Этот человек – ты!..

Она – человек! Это было приятно, это значило, что она равна мужчинам, правителям жизни. Но и нечто жуткое заключалось в этом определении. Она – человек! Но ведь она все равно остается женщиной. Кто же она? Андрогин?..[69] Михал продолжал говорить. Он пересказал ей свою давнюю уже беседу с Фричинским, рассказывал о череде русских императриц с их мифическими тайными мужьями и мифическими же детьми, императриц, толстомясых и грудастых, с их преторианскими государственными переворотами, суеверными няньками, развратными фрейлинами… Но как же все это оказалось просто, на диво просто! Прежде всего обрисовывалась высокая, даже почти гигантская фигура Петра, известного как Первый или Великий, того русского царя, которого с такою яркостью описывал Сен-Симон[70], влетающего в Париж без перчаток и в дурной карете, на лету хватающего всевозможные знания, успевающего за один день спустить на воду новый корабль, написать сотню указов и танцевать до упаду… Его дочь Елизавета, в самом раннем девичестве оставшаяся сиротой, развращенная беспорядочной жизнью русского двора, захватившая в конце концов престол и окружившая себя гаремом любовников… Ее племянник Петр, которого она женила на образованной и бойкой принцессе Ангальт-Цербстской, преобразившейся из Софии-Августы в Екатерину…

– Но то, что императрица Елизавета стремилась так упорно оставить престол своему племяннику, разве не говорит, не свидетельствует яснее ясного о ее бездетстве?

– Разумное возражение! – одобрил Михал. – Но речь ведь не идет о некоей простой логике, лежащей, что называется, на поверхности. Разумеется, согласно этой простой логике, ты совершенно права: если императрица не оставила ни малейших следов заботы о своих детях, стало быть, этих детей не было! Если покойная императрица Елизавета окружила себя настоящим гаремом любовников, это вернее всего свидетельствует об отсутствии у нее законного мужа! Да и зачем полновластной правительнице, чья власть не ограничена парламентом, связывать себя узами законного брака с одним из своих подданных? Но все это – логика, лежащая на поверхности, логика, которую исповедуют весьма немногие. Для большинства людей привлекательностью обладает совсем другая логика, согласно которой императрица Елизавета непременно должна была связать себя узами брака с одним из своих фаворитов, этот законный, но тайный брак должен был явиться следствием большой любви и нежеланием правительницы, глубоко религиозной, жить во грехе!..

Стало весело и можно было расхохотаться:

– Но не могла же она венчаться с каждым своим любовником!..

– Ты опять используешь непопулярную логику, – Михал тоже улыбнулся. – Я же сейчас продолжу использовать логику популярную, хотя и нелепую. Итак, императрица венчается с одним из своих фаворитов. С каким? Вероятно, с наиболее приметным. Таким наиболее приметным фаворитом являлся некий Разумовский, о нем я разузнавал совсем недавно. Он был родом малоросс, красивый, но совершенно необразованный. Впрочем, и сама Елизавета получила образование самое дурное, дочь самого бедного немецкого бюргера получает лучшее образование. Но Разумовский оказался чрезвычайно предприимчив, он сумел перетащить в столицу и пристроить ко двору своих сестер, зятьев и младшего брата, того самого, сделавшегося впоследствии гетманом Малороссии. Гетман имел, в свою очередь, много детей. Это множество Разумовских при дворе создавали впечатление особенного их влияния на императрицу. На самом же деле любовник-малоросс был отставлен в угоду более юным и привлекательным. Но Разумовские намертво вцепились в эту возможность богатой и блестящей жизни, сыновья гетмана женились на родовитых и богатых невестах. Да, Разумовский определенно был самым приметным фаворитом любвеобильной царицы. Кроме легенды о тайном браке родилась вскоре и легенда о тайном потомстве. И до сих пор толкуют о детях Елизаветы. Впрочем, ей приписывают детей от разных ее любовников. И здесь популярная, я бы назвал ее народной, логика набирает силу! Попытайся понять! Законной, хотя и тайной наследницей императрицы, правительницы, должна быть, конечно же, дочь! Дочь, как бы повторяющая свою мать-царицу, в то время как сын повторяет, согласно этой самой народной логике, своего отца, простолюдина по рождению… Ты понимаешь?

Теперь возможно было радоваться своему пониманию:

– Я понимаю, что Пугачев глуп! Не имеет смысла выдавать себя за человека, которого видели, знали люди, много людей! Конечно же, эту выдуманную дочь императрицы Елизаветы никто никогда не видел! Наверное, существуют лишь смутные слухи о том, что кто-то где-то якобы видел ее! Я думаю, я догадалась…

– Погоди! Ты догадалась, да! Но я все же снова подчеркну некоторые важные моменты. Итак. Для того чтобы предъявить миру новую законную наследницу российского престола, необходимо прежде всего свидетельство о законном брачном союзе ее родителей. Далее. Согласно закону, принятому Петром Великим, в России правитель сам определяет своего наследника из числа ближайших родственников и фиксирует свой выбор в завещании. Конечно, существует вполне известное завещательное распоряжение императрицы Елизаветы, передающее трон племяннику, сыну ее родной сестры и герцога Голштайн-Готторпского. Но кто мешает объявить о существовании другого завещания, тайного и гораздо более правильного!.. Тайное завещание – важный миф русской короны. Кому только не приписывалось составление подобного завещания! И прежде всего, разумеется, Петру Великому…

Ее охватило веселье, как в ранней юности. Она говорила сквозь смех:

– Я… я не сомневаюсь… документы уже заготовлены!.. И свидетельство о венчании… и завещание!..

– Завещания еще нет.

– Разве трудно?..

– Да не трудно! Только есть еще кое-что смешное. Я уже сказал, что Разумовский был в свое время отставлен от должности любовника царицы. Так вот, если бы у него и вправду родилась дочь, то есть у императрицы родилась бы от него дочь, она была бы сейчас почти вдвое старше тебя!..

– Пожалуй, это препятствие…

– Конечно, нет!

– А если нас все-таки разоблачат?

– Ну, тогда… Миф о законной тайной наследнице никуда не исчезнет. По-прежнему будут толковать, будто она заточенница какого-то глухого русского монастыря или живет где-то за границей!

– А что будет с нами, если нас разоблачат?

– Ничего страшного! Исчезнем, станем такими, какими были прежде… А в России наверняка станут говорить, что объявленная принцесса оказалась самозванкой, но все равно где-то существует настоящая…

– Но… – Она вдруг засомневалась. – Нам не может грозить опасность?

– Я ничего тебе не навязываю, – он был небрежен. – Поступай как знаешь! Оставайся при князе. Для чего тебе рисковать?

– А ты? Ты оставишь меня?

– Но я не могу поселиться в Оберштайне.

Жизнь в Оберштайне показалась ей как никогда бессмысленной! Надо было бежать от бессмыслицы.

– Я согласна!

Он сделал то, чего ей так хотелось: обнял ее, но шептал громко и куда-то в маковку ее:

– Не сейчас, не сейчас, не сейчас!..

Она просила, чтобы он ее не отпускал, держал. Но он отпустил ее, взял на руки и посадил в кресло, а сам присел на подлокотник, вытянув длинные ноги. Одной рукой он обнимал ее за плечи.

– Тебе нужно говорить, говорить почаще и как бы мимоходом, как бы ненарочно, что ты крещена по греко-восточному обряду[71].

Он говорил тепло, но серьезно, а ее не покидало теперь настроение смешливости:

– Да что я знаю об этом греко-восточном обряде! Ничего я не знаю!.. – Она смеялась.

– Ты и не должна знать. – Он соскочил с подлокотника и встал перед ней. Она сидела в кресле с ногами. – Тебе сказали, что ты крещена по греко-восточному обряду, сказали в детстве. Но бывать в греко-восточной церкви, исповедоваться у греко-восточного священника тебе еще не приходилось. Во всяком случае не приходилось в сознательном возрасте. Воспоминания твои смутны, тревожны, Восток и Запад перемешаны в твоих воспоминаниях причудливо… Дороги, дороги, дороги, дороги поспешного бегства, страх погони, старая преданная нянька, унылые постоялые дворы глухомани и восточные дворцы, переправа через реки, стремительные переходы от нищеты к блеску, множество людей, множество человеческих лиц, внезапно оказывающихся на твоем пути, вторгающихся в твою жизнь, затем бесследно исчезающих…

– Я поняла, – проговорила она тихо и уже размышляя. – Я поняла, что должна более чувствовать, нежели знать.

– Ты можешь всю эту сказку почувствовать, прочувствовать, чувствовать постоянно, как будто бы она – твое реальное прошлое и потому всегда с тобой…

Темные-темные косые глаза будто засмотрелись вдруг в неведомое:

– Это мое настоящее прошлое… – Ее голос был сходен с ее глазами, такой же вдруг туманный, будто зачарованный вдруг…

Он снова предупредил ее о том, чтобы она не тревожилась, не думала о документах:

– Это тебя не касается! Ты всего лишь узнала о своем истинном происхождении, тебя уговорили предъявить свои права открыто. Порою ты колеблешься, но мы уговариваем тебя, убеждаем. А ты…

– Я, быть может, предпочла бы прожить скромную жизнь, в безвестности или вернуться на Восток, позабыв эту холодную страшную Европу, такую неприветливую ко мне…

– Да…

– Я никогда не видела мать, ничего не знаю об отце. Нянька говорила мне, что я ношу имя матери – Елизавета… Я не похожа на нее…

– Нет! – Он заговорил почти резко. – Об этом не надо говорить! Покойная императрица никогда не бывала в Европе, соответственно, никто не видел ее. Здесь, в Европе, даже не сыщешь ее портретов, а портретов ее любовника Разумовского не сыщешь тем более… Ты ничего не знаешь, для тебя все смутно!..

Она успокоилась и повертевшись в большом кресле, устроилась поудобнее:

– Власть императрицы Катерины настолько непрочна? Так просто будет устроить переворот?

– Не думай об этом, не думай! Екатерина устроила переворот сама, возглавляя кучку единомышленников. Тебе ничего не придется делать. За тебя сделают все, верные тебе люди явятся к твоим услугам, подкупят стражу, гвардейцев… Совершить в России государственный переворот – проще простого. Подкупаешь вечером стражников и гвардейцев. Ночью врываешься во дворец, арестовываешь правящую императрицу, которая тотчас перестает быть правящей императрицей! Наутро свергнутая правительница отправляется в сибирскую ссылку, а народ приветствует новую императрицу!

– А Фридрих Прусский? Что он скажет?

– Когда Екатерина приказала убить своего свергнутого мужа, Фридрих ничего не сказал! Когда в России происходит очередной государственный переворот, никто ничего не говорит, европейскому монархическому концерту, русскому народу – всем!..

Она смеялась тонкими короткими смешками, потом притихла сразу и зажмурила глаза, потом широко раскрыла глаза:

– А если этот переворот совершится, что будет тогда?

– Будет восстановлена польская государственность, договоры Пруссии, Австрии, России о разделе Польши будут аннулированы.

– Не то говоришь, – она повела головой. – Но ты же не можешь не думать, не предполагать… Я стану императрицей? А ты… Но вот это и есть сказка… Так не будет… – Она говорила детски мечтательно…

– Я могу рассказать тебе другую сказку, тоже русскую сказку. Однажды Петр Великий взял приступом какой-то немецкий город. В числе захваченных пленников находилась и семья бедного пастора, его жена, дочери и цыганка-сирота, которую жена пастора воспитывала с детства. Девушка случайно попалась на глаза царю, он сделал ее своей возлюбленной, через несколько лет она стала его законной супругой-царицей, а еще через несколько лет – императрицей. Кажется, она получила самое простое образование, едва умела писать и читать по-немецки…

Он снова присел на подлокотник и обнимал ее, целовал в висок, шептал тихонько ласковые слова…

Она просила его не уходить.

– Нет, сегодня, нет. – Снова сделался сух и небрежен. Но и она вдруг почувствовала, что ей более хочется мечтать о туманном будущем, мечтать почти до изнеможения, мечтать в одиночестве, нежели лежать рядом с живым человеком, целоваться и обниматься… Еще оставалась часть ночи и раннее утро и можно было, засыпая, воображать смутные картины величия и того, что обыкновенно называется «счастьем»… Там, в полусне, происходило это самое «счастье», сочетавшее в себе величие и присутствие Михала, который любил ее более, чем наяву… Но наяву он в своей комнате боролся со сном, покамест его камердинер, Йозеф-Антон Рихтер, тот самый, чье имя сохранилось в истории, стаскивал с его ног сапоги. Михал смутно, с тяжелой головой, представлял нечто воздушно-величавое, нечто наподобие огромного парадного портрета в отягощенной золотом раме, к которому идешь через всю залу, смутно отражаясь в ярком паркете… Но на этом портрете она была рядом с ним, он этого хотел…

* * *

Она проснулась поздно. Она так и уснула в кабинете, на канапе. Она спала в неудобной позе, тело совсем одеревенело. Она поднялась, потягивалась, ходила босиком по ковру, вскидывала руки, расправляла плечи. Подбежала к шкафу и вынула «Atlas Universel», отличное издание, новое, едва ли двадцатилетней давности, и быстро листала, убеждаясь все более в том, что представления о России должны быть у французов и даже и у немцев весьма смутные. Но это было хорошо для нее и для Михала. Впрочем, помимо атласов существовали еще и путевые записки и прочие исторические сочинения. Она отложила атлас и взялась за «Общественный договор»[72]:

«Петр обладал талантом подражательным, у него не было подлинного гения, того, что творит все из ничего. Кое-что из сделанного им было хорошо, большая часть была не к месту. Он понимал, что его народ был диким, но совершенно не понял, что он еще не дозрел до уставов гражданского общества. Он хотел сразу просветить и благоустроить свой народ, в то время как его надо было еще приучать… к трудностям!.. Он хотел сделать из русских немцев, англичан и французов, а надо начать с того, чтобы сделать русских русскими. Он же помешал своим подданным стать когда-нибудь тем, чем они могли бы стать, убедив их, что они были тем, чем они не являются. Так наставник-француз воспитывает своего питомца, чтобы тот блистал в детстве, а затем навсегда остался ничтожеством. Российская империя пожелает покорить Европу – и сама будет покорена. Татары, ее подданные или соседи, станут ее, как и нашими повелителями…».

Она могла себе позволить быть с собой откровенной. Написанное великим энциклопедистом вполне возможно было воспринять как сумбурную чепуху, и вот именно по этой причине слова Руссо могли каким-то образом приближаться к тому, что принято называть «реальностью»…

Она раскрыла «Дух законов» Монтескье и прочитала:

«Легкость и быстрота, с которой эта нация цивилизовалась, прямо показывают, что государь Петр имел незаслуженно низкое мнение о своем народе; они не были дикарями, хотя он и любил их так называть. Жестокие способы, которые он употреблял, были излишними; он достиг бы своей цели и более мягкими способами».

Можно было предположить, что и это мнение о Петре Великом – правильное. Но ей все равно казалось, что оба знаменитых француза чего-то не уловили в русской истории. Но ведь это было все равно. Покамест она и не должна ничего знать о русской истории. Воспоминания ее туманны; она не знает, кто же она на самом деле… Она легко вводила себя в состояние этих туманных чувств и смутных предположений…

* * *

Михал говорил в кабинете князя о деньгах Огинского.

– Разумеется, деньги будут возвращены, – сказал Филипп.

Михал продолжал говорить о том, что с Елизаветой связаны весьма серьезные политические прожекты…

– При всем моем почтении я не имею права открыть вам…

Князь понял слишком многое!

– Я не приобретал эту женщину в свою полную собственность! Она свободна в своих действиях и поступках…

– Стало быть, вы отпускаете ее?

– Она не рабыня…

– Что она может взять с собой?..

Задав этот вопрос, Михал покраснел. Он никогда не был корыстолюбив, но теперь он знал, что ни его патрон Радзивилл, ни тем более он сам не располагают значительными средствами. Предстояли большие траты и не могло быть известно, насколько хватит денег Огинского. Михал не знал наверняка, но был почти уверен, что это заемные деньги, которые граф обязался возвратить, но, должно быть, не возвратит никогда… Впрочем, если все сбудется… Но о том, как все сбудется, не надо было думать, не надо было упиваться несбыточными мечтами, подобное упоение могло ведь перерасти в пагубную привычку…

Князь тотчас сделался замкнут и почти сердит, но проницательный Михал понял, что Филипп-Фердинанд не столько скуп, сколько желает показать свою власть…

– …Разумеется, платье, белье. Я предоставлю поместительную берлину… до ближайшей почтовой станции! Драгоценности я выберу сам, среди них имеются особо ценные, которые я не имею права дарить кому попало!..

Михал промолчал, это оскорбление надо было проглотить…

* * *

Филипп застал ее в гардеробной. Вдвоем с Франциской она хлопотала над сундуками. Она сейчас была такая живая, такая энергически-живая, с такими блестящими глазами. Ее вид соблазнял и увлекал Филиппа…

– Какая ты!.. – произнес он.

Она тотчас все поняла. В сущности, она, помимо своей воли, была опытной женщиной…

– Это не нарочно… – Голос ее был тих и кроток, но глаза блестели, сверкали так энергически-живо. Но она хотела сказать ему, что она вовсе не желает соблазнять и увлекать его, и ее глаза, ее темные-темные косые глаза вовсе не нарочно так блестят…

– Ты можешь вернуться, когда захочешь, – сказал он. – Всегда, в любое время, как только захочешь. Мое единственное условие: откажись от своих заблуждений, перестань морочить горячие и глупые головы сказками о персах, черкесах и прочем вздоре!..

Она не возразила, не начала спор.

– Скорее всего, я никогда не вернусь. Не ждите меня, – просто выговорила она.

Выяснилось, что он имеет опись драгоценностей, которыми она украшала себя в Оберштайне. Он отобрал те из них, не самые дорогие, которые решил оставить ей. Он вручил ей несколько ларцов. Некоторые платья и уборы он также приказал не брать с собой, но это было уже все равно!..

* * *

Берлина заполнена была сундуками. Кучер опустил специальную подножку. Она в дорожном платье и Франциска фон Мешеде едва поместились в карете. Михал и его камердинер сопровождали берлину верхами. Она старалась не показывать вида, но на самом деле она хотела, чтобы князь, чтобы Филипп все-таки показался ей на прощанье. Но он не показался.

* * *

Они добрались до Зусмархаузена, где Елизавета получила деньги Огинского от банкира, к которому ее препроводил фон Горнштайн.

В Зусмархаузене они не задержались. Фон Горнштайн передал ей письмо от Филиппа, тот повторял, что она всегда может вернуться, что она не должна сердиться на него, что она должна отказаться от «своих заблуждений»!.. Она сказала фон Горнштайну, что ответа не будет.

Следующая остановка была в Бриксене. Здесь Михал представил ей нескольких своих друзей-конфедератов. Среди них особенно выделялся Ян Чарномский, мужчина лет тридцати пяти, обладатель выразительных темно-карих глаз, несколько кругловатых, а также растрепанных жестких каштановых волос, дыбящихся над высоким лбом. Поверх кафтана Чарномский носил на прочном шнурке ладанку. Елизавета никогда не узнала, что же хранилось в этом ковровом мешочке, да ей и не было это интересно… Ей почтительно кланялись. Михал называл ее «великой княжной Елизаветой», но ведь и это на самом деле было все равно… Всех конфедератов, приятелей Михала, отличали длиннющие и также по большей части встопорщенные усы.

В Бриксене Михал предоставил ей документы на имя графини Пиннеберг.

– Ты ведь не можешь представить документы, удостоверяющие твое русское происхождение, то есть ты не можешь представить их покамест! Ты вынуждена скрываться под чужими именами. Пиннеберг – знатный дом в Голштинии, это где-то на границе, где немецкие земли граничат с Российской империей…

Но ведь и ему было все равно, кто такая графиня Пиннеберг! Елизавета и Михал, не сговариваясь, приняли определенный тон. Они не говорили о своей затее как о мошенническом в некотором роде предприятии. Нет, все между ними, даже наедине, теперь должно было происходить так, как будто бы она и вправду ничего не знает в точности о своем происхождении, перебирает в памяти смутные воспоминания, пытается осмыслить доставляемые ей сведения…

В Венеции отвезли ее тотчас в дом французского посла.

Ей давно уже было известно о сочувственном отношении Франции к делам конфедератов. Но такого жилища она не ожидала увидеть. Ее и верную Франциску везли в длинной лодке. Пестрый гребец правил веслом стоя. В двух других лодках везли сундуки. Вода канала виделась ей мутной и зеленоватой. Хотелось опустить руку в воду, клонило в сон. Она удивилась, когда ей пришлось подняться по ступеням… Это оказался мраморный дворец с колоннами и балконами. Он представлялся белым и легким. В этом дворце – палаццо – размещался со своей свитой и сотрудниками французский посол. Дворец этот принадлежал знатному венецианскому семейству Фоскари. Ее привезли в это ее новое жилище по самому большому в Венеции каналу. Сбоку от дворца поднималось здание собора. Она не помнила, кто проводил ее в отведенное ей крыло дворца. Она помнила только, что шла, опираясь на руку Франциски. Вокруг мягко сияли шелковые обои. Франциска раздевала ее, а она уже спала… Потом проснулась, но на самом деле прошло несколько часов. Франциска подала кофий, одела ее и причесала. Она просила, чтобы Франциска причесала ее совсем просто.

В гостиной ждал ее Михал. Они беседовали, сидя в креслах у большого окна. Вид из окна открывался прелестный. Канал придавал особое очарование прекрасным зданиям. Но они не сразу принялись говорить о серьезном.

– Что это за церковь? – спросила она.

Он отвечал по-итальянски:

– Santa-Maria della Saluta.

Она попросила, чтобы он прислал ей учителя итальянского языка:

– Я не хочу быть немой в этом краю.

Он сказал, что посол и князь Радзивилл представятся ей завтра.

– Это официальный визит. Но я полагаю, тебе не надо объяснять, как ты должна выглядеть… – Он понимал, что может обидеть ее подобным предупреждением, но он должен был все предусмотреть.

– Не надо, – ответила она спокойно. – Ты написал своему князю, а он предложил послу предоставить мне часть этого дворца?

– Так.

– Что знает князь обо мне?

– Ты задаешь вопросы, как практичная женщина, но ты ведь не такая. И я не хочу, чтобы ты была такой! Если бы ты была такой, я бы сейчас с тобой не был, я бы никогда не был с тобой! Князь ничего не знает о тебе. Огинского здесь нет и не будет. Деньги, которые ты получила от Огинского, – это своего рода отступное. Он в нашем деле участвовать не будет!..

Она любила, когда он говорил так напористо и в то же время вдумчиво.

– Я люблю, когда у тебя такой голос, – сказала она.

Он понял, что она хочет поцеловать его, и чтобы он поцеловал ее. Он наклонился к ней. Она потянулась к нему, обхватила руками за шею и поцеловала два раза – быстро – в щеку. Потом указала пальцем на свой рот. Он поцеловал ее в губы…

– Ты не любишь меня? – спросила она с такими жалобными интонациями…

Он задумался. Конечно, это был простой женский вопрос, на который следует отвечать почти машинально: «Да, да!..», или, если хочешь тотчас уйти или повести нудный бессмысленный разговор: «Нет!» Но он вдруг осознал, что мог бы задать себе такой вопрос: любит ли он ее… Почему она спросила? О какой любви между ними могла идти речь? Разве могут разные части человеческого тела это самое «любить» друг друга? Разве нога любит руку или другую ногу? Или лоб любит правую щеку?!. Но она спросила. Да и он думал…

Он сидел и не отвечал ей. Она понимала, что он обдумывает ответ.

– Странно, что мы об этом друг друга спрашиваем, – заговорил он вдумчиво. – Наши отношения совсем другие…

– И все же… – перебила она.

Он видел, чувствовал, видел по ее лицу, что ее интересует возможный ход его рассуждений…

– Ты сейчас должна думать о другом. И я…

– Но разве я, женщина, представляющая себе свое происхождение так смутно, не могу полюбить… – она запнулась, – … тебя…

– В том-то и дело! – Он как будто обрадовался. – В том-то и дело, что наши отношения – другие… А твое это «могла бы полюбить» – вовсе не о том! Не думай покамест о нас, о тебе и обо мне! Думай о нашем деле. Мы вполне можем выиграть! И заметь: я говорю: «не думай», я не говорю: «забудь»!..

Он чувствовал, как ей хочется снова спросить: «Но ты все равно ведь любишь меня?» Но она справилась с собой и не спросила.

– Ты умница! – сказал он.

Она подумала, что прежде он, кажется, не хвалил ее так, таким словом…

– Нам надо позавтракать, – она отошла от окна.

Он тоже поднялся со стула. Он сказал, что у них мало времени.

– Но хорошо, позавтракаем. Потом я должен тебе кое-что показать. Мне надо посоветоваться. Конечно, именно с тобой…

Они завтракали нарезанной тонко ветчиной, намазывали на ломтики булки свежее желтое масло, выпили немного вина. Затем уединились в кабинете. Сели вдвоем за стол. Очиненные перья, фаянсовая чернильница на серебряной подставке – все было приготовлено. Михал вынул свернутые бумаги из кармана камзола, отогнув полу кафтана. Развернул бумаги на столешнице мозаической.

– Я писал по-французски. Потом придется перевести на русский язык…

– Кто сделает это? Ты знаешь человека, хорошо владеющего русским языком?

– Я сам начал изучать русский язык. Фразы этого текста совершенно простые, я смогу перевести…

– Может быть, и мне следует изучить русский?

– Может быть, было бы неплохо…

– Русский, итальянский… Алина, Али, Елизавета… Ты будешь учить меня русскому языку?

– Да.

– Хорошо, дай мне это завещание. Или нет, лучше читай вслух.

Он начал читать вполголоса:

«Я, Елизавета, императрица Всероссийская, объявляю всем моим подданным следующую мою волю:

Дочь моя Елизавета, моя единственная отрасль, наследует мне и управляет Россией как самодержица, подобно мне. Ей наследуют ее дети; если же она умрет бездетной, то потомки герцога Петра Голштинского, моего родного племянника.

Во время малолетства дочери моей Елизаветы герцог Петр Голштинский будет управлять Россией с тою же властию, с каковою я управляла. На его обязанность возлагается воспитание моей дочери; преимущественно она должна изучить русские законы и установления. По достижении ею возраста, в котором можно будет ей принять в свои руки бразды правления, она будет всенародно признана императрицею Всероссийскою, а герцог Петр Голштинский пожизненно сохранит титул императора, но не право власти, и если принцесса Елизавета, великая княжна Всероссийская, выйдет замуж при жизни герцога Петра Голштинского, то супруг ее не может пользоваться титулом императора ранее смерти Петра, герцога Голштинского.

Супруга герцога Голштинского сохраняет титул великой княгини, а их дети – титулы великих князей и княжон.

Правитель, правящий Россией после достижения моей дочерью совершенного возраста двадцати лет, является узурпатором ее законной власти».

Она понимала, зачем сделал Михал эту, в сущности, не имеющую смысла преамбулу. Герцог Петр, то есть, собственно, император Петр, супруг Екатерины, давно был мертв!

– А зачем это… о правах потомства Петра и Екатерины? – спросила она. – Ведь это может создать излишние осложнения…

Он покачал головой:

– Мы не можем быть максималистами. Племянник императрицы Елизаветы и его потомство – реальные фигуры, совершенно игнорировать их существование нельзя. В завещании необходимо указание на то, кто обладает дальнейшими правами в случае бездетства главного наследника.

– А если мы и вправду выиграем, что будет с потомством сына Екатерины и с нею самой?

– В России это делается просто: свергнутого правителя и его или ее потомство арестовывают, затем ссылают, затем каким-нибудь способом уничтожают в ссылке. Так поступила Екатерина со своим мужем и с другим претендентом, Иоанном[73]. Она беззаконно захватила трон, однако пользуется уважением в европейском монархическом концерте. И самое забавное, конечно, то, что и ее преемник или преемница, которые захватят власть столь же беззаконно, будут пользоваться уважением не меньшим, если, конечно, сумеют заставить уважать себя! Если ты сумеешь! Но ведь я буду рядом!.. – Он прервал свою речь и продолжил чтение:

«Если дочь моя не признает нужным, чтоб супруг ее именовался императором, воля ее должна быть исполнена, как воля самодержицы. После нее престол принадлежит ее потомкам как по мужской, так и по женской линии».

Это тоже можно было понять. Отсутствие салического права…

– Надо уточнить, что престол наследует прежде всего старший ребенок императрицы, вне зависимости от его пола, затем его потомки, вне зависимости от их пола, и затем – другие дети императрицы в порядке старшинства и также вне зависимости от их пола. И ты должен как-то обеспечить себя…

Он вдруг сказал, что не понимает…

– Но ведь супругом императрицы, моим мужем, будешь ты!

Он отвечал искренно:

– Брак… Ты и я… Это кажется мне таким странным!.. Мы настолько связаны… Как отнесется к этому браку русское дворянство?..

– А как они отнеслись к браку Петра Великого с цыганкой? Они приняли этот брак, будущая императрица Елизавета родилась от этого брака!..

– Да, ты права! Но я не знаю… Наш брак… венчание… Это представляется мне таким странным, то есть я не могу представить себе этого! Но я вижу тебя рядом со мной… себя в роли твоего министра, советника…

Она сделала движение губами, как бы забрав их вовнутрь рта. Лицо ее приняло детски сосредоточенное выражение.

– Не делай так, – сказал он серьезно. – Мне не нравится, когда ты так делаешь. – Он говорил серьезно и мягко.

Она отвечала без вызова в голосе:

– А ты разве так хорошо знаешь меня? Ты мало был со мной. – И вдруг сказала быстро и детски решительно: – Если ты не женишься на мне, я ничего не хочу! Я уйду, убегу! Пусть пропадает твое дело! Что тебе Польша, польская государственность! Зачем нам это?! Разве этого мы хотели? Мы ведь всегда хотели свободы!..

– Ты сама себе противоречишь! – Он начал сердиться. – Какое отношение может иметь брак, наш брак, к свободе?!

– Не знаю, не могу объяснить! Но я этого хочу. Обещай мне, что если мы выиграем, ты женишься на мне!

– Ну хорошо, я обещаю, – голос его снова зазвучал спокойно.

Но она не могла успокоиться:

– Ты меня тянешь в это дело!.. Нет, я тяну себя!.. Я чувствую, я могу поверить… Но я сама не знаю, зачем мне это нужно, чтобы ты женился на мне, чтобы мы венчались…

– По какому обряду, по греко-восточному или по римско-католическому? – спросил он машинально.

Она откликнулась тотчас:

– Зачем ты спрашиваешь? Разве не все равно?

И тут разговор принял неожиданный оборот. Она не ожидала ничего подобного!

– Нет, – заговорил он очень серьезно, – это тебе все равно, а вовсе не мне. Это ты не знаешь никакой веры и потому тебе все равно. А я, хотя и штудировал тома «Энциклопедии», все же отношусь к тем людям, быть может, не таким необычным, как ты, да, к тем людям, которые с самого раннего своего детства воспринимают от своих родных, близких некие обычаи, веру, обряды, и даже если и потом отказываются от всего этого, но в глубине души, в глубине своей сути сохраняют всему этому своеобразную верность!..

Она тоже начала горячиться:

– Да, я ничего не восприняла! И никакой верности у меня нет! Я даже не могу сказать, что я верна тебе, потому что ты – часть меня, а я – часть тебя!.. – На глазах ее показались слезы. – Для чего нам это дело?! Прежде мы никогда не ссорились. Послушай! Мы ведь сейчас впервые ссоримся!..

Он улыбнулся и стал успокаивать ее:

– Все очень обыкновенно. Мы стали проводить друг с другом много времени. Все люди, которые проводят друг с другом много времени, ссорятся периодически. Особенно мужчины и женщины, это обыкновенно. Мы должны к этому привыкнуть…

– Откуда ты знаешь? – В глазах ее все еще стояли слезы.

– Я наблюдал людей, – он улыбался.

– А я? Не наблюдала?

– Ты наблюдала в жизни людей другое…

– Я сама не понимаю, почему я хочу, чтобы ты женился на мне, обвенчался бы со мной; все равно по какому обряду!

– О чем мы говорим? Если ты этого хочешь, я это сделаю. Я хочу, чтобы мы выиграли и после этого выигрыша обрели бы свободу, большую свободу, чем теперь, чем прежде…

– Читай дальше, – сказала она. Он тотчас продолжил:

«Дочь моя Елизавета учредит верховный совет и сама назначит его членов. Она может проводить любые преобразования в армии. Каждые три года все государственные учреждения, и гражданские, и военные, должны представлять ей отчеты в своих действиях, а также счеты. Все это рассматривается в совете дворян (Conseil des Nobles), который назначен будет дочерью моей Елизаветой.

Каждую неделю должна она давать публичную аудиенцию. Все просьбы подаются в присутствии императрицы, и она одна производит по ним решения. Ей одной предоставляется право отменять или изменять законы, если она признает то необходимым…».

Она находила его превосходным чтецом и старалась слушать очень внимательно. Однако вдруг отвлекалась, и невольно в памяти ее возникала смутная череда имен, которые она носила, и людей, с которыми она так или иначе была связана…

Он прервал чтение на короткое время, просто, чтобы вздохнуть. Но она этим кратким перерывом воспользовалась и заговорила:

– Послушай! Я знаю, что в Российской империи существует рабство, как в Древнем Риме. Рабами являются крестьяне, а также захваченные в плен при войнах, которые ведет Россия, подданные иных государств[74]. Надо включить пункт об освобождении…

Он отложил лист на столешницу и замахал правой рукой, словно останавливая свою собеседницу:

– Этого нельзя делать, никак нельзя! Такое человеколюбие может дорого нам стоить и, более того, может уничтожить наше дело на корню, что называется! В России дворяне являются наиболее сильным и влиятельным сословием. Крестьянское же сословие непривычно к свободе и, кроме того, не имеет в своей собственности земельных наделов. Если освободить крестьян, наделив их землей, это повлечет за собой страшные бунты и беспорядки. Если же освободить крестьян, не дав им земли, то они вскоре вновь окажутся в кабале у помещиков-землевладельцев. Впрочем, и в том и в другом случае смута будет неизбежна! Надо также учесть еще одно важное обстоятельство: на сегодняшний день образование в России доступно лишь дворянам, и лишь они имеют возможность изучить французский и немецкий языки, а также основы наук. Правитель может опираться лишь на образованное сословие. А дворяне обеспечивают свое существование лишь трудом порабощенных крестьян. Государь, освободивший крестьян, лишится дворянской поддержки, но и ни в каком ином сословии поддержки не приобретет, поскольку все они крайне невежественны. Такой государь непременно падет жертвой смуты. Посмотри на действия нынешней российской императрицы! Она не только не освобождает крестьян, но, напротив, закрепощает все новых и новых мелких земледельцев на завоеванных ее войсками землях. Земли и крестьян-рабов она дарит особо отличившимся дворянам, приобретая таким образом их расположение и верность…

Ответом на эту складную речь было сухое:

– Да, ты прав…

Но он отлично понял ее настоящие мысли и потому продолжил говорить:

– Пойми! Я думаю, как ты! И в конце концов крепостная зависимость будет уничтожена. Но необдуманные благодеяния никогда и никому не приносят пользы! У нас будет время. Нельзя начинать с самых радикальных мер! И к тому же… – Он коротко засмеялся. – Покойная императрица и без того выглядит в этом завещательном распоряжении вольтерьянкой, начитавшейся сочинений Руссо и Монтескье! А в России все знают, что она была порядочно невежественна!..

Оба посмеялись, потому что ничего другого не оставалось, как посмеяться. Затем Михал продолжил вновь чтение:

«Министры и другие члены совета решают дела по большинству голосов, но не могут приводить их в исполнение до утверждения постановления их императрицею, дочерью моей.

Также Россия должна находиться в дружбе со своими соседями. Это возвысит богатство народа, а бесполезные войны ведут лишь к уменьшению народонаселения.

Дочь моя, императрица, должна послать посланников ко всем дворам и каждые три года переменять их.

Никто из иностранцев, а также из непринадлежащих к православной церкви не может занимать министерских и других важных государственных должностей…».

Она, конечно же, тотчас вспылила, вскочила и почти закричала:

– Да как же это?! А ты?! Разве такое было при Елизавете? И при нынешней императрице такого нет! Это скверно, это пример ограничения в правах!..

Он снова бросил лист на стол и снова замахал на нее руками:

– Не надо делать из меня глупца! Я знаю, что я пишу! Я изучаю характер русских и понимаю, как надо обращаться с ними. Это объявленное, декларированное нарушение прав приобретет нам множество сторонников. Коренное русское дворянство, суеверное и ненавидящее все религии, кроме греко-восточной веры, почувствует себя защищенным и удовлетворенным. А потом… Я приведу тебе один пример: герцог Голштинии, он же недолгий император, внук Петра Великого и супруг нынешней императрицы, всячески изъявлял свою симпатию к Фридриху Прусскому. Петр, внук Петра, был наивен, а его супруга – умна! Он желал реформировать армию по образцу прусской, внеся в устройство русского войска многие полезные новшества. Но хитрая Катерина повсюду толковала о своем муже, как об изменнике, который хочет отдать Россию Пруссии. И вот уже многие дворяне посчитали его изменником, а ее – патриоткою. Что же случилось, когда Петр был свергнут и погиб? Екатерина преспокойно заключила договор с Пруссией, продолжая убаюкивать ретроградов сладкими песнями о верности каким-то неясным устоям русской жизни! Ты поняла?

Она провела тонким указательным пальцем по верхней губе:

– Ты заметил, Михал, как много похвального ты говоришь об императрице Катерине? Невольно возможно подумать, а стоит ли ее, такую разумную, проницательную и предусмотрительную, свергать с престола? И возможно ли свергнуть ее?

– Я буду думать обо всем этом…

Ей не понравился этот краткий ответ. Она все-таки ожидала сейчас, что он похвалит и ее суждение. Но он не похвалил и ничего толком о своих планах не сказал. Должно быть, его планы не простирались настолько широко. Но это все было все равно, все равно и все равно!..

Михал поднял со стола свои листы. Но он не начинал читать, как будто ждал, чтобы она подала знак, ждал, чтобы она позволила его дальнейшее чтение. И это его ожидание, этот выжидательный взгляд как раз понравились ей!

– Пожалуйста, читай, – сказала она мягко. И он читал:

«Совет дворян назначает уполномоченных ревизоров, которые будут через каждые три года обозревать отдаленные провинции и вникать в местное положение дел духовных, гражданских и военных, в состояние таможен, рудников и других принадлежностей короны.

Губернаторы отдаленных провинций: Сибири, Астрахани, Казани и проч. от времени до времени представляли бы отчеты по своему управлению в высшие учреждения, в Петербург или в Москву, если в ней моя дочь, императрица, учредит свою резиденцию.

Если кто сделает какое-либо открытие, клонящееся к общенародной пользе или к славе императрицы, тот о своем открытии секретно представляет министрам и шесть недель спустя в канцелярию департамента, заведывающего той частью; через три месяца после того дело поступает на решение императрицы в публичной аудиенции, а потом в продолжении девяти дней объявляется всенародно с барабанным боем.

В Азиатской России должны быть установлены особые учреждения для споспешествования торговле и земледелию, и заведены колонии при непременном условии совершенной терпимости всех религий. Сенатом будут назначены особые чиновники для наблюдения в колониях за каждою народностью. Поселены будут разного рода ремесленники, которые будут работать на императрицу и находиться под непосредственной ее защитой. За труд свой они будут вознаграждаемы ежемесячно из местных казначейств. Всякое новое изобретение будет вознаграждено по мере его полезности.

В каждом городе за счет казны следует завести народное училище. Каждые три месяца местные священники эти школы обозревают.

Церкви и духовенство должны быть содержимы на казенный счет.

Каждый губернатор назначается не иначе как дочерью моей Елизаветой.

В каждом уезде ежегодно будет производимо исчисление народа, и через каждые три года будут посылаемы на места особые чиновники, которые будут собирать составленные переписи.

Дочь моя, императрица, будет приобретать, променивать, покупать всякого рода имущества, какие ей заблагорассудится, лишь бы это было полезно и удовлетворительно для народа.

Должно учредить военную академию для обучения сыновей всех военных и гражданских чиновников. Отдельно от нее должна быть устроена академия гражданская. Дети будут приниматься в академию десяти лет.

Для подкидышей должны быть основаны особые постоянные заведения. Для незаконнорожденных учредить сиротские дома, и воспитанников выпускать из них в армию или к другим должностям. Отличившимся императрица может даровать права законного рождения, пожаловав кокарду красную с черными каймами и грамоту за собственноручным подписанием и приложением государственной печати.

Завещаю народу русскому исполнить мою последнюю волю, и чтобы все, в случае надобности, защищали бы и поддерживали мою дочь, единственную мою отрасль и единственную наследницу престола Российской империи.

Если до вступления ее на престол будет объявлена война, заключен какой-либо трактат, издан закон или устав, все это не должно иметь силы, если не будет подтверждено согласием дочери моей, императрицы Елизаветы, и все может быть отменено силою ее высочайшей воли.

Предоставляю ее благоусмотрению уничтожать и отменять все сделанное до вступления ее на престол.

Сие завещание заключает в себе последнюю мою волю. Благословляю дочь мою Елизавету, во имя Отца и Сына и Святаго Духа».

Чтение было окончено. Они снова сидели за столом, рядом. Еще немного поспорили о некоторых пунктах написанного Михалом текста. Он вел себя, как и должен вести себя автор, которому его текст дорог. Ему вовсе не хотелось поправок. Она хотела было заметить ему, что ведь она тоже читала и Вольтера, и Руссо, и Монтескье и потому вполне может делать некоторые поправки… Но тут она вдруг отрешилась от своего самолюбия и подумала, что ведь он все же получил значительно более серьезное образование, нежели она! И потом… ведь он был мужчина; и по одному по этому он уже мыслил более широко и занимательно, нежели она, женщина! Мужчины господствовали в мире, она не могла этого положения изменить. Но под конец их работы она все же спросила его:

– А как же ты? Ты всегда должен быть при мне! Как я смогу без тебя? И ты что же, примешь греко-восточную веру?.. – Она хотела также спросить с лукавством: «А как же все это, пресловутое „воспринятое“, чему надобно оставаться, как это называется, „верным“? Но не спросила, потому что этот вопрос обидел бы его. А она ведь любила его. То есть больше, чем любила…

– Приму, конечно! – Он сделал пожатие плечей. – Может быть, для меня важно кое-что из памяти о детстве, глаза моего отца, его движения и жесты, интонации его голоса… Да, и поездки в костел тоже… Но разве я суевер или ханжа? Разве для меня религия имеет значение? Нет!..

На прощанье она потянулась поцеловать его теплую шею, щеки. Он ответил ей мягким поцелуем в губы и сказал, ободряя свою подругу, что у них еще все впереди и они еще свое наверстают. Он имел в виду то самое, когда двое лежат в одной постели, целуют, обнимают друг друга… Он хорошо понимал, сознавал, что если теперь станет предаваться этой самой любви с ней, то уже не будет так серьезен и сосредоточен, и таким, как надо, целеустремленным не сможет быть. На самом деле он хотел бы предаваться любви, но понимал для себя, что этого сейчас нельзя, и досадовал на нее за то, что она тянулась к нему целовать. Ему не было понятно, что ее ободряют даже эти быстрые поцелуи и касания, а его размягчала телесная любовь, отнимала у его натуры сосредоточенность эту самую и силу…

* * *

Завещание, якобы оставленное императрицей Елизаветой Петровной и отдававшее власть над империей ее мифической дочери, найдено было впоследствии среди бумаг женщины, которая объявляла себя этой самой дочерью. Это завещание действительно производит интересное впечатление. Конечно, его писал человек, хорошо знакомый с трудами Вольтера, Дидро, Руссо, Монтескье…

* * *

…Она готовилась к визиту французского посла и князя Радзивилла. Франциска одела ее в белое глазетовое платье, вышитое золотом, отделанное пунцовым бархатом… Снова можно было смотреться в зеркала… Ей вдруг почудилось, что вот такое платье было у Катрин де Турнемир. Или нет?..

Посол представился ей. Она была графиня Пиннеберг. Князь Радзивилл явился в ее апартаменты в сопровождении своей сестры, Теофилы Моравской. Разговор шел на французском языке. Собственно, это была немного бессвязная светская беседа. Графиня Пиннеберг держалась безупречно, была в меру проста и в меру же величественна, как будто всем своим видом ненавязчиво намекала на то, что представляет собою весьма значительную особу. Но в то же время говорила весело, просила называть ее запросто Алиной…

– …хотя полное мое имя – Елизавета!..

Потом, уже наедине с Михалом, она спросила его, что значил этот визит.

– Своего рода смотрины. Знаешь, мы ни о чем не договаривались с князем. В сущности, за все отвечаю я! Я представил ему французский текст завещания императрицы, но я не объявлял ему, что это мой текст! Он видел тебя и нашел тебя вполне светской дамой, но он не знает и не должен знать, кто ты на самом деле! Да он и не хочет знать! Для него ты – законная дочь русской императрицы, то есть он должен держаться так, как будто он верит тебе. Но если все кончится проигрышем или вообще скверно кончится, князь Радзивилл только скажет, что был обманут…

– Умоет руки! Удобная позиция!

– Он – слишком знатная особа и потому не хочет рисковать, не хочет подвергать себя риску. В свое время он много сделал для меня. В его замке я многому научился… – Михал вдруг вспомнил черные брови женщины, у которой он также учился и также в княжеском замке, и покраснел. Почему? Это было по-детски, наверное. Он не хотел, чтобы она узнала, догадалась… А, собственно, о чем? О том, что в его жизни были женщины? Ну, не может она думать, что не было! Отчего же хочется, чтобы она, наперекор всякой логике, думала именно так? А что он думает о ней? Ее следует подозревать во многих грехах. Разве его ум не знает, что у нее были мужчины, даже и много?.. Его ум знает, но его сердце не хочет знать!

* * *

Венеция нравилась ей. Она садилась у высокого окна и смотрела на этот самый Большой канал, на длинные лодки и на пестрых лодочников, которые гребли стоя. Видела женщин, идущих в церковь. Они прикрывали свои красивые тела и густые волосы накидками, но так драпировали эти накидки, что представлялись таинственно соблазнительными…

От князя Лимбурга явился один из его придворных, известный ей барон Кнорр, и, разумеется, с письмом. Она сидела на кресле, опустила глаза и смотрела на его ноги, башмаки, начищенные, блестели, но чулки отчего-то сморщились… Она сказала, что ответа не будет.

– Передайте князю, что я не буду читать его писем. Никогда. И я не вернусь…

Кнорр откланялся…

Венеция часто была тиха, слышались только выкрики лодочников-гондольеров да плеск волн, поднимаемых веслами. Город вдруг представлялся ей грустным. Этот город походил на какую-то странную красавицу, увядающую, разрядившуюся в золото, драгоценности, дорогую парчу, и отчего-то бредущую босиком, погрузив в эту зеленоватую воду босые ступни и рассеянно приподымая тяжелую парчу пышной юбки…

Впервые ела рис с мидиями…

В конфедератском окружении Михала выделялся явно Чарномский. Это был известный член генеральной конфедерации. Он знал самых важных магнатов, самых значительных людей в лагере, противостоящем Понятовскому, креатуре российской императрицы, той самой Екатерины.

В свое время Чарномский проявил себя как храбрый солдат-повстанец. Он командовал одним из отрядов барских конфедератов. Он несколько раз переходил русскую границу, действовал смело и энергично. Когда конфедераты были разбиты и рассеяны, Ян Чарномский состоял при Потоцком, затем при Радзивилле. Уверяли, будто от имени своих патронов Чарномский езжал в Бахчисарай, к хану крымскому, и на Балканы, к султану турок. Уверяли многие, но верили не все. Чарномский живал и в Париже. Императрица Екатерина отдала приказ о конфискации имущества князя Радзивилла, пропадавшего, в сущности, в эмиграции. В обязанности Яна Чарномского входило поддержание определенного блеска в эмигрантском существовании Радзивилла, то есть добыча денег! Худо было то, что деньги приходилось преимущественно выпрашивать и при этом делать вид, будто бы это вовсе и никакое не выпрашивание, а всего лишь разного рода занимание, одалживание…

Иногда ей представлялось, будто у Чарномского чрезвычайно большой нос и будто он смотрит ноздрями, как люди обыкновенно смотрят глазами. Впрочем, в действительности, пожалуй, такого не могло быть…

Михал говорил ей, чтобы она держалась сторожко:

– …Если ты садишься в коляску или в лодку, не говори громко, куда ты направляешься!..

Но она не вела светскую жизнь и даже к Теофиле Моравской приезжала всего несколько раз, как бы с дружескими визитами. Графиня беседовала с ней почтительно, но тоже вроде бы и ни о чем. Лишь однажды госпожа Теофила задала прямой вопрос, спросила, что помнит «милая Елизавета» о своем детстве. И тогда «милая Елизавета» посмотрела на свою собеседницу спокойно и грустно и отвечала нежным спокойным голосом:

– Я не люблю вспоминать о детстве…

Самое забавное было то, что она сказала правду! Она действительно даже и не не любила, а никогда не вспоминала о своем детстве!..

Графиня интимно, по-родственному, делилась с братом своими впечатлениями от визитов графини Пиннеберг:

– …она держится с таким достоинством! Я готова поверить…

Но тут князь резко прерывал ее и говорил, что нет ведь никаких оснований для недоверия. Затем тихо добавлял:

– …и для доверия – тоже…

Елизавета иногда как будто видела себя со стороны, то есть ей казалось, будто она видит себя со стороны. Со стороны возможно было видеть хрупкую светскую красавицу, естественно, просто и изящно носившую платья с пышными юбками… Она говорила, улыбалась… И вдруг ей казалось, будто она никогда не имела ни детства, ни юности, а сразу, то есть непонятно как, явилась, такая бабочка, мотылек из кокона, сразу явилась на белый свет в облике светской, безупречно светской и потому изящно простой женщины… А до того ничего не было! Ни детства, ни юности, ничего, а сразу – такая, как сейчас…

Михал нанял нового слугу, тоже занятного человека, которого отчего-то прозвали «Чехом», хотя он мог быть и немцем, а возможно, австрийцем. Его звали Ян Цольтфингер. Он уверял, будто учился хирургии, а затем нанялся в солдаты в Венеции. Брил он своего господина не хуже опытного парикмахера. Однажды она видела, а также и слышала, как Цольтфингер играл на бубне, он очень ловко это делал…

Карл Радзивилл сделал ей несколько визитов в сопровождении своего секретаря Микошты. Она снова и снова была светской, изящной, безупречной… Но все это ужасно изматывало, то есть изматывало отсутствие ясности. Ей ничего не говорили и она не должна была ничего ясного говорить. И эти бессмысленные беседы ни о чем изматывали…

Потом у нее вдруг сделался кашель, на который она сначала не очень обращала внимание. Она не могла понять, почему начался у нее этот кашель. Может быть, потому что от воды в каналах подымалась сырость… Она стала уставать быстро. Днем хотелось прилечь, но она перемогалась и не ложилась. Кашель раздражал ее. Михал также заметил этот кашель и сказал, что ее должен осмотреть врач. Она ответила, почти машинально, что она здорова. Михал привел врача, и тот посоветовал ей почаще отдыхать, но все же сказал, что никакой страшной болезни у нее нет…

О ней начали писать в газетах, писали о том, что графиня Пиннеберг, возможно, вовсе не та, за кого себя выдает. Затем стали писать о ней уже открыто, как о дочери русской императрицы. Писали, будто императрица Елизавета завещала своей дочери обширное княжество Азов… Она перестала читать газеты. Ведь все равно Михал скажет ей, если будет написано что-нибудь важное…

У нее составился салон. Являлся князь Радзивилл, графиня Теофила Моравская, граф Потоцкий. Этот последний представил ей одного совершенно оригинального человека, англичанина, сэра Эдварда Монтэгю Уортли. Сэр Эдвард однажды пришел в палаццо одетый в нарядный восточный костюм. Он уверял, что это турецкий костюм. Многие не верили. Но вернее всего он говорил правду. Она это поняла, когда он предложил на ее суд письма своей матери, леди Мэри, в свое время супруги английского посланника в Истанбуле.

Эта книжечка изданных писем леди Мэри Монтэгю Уортли произвела на нее сильное впечатление. Удивительное описание турецкой бани, сообщества прекрасных обнаженных женщин с распущенными длинными черными волосами; льются жидкие благовония, в воздухе – ароматы мягких сластей и сладких напитков; турецкая дама, с ног до головы покрытая драгоценностями, беседует с англичанкой, принимая ее в своих роскошно убранных комнатах…

На другой день Елизавета сказала сэру Эдварду, что письма его матери очаровательны! Он отвечал с гордостью, что его мать – единственный в Европе человек, действительно побывавший в гареме!

– …Она была совершенно удивительная женщина! Я помню, как она настояла, чтобы мне привили оспу! Тогда все этого боялись. Многие осуждали ее – как? Рискнуть здоровьем и, быть может, даже и жизнью маленького сына!.. Но она не боялась рисковать! Ее ценили более, чем моего отца, посланника!..

Елизавета подумала, что судьба этой женщины, пожалуй, может вызвать в ее душе чувство зависти. Но чему завидовать? Нет, все было просто! Единственным предметом зависти графини Пиннеберг являлось то, что леди Мэри не надо было скрывать свое происхождение!.. Это все же очень изматывает, когда ты носишь в глубине своей памяти, где-то там, в помойной, выгребной яме своей памяти, носишь бесформенный ком неприятных и даже и отвратительных тебе воспоминаний. Это все же очень неприятно, когда ты лишена детства, лишена юности. Ты словно кукла, которая под пальцами искусного мастера является на свет сразу взрослой нарядной дамой…

Михал привел в ее гостиную двух молодых арабов, говоривших только на родном языке и на венецианском диалекте. Они говорили, что происходят из Туниса и назвались Мохамедом и Хасаном. Они, то есть их вид и манера вести себя, напоминали ей несколько смутно далекие годы опять же детства, она вспоминала татар, свою няньку…

Но, разумеется, эти экзотические арабы ничего не решали. Она так и не поняла в точности, то ли они владели кораблями, то ли являлись наемными капитанами. Она, в сущности, не знала, о чем и как следует говорить с ними, кивала и улыбалась…

Чарномский и Михал спорили. Радзивилл на этот раз более прислушивался к словам Чарномского, который уверял, что просить помощи у турецкого султана вполне возможно:

– …В Истанбуле есть отличные солдаты и султану более чем известны намерения России, желающей разрушить его империю и захватить его столицу! Он охотно поможет законной дочери покойной правительницы в войне против узурпировавшей престол Екатерины!..

Радзивилл сидел молча, поглаживая навершье посоха. Он по-прежнему был пристрастен к нарядным посохам, выточенным из дорогого дерева, украшенным слоновой костью и амазонитами…

Михал возражал Чарномскому:

– Империя турок в самом начале своего пути к распаду. Екатерина не желает довольствоваться уже сделанными завоеваниями, она кровожадна и желает захватывать и разорять все новые и новые земли! Сейчас к власти пришел новый султан… У нас нет опыта общения с турками. Я не верю, простите, в хорошее знание Чарномским турецкого языка! Нет, поездка сейчас в Истанбул – это авантюра, совершенная авантюра!..

Михал надолго поссорился с Чарномским. Но Михал замечал и странную смену настроений своего патрона Радзивилла. Казалось естественным то недоверие, которое князь питал ко всей затее в целом, но поговорив совсем немного с Елизаветой, он вдруг явно уверялся в ее искренности и почти верил в ее знатное происхождение. Михал также не мог не заметить, что постепенное и бережное исправление им деталей и черт легенды о таинственной дочери русской императрицы, об удивительной девушке, воспитанной на далеком экзотическом Востоке не может не укреплять веру в правдивость этой легенды. Даже иные скептики начинали уже полагать, что это вовсе и не легенда, такого мнения Михал и добивался; для создания такого мнения он изучал русский язык и пытался побольше узнать о жизни в России… По-прежнему он подолгу беседовал с Елизаветой наедине, пересказывал ей все узнанное им. Но он не просто пересказывал. Разговор их приобретал странный характер. Они словно бы играли некую пьесу, играли для самих себя, не имея и не желая зрителей. Эта игра заключалась в том, что он словно бы пробуждал в ее душе воспоминания. И она словно бы припоминала, воскрешала смутную память о смутном прошлом… И князю Радзивиллу после визитов к ней представлялось, вопреки всякой логике, в сущности, что она говорит правду, что она действительно та, за кого себя выдает!.. Он говорил Михалу:

– …эта образованность, такт, изящество – где она могла все это приобрести? Нет, это природа!..

Михал не возражал, хотя в природный аристократизм не верил. Он сам прошел тернистый путь от босоногого хлопчика до дипломата. Но он видел, что она все лучше и лучше, все ярче играет свою роль. Как это случается у актеров, истинно талантливых, она и не играла уже, она жила!.. Он гордился ею. Но мечты о прекрасном будущем гнал прочь, погружение в мечты ослабляет энергию реальной жизни…

Чарномский убеждал князя, что поездка в Истанбул есть конкретное действие…

– …А что мы делаем? Денег нет, армии нет. Я слышал и знаю из газет, что положение в России исправляется. Пугачев разбит! Многие ссыльные конфедераты, бывшие в его войсках, арестованы наново и сосланы еще дальше, в самые глухие места Сибири! Франция не намерена объявлять России войну. Султан и его согласие – вот единственная наша надежда. Мы должны убедить его…

– Сейчас это бессмыслица! – возражал Доманский. – Мы слишком мало знаем об империи султана. Как вести с ним переговоры? Кто влиятелен при дворе?..

– Все это легко выяснить на месте, – спорил Чарномский. – Мы бездействуем – вот что скверно!..

Лицо Михала приобрело выражение холодности:

– Если бездействуешь именно ты, это вовсе не означает, что бездействуют все. Узнавать, изучать, пытаться составить более или менее полное и точное представление о внутренней и внешней политике России и империи султана – это и есть единственно возможные ныне действия!..

Спор не увенчался победой Михала. Князь решил, что все же следует попытаться явиться в Истанбул с визитом. Михал замолчал. Он знал, что спорить и убеждать возможно лишь до известной степени. Затем князь говорил с ним один на один и это новое проявление доверия тронуло Михала. Князь сказал, что на самом деле в словах Михала, конечно же, много правды…

– …но я действительно устал от бездействия! И в конце концов изучать и вызнавать можно долго! Нет, нужны действия. И все же ты недооцениваешь Чарномского! Он владеет турецким языком…

Михал решился не то чтобы возразить, но несколько уточнить:

– Мы не знаем, к кому следует обращаться в Истанбуле…

– Но ведь это легко выяснить на месте. И в самом деле это легко выяснить на месте…

В сущности, Михалу даже хотелось согласиться со своим патроном и теперь подумалось, что возможно, возможно ведь сориентироваться, определить, что следует делать, уже очутившись в столице султана!..

* * *

Михал сообразил, что ведь и польская колония, обосновавшаяся в Венеции, может пообещать султану помощь в борьбе с Россией, пообещать, к примеру, организовать мобилизацию поляков, переправить новосозданную польскую армию через Италию… Прожектерство!.. Но путешествие в евразийскую империю султана уже интенсивно готовилось. Мелкие хлопоты, забота об укомплектовании свиты принцессы – все это и вправду создавало иллюзию реальных действий, и даже и серьезных действий…

Кроме того, князь, лишенный имущества и своих обширных земельных владений вследствие их конфискации Российской короной, мог надеяться на получение каких-либо денежных средств после переговоров с султаном. Но и это, конечно, было прожектерство. Михал делался скептичен и даже и циничен. Но потом он видел ее, ее живые глаза, косые и блестящие, ее хрупкую фигурку, которая двигалась так энергически живо. Она была весела и в то же время мягка, мило-нежна. Она была беззащитна и вызывала желание сделаться ее паладином. Он просто любил ее! И ведь уже не было возможности бежать, уйти… Кажется, на земле не было такого места, куда бы они могли скрыться… А если и было… Они бы уже не решились рисковать неким положением, неким весом, который так или иначе приобрели в обществе. Михал сознавал, что все это можно счесть проявлением суетности, но тогда и всю человеческую жизнь можно счесть проявлением суетности…

Прибытие в Истанбул обещало быть если и не великолепным, то уж во всяком случае не лишенным величия. Вместе с князем отправлялись его приближенные, такие значительные лица, как гофмаршал его эмигрантского двора Радзишевский, граф Иоахим Карл Потоцкий, знакомый Михалу еще по малым сеймам в Пинске Пшездзецкий, собирались в путь и графиня Моравская, и сэр Эдвард… Чарномскому удалось в очередной раз уговорить банкира Мартинелли раскошелиться на весьма немалую сумму… Михал уже ничего не говорил. Его очень смущали недавние поражения султанского флота в борьбе с отчаянной Россией, чьи полководцы готовы были положить тысячи своих солдат и матросов во имя победы… «Стоит ли вмешиваться в драку слепого и одноглазого?» – Михал смотрел раздосадованно, прямо перед собой, ничего не видя вокруг, но более не хотел спорить…

* * *

В назначенный для отплытия день толпа окружила палаццо – резиденцию французского посла и таинственной принцессы. Здесь было много поляков и любопытствующих венецианцев. Одни толпились на берегу канала, другие заполнили длинные лодки. Все ожидали торжественного выхода принцессы. В ожидании занимательного зрелища народ веселился, бойкие торговцы продавали гноцци – крупяные лепешки, сладости, лимонад и пропитанные апельсиновым сиропом льдинки… Раздавались польские и венецианские песенки, лодочники по своему обычаю вдруг запевали мелодические канцоны… Но вот на Большом канале показались несколько гондол. В головной сидели князь Радзивилл и Теофила Моравская. Прекрасная полька, одетая в изысканный дорожный костюм, застыла, казалось, навеки в роскошном возрасте пышной женской зрелости, ничего не ведая о печальной старости. Князь величественно поднялся по мраморным ступеням и вошел во дворец. Спустя совсем недолгое время он снова стоял на лестнице, затем поклонился графине Пиннеберг. Из газет и городских толков все уже знали, что на самом деле под этим именем скрывается русская принцесса, наследница российского имперского трона, дочь одной из правительниц России, рожденная в тайном, но законном браке!.. Принцесса чуть склонила голову, маленькая шляпка приколота была к пышным темным волосам. Голубое платье удивительно гармонировало с голубым высоким небом. Облачка жемчужно-снежно-серых оттенков плыли в небе медленно. Люди приветствовали принцессу веселыми нестройными кликами. Она заняла место в головной ладье. Кортеж судов направился в порт Маламокко. Михал ничего этого не видел, потому что находился уже на судне капитана Мохамеда, где приготовлена была прекрасная каюта для принцессы…

* * *

Некоторое время Елизавета оставалась на палубе, словно приветствуя провожавшие ее пестрые гондолы. Франциска занята была сундуками в каюте. Михал также не показывался. Его немного смущало, что корабли восточных капитанов оказались вдруг военными кораблями, обычными для венецианского военного флота галерами. Что могло выйти из этого путешествия? Попадут ли они все в Истанбул? Да и насколько желателен для султана их приезд? Куда их, собственно, повезут сейчас? Впрочем, если бы Сеньория желала их ареста, это возможно было бы сделать и в Венеции. Но отношение к полякам в Венеции самое благожелательное… Вдруг Михал подумал, что если дело все же дойдет до самых решительных мер, до арестов, нападений, крушений и бурь, он просто-напросто схватит ее на руки, прыгнет в воду с любой высоты, поплывет, крепко держа ее, в неизвестность и спасет ее!.. Но сначала все шло хорошо. Она впервые была в таком прекрасном плавании…

Морские чудища взвозилися толпами;
Волненье, шум! Матрос по вервиям бежит;
Готовьтесь, молодцы! товарищам кричит.
Взбежал и размахнул проворными руками,
В невидимой сети повиснул, как паук,
Стрегущий ткань свою в движениях ея.
О радость! Ветр! Корабль, как с удила сорвался;
Зашевелился, раскачался,
Ныряет в пенистых зыбях…
Подъемлет выю, топчет волны;
Челом бьет облак, мчится к небу,
И ветр он забрал под крыло,
С ним вместе и поэт средь бездны
Уносится порывом мачты;
Надулся дух его, как парус, и с толпой,
Невольно, шумным он восторгам предался;
Соплещет спутникам, припал на край громады
И грудью мнит ее движенью помогать.
О, как ему легко и любо!
Отныне только он узнал
Завидную пернатых долю!..[75]

Она представляла себе, как действует это прекрасное плаванье, это море, которое корабль словно бы скрепляет с небом, как воздействует это на Михала. Он не выходил на палубу, и она знала, что он сидит где-то в корабле и что-нибудь серьезное пишет, о чем-то размышляет. И ей вдруг приходило на мысль, что как было бы хорошо, если бы они сейчас плыли бы куда-нибудь, и, может быть, даже и в Истанбул, но никакой политики не было бы, а они просто плыли бы, сами по себе, и тогда Михал стоял бы рядом с ней на палубе и написал бы стихи!..

Потом начался вдруг дождь. И это было совершенно странно: дождь в море! Сочетание сплошных длинных и неверных струн дождя било в морскую воду, в волны. Ветер вызвал качку, а качка, естественно, морскую болезнь. Тогда она оценила Михала, его заботу, его умение являться в самый нужный момент и оставаться рядом с ней. Она лежала с закрытыми глазами, ее страшно мутило. На другой постели пристроилась бедная Франциска и порою слабо стонала. Потом явился Михал. Она его узнала, хотя глаза ее были закрыты. Она ощутила нежный теплый родной запах его тела. Открыла глаза. Он кутал ее в одеяло и говорил заботливо и просто:

– Лежи, не вставай, так будет легче…

Страшно мутило, хотелось вскочить и наклонить голову, чтобы произошла рвота. Она приподымала руки, но Михал заботливо, но и властно укладывал ее снова и приговаривал:

– Нельзя, нельзя вставать. Скоро все кончится…

Она подумала, что у него нет морской болезни, и удивилась…

– Почему… – слышала свой слабый голосок капризной девочки, – почему у тебя нет…?

Не договорила, но он, конечно, понял, и сразу отвечал просто, милым этим голосом любящего друга заботливого:

– У меня никогда не бывает морской болезни…

Вскоре его предположения оправдались, хотя и не самые худшие. Капитаны объявили, что надвигается буря и потому следует как можно скорее войти в какой-нибудь порт. Михал уверен был, что никакой ужасной бури не предвидится. Однако спорить с опытными моряками не имело смысла! Кроме того, качка не прекращалась, и ему было жаль бедную девочку. Так они очутились на Корфу, небольшом острове, население которого составляли преимущественно греки и восточные евреи. Прибытие двух венецианских кораблей и выход на берег высоких особ в сопровождении свиты собрало на берегу множество людей. Фески, тюрбаны и красные покрывала женщин расцвечивали толпу, словно преображая ее в яркий цветник. Нежданных гостей препроводили в большой дом с длинными балконами и внутренним двором. Это была одна из резиденций султанского наместника. Кроме гостей и нескольких слуг-турок здесь никого не было. В комнатах с низкими потолками резные ниши и положенные на пол большие подушки в цветных наволоках создавали своеобразный уют. Михал предоставил Елизавету заботам верной Франциски. Он думал, что стоило бы осмотреть остров, если, конечно, это будет позволено.

Его предположения продолжали оправдываться. Сначала он заблудился в большом доме, устроенном не хуже лабиринта, с коридорами длинными и переходами, и попал во внутренний двор. Но даже здесь слышны были какие-то крики, смешение шумное мужских грубых голосов. Михал поспешно возвратился в дом, встретил в одном из длинных коридоров слугу-турка и спросил, где ворота, выход… Слуга понял не очень хороший турецкий Михала и проводил его к воротам молча. У ворот Михал увидел Чарномского, который вместе со своим камердинером и еще несколькими спутниками магнатов ссорился с охраной. Оказалось, что у дома выставлен настоящий караул. Солдаты, турки и греки, кричали по-своему. Поляки отвечали криками по-польски. Уже хватались за сабли. Михал быстро благословил судьбу за то, что она привела его сюда так вовремя. Чарномский уже орал на турецком диалекте какие-то мрачные ругательства. Михал влетел в толпу, схватил Яна за руки и тоже закричал, что если сейчас произойдет драка, смертоубийство…

– …Идиот! Мы никогда отсюда не выберемся. Нас тут сгноят, если твои болваны убьют сейчас кого-нибудь из этих стражников!..

Михал кричал что было силы, тряс Чарномского… Поляки отступили. Михал спросил, кто начальствует над караулом. Вперед выступил один турок. Михал спросил учтиво, можно ли осмотреть город. Ему было отвечено, также учтиво, что из дома выходить запрещено. Было ясно, что прибывшие находятся под своего рода арестом. Но противиться и требовать справедливости не стоило, явно не стоило.

Прошло два дня. Елизавета совершенно оправилась, сидела во внутреннем дворе под деревом. Во дворе были устроены качели, большие. Она попросила Франциску покачать ее. Франциска медленно двигала прочные темные веревки. Небо то улетало высоко, то немного приближалось в полете. Впрочем, и качели не взлетали высоко. Франциска не была настолько сильна, чтобы сильно их раскачать. Михал не выходил, она не знала, чем он занят… Их кормили фруктами и куриным супом, заправленным лимонным соусом… Она ела отдельно от всех. Князь Радзивилл ни разу не говорил с ней. А ей ни с кем, кроме Франциски, и не хотелось говорить! Даже с Михалом не хотелось говорить…

Наместник не представился гостям. К их услугам для бесед оставался лишь начальник караула, уже несколько раз сменявшегося. Михал и Чарномский говорили с ним и спрашивали, когда возможно будет вернуться на корабли. Сначала никакого ответа не было, затем было объявлено, что на прежние корабли они уже не вернутся, потому что их посадят на другой корабль… Михал понял, что не имеет также смысла спрашивать, повезут ли их в Истанбул. Не до того теперь было! Как бы вовсе не утопили! Но он такие свои предположения держал при себе и удивлялся, почему ни у кого не возникают такие предположения! Или все держали такие предположения при себе?..

Затем… Прислали несколько закрытых повозок, вполне, впрочем, пристойных, и привезли путешественников назад в порт, где они взошли на довольно большое судно, парусное и, кажется, торговое. Капитан и матросы говорили на каком-то славянском языке. Это была дубровницкая тарида. Сопротивляться было бесполезно. Капитан сказал, что за фрахт заплачено и приказано везти знатных, но нежданных и неожиданных гостей острова Корфу куда угодно, но не назад в Венецию!.. Как будто все они представляли собой некий товарный груз, но уже негодный, и потому следовало бросить этот груз где-нибудь…

Капитан тариды объяснялся с внезапными пассажирами на ломаном флорентийском диалекте. Оказалось, он даже не знал, кого нанялся везти в неизвестность! Доманский и Чарномский рассказали ему, что также являются славянами, что страдают от жестокости и агрессивности России, что…

– …среди нас – принцесса Елизавета, дочь покойной правительницы Российской империи и ее законная наследница, а также один из знатнейших поляков, князь Радзивилл!..

Сам капитан ничего о принцессе не слыхал, потому что даже и не был грамотен. Но писарь – скрибар – неизменный служитель на каждом дубровницком корабле – читал по-итальянски, знал итальянские газеты и помнил какие-то вести о таинственной принцессе. Выяснилось также, что и жители Дубровника – маленького государства славян, живущих, как итальянцы, никакой приязни к Российской империи не питают!..

Чарномский много беседовал с капитаном тариды. Выяснилось, что в Средиземном море крейсирует русский флот. Чарномский еще на корабле говорил Доманскому, что стоит в дубровнике нанять военные корабли и захватить русский флот…

– Всем известно, что русские – плохие моряки! В то время как в Дубровнике – великолепный военный флот!..

– А чем же мы заплатим за участие Дубровника в этой авантюре? – спросил Михал скептически. – У нас на это нет денег.

– Но Дубровник заинтересован в поражении России на море!..

Здесь уже намечалась любопытная логика.

– Посмотрим, как нас встретят в Дубровнике, – сказал Михал.

Капитан обещал отвезти их в Дубровник.

Они плыли без остановок и встали на якорь в порту столицы Дубровника. Город также назывался Дубровник, но было у него и еще одно название – Рагуза…

Им пришлось некоторое время пробыть на тариде, где вместе с ними оставалось несколько матросов и капитан. Затем в порт прибыли кареты. Путники удивились, увидев, что экипажи – славной английской работы! Можно было глядеть из окошек, но Елизавета устала и задремала, припав на колени Франциски, которая также клевала носом. Михал чувствовал себя усталым, но смотрел; вернее, заставлял себя смотреть в окошко кареты. В порту он видел людей, одетых, как венецианцы, но их головные уборы напоминали скорее тюрбаны и обычные славянские меховые шапки, распространенные и в Польше. Он видел женщин в накидках поверх пестрых платьев. Многие из них были с непокрытыми головами. Золотистые волнистые волосы забраны были в тяжелый узел на затылке… Многие мужчины вооружены были саблями. Кареты проехали через город, выстроенный совершенно в итальянском вкусе. Дома украшались балконами, наружными лестницами и балюстрадами. Церковные порталы отягощались пышной лепниной. Вдали виднелись стены крепости, словно выходящие из моря. Аркады и круглые зубчатые башни, фонтаны и колодцы на площадях вызывали в памяти какую-то сказку, наполовину восточную – наполовину западную, какую-нибудь сказку о дочери короля франков, полюбившей сына османского купца и бежавшей с ним куда-то далеко, через балканские, итальянские моря, куда-нибудь в самую далекую Аравию…

Кареты выехали за город и продвигались вперед вдоль зарослей мирта, лавра, вереска, дикой маслины и фисташки. Подальше виднелись пинии и кипарисы… В свежем воздухе разносилось ароматическое дыхание сладко пахучих растений. Франциска, проснувшись, пошевелилась сильно и неловко, повернулась. Елизавета подняла голову с ее колен и села. Обе женщины, почти одинаковыми движениями рук, оправляли волосы…

– Рай на земле! – сказала Франциска со вздохом. Она глядела в окно кареты…

Их привезли в богатый загородный дом, который все же нельзя было назвать дворцом. Там встретило их много людей, но, судя по одежде, это все были служители, среди которых выделялся человек в черном кафтане, возможно, чиновник. Он добросовестно исполнил обязанности переводчика. Елизавета разглядывала его… Скольких людей она в своей жизни вот так разглядывала, а они потом исчезали бесследно из ее жизни, больше никогда в ее жизнь не являлись… Она спросила, как его зовут, и он ответил с каким-то странным мягким произношением:

– Джурадж Градич…

Он снял черную шляпу и поклонился такой знатной госпоже, махнув шляпой у земли…

Дом был старинной постройки. Градич улыбался:

– Четыре комнаты, один зал – вот и все славянское жилье! – Quatre stanze, un salon – zé la casa d’un Schiavon! – Градич улыбался странно – мягко и одновременно с каким-то легким пренебрежением. Он был довольно высокого роста, но не такой, как Михал, и еще и плотный, почти толстый. Сочетание темно-карих больших глаз с длинными ресницами, золотистого цвета кожи и коротко стриженных золотистых волос вызывало невольное представление о большом толстом золотистом насекомом, о шмеле или о какой-нибудь большой пчеле…

Видно было, что дом уже несколько раз перестроен. Помимо зала и непременных четырех комнат, сделаны были спальни, один кабинет с письменным столом. Внутри господствовало смешение турецкого и старинного итальянского стилей – стенные ниши, настенные венецианские занавесы из раскрашенной тисненой кожи, раскрашенные и резные сундуки и лари… Для такой большой компании дом, конечно, был тесноват. У ворот стояла охрана, вооруженная алебардами. Это уже было похоже на Корфу! Но делать было нечего! Они и здесь оставались чем-то наподобие пленников и почетных гостей в одно и то же время…

Михал попросил у Градича достать газет. Оказалось, что в Рагузе это возможно. В Париже, в Германии и в Италии таинственную красавицу, то ли турчанку, то ли персиянку, то ли русскую княжну, то ли Алину, то ли Катарину, то ли Елизавету, покамест еще не забывали! Писали множество различных глупостей, в том числе и о том, что «великая княжна России» будет поддерживать конфедератов «войсками и провиантом». Другая газета уверяла, что «султан готов предоставить в распоряжение великой княжны большую армию»… Михал досадовал, не зная, хорошо ли это, то есть эти газетные толки и враки. Он решил, что скорее дурно, нежели хорошо! Он досадовал и маялся, не зная, что делать. И вдруг приходило на мысль, что ничего не надо было затевать вовсе!..

Она также томилась, ощущала легкий жар и странное нетерпение-томление. Впрочем, она догадалась, что с ней происходит и что ей нужно!..

* * *

Дубровник являлся маленькой славянской республикой, то есть республикой на итальянский лад, где всевозможные безумства и проявления горячего нрава словно бы смягчаются прелестью окружающей природы. Торговые корабли дубровницких судовладельцев возили зерно и прочие товары во все концы Европы и даже и Азии. Порт пропитан был запахами мыла, изюма, перца, муската, мальвазии. Дубровник знал собственную знать, собственных музыкантов и поэтов, но более нигде их не знали! Те западные европейцы, которые попадали сюда, очаровывались этим краем, говорили, что здесь люди имеют острый ум и пламенный дух[76], но… все равно Западная Европа не знала почти ничего о Дубровнике!..

Дубровничане являлись по большей части католиками и находились в состоянии фактической войны с Россией. Русский флот в Средиземном море задерживал дубровницкие суда и грабил их…

В Рагузе о Елизавете многие говорили как о знатной польке, потому что она прибыла в сопровождении поляков. Джурадж Градич оказался человеком, по сути общительным, хотя слова по-итальянски произносил медлительно. Не дожидаясь вопросов, он, в частности, сказал, что охрана дома необходима, потому что сыновья дубровницких патрициев способны на многие бесчинства, похищают девиц из бедных семейств, устраивают драки и поединки на базарных площадях… Михал и Чарномский слушали, хмурясь. Она улыбнулась и сказала, что ведь это прелестно!..

– …так похоже на «Ромео и Джульетту»!..[77]

Но Градич не слыхал о Шекспире, что, впрочем, было вполне простительно, потому что в восемнадцатом столетии еще не полагали Шекспира классическим писателем, творения которого непременно следует знать! Михал сказал, что не понимает ее восхищения грубостью нравов. По голосу его она поняла, что он и в самом деле сердится, но все равно отвечала запальчиво, хотя и почти машинально, что нет, это он не понимает красоты, очарования жизни! Тогда он, а это было при Чарномском и этом Градиче, крикнул ей:

– Не болтай!..

Он крикнул по-польски. Она, пораженная его резкостью, замолчала тотчас. Градич, возможно, и не понял. Чарномский сделал вид, будто не понял. Потом она даже не имела времени дуться, потому что Михал немедленно заговорил с ней ласково и запросто; спросил ее о каком-то географическом или историческом труде, показывая дружескую уверенность в ее познаниях…

Градич говорил, что во главе русского флота в Средиземном море стоит некий Алексан, невежественный любовник императрицы, человек грубый, подлый и ничего не смыслящий в мореходном деле…

Она более не слушала и думала о себе, что ведь она сходна с этим Дубровником, с этой Republica Ragusina, сходна, потому что все сокровища духа Рагузы-Дубровника неизвестны миру… «и я!.. Никто не знает, какая я!.. И если Рагуза все же знает, какова она, то я и сама не знаю, какова я!..».

Она и Михал снова просмотрели сочиненное Михалом «Завещание императрицы Елизаветы». Михал изготовил два варианта, французский и русский. Она рассматривала написанное его четким почерком:

«Testament d’Elisabeth, Princesse impé riale de toutes les Russies».

– Зачем ты сделал эту надпись? – спросила она.

– Так. Захотелось. – Он отвечал уверенно и небрежно. Она подумала, что он… проще всего было определить его отношение к ней словом «любит»…

* * *

Она тосковала, томилась, не понимала или нет, понимала, отчего ей так тоскливо, отчего это чувство неудовлетворенности, какой-то мучительной, какой-то телесной, исходящей из нутра и мучащей тело, словно приступ лихорадки… В доме было тесно, много людей, это ее раздражало. Покамест не являлся сюда никто из дубровницких патрициев.

К счастью, в ее комнате имелся балкон. И можно было выйти на балкон и увидеть море. Она жила в четвертом этаже; прежде в самом верхнем этаже богатого дома размещались обыкновенно большие сундуки с одеждой и утварью. Это было высоко. Море было далеко внизу. Там, внизу, на море, гуляли на лодках дубровничане, освещали волны разноцветными фонарями и порою пели так громко, что она, стоя на балконе, слышала, различала даже слова. Это была славянская речь, и она даже и понимала многое…

Поверни свой парус белый,
Воротись, неблагодарный!
Взявший сердце, вор коварный…[78]

Было полнолуние. Огромная круглая луна, пятнистая смутными теневыми пятнами, встала на небе, словно бы стоймя, как ставят большие блюда в буфете. Она увидела человека, который взбирался к ней по стене, легко упираясь ногами длинными, цепляясь руками за грубые каменные выступы… Она боялась не более одного мгновения, потом узнала его! Глаза ее тотчас заблестели, губы улыбались. Она не хотела окликать его, потому что он был так высоко. Ее оклик мог заставить его вздрогнуть, а он был высоко…

Он прыгнул к ней на балкон, спросил дружески, как мальчик-приятель:

– Ты чего стоишь в одной рубашке?..

На рассвете она спросила, лежа рядом с ним, припав на его грудь лицом, сжимая губами его правый сосок, но оторвалась, приподняла голову и спросила:

– Почему же мы не вместе каждую ночь?..

Снова упала головой, лицом на его тело, нежное, теплое… сосок твердел в ее губах…

Михал длинными руками отвел от себя ее маленькое тело, встал на постели во весь рост. Он стоял над ней очень высокий, будто Колосс Родосский, виденный ею на каком-то рисунке, в какой-то книге; она не помнила, в какой… Повернулась на спину и прикрылась тонким одеялом, смотрела на него. Он одевался, уже спиной к ней.

– Нельзя каждую ночь, – сказал он. – Я потом ничего не буду соображать! – Он произнес грубовато…

Он ушел из ее комнаты, поцеловав ее на прощанье в губы, как он это умел, мог – легко и нежно, так как-то легко-нежно-сочно…

Днем она вдруг подумала, что это странное ощущение неудовлетворенности не прошло…

В большой столовой дома она сидела во главе стола, прямоугольного, уставленного блюдами и чашками. Вокруг стола суетились слуги. Градич обедал вместе с гостями Дубровника. Она говорила, что мало знает о своем прошлом… Михал предупредил ее однажды грубо: «Поменьше болтай! У тебя концы с концами не сходятся. Ты все путаешь!..» Она не обиделась, он ведь был прав… Она только подумала: отчего же все путается, отчего она сама – в нервической тревоге?..

В свите Радзивилла находился некто Ганецкий, иезуит, которому она говорила, что единственно истинной религией полагает католичество, и сама мечтает о своем приобщении к этой истинной вере. Ганецкий слушал и говорил в ответ, что она непременно должна прибыть в Рим и получить аудиенцию у великого понтифика. Эта идея заняла ее. Она сказала Михалу, Михал сказал, что это не так глупо!..

Явился французский консул Декруа и сказал, что присутствие «княжны», как он ее назвал, в Рагузе едва ли желательно. Рагузские нобли так и не приехали в загородный дом, рассудив, и совершенно верно рассудив, что за «княжной» не стоит никакая натуральная сила, что за ней нет ни армии, ни влиятельной партии, и потому и поддерживать ее не стоит. Кроме того, из Петербурга возвратилась депутация во главе с послом Франо Ранина. Императрица сделала распоряжение о выплате четырех тысяч трехсот рублей золотом в возмещение ущерба, нанесенного дубровницкому судоходству. На борту корабля «Надежда» в Средиземном море Франо Ранина и русский командующий флотом Алексей Орлов, тот самый Алексан, подписали конвенцию, согласно которой фактическое состояние войны было прекращено. Россия более не угрожала Дубровнику. Присутствие здесь женщины, выдающей себя за претендентку на русский престол, становилось более чем излишним…

Однако нежеланные гости все никак не уезжали. Напротив того, по городу разносились слухи о странной жизни в загородном жилище. Уверяли, что «княжна» ест на золоте, а князь Радзивилл – на серебре, что во время прогулок по окрестностям князь оказывает княжне монаршие почести, склоняясь перед ней, как перед истинной принцессой!.. Ксендз Глембоцкий, духовник графа Потоцкого, писал в Рим, примасу Подосскому:

«Спустя час после ужина приходила ее granmetres и, заперев госпожу в ее спальне, относила ключ к Радзивиллу, который приходил на следующий день с этой granmetres и, открыв дверь, говорил: „Доброе утро, госпожа!“ Князь требовал, чтобы французский посол титуловал ее „altezza“[79]… Однако денежные средства ее явно недостаточны…».

Глембоцкий же говорил Ганецкому в конфиденциальной беседе, что не понимает «эту женщину»:

– Порою она кажется барышней-болтушкой, совсем юной, но затем видишь и убеждаешься, что она – существо необыкновенных достоинств, истинная государыня…

* * *

В самый разгар лета[80] в Кучук-Кайнарджи подписан был мирный трактат (договор) между двумя империями. Османской, империей султана, и Российской, империей царицы.

На самом деле Радзивилл вовсе не был настолько предан «княжне», как описывал Глембоцкий. После известия ясного и достоверного о заключении мирного договора между императрицей и султаном князь много упрекал Елизавету в недальновидности. Она замкнулась и молчала. Она думала, что ему следует упрекать на самом деле не ее… А кого? Ну, конечно, не ее и не Михала! Сам Радзивилл должен был понимать, рассчитывать… Она выслушала его упреки. Но ее упорное молчание вскоре заставило замолчать и его. Только тогда, когда он замолчал и прошло несколько минут общего молчания, заговорила она:

– Вы напрасно упрекаете меня в недальновидности! Нельзя предусматривать решительно все, что может произойти! С таким же успехом вы можете упрекать себя! Я написала письмо султану…

Письмо это начиналось витиевато:

«Провидение, которое всегда печется о благе человечества, облекло Ваше императорское величество верховною властью, присущей Вам со дня Вашего рождения, но Ваши личные достоинства делают эту власть еще более справедливой и необходимой Вашим подданным…».

Далее она писала о себе, объясняя, почему она принуждена добиваться возврата ей престола, принадлежащего ей на самом деле по праву. Она изложила сказки о своем происхождении, но на сей раз благоразумно не поминая о восточных приключениях… Она писала и о Радзивилле как о наиболее значительном и знатнейшем польском политике…

«Блистательная Порта, заключив союз с Елизаветой Второй, навсегда упрочит за собою могущество, при условии, что оба государства поддержат Польшу в ее прежних правах. Швеция также будет нашей союзницей, благодаря уступке некоторых земель, которые должны принадлежать ей по праву…».

Она писала далее, что друзья ее объявили ей о ее обязанностях наследницы русского престола, как только сами об этом узнали… Принцесса сообщала, что надеется на султанский указ о продолжении войны с Россией и непременно издаст воззвание к русскому флоту, находящемуся, как ей известно, близ Ливорно…

Князь, казалось, был несколько тронут. Он что-то проворчал, произнес нечто наподобие: «Гм! Гм!» и взял письмо из ее тонкой руки…

– Надеюсь, это послание будет отправлено в самом скором времени? – спросила она, тоном почти властным.

Он коротко обещал.

Она показала черновик письма Михалу. Он с досадой и сердито говорил ей, что она должна была прежде показать письмо ему! Она молчала. Он спросил сердито и с досадой, понимает ли она его слова! Она тихо ответила, что да, понимает. Она почувствовала странное наслаждение, когда он сердился и когда она тихо, словно просила прощения, подчинялась ему…

Она написала еще одно письмо и показала ему. Он прочел и сказал, что это слишком по-женски, и тотчас усмехнулся:

– Но ты ведь и есть женщина! Можешь отдать и это письмо князю. Я полагаю, что он не отправит ни одного твоего послания султану!..

Конечно, это письмо было очень женским и оно было написано как бы для Михала и… для Польши! Потому что Михал ведь любил Польшу, хотя однажды сказал Елизавете, что сантименты раздражают его…

«Причина Наших несчастий не достаточно ли трогательна для того, чтобы склонить величайшего императора в свете в Нашу пользу? Принцесса, наследная дочь Елизаветы Первой, Императрицы всея России, ее невыразимые страдания, благо всего Российского государства, которое хочет получить свое спасение из Ваших надежных и справедливых рук, Польша, удрученная, разорванная; народ, истребляемый своими врагами, преследуемый внутри государства; верные и преданные своему отечеству в опасности погибнут от бедности и от вероломства их врагов…».

Она писала по-французски. Чарномский говорил, что в империи султана этот язык известен лучше прочих языков Западной Европы… Она знала, что Пугачев уже схвачен, но в конце концов она могла об этом и не знать! И в Истанбуле могли об этом не знать!..

Она писала о себе в третьем лице:

«Бедствие, которое грозит ее народу и Польше, заставляет ее забывать всякую опасность, и она готова победить или умереть. Она узнала из прямых источников, что Бурбонский дом будет в восторге, если у нее достанет сил удовлетворить свое естественное стремление – вернуть спокойствие народам, стонущим под игом. Она знает, что ее народ предан ей до готовности пожертвовать жизнью. Достоверно известно, что Пугачев близок к победе, следует только поддержать его…».

Все путалось в ее сознании. Вдруг и вправду казалось – но в который уж раз! – что она – дочь неведомой ей императрицы… А быть может, и Пугачев на свободе и предводительствует народом, готовым вручить власть законной правительнице… И французский король, та самая отрасль Бурбонского дома, готов оказывать всяческую поддержку…

Радзивилл не отправил ее писем к султану.

* * *

Франциска, та самая, которую возможно было именовать «granmetres», причесывала ее, когда вдруг в горле подкатил неприятный комок. Она махнула рукой, кистью, назад, Франциске, чтобы та отпустила ее волосы. Дернула головой. Франциска волосы отпустила и так и стояла с гребнем в опущенной руке… Елизавета схватила с туалетного столика платок. Закашлялась. В горле больно зацарапало. Выплюнула в платок, в мягкую тонкую ткань то неприятное, скопившееся вдруг в горле. Она так и думала, то есть она думала, что так и будет! Но все равно испугалась, когда увидела на платке темный сгусток крови. Она только хотела сказать Франциске, чтобы Франциска ничего не говорила Михалу, но Франциски уже не было в комнате. Гребень брошен был на пол. Значит, обе они подумали об одном и том же! Но Франциска опередила ее!..

Елизавета села на постель, пыталась прислушаться к своему нутру, что там творилось… Ей вдруг стало страшно, так просто страшно. Она вспомнила, что ведь от этой болезни умер ее отец. У нее был отец. Он умер от этой болезни, когда кровь идет горлом… Сделалось чувство жалости. Жаль было отца… Или у нее никогда не было отца? Лучше думать, что никогда не было!.. Никогда… Она сидела на постели, замерев, и не плакала…

Михал вошел в комнату скорыми шагами, Франциска поспевала за ним. Конечно, лицо его имело выражение озабоченности. Да, он был встревожен… Он велел ей лежать в постели и сказал, что не допустит к ней Радзивилла и никого не допустит! Велел Франциске не отлучаться. Сказал по-польски и почти сердито:

– Лежи! Не вставай, слышишь!..

Она послушно легла. Слабость чувствовала только легкую.

Болеть в Рагузе было не так страшно. Город славился своими врачами и аптекарями. Сюда стремились выпускники Салернского и Падуанского университетов. Город платил каждому врачу по тысяче перперов в год.

Лекарь, приведенный Михалом, осмотрел больную и сказал, что серьезной опасности покамест нет и потому возможно через несколько дней встать с постели, если не случится повторного кровотечения…

– Необходим также и покой, спокойная жизнь, без тревог и потрясений, хорошая, свежая пища, мед, свежие яйца и ослиное молоко…

В последующие дни ее так и кормили. Михал часто приходил к ней, сидел на постели, брал ее за руку. Это доставляло ей большое удовольствие, глаза ее снова блестели…

Она спрашивала о поведении Радзивилла. Михал отнекивался.

– Да скажи мне! Мне все равно! – настаивала она.

Михал сказал, что князь все более и более…

– …отдаляется от нашего замысла…

Она повела рукой в воздухе, показывая, что ей это все равно. Михал не стал говорить, что князь не только не послал, не передал письма к султану в османское посольство в Рагузе, но и говорил в своем кругу, что молодая женщина эта окажется непременно самозванкой!.. С деньгами также было худо. Михал с трудом выпросил в долг триста цехинов у Пшездзецкого…

Посланник Декруа напоминал нежеланным гостям вновь и вновь о необходимости их отъезда из Дубровника…

Князь много стал говорить, что ни за что не хочет возвратиться в свои бывшие владения, ставшие ныне собственностью Русской короны. Он заверял, что скорее умрет, чем вернется! Но Михал, повидавший людей на своем недолгом веку, сделал из этих горячих заверений прямой вывод о желании Радзивилла возвратиться. Затем события продолжали развиваться. Князь сумел одолжить у магистрата три тысячи золотых червонцев, после чего покинул Рагузу, не простившись с теми, кто там оставался. Впрочем, с Елизаветой оставались лишь Доманский, Чарномский и Ганецкий. Покамест Радзивилл писал к властям Венеции и уговорил их принять его вновь. Михал подумал, что, пожалуй, не удивится, если князь поклонится и российской императрице Катерине…

Постепенно поправилась, кровотечений более не было. Власти Рагузы напоминали о необходимости отъезда, напоминали через того же Градича…

Вдруг думала о людях, то есть о тех, с кем ей доводилось в жизни встречаться, какое-то время жить рядом, говорить, и даже и много говорить… Все исчезали, куда-то уходили, уезжали из ее жизни в какие-то свои жизни… Какие-то люди… Шенк, Эмбс, мнимый Эмбс, де Марин, Филипп… славный шевалье де Сейналь… Да, шевалье де Сейналь…

Надо было уезжать. Вдруг пришла в голову странная мысль; и она сказала Михалу. План возник следующий: если в Средиземном море находится русская эскадра, под командованием того самого Алексана, то почему бы не написать ему?!.

– …ты сам говорил, что в России государственные перевороты совершаются легко! Быть может, нам удастся склонить и этого русского флотоводца… Ведь Екатерине и дочери Великого Петра, Елизавете, удалось в свое время склонить на свою сторону гвардейцев, падких, конечно же, на чины и деньги…

– В России земельные владения и рабы в качестве имущества еще важнее денег! – задумчиво произнес Михал.

– Я помню, ты говорил, мы даже спорили. Значит, рабство отменить нельзя!

– Рабы и земли – вот чем возможно привлечь русского дворянина, именно рабы и земли. И таким образом мы поступаем прямо противоположно нашим убеждениям, но у нас нет другого варианта поведения!

– Логика за нас!

– Но одного мы предусмотреть не можем. – Михал в задумчивости скрещивал пальцы. – Я никак не могу понять, насколько крепка власть Екатерины! Казалось, движение Пугачева и его сподвижников сильно подорвет эту власть, но Пугачев повержен. Собственно, надежда была не на его победу, а на то, что его восстание расшатает устои власти Екатерины. Остается еще Павел, наследник, но он полностью доверяет молодой жене и другу Разумовскому и не доверяет матери. Что до Андрея Разумовского, сына гетмана, то возможно пообещать ему независимость Малороссии под его правлением в обмен на отказ Павла от власти над Россией…

– И что же будет с Павлом и Екатериной?

– Мы можем выслать их из страны. А впрочем… я боюсь, как бы нам снова не пришлось поступаться нашими убеждениями! В России принято подвергать свергнутых правителей весьма суровой участи!.. Но не будем сейчас думать об этом. Сейчас я пытаюсь понять, насколько все-таки крепка власть Екатерины… – Михал опустил голову, посмотрел на скрещенные пальцы… – Пиши этому Алексану, его фамилия, кстати, Орлов. Я уже кое-что пытался узнать о нем.

– И что же? У тебя такой удивительный ум!..

– Ну, ну! Не льсти! Брат этого Орлова – отставной фаворит императрицы, один из устроителей переворота, после успеха которого надеялся на супружество с царицей, но она вместо брачного венца наградила его опять же землями, рабами и золотыми украшениями, а затем недвусмысленно говорила с ним о его бессрочном отъезде из столицы. Возможно, Алексан желал бы выслужиться перед императрицей, чтобы этим способствовать возвращению фавора брата. Алексан – грубый и невежественный субъект, но говорящий бегло на нескольких европейских языках. Он привержен внешнему блеску и… – Михал отвел глаза, – известен в качестве отчаянного донжуана.

– Ты это к чему? – Она подалась к нему, сидя в глубоком кресле, положенном больной. – Я на это не пойду!

– С чего ты взяла?! – Лицо его оживилось и на нем выразилась горячность. – Ты так думаешь обо мне?! Так можешь думать?!.

Некоторое время, то есть минуты четыре, должно быть, они пререкались, затем уже она просила прощения за то, что могла заподозрить своего Михала в желании, в намерении… предложить этому Алексану ее!..

Михал успокоился и продолжил:

– Алексан мнит себя великим флотоводцем и это как будто подтверждается расположением императрицы, пожаловавшей ему титул Орлова-Чесменского, в память о сражении с флотом султана при Чесме. Но правды не скроешь!.. – Михал говорил увлеченно, видя, что она внимательно слушает. – Ты не знаешь, здесь, в Рагузе, побывал некий русский майор Беляков, он возвращался из Черногории в Ливорно, как раз туда, где сейчас квартирует Орлов. Ян познакомился с Беляковым и склонял его представиться тебе и Радзивиллу, но тот решительно отказался и видно было, что он боится. Ну да ладно, человек подчиненный, не в таком большом чине. Но все же мы с Яном разговорили его, не без помощи, конечно, прекрасной местной виноградной водки. Потом я сопоставил сказанное им с вестями, узнанными мною из других источников. Все офицеры российского флота знают имя истинного победителя Чесмы! Это Сэмюэль Грейг! Но попытаюсь сказать о нем все, что мне уже известно. Грейг – природный англичанин; один из тех моряков-иностранцев, которые способствуют становлению российского морского флота и добывают русским морским силам мировую известность. Это травленый морской волк, участник известной Семилетней войны[81], побывавший и в Африке и в далекой Америке. Он был принят на русскую службу и под флагом святого Андрея, служа в русском флоте, проявил в Чесменской битве чудеса храбрости и знания мореходного дела. Это странный человек, он сделался российским морским офицером, а сам читает Монтескье и слывет либералом…

– Я знаю, что в этом нет ничего удивительного! – перебила она. – В России сама императрица читает тома Энциклопедии!..

– Так вот, Грейг не только, должно быть, читает тома Энциклопедии, но и парадоксально является близким другом Алексана! Если нам удастся уговорить Грейга, договориться с ним… Если этот человек не согласится помочь нам, значит, власть Екатерины крепка, и тогда наша затея не имеет смысла. А покамест мы ничего не теряем. Составь письмо Алексану как официальному командующему. С Грейгом мы свяжемся потом!..

* * *

Она поправилась, слабость миновалась, кровотечения не повторялись. Но странная тревожность, будто охватывающая все тело, не проходила. Она решила не обращать внимания на эти странные краткие приступы, когда все тело вдруг будто обмирало судорожно… решила не обращать внимания...

Она составила довольно длинное письмо, которое Михал назвал «настоящим манифестом». Она хотела, чтобы он составлял это письмо вместе с ней, но он только просмотрел уже готовый текст:

– Я хочу, чтобы чувствовался твой стиль, стиль женщины!..

Тем не менее он просмотрел этот «настоящий манифест» очень внимательно и сделал несколько замечаний, с которыми она тотчас согласилась.

Она писала о себе в третьем лице и, по сути, в повелительном тоне, как будто уже требовала, приказывала, и в то же время приказывала и требовала именно как женщина…

«Поступок, который принцесса Елизавета всея России совершает ныне, только предуведомляет вас, граф, что дело идет о том, какой партии вы решитесь держаться в текущих политических делах. Завещание, составленное покойной императрицей Елизаветой, сохранено и находится в надежных руках.

Преследования, которым подвергалась принцесса и, в частности, ссылка в Сибирь, хорошо известны. Но теперь она вне опасности, и те руки, которые столько раз стремились уничтожить ее, теперь не могут до нее дотянуться. Она признана многими государями и пользуется их поддержкой. Чувство чести несомненно должно предписывать вам оказать помощь принцессе, желающей восстановить свои законные права. Подобная помощь – непременный долг всякого россиянина.

Итак, следует узнать, желаете ли вы держаться Наших интересов или нет. Ежели желаете, то вот поведение, которого вы должны будете держаться, граф! Вы начнете с обнародования манифеста, написанного на основании завещательного распоряжения покойной императрицы. Данный манифест будет в случае вашего согласия вам вручен. Мы желаем иметь вас на Нашей стороне, о чем вам не стоит забывать. Ваш прямой характер и справедливый ум внушают Нам надежду на возможность вам судить здраво до чрезвычайности. Мы же готовы к заключению союза с империей султана, проникшегося самыми добрыми чувствами по узнавании им Наших несчастий.

Не будет лишним предупредить вас, что все, что бы вы ни предприняли против Нас, не возымеет никакого действия, ибо на Нашей стороне султан и многие европейские государи. Мы узнаем от народной молвы о вашем поведении, которого вы будете держаться в этом деле.

За вами, граф, выбор той партии, к которой вы пожелаете примкнуть. Ежели вы склонитесь на Нашу сторону, то тем самым окажете Нам большую услугу. На Нашей стороне Наши тайные приверженцы в России. Желание соблюсти закон и право, а также и несчастья Нашего отечества, видимые Нами, заставляют Нас решиться на отстаиванье Наших законных прав. Рассудите, граф, что Мы не обязаны писать вам так откровенно, как Мы это делаем, но Мы этим взываем к вашему здравому смыслу и справедливому суждению, если мотивы, побуждающие Нас действовать, более чем достаточны и законны, чтобы склонить умы, которым нужно исполнять свой долг не только по отношению к своей родине, но и по отношению к самим себе.

Следовательно, это им надо поддержать законную наследницу в ее правах, долженствующих принести счастье тысячам страдающих под игом беззаконной власти людей. Мы заранее уверены в исходе Наших предприятий, которые неизбежны в их исполнении и очевидны в своем успехе. Когда окончится подготовительная работа, Нам останется лишь объявиться окончательно…».

Михал сказал, что все это неплохо. Она спросила, как лучше называть ей себя: принцессой, великой княжной или императрицей. Остановились на принцессе.

– Ты покамест еще не императрица, – заметил он и рассмеялся.

Естественно, она именовала себя «Мы» и писала не о «моем», но о «Нашем» деле соответственно. Михал отметил кое-какие нескладности, но тут же сказал, что «женщине это простительно»… Письмо было написано по-французски.

* * *

Михал не ошибся, и в конце концов Радзивилл действительно «припал к стопам» Екатерины и просил прощения. Доманскому пришлось расстаться со своим патроном, и это было грустно для Михала, потому что он вспоминал, как некогда в пышном доме князя раскрылся для подростка удивительный, красивый, новый мир…

* * *

В городе уже распространялись слухи, совершенно губительные для Елизаветы и прямо выражавшиеся в словах: «Не верьте этой женщине! Она – обманщица!», опубликованных в городской газете. Доманский тотчас отправился к Декруа и заявил консулу, что тот обязан защитить честь и достоинство принцессы, великой княжны, императрицы, в сущности, то есть законной императрицы!

– …разве ее законные претензии не поддерживает король Франции?!.

Консул не ответил ни «да», ни «нет», только сказал, что все же «данному лицу», как он теперь назвал Елизавету, лучше всего уехать как возможно скорее.

Михал передал ей совет консула и сам сказал, что уехать необходимо, и уехать действительно как возможно скорее…

Она сидела на постели, в неглиже, как выздоравливающая, играла батистовым платком, улыбалась и бормотала:

– Императрица, принцесса, княжна!.. А ты знаешь, императрица я или принцесса? Ты ведь и сам запутался, запутался…

Он сказал серьезно и ласково, что будет готовить все необходимое для отъезда. Она молчала, вертя в пальцах платок.

* * *

Франциска также деятельно готовилась к отъезду, собирая сундуки своей госпожи. Наконец все было приготовлено. Доманский и Чарномский уговорили магистрат простить нежеланной гостье некоторые долги. Все уже было погружено. Корабль зафрахтован. Экипажи наняты. Рано утром должен был состояться отъезд в порт.

Никто бы не догадался, о чем она думает сейчас! А она всем своим существом мечтала избавиться от этого странного томления, мучившего ее. Она говорила себе, что Михал не должен сердиться на нее, и… «Он все равно ничего не узнает! Он ничего не узнает!»… А времени оставалось совсем мало… Она позвала Франциску и велела ей передать Градичу на словах, что желает непременно говорить с ним наедине. Свидание было назначено ею в саду, в отдаленной беседке. Сад был достаточно большим, и беседок в нем было несколько. Естественно, свидание должно было происходить ночью! Она боялась, трепетала, дрожала. Она уже и сама не знала, чего ей хотелось больше: чтобы он пришел или чтобы она напрасно прождала его в беседке. Она вдруг начинала бранить себя в уме, а потом будто исчезали все мысли и ей хотелось лишь одного, чтобы миновалось это мучительное томление…

Он пришел в беседку. Она боялась, до чувства ужаса, рвущего сердце, боялась, что он начнет о чем-то говорить, о чем-то спрашивать… Но он оказался понятливым и тотчас молча и крепко обхватил ее своими большими толстыми руками, привалил на дерновую скамью… Он все учуял нутром и сделал все, как она хотела, в сущности… Ей казалось, что ее хрупкое тело словно бы тает под натиском его большого тела… Она приоткрывала рот и судорожно вдыхала ароматный холодный воздух сада… Он дышал тяжело, тяжелыми толстыми губами целовал ее плечи, руки. Он разрывал ее платье…

Потом он отвалился от нее и сидел уже на земле, почти упал… Она почувствовала легкость во всем теле, вскочила легко и выбежала из беседки. Он не удерживал ее. Она бежала в дом, пытаясь прикрывать голое тело разорванным платьем… Ее рот все еще будто ощущал прикосновение его крепких зубов, и не укусы, а такое касание… Нимало не запыхавшись, она влетела по лестнице в свою комнату, бросилась в кресло… Она безудержно, путаясь в словах, бранила себя в уме. Она сознавала себя безнравственной… Как же она будет смотреть в глаза Михала?! Она мотала головой… Заговорила вполголоса: «Ты подлая, ты обманщица… ты, ты, ты…» Но ее тело ощущало, что противного мучительного томления более нет, нет, нет!.. Тело и сознание не были в ладу! Не были в ладу…

Она села в кресле, поджав под себя ноги, и долго рыдала, ощущая свое тело сильным, легким, здоровым, гибким…

Потом все-таки улеглась в постель и заснула крепко.

* * *

Наутро она встала очень рано, солнце еще не взошло. Она стала одеваться без помощи Франциски. На груди разглядела несколько царапин и следы крепких поцелуев – следы телесной близости с человеком, который был ей совершенно чужд… Она натянула тонкую сорочку и надела платье с закрытым воротом. Рваное платье и нижнюю юбку она закинула под полог, в угол постели…

Умывалась она холодной водой, оставшейся в умывальном тазу с вечера. Франциска постучалась, и она велела Франциске войти. Та сердито, ворчливо, как близкая, стала ей выговаривать за слишком раннее вставание и за умывание холодной водой. Елизавета молчала. Франциска принесла теплую накидку. Вошел Михал, и Елизавета бросилась к нему, прижалась лицом к его груди и плакала. Он положил свою теплую ладонь на ее голову. Она вдруг отскочила, лицо ее было мокрым от слез. Он надул губы, посмотрел на нее, как смотрят на ребенка, плачущего горько-горько… Сам принес ей стакан воды и велел пить. Она мотала головой. Он повторил настойчиво, чтобы она выпила воду. Она послушалась и выпила, но плакать не перестала… Ей смутно представлялось, будто она словно бы оплакивает себя и будто память о близости телесной с чужим человеком тонет в этих обильных слезах… Она услышала, как Михал приказывает Франциске, чтобы обтерла лицо своей госпожи мокрым полотенцем. Потом она уже не плакала, а шла под руку с Михалом, который держал ее крепко, шла из ворот, к большой карете.

Ехали в трех каретах. С ней оставались теперь только Михал Доманский, Ян Чарномский, которых сопровождали слуги – Рихтер, Цольтфингер и Лабендзский. Ганецкий обещался платить дорожные издержки. У него вдруг объявились деньги, он таким образом сделался в их странной компании главным лицом. Верная Франциска помещалась в одной карете с Елизаветой…

И тут Елизавета узнала, да и все они узнали, что такое буйная средиземноморская толпа. Они покидали Рагузу с позором. О верх кареты ударялись мелкие камешки и комья земли. Мальчишки свистели, все на улицах и площадях громко хохотали и показывали пальцами… Она и не подумала, причастен ли к этому Градич. Она уже совершенно забыла о Градиче и о той ночи… Уже в ее тело медленно возвращалась усталость, и она знала, что больна. Это чувство усталости было следствием грудной болезни. Но всё это было всё равно!.. Экипажи проследовали в порт…

* * *

Орлов на письмо не отвечал.

* * *

Письмо меж тем было все же получено. Однако если Михал Доманский сомневался в силе и крепости власти императрицы Екатерины, то Орлов, судя по всему, сомнений не имел и потому письмо неведомой ему женщины лестным для себя не счел, а тотчас отослал императрице в собственные руки, сопроводив собственным посланием:

«…Есть ли этакая или нет, я не знаю, а буде есть и хочет не принадлежащего себе, то б я навязал камень ей на шею да в воду. Сие ж письмо прислано, из которого ясно увидеть изволите желание. Да мне помнится, что и от Пугачева несколько сходствовали в слоге сему его обнародования, а может быть и то, что меня хотели пробовать, до чего моя верность простирается к особе Вашего Величества. Я ж на оное ничего не отвечал, чтобы чрез то не утвердить более, что есть такой человек на свете, и не подать о себе подозрения… И мое мнение, буде найдется такая сумасшедшая, тогда, заманя ее на корабли, отослать прямо в Кронштадт, и на оном буду ожидать повеления: каким образом повелите мне в оном случае поступить, то все наиусерднейше исполнять буду».

Если бы Михал Доманский увидел и смог бы прочитать это письмо императрице, он бы тотчас прекратил начатую авантюру! Первое, что в этом письме есть любопытного: Орлов ясно пишет, что не знает, существует ли на свете дочь покойной Елизаветы, но даже если бы она и существовала, он не полагает ее наследницей престола и даже просто-напросто предлагает убить ее! Это уже, вероятно, некий стиль расправы с неугодными претендентами и свергнутыми правителями. Ведь на совести Алексея Орлова уже смерть Петра III, свергнутого супруга Екатерины. Но Доманский не знал, с каким опасным человеком пытается завязать отношения. Меж тем у Орлова уже готов план: заманить написавшую ему письмо женщину на корабль и привезти для расправы в Россию. При этом ему, еще раз повторим, совершенно не важно, кто она на самом деле, дочь покойной правительницы или самозванка. Что касается «слога» Пугачева, то, конечно, стиль пугачевских прокламаций, написанных на русском простонародном языке, совсем не похож на французское письмо, присланное Орлову из Дубровника! Да он имеет в виду и вовсе не сходство стилей, а сходство претензий! И наконец, в крепости власти Екатерины Орлов вовсе не сомневается; он даже, кажется, боится, как бы она не заподозрила его в малейшей неверности!.. Невольно возможно задуматься и об удивительном характере Екатерины, этой примечательной дочери восемнадцатого столетия, об удивительном характере, в котором, вполне в стиле этого самого века Просвещения, сочетаются наивный цинизм, спокойный реализм, прекрасная образованность и поразительное (сколько уже эпитетов!) умение оставаться уравновешенной и разумной, прибегая к услугам таких опасных убийц, как Алексей Орлов. Стоит вспомнить, что каждого, кто вставал так или иначе на пути этой женщины, такой рассудочной и уравновешенной, и, в сущности, такой отчаянной и решительной, постигала участь весьма непривлекательная. Ее муж был свергнут с престола и убит. Несчастный Иван Антонович, свергнутый еще в годовалом возрасте Елизаветой Петровной и содержавшийся в заточении, также гибнет после вступления на престол новой правительницы, Екатерины, то есть через два года после захвата ею власти. Пугачев казнен. Невестка Екатерины, первая жена ее единственного сына Павла, умирает от родов. И в то же время Екатерина – человек тонкого чутья. К примеру, она понимает, как надо вести себя с тем же Андреем Разумовским; она искусно доказывает Павлу, убитому горем после смерти жены, что жена была неверна ему, а возлюбленным ее был якобы именно Разумовский! Затем она отсылает Разумовского послом за границу, где тот в конце концов и натурализовался. То есть она понимает, кого следует убирать со своего пути посредством убийства, а кого можно всего лишь отослать подальше. И ни в чьей смерти обвинить ее прямо нельзя; она умеет убивать, оставаясь непричастной к убийству…

Конечно же, нельзя вставать на пути такого человека, как Екатерина, когда служит подобной правительнице такой человек, как Алексей Орлов! Но Михал Доманский не знал, что это именно так!..

* * *

Каков поп, таков и приход – говорится по-русски. Орлову служат авантюристы, куда более разумные, нежели Михал и Елизавета, хотя и одержимые меньшими претензиями. Один из них должен войти в сношения с дочерью покойной императрицы, все равно, кем бы ни была эта женщина, подлинной дочерью или мнимой дочерью. Человек, выполняющий поручение Орлова, – Осип Рибас, сын барселонского кузнеца, переселившегося в Неаполь, бывший в неаполитанской службе, по каким-то причинам бежавший из Неаполя, явившийся к Орлову в Ливорно, принятый уже на русскую службу, исполняющий важные поручения Орлова и в будущем – основатель города Одессы!

От императрицы Екатерины уже получено письмо с ясными словами: «…поймать всклепавшую на себя имя во что бы то ни стало!..» Екатерина тоньше Орлова, это уж, конечно! Она не объявляет, что убьет претендентку, кто бы та ни была, даже и подлинная дочь покойной Елизаветы Петровны. Нет, Екатерина сразу все ставит на свои места: претендентка – самозванка и потому должна быть арестована!..

А между тем… канцлер Российской империи, граф Никита Иванович Панин, распространяет, как бы мимоходом, небрежно, мнение о претендентке, как о «побродяжке», как он ее называет, на которую не стоит обращать внимания. На самом же деле Екатерина понимает, что обращать внимание следует на всех: на измученного заточением и почти потерявшего человеческий облик Ивана Антоновича, на молодую невестку, на Пугачева, на неизвестную женщину из Италии и даже на Антона Асланбекова, армянского купца, выдававшего себя за императора Петра III!..[82]

* * *

…Опять море. Качка. Морская болезнь. Какая-то очень синяя, темно-зеленая вода, с какой-то, почему-то противной, белой пеной… Лежала в каюте, отвернувшись к стене и закрыв глаза… Опять Михал укрывал ее, теперь своим плащом…

– Нет, – прошептала она, – я плохая…

Она шептала, как ребенок. Да она и не была взрослой, нет, не была женщиной, была ребенком, маленькой девочкой…

Уже в Барлетте он прочел в газетах о ней, что она вовсе не та, за кого себя выдает, что в Рагузе она пыталась соблазнять городских советников… Ему это показалось только забавным. Что она не та, за кого себя выдает, он и без того знал, а в рагузских ее любовников не верил, ведь она всегда была у него на глазах. Когда ей было изменять ему?!. Он показал ей эти газеты и смеялся. Она сказала то, что надо было сказать:

– Когда бы я могла изменять тебе? Я ведь все время была у тебя на глазах…

Когда он ушел из комнаты, она заперлась и долго плакала. Он вернулся, стучался в дверь, она не открыла, потом все-таки открыла. Он подумал, что обидел ее, показав ей газеты, и теперь попросил прощения. Она проговорила сквозь плач, что вовсе на него и не сердится, не имеет права сердиться… Она поцеловала его и сказала, что плохо себя чувствует и хочет отдохнуть. Он снова ушел, а она снова плакала, тихонько…

Она плакала, потому что ей приходилось лгать ему!..

* * *

Русский флот крейсировал в Средиземном море. Под флагом старшего флагмана, контр-адмирала Сэмюэля Грейга. Затем флот стал на рейде близ итальянского города Ливорно. В распоряжении Орлова имелись огромные денежные средства, предоставленные императрицей. При помощи этих средств он должен был вести военные, дипломатические и прочие дела, кого-то подкупать, кому-то платить… Он набирал в русскую службу иностранцев и по представленной императрицей власти производил в чины до штаб-офицерского. Русский флот нуждался в иностранных матросах и офицерах. Несмотря на одержанные на море победы, русские не могли сделаться морским народом, они побаивались воды…

Денег у Орлова было много. Он держал открытый дом. Обеды его проходили шумно, вино лилось, что называется, рекой. За стол садилось до полусотни человек, среди которых особенным уважением гостеприимного хозяина пользовались находившиеся в Ливорно англичане: генеральный консул, сэр Джон Дик, оказывавший Российской короне различные услуги во время войны с великой империей турок и награжденный по ходатайству Орлова российским орденом, Аннинской лентой, и довольно известный многим, чудаковатый Монтэгю Уортли. Впрочем, граф Орлов жил то в Ливорно, то в Пизе, где жить было веселее, чем в Ливорно, потому что проще было встретить красивых и дорогих продажных женщин…

* * *

Время снова помчалось, понеслось стремительно. Однако она уже чувствовала, что этот бег времени изнуряет ее. Для того чтобы поспевать за этим бегущим стремительно временем, уже надо было напрягать все оставшиеся силы. А ведь сил оставалось все меньше. Она бежала за этим бегущим временем и задыхалась…

В Барлетте не задержались, быстро отправились из Барлетты в Неаполь. Она была больна. Но задержаться в Барлетте нельзя было. Михал оставил ее ненадолго в гостинице и съездил в Неаполь. Там ему пришлось снова сделаться дипломатом. Он добился приема у английского посланника Гамильтона и просил его содействия в выдаче паспортов на проезд в Рим. Пришлось дипломатически лавировать. Гамильтон уже знал о возвращении Радзивилла в Венецию и читал много дурного в газетах о мнимой графине Пиннеберг. Михалу пришлось увертливо говорить, что графиня Пиннеберг действительно весьма знатная особа, то есть на самом деле эта знатная особа не является графиней Пиннеберг, но…

– Она принуждена скрывать свое подлинное происхождение, принуждена скрывать по независящим от нее обстоятельствам!..

Затем он принялся мягко уверять Гамильтона, что мнимая графиня Пиннеберг очень страдает вследствие распространяемых о ней дурных слухов…

– …беззащитная, одинокая женщина не имеет возможности отвечать на эти слухи достойно… Мы, несколько верных ей друзей, также не располагаем возможностями…

Михал скоро понял, что именно тревожит Гамильтона, и попытался, в свою очередь, успокоить его, уверить, что единственное желание мнимой графини…

– …жить тихо, оставить все попытки достижения справедливости, то есть возвращения ей положенных ей титулов! Несчастная женщина больна. В Риме она намеревается серьезно лечиться… Грудная болезнь…

В конце концов удалось уговорить Гамильтона, но Михалу пришлось пробыть все же в Неаполе два дня, мягко настаивая, чтобы Гамильтон как возможно скорее написал неаполитанскому министру Тануччи. Как только письмо было отправлено, Михал вернулся в Барлетту и оттуда отправился со всеми своими спутниками в Неаполь. Было плохо то, что Гамильтон не навестил Тануччи, а предпочел снестись с министром посредством письма. В Неаполе было скверно, жарко. В гостинице донимали мухи и блохи, пищу готовили дурно. Гостиница была скверная, вино кислое. Изо дня в день – к обеду – макароны под мясным соусом.

В Барлетту из Неаполя добрались в дурных повозках, усталые, почти в отчаянии. Она упрекала Михала, зачем он повез ее в такую плохую гостиницу:

– Посмотри! – Она подходила к маленькому окну во втором этаже. – Посмотри, какие трущобы там! Здесь страшно выйти на улицу!..

Теперь он успокаивал уже ее. Такая выдалась теперь его участь: всех успокаивать!.. Он объяснял ей, что в Неаполе надо вести себя смирно, не бросаться в глаза…

– …А там поглядим! – закончил он оптимистически свои объяснения…

Михал ожидал известий о паспортах от Гамильтона, решив не докучать ему. Она же в первый день, то есть в день их приезда в Неаполь, пролежала долго на постели, не отвечая никак на уговоры Франциски и Михала. Михал уже хотел было позвать доктора, но Елизавета на другой день поднялась и долго сердилась на него. В третий день ею вдруг овладело состояние беззаботности. Она, в сущности, много пережившая женщина, опять могла показаться девочкой, совсем юной девушкой, едва вышедшей из отроческого возраста. Она кротко спросила, можно ли им погулять в городе вдвоем:

– Помнишь, как мы ехали в карете, а потом в лесу… – Она вдруг спросила серьезно: – Почему ты ушел тогда?

Он отвечал просто:

– Не знаю. Отец был болен. Но я мог бы предупредить тебя, сказать… Не знаю…

– А я знаю, – сказала она детским голосом девочки. – Просто у нас такая жизнь! Такая жизнь! – повторила она, по-детски убежденно.

– Будем считать, что это все объясняет! – Он коротко засмеялся…

Франциска отчего-то уже успела узнать, что в этом городе гулять опасно, и ворчала, когда Михал и Елизавета все же пошли в город, в самых простых платьях.

– Мы же не пойдем в те трущобы, – кротко говорила Елизавета. Они бродили по улицам несколько часов, лица молодых прохожих и вправду могли насторожить, выражали чрезмерную уверенность, задиристость. Но Михал имел при себе большую польскую саблю, вид которой все-таки отбивал охоту ссориться с ним. Город был населен густо. На узких улицах и широких площадях то и дело попадались навстречу монахи и монахини, много женщин в легких покрывалах, множество замурзанных детишек… Вскоре Михал и Елизавета заметили, что улицы уходят вниз, к морю! Город словно бежал к морю, торопясь искупаться. Они тоже пошли быстрее и по дороге покупали дешевые сладости и горячие лепешки с мясом и овощами. Ели с удовольствием. И вышли, выбежали к воде Неаполитанского залива. Наняли лодку, уселись. Лодочник, очень загорелый, греб стоя, как в Венеции гондольеры… Михал подумал, что, быть может, было бы хорошо обосноваться здесь, в Неаполе… Он говорил с ней тихо и на польском языке, лодочник не мог понять их, да и не прислушивался, глядел на море… Михал сказал ей, что мог бы найти в Неаполе недурную службу, у того же Гамильтона, к примеру…

– …мы жили бы здесь. Каждый день видели бы море. Устроили бы дом… – Уже после первой фразы, произнесенной им вполголоса, он понял, что сам себе не верит. Но она тихо поддержала его в его мечтаниях, поддержала совершенно по-женски, проговорила:

– Мы бы обвенчались… – Опустила руку, кисть в воду, замочила немного рукав… Потом, вдруг вздохнув, произнесла грустно и с кротостью: – Но этого никогда не будет, потому что мы пойдем до конца. – И это «пойдем до конца» произнесла почти нежно… – Нам скучно станет жить в Неаполе. Нам и сейчас весело только потому, что это всего лишь передышка, недолгий отдых после такого лихорадочного бега, а дальше – снова бег, лихорадочный бег…

Она шевелила пальцами в воде, опустив глаза. Михал взял ее за другую руку, нежно. И молчали…

Паспорты были получены через двадцать дней. Можно было ехать в Рим. Она сказала, что морем не отправится ни за что!

– Еще одного приступа морской болезни я не выдержу! – Голос ее звучал так мелодично и жалобно…

Решили нанять повозки и добираться берегом. Ехали быстро, останавливаясь в Гаэте, Террачине и Неттуне. Последнюю остановку сделали в Лидо-ди-Рома… Дорога шла в тени дубовой листвы. Покупали виноград. В Лидо-ди-Рома Елизавета увидела дам на осликах. Взяли осла с погонщиком, приземистым итальянцем в красных бесформенных штанах, высокой мятой шляпе. Широкий расстегнутый ворот грязной белой рубахи выказывал золотой крестик на смуглой груди. Елизавета уселась в седло в голубой амазонке, причудливо убрав голову большим кисейным платком. Цольтфингер шагал рядом, держа над ней – высоко – широкий желтый зонтик…

* * *

В Риме снова нужны были деньги. Впрочем, это было тривиально, но деньги ведь нужны были всегда… Между нею и Доманским произошел совершенно обыкновенный разговор, какой и мог произойти между мужчиной и женщиной. Она сказала, что у нее покамест нет ни сил, ни настроения для писания…

…разных лживых писем!..

– А у меня это настроение, должно быть, всегда! – заметил он насмешливо.

– Ты мой дипломат! – Она кротко ласкалась к нему. Он отводил ее руки. Он знал, что телесная любовь с ней обычно лишает его сил, необходимых для бурной жизни, оставляя взамен, правда, чувство радостного насладного удовлетворения. Но сейчас нужны были именно силы для бурной жизни!

Речь шла о письме тому же Гамильтону в Неаполь.

– Здесь, в Риме, мы покамест не достанем денег, – говорила она Михалу. – Надо ждать, покамест Ганецкий познакомит нас с кем-нибудь из своих иезуитов[83]. А деньги ведь нужны сейчас…

Михал написал от имени графини Пиннеберг дипломатичное письмо в Неаполь с просьбой о займе семи тысяч червонцев, объясняя, что деньги необходимы на обустройство жизни в Риме и уверяя, что совсем скоро графиня должна получить необходимые средства «от наших друзей в одной из весьма известных восточных монархий»… В присылке этих самых «необходимых средств», то есть отнюдь не из «одной из весьма известных восточных монархий», а как раз-таки из Неаполя, от Гамильтона, Михал очень сомневался. Тем не менее деньги были присланы. Правда, не семь, а всего лишь две тысячи червонцев, которые Михал и получил в качестве доверенного лица графини, в указанной банкирской конторе. Он думал, что Западная Европа все же слишком худо знает Восток, и потому и Гамильтон, к примеру, продолжает в какой-то степени верить в существование таинственных особ, прибывших с этого самого таинственного Востока. И разве и вправду не являются вдруг в Париже или в том же Риме русские путешественники в сопровождении огромной свиты и сорящие деньгами направо и налево, что называется? И наверняка Гамильтон читал Вольтерово описание «русского принца Ивана»…[84]

Когда при таможенной проверке много раз прозвучало «Roma! Roma!», они поняли, что находятся в Риме и что здесь им, возможно, повезет… Покамест же они повели жизнь замкнутую, но все же ухитрились осмотреть некоторые примечательные места. Колизей, уже знаменитый, оказался, по сути, грудой каменных обломков, громоздившихся хаотически в особенности на арене, которая была огорожена. Михал и Елизавета перелезли через ограду в том месте, где она была совсем низкой, камни покатились из-под ног. Он то и дело поддерживал ее за талию или просто-напросто подхватывал на руки. Они все-таки добрались до арены, где и постояли, держась за руки. Затем Михал, шутливо изображая гладиатора, отступил от своей подруги, вскинул правую руку кверху и воскликнул на польском языке:

– Здравствуй, цезарь! Идущие на смерть приветствуют тебя!

Елизавета захлопала в ладоши и покружилась на месте, чуть приподняв платье у пояса. Они снова перебрались через ограду и вернулись в карету, чувствуя себя шаловливыми детьми…

О возможности посетить великого понтифика, получить аудиенцию, еще и речи не было. И причина заключалась не только в том, что Ганецкому было не так-то просто устроить подобную аудиенцию, но также и в том, что после смерти Климента XIV конклав все еще заседал и новый папа все еще не был избран…

Теперь, когда они оказались, в сущности, под покровительством Ганецкого, пришлось посещать церковные службы, для чего тот же Ганецкий указал церковь Святой Агнессы, украшенную старинной мозаикой. Вместе с Ганецким вся компания, то есть Елизавета, Доманский, Чарномский и слуги, посетила также и церковь Креста Господня. Там Елизавету охватило искреннее молитвенное состояние и она долго молилась, стоя на коленях. На глаза навернулись слезы. Ее спутники уже деликатно вышли наружу, но она присоединилась к ним позже. Они дождались ее.

* * *

В Риме устроились уединенно, но не без комфорта. Ганецкий добросовестно исполнял обязанности секретаря, казначея и мажордома. Это он решил, что пользоваться разными наемными экипажами не следует, и нанял постоянную карету за тридцать пять цехинов в месяц. Он же нанял и подходящее жилье: дом Gioranni на Марсовом поле, ценою в пятьдесят цехинов ежемесячно. В этом доме ей нравилась просторная приемная с круглым столом из дубового дерева и стульями с бордовыми бархатными сиденьями вдоль стен. По стенам висели портреты в темных деревянных рамах, изображающие пышно и с многими светотенями сцены из Евангелия и античные мифологические. Из приемной возможно было пройти в анфиладу комнат, которая завершалась ее личными покоями, спальней и кабинетом. Потолок украшен был лепниной и люстрой с большими свечами… Порою она бродила в приемной, как будто в ожидании гостей. На самом деле ее интересовали посланные от Орлова. Но Орлов покамест никак не давал знать о себе…

Она решилась снова писать ему. Хотела было писать, не уведомив предварительно Михала, потом поняла, что Михал все равно так или иначе узнает, и сказала ему о своем намерении снова писать Орлову. Михал задумался, но видно было, что он и сам не знает, стоит ли писать. Может быть, и не стоило лишний раз выступать ей в роли словно бы просительницы, а может быть, напротив, стоило лишний раз напомнить о себе! Он сказал ей, что она может написать…

Она писала несколько заносчиво, но в то же время, конечно, и просила, даже упрашивала. Писала, разумеется, по-французски…

…Подумайте, рассудите! Если вы полагаете, что Наше присутствие в Ливорно будет необходимо для обоюдных переговоров, то дайте ваш ответ… Во избежание любопытства адресуйте ответ Нашему секретарю, господину Ганецкому… Снова предупреждаю вас о том, что времени мало и оно дорого. Следует действовать быстро, иначе русский народ может погибнуть от дурного правления. Наше чувствительное и сострадательное сердце не может терпеть несчастий народа, власть над коим принадлежит Нам по праву! Но вовсе не жажда получения Российской короны принуждает Нас действовать, что Мы и доказываем всей Нашей жизнью. Мы также полагаемся, граф, и на ваше справедливое суждение. Ваша помощь в составлении Манифеста, обращенного к русской армии и к русскому народу могла бы быть неоценимой! Возможные прибавления или исключения в Манифесте – в вашем распоряжении. Но прежде, чем вы сделаете этот шаг, обдумайте его хорошенько и сумейте хорошо изучить состояние умов в России. Если вы полагаете, что поступите правильно, переменив ваше местопребывание, то вам лучше знать положение вещей, которые могут препятствовать исполнению Наших действующих замыслов. Мы, в свою очередь, можем уверить вас, что Наше заступничество и благодарность всегда с вами…».

Разумеется, она снова и снова была «Мы», как и подобает столь высокородной особе.

Но и на это письмо не было ответа.

* * *

Она никогда не скучала о своем детстве. Не то было с Михалом. Вдруг он начинал скучать о старом доме в Задолже, о покойном отце, о Хеленке, какою она была, когда оба они были детьми. Он убеждал себя в уме, что ведь подобная тоска совершенно тривиальна, но эти его убеждения на него же и не действовали! Вдруг ему до страсти хотелось поесть бигоса, горячего, ароматно пахучего тушеной капустой и пряностями… Он улыбался смущенно и сознавал, какую власть могут иметь над чувствами и памятью человеческой самые обыкновенные страсти!..

* * *

Уединенная жизнь раздражала ее. Она стала жаловаться Михалу, что обречена теперь на существование, то есть, в сущности, на прозябание взаперти, явно вредное для ее здоровья! Она просила его нанимать верховых лошадей, чтобы кататься. Ганецкий не полагал это разумным, но Михалу стало жаль ее. Он исполнил ее просьбу, и они ездили вдвоем на берег Тибра, в сад Боргезе. Верхом на арабской кобыле, отличавшейся таким нарядным поставом шеи, скачущей с такою благородной резвостью, одетая в один из своих польских амазонских кафтанов, чаще всего в атласный, в красную и белую полоску, перепоясанная сырсаковым кушаком, серебряно-золотым, золотые и серебряные кисти которого свисали на ярко-синюю, расшитую серебром юбку, в круглой черной шляпке с белыми перьями, надетой немного набок, Елизавета была очень хороша. Он просто, по-мужски, гордился своей подругой!..

Затем вот что случилось: Ганецкий принялся настаивать на том, чтобы верховые прогулки прекратились. Он уверял, будто видел близ их жилища какого-то субъекта, одетого весьма ординарно, то есть приблизительно в такую одежду, в какую чаще всего одеваются в Риме провинциальные дворяне из Тосканы, а тосканцев бывало в Риме много, в особенности теперь, когда ожидалось избрание великого понтифика…

Она протестовала, возражала Ганецкому; сердито, возбужденно говорила, что он нарочно, назло не хочет, чтобы она ездила верхом… Но Михал также предпринял внимательное наблюдение и заметил незнакомца, тот действительно бродил неподалеку от дома, имея вид фланера, но фланера несколько настороженного…

Снова приняты были меры к устроению уединенной жизни. Окошки кареты плотно занавешивались. Ворота и сами двери дома запирались ежедневно, в два часа пополудни. Вскоре Ганецкий ввел в дом своего давнего знакомца Вонсовича. Разговор пошел о возможности знакомства с кардиналом Альбани, подобное знакомство было бы серьезным успехом, потому что Джованни-Алессандро Альбани являлся не только кардиналом-протектором Польского королевства и деканом Священной коллегии, но и вероятным кандидатом на папский престол!..

Незнакомец продолжал появляться у дома на Марсовом поле с некоторой завидной регулярностью. В доме была устроена домовая часовня, где сам Ганецкий ежедневно служил мессу. Поползли, зашагали и побежали слухи о «русской княжне» или «знатной польке»… Мессы в домовой часовне должны были сделаться известными через Вонсовича и доказывать приверженность княжны именно к вере католической…

Иные толковали о ней как о родственнице князя Радзивилла, но это мнение было очень скоро опровергнуто. Между тем по-прежнему решительно недоставало денег. И тут-то случилось одно совсем особенное происшествие. Она решила действовать независимо. В раздражении она размышляла о своей нынешней несвободе. Она, в сущности, зависела от Михала, и оба они зависели от Ганецкого. Да, Михала она любила и даже это ее отношение к нему возможно было определить как большее, чем эта самая любовь, но ведь все это вовсе не должно было означать несвободу, то есть именно ее несвободу! Наверное, было бы лучше, легче для нее любить его по-прежнему на расстоянии, даже более, чем любить… Или все это всего лишь еще одна ложь, эти ее мысли, а на самом деле она просто-напросто не умеет любить человека, которого она любит… Вот нечто абсурдное… Она уже обвиняла себя в неумении чувствовать, в безразличии к людям… Потом решительно сказала себе, что все это пустые путаные и демагогические рассуждения… И она поняла, зачем ей вся эта путаница. Все это было потому, что она решила поступить, как ей хотелось. Она ничего не сказала Михалу. В конце-то концов пусть он поймет… Но лучше не рассуждать! Она посвятила Франциску в свой план и тотчас приказала ей:

– Молчи! Ничего не говори! Я все равно сделаю по-своему, как я хочу!.. И не говори ничего ему! Не смей!..

Франциска хмуро отвечала, что Михал узнает обо всем, то есть непременно узнает…

– …и без меня!..

И все же Франциска привела в исполнение план своей госпожи, и четыре ящика были отосланы в ломбард в качестве залога. Однако ни единой монеты не удалось получить. Ящики в ломбарде тотчас были вскрыты, и в них обнаружились какие-то скомканные тряпки, чистые, впрочем. Дело получило широкую огласку. Вышла страшная ссора с Михалом, иначе и быть не могло. Они наговорили друг другу бог знает чего… Она признала свою вину, он удовлетворился ее признанием, но ей все равно казалось, что он самодовольно наслаждается ее покаянием. Она досадовала и на себя и на него. Ганецкий, узнав о происшедшем, вызвался исправить положение. Франциска предложила взять вину на себя. Но Михал сказал сердито, что она такая же безмозглая дура, как и ее госпожа!

– …потому что камеристку, способную так поступить, остается только рассчитать!..

Ганецкий все же сумел распустить слух, будто ящики были отосланы в ломбард одним из слуг, без ведома хозяина, то есть Доманского, а тем более не могла знать об этом госпожа, и что слуга изгнан из дома… Но пятно на репутации незнакомки оставалось, и определение «авантюрьера» занимало уже значительное место в толках о ней…

* * *

Ганецкий явился в Ватикан в сопровождении Вонсовича и передал кардиналу Альбани письмо. Елизавете не нравился Вонсович, он представлялся ей слишком пристально всматривающимся в ее лицо, слишком пристально наблюдающим ее манеру поведения. Но отказаться от его услуг не было возможности. Сейчас ни от чьих услуг нельзя было отказываться!..

С Михалом она помирилась, но отношения сделались натянуты, оба, едва начав говорить друг с другом, тотчас готовы были нервно друг друга обвинять, и обоих эта нервическая готовность раздражала…

Кардинал отослал Ганецкого к своему секретарю, аббату Роккатани. Ганецкому удалось уговорить аббата нанести визит в дом Gioranni, где его проводили в кабинет знатной незнакомки. Она писала, сидя на простом стуле, склонившись над столешницей. Тотчас поднялась, отослала Ганецкого и Доманского и, оставшись наедине с гостем, заговорила. Она с достоинством уговаривала аббата устроить ей встречу с Альбани. Она показала завещание. Аббат более молчал, нежели говорил. Все же он обещал поразмыслить о ее просьбе…

Его дальнейших действий не предусмотрели ни Михал, ни она. А дело было в том, что вот уже неделю навещал ее лекарь Саличетти. Кровотечений у нее больше не случалось, но кашель привязался и не отпускал. Она выкашливала в платок бурые крошки, снова чувствовала порою упадок сил и боль в груди. И снова Михал настоял на приглашении врача. Все это началось после досадного и нелепого инцидента с ящиками… Так вот, аббат решил разузнать о ней именно у Саличетти! От кого он мог узнать о том, что она лечится именно у Саличетти? Может быть, от Вонсовича… Саличетти охотно рассказал аббату о болезни прекрасной незнакомки, которую, то есть не женщину, а болезнь, он называл: «apostema», слово было красиво звучащее, означало, собственно, грудную жабу… Саличетти рассказал аббату, что больная страдает, разумеется, болями в груди, также ее периодически мучит упадок сил и случаются нервические кризы, сопровождающиеся тоской и слезами. Эскулап оказался словоохотливым и доверил аббату также и то, что лечить больную очень трудно, потому что она не желает пить козье или ослиное молоко, а также сырые яйца, мало ест, худо спит, ни за что не дает сделать ей прижигания или пустить кровь…

– Она, видите ли, утверждает, что не перенесет, если на ее груди останутся следы от прижиганий! А ведь речь идет если и не о жизни и смерти покамест, то уж во всяком случае о здоровье!..

Аббат Роккатани размышлял. Стоило ли хлопотать по делам тяжелобольной женщины?! Да и сама она, ее внешность, ее манеры, ее речь, все это оставляло двойственное впечатление. Скорее он склонялся к тому, что это авантюристка, но своему патрону Альбани он это свое мнение навязывать не стал, хотя старался говорить с искренностью:

– Нельзя отрицать, что это женщина большого ума, и если выдает себя за другую, то умеет великолепно притвориться! Любопытно, что же будет дальше!..

Она и вправду умела, и даже и великолепно, пожалуй, умела притворяться взрослой, а на самом деле оставалась маленькой девочкой, потому что даже очень много испытавшая и очень интеллектуальная маленькая девочка – это маленькая девочка, а не женщина…

* * *

Чарномский несколько раз выходил в кунтуше с широкими рукавами. Его встопорщенные большие усы и большая сабля привлекали общее внимание на Марсовом поле. Незнакомец, чье появление всполошило Ганецкого, не появлялся более. Уединенный образ жизни был отставлен.

Аббат Роккатани еще несколько раз посетил дом на Марсовом поле. Елизавета уже открыто говорила о том, что является законной претенденткой на российский престол. Она рассказывала аббату свое жизнеописание, объясняла, что ей несколько раз переменяли имя, звали то Катериной, то Алиной… Она уверяла, что сближение России с Курией, установление дипломатических отношений с великим понтификом и даже постоянное представительство папы в российской столице, равно как и освобождение Польши, являются для нее наиболее важными целями в самом ближайшем будущем. Также она желала учредить новый орден – «Азиатский крест», который возможно было бы жаловать за особые заслуги «при установлении справедливости», как она выразилась, и который, также по ее выражению, «служил бы соединению и сближению великих людей разных народностей и религий»!..

Роккатани все более в ней сомневался.

* * *

Встреча с кардиналом Альбани все откладывалась и откладывалась. Не совсем было понятно, как действовать дальше. Доманский предложил ей просить аббата способствовать ее знакомству с д’Античи, польским резидентом при Ватикане. Она возразила, что ведь им обоим известно, как отзывался о ней д’Античи, называя ее авантюристкой…

– Но ведь он тебя никогда не видел! Нам нужно познакомиться с ним именно потому, что он дурно отзывался о тебе!..

Голос Михала был мягок, и это радовало ее.

– Да, да! – согласилась она с ним. – Надо, чтобы его мнение переменилось!..

Да, это, пожалуй, было нужно. Даже если бы общение с д’Античи ни к чему не привело, все равно стоило бы попытаться переменить его мнение!..

Аббат передал, что д’Античи согласен встретиться с ней рано утром, в церкви картезианцев Santa Maria degli Angeli.

Этот разговор совершенно измучил ее. Ей нужно было иметь вид непринужденный и в то же время серьезный, говорить много, но отнюдь не возбужденно… Д’Античи ничего ей не обещал, но в тот же день поделился с тем же Альбани своими впечатлениями, отметив внешнее очарование принцессы, ее своеобразную красоту, живой ум, увлеченность польскими делами, прекрасное парижское произношение и занимательный разговор:

– С ней надо держать ухо востро! Она способна вскружить голову кому угодно!..

Она имела еще одну встречу с польским резидентом. Она снова и снова говорила о своих претензиях на российский трон, о Персии и Черкессии, о своих намерениях восстановить справедливость… Он слушал, краткими словами выражал свое одобрение, но затем сказал ей решительно, что исполнение ее замыслов едва ли вероятно и потому ей стоит не разглашать тайну своего происхождения, а устроить свою жизнь в каком-нибудь уединенном месте… Михал счел, что дальнейшее общение с д’Античи бесполезно. Но она чувствовала себя оскорбленной и упрямилась. Конечно, Михал был прав, но ей все равно хотелось поставить на своем, хотелось показать д’Античи, что он не имеет права презирать ее! Результат, конечно, вышел самый что ни на есть противоположный! Она написала резиденту письмо, в котором восхищалась его умом, благородством и снова заверяла, что единственная ее цель: восстановление справедливости, «но еще более – восстановление Польши!»… Резидент отвечал ей письмом совершенно издевательским. Он начинал о того, что, мол, не знает, как обращаться к ней, и продолжает настоятельно советовать ей повести жизнь скромную и достойную женщины приличной… «Что же касается ваших замыслов, то людям, мыслящим рассудительно, должны они показаться химерическими, небезопасными, противными долгу совести и могущими привести к разного рода несчастьям! Я понимаю, что вам для поддержания даже и самого скромного образа жизни необходимы некоторые денежные средства, но в этом никакой помощи оказать вам не могу!»…

Она разрыдалась, читая это письмо, но все же показала написанное резидентом Михалу. Михал посмеялся и сказал, что отчаиваться не стоит:

– …да и сам д’Античи гроша ломаного не стоит! И вообще… может, все бросить?..

Она шмыгнула носом по-детски и согласилась, что возможно и бросить все…

– Будем жить простою частной жизнью, – говорил Михал. – Да вернемся в Польшу в конце концов! Воспользуемся очередной амнистией. Я поступлю на службу…

– Мы обвенчаемся, – тотчас подхватила она.

Он согласился:

– Обвенчаемся…

В глубине души они понимали, что эти мечты о простой частной жизни еще более химеричны, нежели прожекты об освобождении Польши и захвате русского трона…

* * *

Они решительно расстались с Ганецким. Чарномский еще не знал, вернется ли в Варшаву. Каждый день Франциска отправлялась на площадь Камподель-Фиори, где возможно было с утра купить самые свежие овощи, сладкие плоды и свежую рыбу. Некоторые торговцы уже знали ее, знали, что она прислуживает знатной и таинственной госпоже. В тот день Франциска, одетая, как обычно, в темное камлотовое платье и с черной кружевной косынкой на волосах, настолько светлых, что, казалось, она никогда не поседеет, заспорила с торговцем-рыбником, обвиняя его в попытке продать ей снулую камбалу. Франциска была способна оживляться в подобных спорах, вспыхивающих обыкновенно по пустякам. Черты ее хмурого лица делались даже и выразительными. Слово за слово и рыбник объявил громко, что если она полагает, будто честный торговец может продать ей дурной товар, пусть не покупает у него! Франциска прежде никогда не говорила о своей госпоже, отделываясь от расспросов уклончивыми и краткими ответами. Но теперь она сердито крикнула рыбнику, что и ни к чему ей покупать у него, да и ни у кого в Риме она более не желает покупать, потому что госпожа покидает город!.. В конце концов, после перепалки, Франциска все же купила отличного палтуса. По дороге домой она корила себя за необдуманные речи, но ведь ей не было запрещено говорить о предстоящем отъезде! И она ничего не сказала Елизавете о ссоре на рынке. Но, разумеется, вскоре распространились толки о грядущем возвращении принцессы на родину. Где эта родина, никто, впрочем, не знал, и потому толковали и о Персии, и о Польше, и о России разом!..

В доме на Марсовом поле готовились между тем ехать. Порою ей казалось, будто и вправду начнется новая жизнь, но все равно в глубине души она понимала совсем ясно, что никакая новая жизнь не начнется, уже и не может начаться, потому что все они слишком далеко зашли, слишком укоренились в той жизни, которая на самом деле и есть их настоящая, их подлинная жизнь!.. И очень скоро, словно бы подтверждая подлинность этой жизни, явились люди, предложившие свои услуги для того, чтобы эта жизнь могла продолжиться…

Первым, совершенно неожиданно, явился англичанин, натурализовавшийся в Риме банкир Дженкинс, он предлагал деньги, большой заем. Елизавета отвечала несколько даже и свысока, что подумает над этим предложением. Михал решил, что следует подождать и покамест отказать Дженкинсу.

Елизавета смущенно попросила Михала отложить отъезд. Он лишь посмотрел на нее с проницательностью искренней и ласковостью. Ночь они провели вместе. Она тихо шептала ему, что если бы он чаще оставался бы с нею вот так!..

– …мне было бы легче, лучше!..

Захваченный собственным чувством, он тихо отвечал, что и сам хотел бы того же, того же!.. Ему и вправду хотелось вдруг не думать ни о чем, а только о ней, только о ночах с ней!.. Наутро миновался угар, но все же Михал стал чаще уступать своей слабости и оставаться ночью с Елизаветой…

Приготовления к отъезду были приостановлены. Михал и Елизавета уверены были теперь, что визитом Дженкинса дело не ограничится! А было дело! Явно завязывалось именно то самое, что возможно было бы называть «делом»…

Прошло еще несколько дней. В дом на Марсовом поле явились двое, военные чины, и учтиво испрашивали аудиенции. Михал и Елизавета решились согласиться. В назначенный час вступили в приемную два субъекта в мундирах и хороших сапогах, удерживая у груди шляпы форменные и наклоняя головы с косицами и буклями. Визитеры объяснялись по-французски. Они объявили с большой учтивостью, что присланы от Алексея Орлова!.. Далее выяснилось, что Орлов желал бы «побеседовать с принцессой», так они определили его желание. Она отвечала осторожно, подбирала слова, ни к чему не обязывающие. Они прозрачно намекали на то, что интерес графа Орлова «к Ее Высочеству» основан именно на признании им ее несомненных прав!.. Они испросили дозволения навестить ее снова, и она позволила. А когда они ушли, Михал, присутствовавший при беседе в качестве доверенного лица, спросил ее, узнала ли она одного из гостей. Она узнала. Это был тот самый незнакомец, который прежде околачивался у дома на Марсовом поле. Имя этого человека оказалось – Иван Христенек, он сопровождал известного Рибаса и также, в сущности, являлся авантюристом, хотя желания имел куда более скромные, нежели Рибас…

Елизавета не спешила с окончательным согласием. Банкир Дженкинс уже не скрывал своей связи с Орловым. Она приняла от него деньги, он даже не потребовал расписки. После нескольких визитов Рибаса и Христенека та, которую они почтительно именовали «принцессой», изъявила согласие прибыть в Пизу для встречи с Орловым, как раз в Пизе и находившимся.

* * *

Пиза находилась под управлением Леопольда, одного из сыновей Марии-Терезии, и для въезда в Пизу требовались отдельные паспорты. Аббат Роккатани, уже знакомый, как выяснилось, с Христенеком и Рибасом, тотчас обещал содействовать в получении нужных бумаг. Теперь он снова сделался частым гостем дома на Марсовом поле. Михал обыкновенно держался словно бы в тени, совсем не желая показывать свои близкие отношения с принцессой и, что было, конечно, еще важнее, свое на принцессу влияние! Но аббат все это прекрасно заметил и о паспортах завел беседу именно с Михалом. Роккатани намекнул на необходимость для «принцессы и ее спутников» снова переменить имена. Репутация графини Пиннеберг сделалась уже в достаточной степени сомнительной и следовало официально называться как-то иначе. Михал предложил выправить паспорт для Елизаветы на имя графини Зелинской!.. Услышав о таком паспорте, она невольно сжала пальцы рук, почти судорожно… Далекое, будто никогда и не бывшее детство побежало перед ее внутренним взором промельками хаотическими… Дом в Задолже, пинчукские песенки, портрет юной женщины… Зелинска… Какие-то деревянные ступеньки скрипучие… И ты сама, девочка… Или это все никогда не существовало?.. Доманский и Чарномский укрылись под именами: Станишевский и Радзинский…

В начале зимы явился в Рим Монтэгю Уортли. А в первых числах февраля принцесса покинула Рим. Она простилась с аббатом, назвав его «человеком выдающегося ума» и сделав ему подарок в виде золотого медальона с изображением летящей птицы. Затем выехали в Пизу Христенек и Рибас. И наконец, в прекрасной белой, с позолотой, карете, окошки которой прикрыты были красными с золотой же бахромкой занавесками, подъехала к церкви Сан-Карло и сама принцесса. За каретой следовали верхами Чарномский, Доманский и неугомонный Монтэгю. Далее ехал экипаж попроще, где сидели слуги и сложено было имущество. За последнее время принцесса сильно обеднела, это стоило признать… Франциска сидела в карете вместе со своей госпожой. Деньги Дженкинса ушли на оплату некоторых долгов, приобретение кареты, а также и нескольких новых нарядов и украшений… У церкви принцесса вышла из кареты и раздала милостыню нищим. Сопровождаемая шумными изъявлениями восторга, она скрылась вновь в карете, где занавески были тотчас опущены. Экипажи покатили по Корсо к Флорентийской заставе…

* * *

В Пизе она зажила открыто и пышно, и это ей нравилось. Тотчас по приезде расположилась она со своими спутниками в покоях дома Нерви, убранных роскошно, нанятых и оплаченных графом Орловым… Снова окружали Елизавету столы на золоченых ножках, обитые бархатом сиденья кресел, расшитые золотыми нитями занавеси, канделябры, люстры, яркие анфилады… Приемная здесь была огромная, мраморная, римские копии греческих статуй улыбались от стен смутными белыми улыбками. Скульптурное изображение могучего Геркулеса, трогательно держащего на руках младенца Вакха, выдавалось несколько вперед… Однако целый день после приезда пришлось провести в спальне с занавешенными окнами. Раздражающая слабость мучила, изнуряла Елизавету. Страшная тоска падала на нее, словно штукатурка с потолка. Пугающая мысль заставляла обмирать от ужаса, от чувства жути: «Вдруг я так и буду лежать, и уже не смогу встать, и… умру?!»…

Но спустя день она встала с постели. И вот уже принимала графа Орлова в прекрасной приемной, сидя в глубоком кресле под балдахином. Кресло установлено было на мраморном возвышении, куда вели три мраморные ступени. Граф в своем мундире был, казалось, усыпан золотом с ног до головы. Она сдержанно-любезно предложила ему сесть на стул у подножья возвышения. Он с видимой покорностью присел. На ней было золотистое платье и поверх – темно-зеленая накидка мягкого бархата. Неубранные в прическу темные-темные волосы падали, спадали на грудь двумя длинными густыми прядями из-под шелкового, пестро-красно-золотистого фуляра, накрученного на голове наподобие тюрбана. Она знала, что выглядит истинной восточной красавицей. Даже косые глаза, которые могли другую женщину сделать уродливой, да, собственно, любую могли бы сделать уродливой, только усиливали ее странное очарование. Она все это знала…

Она рассматривала его, но исподволь; старательно притворяясь при этом, будто ей вовсе не интересно, как он выглядит… Он был очень высокого роста, не выше Михала, но куда плотнее, крепче, мускулистее. По-французски он говорил бойко, почти не ошибаясь, но речь его выдавала человека энергического, одаренного природой, но не получившего даже самого простого образования. Явственно видимый шрам над верхней губой не портил впечатления от его внешности и впечатление это было скорее благоприятное. Черты его лица оказались правильными; его серые глаза имели тот продолговатый абрис, которым отличаются глаза прелестных фигур, изображенных на античных сосудах; но если греческие глаза обыкновенно черные или темно-карие, то удлиненные глаза Орлова были северного пасмурного цвета. Выражение этих глаз не было пристальным, скорее рассеянным, и уж совершенно не могло назваться недоброжелательным… И тем не менее во время разговора все более захватывало ее одно странное чувство. Она даже не могла бы сказать, что это чувство – страх, нет, пожалуй, это чувство было возможно определить как чувство безысходности, обреченности… Но почему?! Разве она так уж зависела от него? Разве она не могла отвергнуть все его предложения с решимостью? Разве Михал не мог?! Но странное чувство обреченности, безысходности заставило и ее и Михала подчиниться этому человеку, подчиниться почти помимо своей воли, вдруг сделавшись безвольными. Подчиниться фаталистически, словно бы впав в состояние какого-то тихого, но отчаянного безумия… Как будто они оба знали заранее, что рано или поздно встретится, встанет на их пути подобный, такой человек. Они как будто ждали его, как возможно ожидать своей смерти, когда и боишься этой самой смерти и в то же время почти невольно хочешь, жаждешь, в сущности, увидеть ее, чтобы она уже пришла, явилась, чтобы можно было посмотреть на нее, в ее глаза!..

Орлов говорил с принцессой о ее письмах к нему. Он не стал тратить время на излишние объяснения и выражения учтивости. Он сразу сказал, заявил, что готов признать права принцессы на российский престол и готов также и всячески содействовать ей. Она поблагодарила, но на всякий случай намекнула на возможность получения ею в самом ближайшем времени значительных денежных средств, которые позволят…

– …отплатить за ваше гостеприимство, граф!..

Он отвечал, что оказывать ей гостеприимство и всяческое содействие – его долг как подданного. На этом разговор прекратился. Граф спросил, примет ли она его снова, она отвечала согласием. Затем граф откланялся.

Между тем Елизавета уже почувствовала, как отличается ее новое существование в Пизе от двусмысленной жизни в Риме. Графине Зелинской стали приходить приглашения в дома знатных и богатых пизанцев, на вечера и приемы. Было понятно, что этому способствуют сведения, разглашаемые о ней двумя лицами: сэром Монтэгю Уортли и графом Орловым!..

Но оставаясь наедине, Михал и Елизавета все же пытались рассуждать логически о происходящем.

– Скверно то, что мы никак не можем понять, насколько крепка власть Екатерины! – повторял Михал. – А ведь этот вопрос – самый важный для нас! Если эта власть не крепка, тогда понятно, почему граф решается изменить этой власти; понятно, что он ждет от новой императрицы, которой поможет взойти на престол, каскада почестей… Но и здесь возможно увидеть опасность, грозящую тебе в случае успеха нашего предприятия. Мы ведь не знаем, а насколько крепка партия самого Орлова! Мы можем очутиться полностью в его руках, вернее, в когтях! Но мы не можем просчитать решительно все возможности… А если власть Екатерины крепка? Тогда… Орлов притворяется!..

– Зачем? – машинально спросила она. И тотчас поняла, что вопрос этот совершенно нелеп!..

– Затем, чтобы поймать мнимую дочь покойной императрицы, как поймали в российских степях Пугачева! Мы очень рискуем!..

Она возражала:

– Нет, мы ничем не рискуем! Я ведь еще не сказала графу, что согласна принять его содействие!..

– Да ты же писала к нему, ты же этого содействия просила! Ты… мы! – поправился он.

– Писать – писала! – Она нарочно говорила только о себе, исключая из начатого дела любимого собеседника… – Теперь он изъявляет свое согласие, но я еще не изъявила своего; я еще не сказала, что согласна! И это не какие-то уловки, увертки, а так оно и есть: я еще не говорила ему, что согласна принять его помощь! Я писала ему, не будучи знакомой с ним лично, не видя его!.. – Она заговорила с раздражительностью…

Михалу не составляло труда понимать, о чем на самом деле идет речь. И он сказал просто:

– Что бы ни случилось, это случится не с тобой, это случится с нами. – Он сказал это совсем спокойно, как о чем-то совершенно простом…

В салоне маркизы Падули Елизавета встретила Орлова, которого сопровождала красивая молодая женщина, одетая очень к лицу и дорого. Орлов представил ее графине Зелинской как свою родственницу и супругу весьма достойного своего соотечественника, Александра Давыдова. Имя ее было Екатерина[85]. Она приветствовала графиню очень почтительно, как должно приветствовать особу, имеющую более высокий титул. Это заметили и хозяйка дома и гости. Орлов был весел, рассказывал по-французски о русских богатырях, с легкостью сгибающих подкову. Присутствовавший в салоне маркизы знатный англичанин, герцог Глостер, заметил с некоторым скептицизмом, что подобные силачи встречаются лишь в простонародье. Орлов тотчас возразил, что в России такие атлеты не редкость и в гостиных светских дам. И тут он привел в пример себя! Сначала все засмеялись, но он заявил почти грубо, что вовсе не шутит! Он потребовал принести большое зеленое яблоко. Маркиза приказала лакею, и яблоко было принесено. По просьбе Орлова желающие гости пощупали яблоко и убедились в том, что плод очень твердый. Затем Орлов с силой сжал яблоко в кулаке и буквально раздавил… Гости маркизы оживленно загомонили. Внезапно небольшой кусок яблока угодил в лицо герцогу Глостерскому. Начался любопытный скандал. Герцог настаивал, чтобы Орлов немедленно извинился. Орлов заявлял, что не совершил ничего такого, за что бы стоило просить прощения! Герцог предложил дуэль. Орлов отказался, сказав на своем бойком французском, что герцог вовсе им не оскорблен! Герцог бросил ему в лицо обвинение в трусости. Орлов произнес с удивительным хладнокровием фразу о своей храбрости, в которой никогда никто не усомнился. Гости наблюдали. Вмешалась маркиза Падули и взяв тон капризной, кокетливой беспомощной женщины, помирила герцога и графа, уверяя с кокетством, что их ссора пугает ее! Они помирились по видимости, но на самом деле – нет!.. Орлов с Давыдовой и еще несколько гостей перешли в маленькую гостиную, где окна выходили на площадь. Маркиза переходила из одной гостиной в другую. Видно было, что ситуация забавляет ее. Елизавета осталась среди гостей, окруживших герцога. Он говорил тихо и раздосадованно, что Орлов – совершенно фальшивая фигура, что лавры победы при Чесме принадлежат на самом деле английским морякам, служившим адмиралами в русском флоте, Элфинстону и Грейгу:

– Ведь это именно Грейг написал диспозицию и затем сжег корабли султана. Орлов же присвоил себе все заслуги и получил российский орден святого Андрея! Орлов не способен к ведению военных действий ни на суше, ни на море, он способен лишь на широкие и, в сущности, бессмысленные жесты! Так, он приказал поджечь один из кораблей русского флота, чтобы художник Гаккерт мог яснее представить на своей картине битву при Чесме. Многие видели этот пожар в ливорнском порту…

Возвратившись поздно вечером в дом Нерви, в свои покои, Елизавета хотела тотчас рассказать о происшедшем казусе Михалу, но его не оказалось дома. Между тем ее томило желание говорить, и она заговорила с Франциской, раздевавшей ее. Франциска отвечала хмуро, что не находит в инциденте ничего удивительного.

– Почему? – спросила Елизавета, покамест Франциска набрасывала на ее плечи пеньюар. Протянула руки в легкие широкие рукава. Повторила с интонациями детскими: – Почему ничего удивительного?

– Потому что он дурной человек! – отвечала Франциска коротко и уверенно.

Елизавете сделалось любопытно:

– Вот как! А я, по-твоему, какой человек? – Хотела было спросить, какой человек Михал, но передумала. Не хотела слышать о Михале ничего плохого…

– Вы – глупый человек! – отвечала Франциска с большой прямотой.

– Так! – Голос Елизаветы звучал мелодически. – А ты какой человек? Ты, которая служит глупому человеку, связавшемуся с дурным человеком! – Елизавета наклонила голову набок, изображая пристальное внимание. Но Франциска отвечала не шутя:

– Я – человек верный, но тоже глупый! – Последние слова она произнесла с сердцем.

Елизавета отослала камеристку. Затем то дремала, то снова просыпалась, звала Франциску и спрашивала, не возвратился ли Михал. Он возвратился лишь под утро. Но прежде чем говорить о поведении Орлова в салоне маркизы Падули, они некоторое время ссорились, потому что Елизавета спрашивала, где Михал провел ночь, а он досадливо отвечал ей, что это ее не касается и что он не совершил ничего плохого. Она обвиняла его в том, что он наверняка провел ночь с женщиной! Он говорил, что просто-напросто играл в карты. Но она успокоилась, лишь когда он поклялся, что любит одну ее!.. Только тогда она рассказала ему все. Он заметил, что и в Пизе и в Ливорно известно, кто такая мадам Давыдова:

– Она действительно родственница Орлова, но она же и его любовница. Мне говорили, что один из его братьев изнасиловал их двоюродную сестру. Императрица принуждена была заставить его жениться на обесчещенной девушке, хотя и он, как и многие другие, являлся любовником императрицы!.. – Михал потянулся. – Если бы вместо всех этих глупостей возможно было бы узнать, насколько сильна власть Екатерины!..

* * *

Елизавета еще несколько раз беседовала с Орловым. В сущности, он уговаривал ее воспользоваться им и вверенным ему флотом как орудием и в итоге всех действий свергнуть императрицу! Елизавета слушала, но твердого «да» не произносила! Иногда она по целым дням бывала больна. Пришлось снова пригласить врача и снова были прописаны прижигания и кровопускания, но она снова отказалась и уверяла, что поправится, как только весна вступит в свои права!.. И действительно, когда сделалось совсем тепло, она несколько окрепла, снова принялась раскладывать пасьянсы и музицировать на клавесине.

Установились солнечные дни, и Орлов предложил поездку на пикник. Вперед, на облюбованную лужайку, отправили слуг и провизию. Елизавета выехала верхом на прекрасной вороной кобыле, подаренной графом. Она приняла этот подарок только потому, что очень уж любила лошадей! Седло, также подаренное, усажено было сердоликами и бирюзой, стремена были серебряные, старинной венецианской работы. Принцесса выглядела великолепно, как она умела выглядеть, когда желала. Нарядные Доманский и Чарномский, то есть Радзинский и Станишевский, сопровождали ее, также верхами. Подъехал на горячем аргамаке Орлов, также в сопровождении свиты. Блестящая кавалькада вызвала на городские улицы множество зевак. Все могли видеть, с какой почтительностью обращается русский вельможа к польской графине. Эта явная почтительность, едва ли не раболепие, должно было явно наталкивать, наводить на мысль о том, что под именем «графини Зелинской» скрывается лицо куда более значительное!..

Пикник удался вполне! Сэр Монтэгю Уортли также принял в загородной прогулке участие и после трапезы на природе наигрывал, щипля струны гитары, ритмические мелодии, уверяя затем всех, что это греческие танцы, слышанные и записанные его матерью…

В открытом экипаже прибыли две дамы, уже известная Елизавете госпожа Давыдова и миниатюрная красавица, которую представили «графине Зелинской» как «мадам Гудар, супругу месье Анжа Гудара, дипломата и автора занимательных романов»… Нарядные пары прогуливались по лужайке. Елизавета медленно шла, Орлов следовал за ней на почтительном расстоянии, но настойчиво. Не так трудно было понять, что он снова хочет говорить с ней. Так они подошли к роще. Вокруг никого не было. Елизавета сказала, что клейкие зеленые листочки, возникшие на деревьях словно бы внезапно, производят на нее волнительное впечатление. Это была правда и было так приятно говорить правду! Но она тотчас поняла, что ему это совсем не интересно! Она повернулась к нему резко и спросила равнодушно:

– Что вы хотите мне сказать?

Он снова стал говорить о своем желании содействовать ей. Она слушала и молчала. И вот тогда он сказал именно то, что убедило ее в его искренности, хотя на самом деле он всего лишь разумно соединял большую ложь с маленькими истинами…

– Я не скрываю от вас, принцесса, своей заинтересованности в этом деле! Вы, разумеется, слышали толки о госпоже Давыдовой. Эти толки совершенно правдивы! Более того, мадам Гудар, которая сегодня имела честь представиться вам, также является моей любовницей. Я перекупил ее у моего соотечественника Бутурлина за пятьсот фунтов стерлингов, но теперь она остается со мной бескорыстно, ибо ей это просто-напросто нравится! Смею вам сказать, что я отличный любовник!..

– Какое мне до этого дело! – Елизавета повернулась, чтобы идти. Он протянул руку. Она резко отступила и сказала, что если он прикоснется к ней, она закричит. Теперь отступил он, заметив, что если она закричит, это будет очень глупо! Она не закричала. Он сказал, что предлагает ей не любовную связь, а деловое предприятие: – То есть после того, как все будет кончено и вы окажетесь на троне…

– Я еще не давала вам согласия, – она делала вид, будто ничего не понимает.

– А когда писали ко мне…

– Тогда я вас не знала…

– Я не внушаю вам доверия?

– Вы хотели бы вступить со мной в брак, в законный брак, после того, как я окажусь на троне? – Она все понимала, но все менее желала иметь с ним дело.

– Нет, я передумал. Не после, а до…

– Невозможно!.. – перебила она.

Он не стал спорить, уступил, затем вдруг предложил ей поездку в Ливорно:

– Вы сможете увидеть там флот, находящийся в полном моем распоряжении. Может быть, это убедит вас.

Она сказала, что подумает о такой поездке. Затем сказала, что надо возвращаться к остальным, на лужайку…

– …чтобы о нас не думали дурно!..

Он хотел было возразить, но она уже уходила прочь. Когда они возвратились, он по-прежнему следовал за ней на почтительном расстоянии…

Почти всю ночь она не спала, доказывая Михалу, что поездка в Ливорно не принесет им никакого вреда. Он возражал, что дело кончено, доверять Орлову никак невозможно!..

– …нам надо подумать об устройстве нашей дальнейшей жизни. Надо порвать с Италией, никаких поездок в Ливорно, никаких пизанских салонов и римских аббатов!..

Она соглашалась с ним, но тотчас говорила, что ей хочется напоследок позабавиться:

– …Ты представляешь, флот салютует нам!..

– Тебе! – поправлял он.

– Да все равно! Дай мне развлечься в последний раз!..

После часовых пререканий он уступил. Но она так и не узнала, что он уступил ей только по одной причине: врач сказал ему о несомненной серьезности ее болезни! Эта болезнь тревожила его и терзала угрызениями совести, потому что порою он почти невольно думал о своей жизни без нее!..

* * *

В Ливорно отправились налегке, потому что должны были там пробыть не более трех дней. Ординарец Орлова Франц Вольф был послан предварительно к Джону Дику с просьбой подготовить все для парадного приема гостей. Принцесса, то есть графиня Зелинская, и ее спутники, Доманский и Чарномский, остановились в жилище сэра Джона. Обед был совершенно роскошный. Присутствовали: таинственная незнакомка, которую Орлов никак не титуловал, сам Орлов, сэр Джон Дик с супругой, сэр Монтэгю Уортли, Христенек и Рибас, Доманский и Чарномский под своими псевдонимами. Михал и Елизавета впервые увидели адмирала Грейга. Это уже не имело значения, они уже ни о чем не собирались договариваться с ним, но все же поглядывали на него с любопытством. Он показался им важным и молчаливым, так же выглядела и его супруга.

Вечером Орлов повез свою гостью в театр. Он знал о ее пристрастии к музыке. Давали «Олимпиаду» Мысливечека. Елизавета поняла тотчас, что ее спутника вовсе не занимает опера. Но это было все равно. Кастрат Маркези выводил удивительным голосом: «…Se Cerca, se Dice…» Прозрачные изящные мелодии, певец, выводящий рулады на фоне декораций, тщательно изображающих пышные дворцовые покои, облаченный в немыслимый костюм a la romaine, разукрашенный перьями и золотым кружевом… Зрители предавались приятному времяпрепровождению, переговаривались, пили лимонад и вдруг замирали при звуках излюбленной арии… Она сидела в ложе, где на стенах были канделябры и мебель была, как в гостиной знатной дамы… Она испытывала робость и ужас, и эти чувства мешали наслаждаться музыкой, пением… Думала, что ведь прежде она играла, бросала вызов жизни, всем обыденностям жизни, а теперь было страшно, так страшно, как будто самые дикие мечтания могли сбыться!.. А Михал был не такой, как она; был серьезный, не играл… На самом деле хотелось бежать, сейчас вскочить и бежать, ни о чем уже и не думая, без оглядки бежать!.. И сбыться могло только нечто ужасное…

Даже тень наслаждения исчезла, испарилась. Но красавица никуда не убегала, сидела с улыбкой на лице и с большим веером в руке… Она принудила себя к терпению и после окончания оперы вышла с Орловым в фойе, в sala da ridotto, и провела там некоторое время, играя в «фараон»…

Орлов держался почтительно. Из театра она отправилась в дом Джона Дика. Уже в постели, разглядывая балдахин, она подумала, что надо поговорить с Михалом… Но о чем? Зачем?.. Глаза слипались, и она решила, что и говорить особенно не о чем, и заснула…

* * *

Утром был завтрак все с теми же персонами. Затем предполагалась морская прогулка. Жены Грейга и Дика отказались, впрочем, под предлогом возможности головокружения, каковая возможность пугала их. Но вернее всего, они и вправду не знали, что должно произойти… Елизавета чувствовала себя веселой, играющей, смелой… Качка не пугала ее. Разместились по шлюпкам: она, Орлов, Христенек, Рибас, Монтэгю Уортли, Доманский, Чарномский, Франциска, слуги… Направлялись к адмиральскому кораблю «Исидор». Флаги, пушечный залп, крики приветствий, матросы в странных вытянутых шапках поверх буклей и косиц, ясный теплый день, яркие белые облачка на ярком голубом небе… Все это забавляло, развлекало Елизавету. Она уже начинала верить, что все завершится благополучно, что после этой последней забавы она просто-напросто начнет новую, совсем новую жизнь… Вблизи паруса казались огромными и какими-то зеленоватыми…

В адмиральской каюте подан был десерт – сладости, фрукты, легкое вино. Елизавета сказала Орлову и Грейгу, которые стояли подле нее, имея вид самый почтительный, что русский флот произвел на нее впечатление удивительное! Они учтиво благодарили, хотя знали, что блеск этот внешний. Как раз в эти самые дни маркиз Джорджо Кавалькабо, русский посланник при Мальтийском ордене, занимал деньги для снабжения русского флота у венецианского банкира Джузеппе де Монтемурли…

Вновь вышли на палубу. Было часа четыре пополудни. Она смотрела на море. Затем обернулась к Михалу и спросила, когда будет распоряжение о возвращении на берег. Он сказал, что об этом следует спросить Орлова. Но оглянувшись, они увидели, что на палубе нет никого, кроме них и Чарномского. Елизавета попросила Чарномского отправиться на поиски Орлова и Грейга. Но Чарномский уйти не успел. Должно быть, за ними следили даже слишком пристально. Чарномский повернулся было, но тут к ним быстрым шагом приблизились несколько солдат и офицер. Уже возможно было что-то понять, но нельзя было поверить! Они стояли в окружении солдат. Офицер по-французски потребовал у Михала и Чарномского их карабели – польские сабли без дужек. Она испугалась тотчас, что может начаться побоище, и вскрикнула коротко, на польском языке:

– Не надо, Михал!..

Он посмотрел на нее, и в глазах его читались два чувства: растерянность и безысходность. Он и Чарномский отдали сабли. Офицер приказал ей последовать в каюту. Спутники ее остались на палубе. В каюте, незнакомой ей, нашла она Франциску. Офицер объявил, также по-французски, что ее вещи будут ей доставлены. За вещами действительно было послано срочно в Пизу. Там, от имени графини, расплатились с прислугой и кое-как побросали в сундуки платье и белье. Орлов приказал своим доверенным посланным уделить особое внимание бумагам, что и было исполнено. В каюту принесены были сорочки, нижние юбки и несколько платьев, а также носовые платки и столовые приборы: солонка, две ложки и одна вилка. Все остальное имущество, а главное, бумаги, Орлов и Грейг приказали запечатать до прибытия в Санкт-Петербург!..

Она сидела в оцепенении. Франциска молча раскладывала белье и платья. Обе женщины могли показаться совершенно спокойными, но на самом деле пребывали в полной растерянности и не сознавали, что именно с ними приключилось. Доманский и Чарномский со своими слугами переведены были на корабль «Мироносец». Эскадра, состоявшая из пяти кораблей и фрегатов, подняла паруса и вышла в открытое море. Она уже понимала, что находится в плену. Явился давешний офицер в сопровождении солдата, несшего судки с едой. Офицер передал ей письмо. Письмо написано было на дурном французском. Возможно было предположить, что написано письмо действительно Орловым, который уверял ее в своей преданности, а также и в том, что арестован и содержится в заточении на одном из кораблей. Также Орлов писал, что адмирал Грейг не повинен в их пленении… Она невольно улыбнулась и подумала, что, вероятно, Орлов не имеет привычки лгать. Во всяком случае, можно было понимать, что ей он всегда лгал неуклюже…

Ее снова мучила морская болезнь. В каюту доносились звуки протяжных русских песен. Казалось, поющие задают друг другу странные вопросы и выслушивают столь же странные ответы… Она тихо плакала. Порою ей становилось очень худо. Возможно было только благодарить Бога и захватчиков за то, что ей оставлена была верная Франциска…

Эскадра прошла через Гибралтар в Атлантический океан. Она по-прежнему страдала. Офицер передал ей книгу «для развлечения», как он сказал. Это оказался Кребийон – «Заблуждения ума и сердца»… Но ей не хотелось читать…

Вдруг она поняла, что выхода нет! И в состоянии нервического отчаяния металась в каюте, била ладонями о стенки, потом в отчаянии бессмысленно закричала:

– А-а!.. А-а!..

Франциска сидела молчащая и хмурая. Елизавета вдруг потеряла сознание и пролежала несколько часов без памяти, уложенная на постель заботливой Франциской. Очнувшись, она продолжала тихо плакать и твердила слабым голосом, что надо бежать, бежать… На следующий день у нее сделалось горловое кровотечение, после чего она ослабла еще более…

* * *

Орлов спешил отправить очередное донесение императрице:

«…Я ж моего собственного заключения об ней прямо Вашему Императорскому Величеству донести никак не могу, потому что не мог узнать в точности, кто оная действительно; свойство ж оная имеет довольно отважное и своею смелостию много хвалится: этим-то самым мне и удалось ее завести куда я желал…

Я почитаю за должность все Вам доносить, так как пред Богом, и мыслей моих не таить…».

* * *

Эскадра встала на якорь на Кронштадтском рейде. Арестованные должны были быть доставлены в отделения для заключенных по тайным делам…

* * *

Она даже и не помнила, как всех их пересадили с корабля на яхту. Она была в полубеспамятстве и, напрягая последние силы, пыталась заплакать, потому что ей жаль себя, она не хочет умирать… Она сознавала, что ее несут. Застонала, хотела позвать Михала и Франциску, но не могла говорить… Потом узнала – на ощупь – руки Франциски… Гранитных стен и петропавловского шпиля не видела… Потом сырой ветровитый воздух и гранитная арка – высоко… Потом ее несли по лестнице… Это был второй этаж… Она очнулась… Окошко было небольшим, но хорошо пропускало свет… В комнате – сухо и тепло… Изразцовая голландская печь… Была еще комнатка, после увидела… Сидела на постели… Франциска стояла рядом… Над головой круглился плотно, каменно – свод… Смялась, сбилась простыня, большая подушка в белой наволоке… Осторожно спустила ноги… Посмотрела – босые… Она в ночной сорочке… Волосы собраны на затылке, перевязаны тонким шнурком, это Франциска сделала… Да, уже в заточении, в тюрьме… А что же еще может быть?.. Но она сначала обрадовалась, потому что очутилась на суше, в доме, и больше не будет морской болезни. И ей стало легче, лучше, голова не кружится, не мутит… Спросила Франциску, видела ли та Михала. Франциска помедлила с ответом, но все-таки сказала, что видела; рассказала, как их всех везли на яхте… Может быть, больше никогда не увидит Михала! Но оставалось совсем немного сил. И этих немногих сил теперь хватало лишь на то, чтобы насладиться покоем, отсутствием качки, теплом дома. Хотя дом этот был – тюрьма, ее тюрьма!..

Днем бывали допросы, а петербургские ночи совсем особенные были. Зимние длинные и страшно холодные, когда холод заползал в дома, словно невидимый злой дух, а камень служил ему союзником. Летние, странно похожие на какие-то магические дни, когда в окно входил свет, как будто совершенно дневной и в то же время, нет, не дневной, нет…

Потом она как будто окрепла и осознала, что, быть может, никогда не увидит Михала. Она плакала целый день и снова выкашливала в платок бурые крошки. Совершенно неожиданно явился врач. Конечно, это Франциска потребовала врача. Он оказался немцем и основной чертой его лица был длинноватый нос. Хотелось посоветоваться хоть с кем-то, но посоветоваться возможно было только с Франциской. Франциска сказала, что никаких писем не следует пытаться передать через этого человека!..

– …единственно, что из такой сумасбродной затеи выйдет, так лишь то, что нас запрут в каземат, откуда мы живыми не уйдем!.. Интонации грубого голоса Франциски ясно говорили о ее страхе за собственную жизнь! Тихо, кротко сказала:

– Прости меня, Франциска. Ты в беде из-за меня…

Никаких писем для передачи Михалу не совала в ладонь врача. Врач нашел ее состояние неудовлетворительным, она сразу поняла по выражению его глаз. Франциска не подала платье, потому что врач велел лежать в постели целую неделю.

– Я не дитя! – заговорила Франциска грубо. – И если уж я попала в беду, так это по своей воле, а не по вашей! И не вините себя!..

Но поняла ведь уже, что в лице Франциски фон Мешеде жизнь столкнула ее с этим удивительным типом молчаливой и безусловной преданности. И размышлять, насколько эта самая преданность заслуженна тобой, вовсе не имеет смысла…

Общение с офицером, начальником караула, взяла на себя все та же Франциска. На столе явились письменные принадлежности. Села за стол, хотя Франциска бранила ее и говорила, что от писания заболит грудь. Грудь и вправду заныла… грудь… в груди… Написала совсем короткое письмо… Ввела себя легко в такое странное состояние, чувствовала себя таинственной… Подумала, что будет занятно, если императрица и вправду явится в эту Петропавловскую крепость на свидание с ней. Уже знала, что заключена в Петропавловской крепости. Собственно, Франциска это узнала от офицера. Почему-то не стали утаивать название места заключения… А вдруг повезут во дворец, к императрице… А там… Побежали, полетели мечтания… От внезапной возможности бегства до внезапного же расположения императрицы к ней… Писала по-французски, кратко и с достоинством…

«…Ваше Императорское Величество!..

Вы непременно должны знать, что все рассказываемое обо мне – ложь! Я могу дать Вам необходимые разъяснения лишь получив аудиенцию. Ваше Величество, я решаюсь умолять Вас принять и выслушать меня. Я в состоянии правдивыми словами уничтожить распространяемую обо мне ложь! Более того, мой правдивый искренний рассказ может послужить к большой выгоде для Вас, Ваше Величество, и для Вашего государства. Я с нетерпением жду повелений Вашего Величества и пламенно надеюсь на Ваше милосердие. Остаюсь покорная Вашего императорского Величества слуга.

Елизавета».

Письмо было отдано начальнику караула в собственные руки и затем, пройдя через некоторое количество других рук, очутилось в кабинете императрицы. Екатерина еще не переменила мужского платья на женское, возвратившись с верховой прогулки. Она была в дурном настроении, потому что норовистая лошадь лягнула обер-шталмейстера, князя Репнина, и едва не раздробила ему колено…[86] Уже вся дворцовая прислуга знала, что императрица в дурном настроении. Она отправилась не в уборную комнату, для переодевания, а прямиком в кабинет, где, не присаживаясь к письменному столу, взялась перебирать письма…

Не то чтобы императрица никогда не лгала! Напротив, она даже и много и часто лгала. Но ведь она лгала серьезно и правильно, и когда это было необходимо для ее блага, а ее благо совершенно четко соотносилось с общим благом всех ее подданных, всего государства!.. Она была женщиной чрезвычайно интеллектуальной, талантливым и опытным политиком, натурой по-своему широкой… Она писала комедии, а также занималась историческими изысканиями, то есть отнюдь не чуждалась творчества. Но все это была деятельность человека, совершенно не наклонного к непонятной, горячечной, бесполезной лжи!.. Прочитав скоро письмо, подписанное «Елизавета», императрица раздражилась. В то время как она серьезно занималась внутренней и внешней политикой, рядом с ней какая-то личность играла с жизнью, играла в жизни, как девочка глупая, то есть глупая, потому что маленькая, малая возрастом, играет в бирюльки!.. И ее, правительницу огромного государства, какая-то sotte – дура! – намеревалась нагло втянуть в эти ребяческие фантазии, в эту пустую игру!..

Приказано было императрицей начать немедля допрашивать самозванку…

В уборной, покамест ее раздевали и одевали вновь, и обтирали для бодрости ее лицо брусочком льда, она продолжала напряженно размышлять… Естественно было тотчас сравнить самозванку с известным Пугачевым. Но императрица прекрасно понимала, что сходство здесь лишь внешнее! За этим казаком, отказавшимся обрабатывать свой клочок земли во имя химерического царского будущего, стояли хаотической огромной толпой самые бедные, самые униженные подданные императрицы. Он был – неизвестная и непонятная сила! Конечно, он, как все люди, вероятно, да, как все люди, думал прежде всего о себе, но его мысли и действия совпадали с желаниями, чаяниями множества других его соотечественников… Он называл себя Петром III, чудесно спасшимся от смерти, но он сам в это не верил, и никто не верил! И вовсе не в том была его сила! Нет, в его силе словно бы заключались грядущие грозы и вихри, сбрасывающие троны… Его надо было бояться, опасаться… А эта девчонка думала только о своей жизни, хотела сделаться независимой и свободной, насколько это возможно, и потому и становилась все более и более зависимой, как будто скованная сотнями мелких цепочек, удерживающих не менее жестко и болезненно, чем крупные цепи…

Екатерина не только не понимала страстного желания личной свободы, частной жизни, но и полагала подобное желание исключительно вредным. Сама она жила для общего дела и даже едва улучала время для тайных встреч наедине со своим фаворитом Потемкиным, человеком малообразованным, как все здесь, в России, так она полагала, но сильным и способным к пониманию государственных дел… Императрица сознавала, что образование необходимо, но была уверена, что образованные русские слишком ясно будут видеть несовершенство управления государством! Екатерина сама стремилась к образованию, но между своим образованием и образованием своих подданных видела существенную разницу. Она могла относиться с уважением к Вольтеру и Руссо, но она не могла ими увлечься, а ее подданные могли, причем именно Вольтером и Руссо, а не ею!..

* * *

С вечера было велено передать Франциске, что утром состоится допрос ее госпожи. Совсем рано, когда было еще совсем темно, Франциска уже одела ее в простое платье из батавской ткани, волосы убрала в сетку…

Елизавета спускалась по ступенькам деревянной лестницы с чувством робости и некоторого страха. Позади и впереди шагали солдаты охраны, самым первым продвигался вперед офицер, начальствующий над караулом… Наличие стольких мужчин, враждебных ей, по сути, могло вызвать и вызывало естественный страх...

Окна кабинета, где производился допрос, также, как и окна ее комнат, выходили во внутренний двор, тесный и пустой, без деревьев, окруженный высокими стенами… Кабинет мало походил на тюремное помещение. Навощенный пол светел. Два стола: за одним, поменьше, сидит секретарь, готовый записывать, безмолвный. Перед другим столом, побольше, кресло. Это кресло приготовлено для нее. Оглянувшись, она заметила высоко, в углу, на стыке двух стен, большую икону, украшенную щедро золотом, которое сверкало на солнце, проходившее в окна…

* * *

Грейг служил, одерживал победы. Сын и внук также служили, одерживали победы. Братья Орловы отставлены были от двора навеки, но с такими награждениями, что вполне могли вести жизнь богатейших магнатов, каковую и вели. Алексей Григорьевич Орлов-Чесменский никогда не вспоминал о женщине, которую привез из Италии в Петропавловскую крепость. Вскоре он женился на Авдотье Лопухиной, умершей одиннадцать лет спустя, ей было двадцать четыре года. Он пережил ее на двадцать один год, сожительствовал с госпожой Бахметевой. Он был человек своего времени. Люди по большей части бывают именно людьми того времени, в котором существуют, то есть именно того самого «своего времени». Чтобы обогнать свое время или отстать – это редко… Некоторые хотели бы оставаться совсем свободными от времени, тогда их обыкновенно обвиняют в эгоизме и никто не хвалит их. Как раз Михал Доманский и странная женщина, известная под именами: Алина, Елизавета и проч., испытали подобную участь!..

* * *

Но ни Орлова, ни Грейга Елизавета никогда более не встречала. А встречала она как раз доброжелательного князя Голицына, который допрашивал ее. Говорили по-французски. Она ничего не узнала о нем, кроме имени и титула. Он между тем был человек известный. В ранней молодости служил в войсках замечательного принца Евгения, командовавшего в 1735 году на Рейне австрийскою армией. Затем вступил на дипломатическое поприще, находился в Истанбуле, при русском после Румянцеве, посланником при саксонском дворе. Получал военные чины, дослужился до чина фельдмаршала, но ни одной победы на поле боя не одержал. Человек по натуре своей штатский, считавшийся добрым, честным, справедливым. Он не вдавался в придворные интриги и сумел приобресть всеобщее уважение… Она ничего об этом не знала, но машинально разглядывая пятна стеарина на его рукаве, отчего-то закапанном стеарином от новой свечки, тоже думала, что он человек добрый. Он хорошо обращался с ней и ничего дурного от нее не хотел; только, чтобы она сказала о себе правду, ту самую, очень простую правду, которую она как раз и не собиралась говорить!.. Но, впрочем, добрый Александр Михайлович Голицын никакого истинного расположения к вверенной ему пленнице не чувствовал. Напротив, она была неприятна ему. Он, как и его императрица, если лгал, то лгал просто, без лишних кунштюков! А вообще в Российской империи любили правду, а самая правдивая правда называлась «подноготной», потому что ее выговаривали при пытке, когда пытуемым загоняли иголки под ногти…

Голицын писал Екатерине:

«…Ее изворотливая душа способна ко всякой лжи и обману. Она не чувствует ни на одно мгновение угрызений совести. Она вращалась в обществе бесшабашных людей, и вследствие этого ни наказания, ни честь, ни стыд не удерживают ее от совершения чего-нибудь такого, что было бы сопряжено с личной пользой преступницы. Природная быстрота ума, приобретаемая практичность в некоторых делах, уверенные поступки, отличающие ее от других, сделали то, что она очень легко могла возбудить к себе доверие и извлечь пользу из добродушия своих знакомых…».

Из его добродушия она никакой пользы для себя не извлекла. Да она и практичной не была. Практичными были Орлов, Грейг, Екатерина. Обычно люди практичные знают, до каких границ возможно им дойти, а люди непрактичные ставят перед собой цели, по большей части немыслимые!..

Когда она в самый первый раз вошла в его кабинет, он тотчас заметил, что она увидела икону, образ Спаса, увидела, потому что золотой оклад ярко блестел. Но она не подняла правую руку, не сделала того характерного движения, не сложила пальцы определенным образом… Она не перекрестилась, как непременно и почти бессознательно сделал бы это православный, грек или русский… Голицын, человек наблюдательный и поживший, скоро понял, что пленница и вовсе не религиозна, и назвал ее в очередном послании к императрице «безбожною»…

* * *

На французский вопрос Голицына о том, какую религию она исповедует, она отвечала тоном человека, который и сам не знает всех обстоятельств своей жизни:

– Я должна исповедовать католическую религию…

Далее следовали вопросы о месте рождения, об имени, о родителях… Она уже много раз обо всем этом рассказывала, то есть рассказывала то самое, что Голицын счел бы, а он и счел, «неправдой», так он это называл…

Она говорила по-французски, легко… А секретарь записывал, а Голицын смотрел на нее…

Она рассказала, что не знает в точности, сколько ей лет и где она крещена. Начинает помнить себя девочкой лет четырех-пяти. Ее все звали Елизаветой. Какая-то женщина присматривала за ней и учила языкам, латыни и французскому, а говорила с ней на немецком языке. Имени женщины она не помнит. А город? Возможно, это был Киль… или же Лион… Она все время спрашивала, где же ее родители, но ей не давали внятных ответов. Некий господин Шмидт преподавал ей математику, а банкир Шуман оплачивал ее содержание…

Она с легкостью произносила имена, где-то, когда-то слышанные или читанные, насмешливо и фантастически соединяла нечто пережитое реально с вымыслами…

При ней была нянька по имени Катерина. В девятилетнем возрасте девочку вместе с нянькой куда-то повезли, объявив ей, что везут ее на родину ее родителей. Это случилось в год смерти императрицы Елизаветы. Узнав об этой смерти, маленький караван повернул прочь от русской границы. Почти полтора года девочка и ее спутники провели в пустынных местах Персии. Девочка много болела, и нянька ее полагала, что на русской границе ребенка пытались отравить. Девочка узнала татарский язык. Из разговоров ее спутников она поняла, что новый русский император почему-то должен ненавидеть ее и что это он сослал ее сюда! Потом Катерина договорилась с одним татарином и он помог няньке и девочке бежать. После долгих странствий они прибыли в Багдад, где нашли приют в доме перса Гамета. В этом доме и увидел девочку персидский князь Али, взявший ее под свое покровительство и давший ей тщательное воспитание, которым руководили французские гувернеры. Именно во дворце Али юная Елизавета узнала, что она дочь русской императрицы, своей соименницы. Начавшиеся беспорядки в Персии вынудили Али покинуть страну. Елизавета сопровождала его, одетая в мужское платье. Они побывали в Астрахани, в Риге, в Кенигсберге, в Берлине. Они уже выдавали себя за европейцев и носили европейское платье, он – мужское, она – женское. В Лондоне Али получил важные письма и вернулся в Персию. Его воспитанница предпочла остаться в Европе. На прощанье он снабдил ее драгоценными камнями и золотом, чтобы она могла вести безбедную жизнь. Она жила в Лондоне и Париже, где познакомилась с князем Радзивиллом, вместе с ним ездила в Италию…

– О происхождении моем я знаю только то, что говорили во дворце Али! Я готова признать, что они вводили меня в заблуждение, преследуя какие-то свои цели! Я ни в чем не виновата. Я ничего верного не знаю о себе!..

* * *

Допрашивали Чарномского, слуг, Франциску. Очных ставок с Елизаветой не было. Слуги и Франциска действительно ничего не знали о ее происхождении и говорили осторожно, опасаясь сказать что-нибудь лишнее и тем самым повредить себе!.. Путаные речи о князе Радзивилле Голицын со всеми подробностями передавал в своих донесениях императрице. Но она отнеслась равнодушно к сведениям о князе. Он, как известно, просил прощения. Она, как известно, простила. Он, как известно, получил назад свои имения. В том, что он более не будет вредить ей, императрица не сомневалась, и оказывала ему всяческие милости, называя в то же время «пустым человеком»…

Первые допросы Михала Доманского также ничего не дали Голицыну. Михал был более чем осторожен. Выходило так, что он не разбирался ни в делах странной женщины, ни в действиях конфедератов… И тут Голицын задал ему удивительно логичный вопрос:

– Зачем же вы оставались при этой женщине?..

Самое занятное было то, что именно теперь Михал наконец-то мог сказать чистую правду:

– Страстная привязанность к ней и желание знать, чем кончатся запутанные ее обстоятельства, заставили меня остаться при ней и уговорить Чарномского не покидать ее…

Это, конечно, была правда, но и не совсем правда, хотя бы потому что эти самые «обстоятельства» отчасти были, что называется, «запутаны» именно вследствие вмешательства Михала Доманского!.. Но эта самая «страстная привязанность» – вот это была правда!..

* * *

Сидя в кресле, она ожидала очередных вопросов Голицына. Сегодня в лице его читалась некоторая энергическая торжественность. Должно быть, он что-то такое придумал, из-за чего допросы могли оживиться. Ведь покамест это были всего лишь совершенно бессмысленные разговоры: Голицын сурово, но отнюдь не злобно спрашивал; она отвечала ему странными сказками о таинственной сироте…

– Мы наконец-то получили сведения, истинные сведения о вашем происхождении! – провозгласил Голицын. Чувства ее обострились, она уловила в его голосе тончайшую фальшивую нотку. Но все же она испугалась. Он заметил, как она чуть подалась вперед из кресла, но затем тотчас приняла прежнюю позу. На одно мгновение черты ее лица выразили напряжение… Он, конечно, ждал, что и она, в свою очередь, задаст ему вопрос, спросит, о каких сведениях идет речь, в чем эти сведения заключаются… Она молчала, выдерживала паузу, тянула… – Вы должны подтвердить, какое из этих сообщений является верным. – Теперь он говорил сухо, с интонациями официального чиновника. Она молчала. – Английский посол Гуннинг заявляет, что вы – дочь содержателя кухмистерской в Праге чешской, а известный вам сэр Джон Дик слышал от людей осведомленных, будто вы – дочь нюрнбергского булочника! – Голицын повысил голос…

Она сначала и вправду испугалась. В конце концов, если очень захотеть, всегда можно выяснить происхождение того или иного лица. Но слова князя успокоили ее. Только один человек мог рассказать о ней, Михал! И ведь ему могли пообещать освобождение, могли пообещать ему, что освободят ее! Но зачем будут соблазнять его такими обещаниями, кому придет в голову, что именно он столько знает о таинственной незнакомке!.. Но что такого занятного стоит ответить Голицыну?!.

Она вдруг встала, приняла позу гордости и громко, с горячностью произнесла по-французски, с прекрасным парижским произношением:

– Я никогда в жизни не была в Праге! А клеветникам стоило бы выцарапать глаза!..

Затем она снова опустилась в кресло, разрыдалась и закрыла лицо ладонями. Она пользовалась возможностью плакать отчаянно и открыто… Он вызвал конвой, ее увели. Она шла, отняв руки от лица и горько плача. Лицо ее раскраснелось и судорожно исказилось. Потом она долго еще плакала на постели, утыкаясь лицом в подушку…

* * *

…Затем она говорила князю Голицыну, что ее ждет ее жених, князь Лимбург, что Радзивилл и сестра Радзивилла, графиня Моравская, повторяли толки… «о моем происхождении»! Но она не хотела верить! Однажды ей передали запечатанные письма для графа Орлова…

– …Быть может, я поступила дурно, но я слишком многого опасалась! Распечатав пакет, я нашла в нем бумаги, написанные неизвестной мне принцессой, моей соименницей. Сняв предварительно копии, я переслала эти бумаги Орлову. Я уговаривала князя Радзивилла отказаться от негодных замыслов. Убедившись в его упрямстве, я отправилась в Рим. В Риме явился ко мне посланец графа Орлова, то есть их было двое, и, должно быть, оба вам известны, некто Рибас и некто Христенек. Они уговорили меня познакомиться с Орловым. Откровенно говоря, я не понимала, зачем это нужно, я уже собиралась возвращаться через Геную к моему жениху! Но в конце концов решила соблюсти правила учтивости, к тому же я вполне могла заехать в Пизу. Пиза была по дороге. Познакомившись в Пизе с графом, я нашла его человеком вполне разумным. Мы много говорили о посланиях, написанных от имени некой Елизаветы. Я узнала, что граф верен своей государыне и не намеревается отвечать на призывы изменить ей! Он предложил мне поездку в Ливорно с целью осмотрения прекрасного русского флота. Я согласилась… Остальное вам известно! Я же не знаю, за кого меня приняли, почему подвергли унизительному аресту!..

Голицын так устал от этих нагромождений ребяческой лжи! Следствие, которое он вел, с самого начала было словно бы загнано в беспросветный тупик. Он думал о том, как дурно может оценить его действия императрица! Он, человек, в сущности, добродушный, уже с трудом подавлял это грубое желание: кричать на эту странноватую чахоточную женщину, косые глаза ее блестели темно… Ему хотелось колотить сильным кулаком по столешнице и грубо браниться на русском языке, которого она все равно не понимала… Но он все же умел держать себя в руках…

– Объясните все же, почему вы выдавали себя за дочь покойной императрицы Елизаветы Петровны?

Она засмеялась:

– Да я никогда не выдавала себя за таковую! Я не знаю, кто я! Когда ко мне приставали с расспросами, я только отшучивалась: «Да принимайте меня за кого вы хотите: пусть я буду дочь турецкого султана или персидского шаха, или русской императрицы, я и сама не знаю ничего о своем рождении!» Некоторые из знатных особ даже письменно спрашивали меня, действительно ли я русская великая княжна, но я откровенно отвечала им, что не знаю, кто были мои родители…

– Отчего же распространялись лживые слухи о вашем происхождении?

– Да, это так! Но я не виновата…

Он показывал ей бумаги, привезенные в крепость вместе с ее вещами. Она отвечала, что не знает, кем все это писано, а присланы бумаги к ней были анонимно!.. Она упорно повторяла, что совесть не упрекает ее ни в чем преступном!.. Ей уже было все – все равно! Она уже думала, что ее казнят. Смерти она боялась. О том, что может умереть от болезни, не думала. Ее бессмысленные разговоры с Голицыным забавляли ее… Она вдруг вспоминала, как любила стрелять в цель… Однажды Голицын спросил ее, зачем она имела при себе несколько пар пистолетов.

– Но я ведь была одинокой путешественницей… – отвечала она кротко…

Она писала письма, умоляла Голицына о милосердии, заявляла, что ее единственное желание – возвратиться к жениху, владетельному князю Лимбургскому!.. Голицын аккуратно пересылал ее письма императрице…

– Могу ли я снова написать Ее Величеству?..

Он ответил, что письмо будет передано… И снова она просила императрицу о встрече… Он прочел ей ответное письмо Екатерины.

«…Передайте пленнице, что она может облегчить свою участь одною лишь безусловною откровенностью и также совершенным отказом от разыгрываемой ею доселе безумной комедии, в продолжение которой она вторично осмелилась подписать Елизаветой. Примите в отношении к ней надлежащие меры строгости, чтобы наконец образумить ее, потому что наглость письма ее ко мне уже выходит из всяких возможных пределов…».

Императрица писала Голицыну по-русски. Секретарь его Ушаков перевел письмо на французский язык. Покамест Голицын читал вслух этот перевод, она думала, что ведь императрица, по сути, права! Но тут вдруг стало понятно, что она в полной зависимости от императрицы, да и все эти люди, Голицын и солдаты, могут с ней сделать все самое дурное, все, что захотят!.. Но она знала, что она все равно не скажет им правду, то есть правду, которую они хотят от нее о ней услышать!.. Она уже не понимала себя, свое упорство, но знала, что будет держаться до конца!.. И все-таки ей стало страшно и она закричала, прижав ладони к груди:

– Пожалуйста, прошу вас!.. Не наказывайте меня кнутом!..

Ей вспомнилось очень смутно что-то такое о наказаниях кнутом в России, что-то страшное!.. Голицын посмотрел на нее таким взглядом, как будто наконец-то понял, кто она на самом деле!.. Можно было сказать, что он посмотрел сострадательно…

– Вас не станут наказывать, – произнес он тихо. – Смиритесь, очень советую вам. Ваше упрямство нелепо…

В тот же день явились солдаты и новый офицер, приказавший ей следовать за ним. Отчего-то Франциска догадалась, что ее госпожу поведут не на допрос, бросилась к офицеру, кричала по-немецки, вследствие крайнего волнения она перешла на родной язык. Офицер толкнул ее, и она упала на постель, все еще крича, умоляя не уводить «бедную девочку»!..

Другое помещение состояло также из двух комнат, причем в одной из них поместились караульные солдаты. Тюфяк был положен на деревянную жесткую лавку, стола не было. В обед принесли деревянную чашку, наполненную варевом, пахнущим отвратительно. Она не знала, что это были всего лишь солдатские щи… В помещении было сыро. Через несколько часов у нее началось горловое кровотечение. Она выплевывала кровь в платок, вынув его из рукава… Ей с ужасом представлялось, как она будет спать в этом страшном месте!.. Вдруг вошел Голицын, но она не бросилась к нему, а молча и бессильно плакала, на губах и подбородке запеклась кровь. Он приказал отвести ее в прежнее помещение. К ней снова прислали врача. Франциска плакала, обняв ее… Спустя два дня ей полегчало, хотя она не пила микстуры, принесенной врачом. Принесены были новые перья, хорошо очиненные, свежие чернила и песочница, а также, разумеется, стопа чистой бумаги. Ей передан был приказ от Голицына. Он требовал, чтобы она на этот раз написала правду о себе. Она села за стол и прежде всего написала, что следует опубликовать «во всех европейских газетах», что ее арестовали, приняв за другую!.. Затем она повторила в письме все, что говорила прежде… Ее снова перевели в сырое помещение и приставили солдат. Она умоляла освободить ее, «хотя бы из этого страшного места» и снова просила о свидании с императрицей. Голицын отослал Екатерине новое донесение. Ответ был суров:

«…Распутная лгунья осмелилась просить у меня аудиенции. Объявите ей, что я никогда не приму ее, ибо мне вполне известны и крайняя ее безнравственность, и преступные замыслы, и попытки присваивать чужие имена и титулы. Если она будет продолжать упорствовать в своей лжи, она будет предана самому строгому суду!..».

Императрица также приказала Голицыну не спрашивать самозванку далее «о польских делах». Екатерина вовсе не хотела привлекать к путаному следствию о самозванке еще и Радзивилла, Огинского и всем известного Сангушко. Дело конфедератов было проиграно. Екатерина вполне мудро желала не раздражать, а напротив, задобрить польскую знать…

Несчастная молила о писчих принадлежностях в новом своем заточении. Наконец ее отчаянные просьбы удовлетворили, а вскоре Голицын получил ее отчаянное послание:

«…Я лишу себя жизни, если вы, ваше сиятельство, еще сегодня не придете, чтобы спасти меня. Вы можете себе ясно представить, что я должна умереть. Прикажите удалиться этим людям, которые охраняют меня, и я готова сделать все, что вы пожелаете…».

Он пришел снова и снова отдал приказ вернуть ее в прежние, приличные комнаты… Она поднималась по лестнице медленно, опустив глаза, перед ее отупелым взором раздражительно мелькали красные штаны и черные сапоги солдат…

* * *

Михалу Доманскому объявили, что он признан соучастником преступлений самозванки и потому лишь чистосердечное признание может облегчить его участь. Он посмотрел на Голицына, на секретаря Ушакова и сначала сказал, что ничего нового сообщить не может. Затем он тихо произнес:

– Я не предполагал, что дело так глупо окончится…

На самом деле, предполагал, конечно!..

Голицын сказал, что императрица…

– …охотно помилует вас!..

Но надо было подписать прошение о помиловании. Ушаков положил перед ним лист. Михал быстро прочел:

«…В своей жизни я никого не загубил и никогда в жизни не имел намерения изменить моей государыне, клянусь Богом! Я припадаю к ногам величайшей и всемилостивейшей государыни. Я сознаю, что я согрешил, как слабый человек, согрешил вследствие собственного несовершенства. Я молю горячо о снисхождении и милосердии и впредь буду стыдиться своей глупости. Я беру на себя обязанность вечно молить Бога о здравии и долголетнем царствовании Высочайшей Государыни…».

Михал оттолкнул листок двумя пальцами, бумага скользнула по столу. Перед глазами мелькнуло: «…буду молить… как последний нищий…» С чувством отвращения к себе он поставил свою подпись. Противиться не имело смысла. Имело смысл притворяться глуповатым и несведущим… Голицын сказал ему, что предстоит еще очная ставка… с ней!.. Противиться не имело смысла!..

* * *

Она знала, что это будет очная ставка. Прежде она всячески старалась скрывать его роль во всем этом деле. Она говорила, что Доманского представил ей Радзивилл… Один раз Голицын спросил, состояла ли она в любовной связи с Доманским. Она отвечала, что он никогда не нравился ей!.. Она считала, что будет лучше, если его не будут полагать связанным с ней… На очной ставке он снова не выдал ее… Он повторил, что ничего, в сущности, не знает о ней!.. Она подумала, что ей не надо смотреть на него и опустила голову.

– Я и сама ничего о себе не знаю, – повторила она…

Затем ее увели. И она снова плакала, упав ничком на постель. Голицын спросил Михала, взялся бы тот уговорить «эту женщину» отказаться «от ее нелепого вранья».

Михал отвечал очень тихо:

– Я мало знаю ее, но я думаю, никто с ней не сладит, никто не уговорит ее…

– А вы женились бы на ней? – вдруг спросил Голицын, просто, доверительно, как может мужчина спросить мужчину, к которому вовсе не питает недоброжелательных чувств.

– Да я бы ее в одной рубахе взял! – проговорил вдруг Михал, хотя и по-французски, но грубовато, словно крестьянин, который вот настолько полюбил, что ему и приданого не нужно!.. Впрочем, и во Франции ведь живут крестьяне, а не только в Польше… Михал пригнул голову низко над столешницей и скреб ногтем… Голицын приказал увести его… Конечно, взял бы! А может быть, и не взял. Может быть, и не взял, да… У них были такие странные отношения, правда!..

Голицын с удовольствием прекратил бы эти бессмысленные допросы, но императрица еще не приказала прекратить их. Он уже и не знал, о чем спрашивать.

– Вы утверждаете, будто воспитывались в Персии и в Багдаде. Умеете ли вы писать на арабском и персидском языках?

Она отвечала, что, конечно же, умеет!..

Сначала она хотела написать на листке те буквы, из детства, из ее настоящего детства, такие странные, казавшиеся причудливыми, так причудливо изогнутыми… Но потом решила, что не следует разоблачать себя даже в самой малой степени, и написала просто разные причудливые тоже, но бессмысленные знаки. На следующий день Голицын сказал ей, что «сведущие люди», как он выразился, не полагают написанное ею ни арабскими словами, ни персидскими…

– Значит, они не знают этих языков… – Она сидела в кресле, съежившись, согнувшись. В последние дни она страшно исхудала. Ее мучили горловые кровотечения. Он видел на ее губах запекшуюся кровь. Ему было жаль ее… На свой страх и риск он прекратил допросы, дал ей покой…

Она уже не могла встать. Он сам пришел к ней и спросил, не желает ли она священника, православного или католика. Она сделала слабый жест рукой, означающий: Нет!.. Ведь все равно нельзя было попросить, чтобы привели к ней человека, которого она хотела видеть!.. Вдруг она слабым голосом окликнула Голицына. Он приблизился к постели. Франциска, хмурая, стояла у изголовья.

– Знаете, – проговорила слабым голосом умирающая, – вполне возможно, что я родилась в Черкессии…

Ее косые, темные-темные глаза потускнели.

– Да, – согласился Голицын, – я напишу императрице о вашем признании…

На другой день ее не стало.

* * *

…Но Михал никогда не узнал о ее смерти. Только потом уже догадывался, что ее нет в живых. Но догадываться оставалось недолго!..

Франциска фон Мешеде, Михал Доманский, Ян Чарномский, их камердинеры были отвезены в Ригу в трех каретах. Михал так и не увиделся с Франциской и не узнал от нее о смерти своей подруги. И ни от кого не узнал! Дорога ободрила его и его спутников. Экипажи, везшие их, ехали быстро. Карета, в которой везли Франциску, отставала. Всем сказали, что в Риге их снабдят деньгами для дальнейшего пути и отпустят на свободу. Михал старался не думать ни о прошлом, ни о возможностях дальнейшей своей жизни. Он глубоко дышал, когда его выводили из кареты; ел, сознавая, что есть необходимо… В Риге его заперли в одиночную камеру замковой тюрьмы. Он более никогда не видел своих спутников. Об отпуске на свободу речи уже не велись. Он уже и догадался, что никакой свободы не будет! Он попросил одного из тюремщиков принести какую-нибудь книгу:

– … Хорошо бы Платонову «Апологию Сократа»…

Он испытал настоящую радость, когда ему принесли именно «Апологию Сократа» на греческом языке…

«…Спросите друг у друга, слыхал ли кто из вас когда-нибудь, чтобы я хоть что-то говорил о подобных вещах, и тогда вы узнаете, что настолько же несправедливо и остальное, что обо мне говорят.

Но ничего такого не было…»[87]

Он попросил перья, бумагу, чернила…

Тетрадь Михала Доманского, содержащая три стихотворения.

[88]

Друзья твердят вокруг – ты низко пал.
Не бьешь врагов, не бьешь крестьян – какой ты пан?
Нам от роду положено гордиться —
От пана пан, от хама хам родится.
Не трушу сердцем и не слаб рукой.
Но сам не свой хожу, ведь я другой.
В костеле слышу я в мерцанье свеч,
Что от меча умрет поднявший меч.
Рабам запрет, а господам закон —
Другого бить за меч в руке, за кол.
Пал на колено, пол целуют ножны.
Боится быть распятым пан вельможный.
Мужик страдай в полях, к земле прибитый.
Коль пан в земле, то значит он убитый.
И даже шляхтич, мелкий, как комарик,
Мой дядя, беспробудно пьяный Марек,
Клинок из ножен дико вырывает,
Как солнце луч из тучи вынимает.
И красный, как бутон цветка тюльпана,
Шипит, слюною брызгая, – Знай пана!
Да кто ж не знает Марека дубину?
В его башке весь суд и весь закон.
И люди превращаются в скотину.
Не для души работают – за корм.
Паны гордятся шрамами от сабель —
Мы рыцари! Не то что вы, волы.
Хотите, чтобы шляхтич вас не грабил?
Тогда сточите зубья у пилы!
Тогда топор снимите с топорища,
И им тешите бревна для домов!
В нас гордый дух, а в вас одна вонища,
Так знайте польских рыцарей – панов!

* * *

Трясусь в телеге, где же ты, Христос?
Навстречу смерти тянется обоз.
И нет тебя, как в той игре ребячьей,
Когда ты вел вперед восставших кукол,
Идущих в наступленье в темный угол,
Где поднял меч ужасный царь казачий.
Последний меч в руках его сверкал,
И гибли куклы от его гордыни.
Погиб мой медвежонок, мой Рафал,
Которого привез отец из Гдыни,
И храбрый ежик, книжник и мудрец,
Иголками сражаясь, пал геройски,
И величаво погребен по-польски,
Под мокрый от рыданий полонез.
И волк из кожи старой кацавейки,
Царем сраженный, замертво лежал.
Последний меч его сразил навеки.
Тогда явился я и меч сломал.
Царя убил, и сжег его в камине,
Всех воскресил, и раны всем зашил,
И снова с ними весело зажил.
Бог мальчик нынче. Здесь его игра.
Наплачется дождем над телесами.
Зашьет ли он мне дырку от ядра?
Иль я останусь гнить под небесами?

Олоферн. Предсмертное.

Ю, или Я? Явь, или кривь? Юдифь!
Чем ты прекрасней ассирийских див?
Я будто весь вошел в тебя с войсками.
Как будто мы одну тебя искали.
Юдифь, Юдифь, нет имени желанней.
О! Это Ю, глубокое, как сон.
Как ты меня скрутила в рог бараний!
Сильнее, чем Навуходоносор.
Да что такое? Что со мной случилось?
Красивее в гареме девы есть.
Быть может, ведьма девой обратилась?
И мне готовит праведную месть?
Однако, как слова ее разумны.
Еще никто из женщин молодых
Меня не завоевывал. У них
Одно лишь на уме – любить безумно.
Никто меня речами не пронзал.
Никто к ногам моим не бросил город,
Никто на весь народ свой не восстал,
Признав меня, могучий царский молот,
Я, я, всесильный молот – Олоферн,
Народы закую в оковы счастья.
И будет в каждой, в каждой голове
Моя любовь к Юдифи заключаться.
Еще одну, последнюю страну
Я подарю Навуходоносору.
Его – весь мир, а я возьму жену.
Мой мир – Юдифь. Горят, подобно copy,
Все чувства к женским прелестям, богам.
Юдифь, непостижимая, как космос.
Ты отдаешь народ свой, каждый волос!
Чего ты хочешь? Все тебе отдам!
Подать мне чашу самую большую!
Лей до краев, мой евнух, мой Вагой!
Пошли все вон! Любовь во мне бушует!
Юдифь, останься, погаси огонь!
Вот жизнь моя, Юдифь, я – в этой чаше.
И, выпив, упаду к твоим ногам,
Как ты бросаешь все богатство ваше.
Тебе принадлежу, а не богам…
Когда, конечно, это не обман…
Люблю… тебя… я… жизнь… тебе… отдам…

* * *

…Надо было понимать, что ее уже нет в живых… Но он не хотел понимать!.. Догадывался, но не хотел догадываться… Можно было думать о ее последних минутах, но зачем? Зачем представлять себе что-то страшное? Совсем не нужно!..

Все были убиты. Но никто никогда не нашел никаких могил…

Это было во внутреннем дворе тюрьмы. Рядом с ним не было никого из всех его прежних спутников. Наверное, они уже все погибли, а может быть, они погибли после него… Михал стоял под мелким снегом. Без кафтана, без камзола. Треугольный открытый ворот белой рубахи… Зачем отпускать, если можно убить, и никто не будет знать… И ничего не нужно… Евангелие от Луки – «…я трудился всю ночь и ничего не поймал…» Странствующий философ, нищий малоросс – «Мир ловил меня, но не поймал…» Дуло ружья черно засмеялось издевательски… очень громко… черно… засмеялось… Мир… поймал…

* * *

Кино кончилось.

Главные роли исполнили:

Самозванка – Екатерина Туринская.

Михал Доманский – Андрей Гаврилин.

В своей жизни исполнители совсем не похожи на тех, кого они играют.

А теперь…

Постскриптум.

Таинственная самозванка, соперница великой Екатерины, возникшая ниоткуда и ушедшая в никуда… Елизавета, Бетти, Алина, княжна Тараканова… Кто она была? На этот вопрос никто не может дать ответ. Проще ответить на другой вопрос: откуда мы можем почерпнуть сведения об этой женщине? Бумаги самозванки, привезенные вместе с ней в Россию, а также протоколы допросов, ведшихся в Петропавловской крепости, находятся в РГАДА (Ф. 6. Оп. 1. Ед. хр. 531, 532, 533. Ф. 149. Оп. 1. Ед. хр. 80), опубл.: СбРИО. Т. 1. С. 169–196. На сегодняшний день единственной серьезной работой о таинственной самозванке является переведенная с польского В. Петручиком и изданная в Москве в 1908 году монография Е. Лунинского «Княжна Тараканова». Вот что пишет польский историк об использованных им источниках:

«Значительной помощью и капитальным пособием оказались письма ксендза Глембоцкого, написанные с уменьем Paska из Рима к примасу кс. Подосскому. Они представляют собственность библиотеки гр. Баворовских в Львове. Не вспомнил я о старинных документах из хранилища кн. Чарторыйских в Кракове, а там были даже общеизвестные и широко использованные сведения из тайного государственного архива и дворца в Вене. Быть может, недостаточно я сказал о Несвиже. Это правда, но не по нашей вине. В этом случае утешением было издание писем князя Карла Радзивилла в переработке Казимира Валишевского и материалы Янковского, найденные в Верках. Наконец, приходилось разбираться в массе разных редких русских изданий, в литературе памятников и дееописаний, которых по большей части нет на наших полках».

Многочисленные сообщения о самозванке периодически появлялись в различных русских и зарубежных изданиях. Андрей Печерский (П. И. Мельников) отмечает волну интереса к истории таинственной женщины, возникшую в либеральный период правления Александра II, проведшего ряд реформ, приблизивших Российскую империю к европейским государственным стандартам. Первой ласточкой, что называется, оказалась, появившаяся в 1863 г. в Петербурге, на художественной выставке Академии Художеств, картина молодого живописца польского происхождения, Николая Флавицкого, «Княжна Тараканова». Это полотно прожившего недолго художника пользовалось в русской культуре чрезвычайной популярностью и много раз репродуцировалось. Мало кому в России не знакома припавшая к стене измученная красавица, тщетно пытающаяся спастись от наводнения. В сущности, Флавицкий изобразил один из вариантов легенды о самозванке, согласно которому она погибла во время одного из петербургских наводнений. В 1883 г. выходит роман Г. П. Данилевского «Княжна Тараканова», трактующий образ самозванки как несчастной заблудшей души. Роман пользуется популярностью и до сих пор. В русской культурной традиции самозванка, которую в России назвали «княжной Таракановой», обычно выступала в качестве символа свободной личности, попранной, сломленной и погубленной самодержавной властью. С достаточной точностью определил эту особенность русской культуры тот же Лунинский:

«Россия была классической страной самозванцев. Они вырастали в ней во времена важнейших жизненных переломов, как робкие, неясные, не могущие проявиться требования широких слоев общества, ожидающих другого завтрашнего и послезавтрашнего дня.

Авантюристы без определенных планов, без ясно поставленного желания и мысли, часто жалкие отбросы, ошеломленные и отуманенные минутой успеха, поистине кровавым метеором пролетали над могущественной империей, потрясая ею на скрепах, пробуждая дикие страсти и дразня дремлющие еще инстинкты. И всегда они находят надежную симпатию, надежные стихийные движения, идущие по их следам не ради общности цели, а для того, чтобы вылить нагроможденное в душе недовольство существующим порядком вещей, недовольство, не заключенное, наконец, в какие-либо ясно очерченные формы, не имеющее намеченного пути к переменам. Эти руководители, как пробужденные богатыри из сказок тысячи и одной ночи, иногда имеющие на себе клеймо бродяг, – были только пустой формой, символом, покрывающим действительную сущность, стремление к новой жизни, желание переворота, перемены положения, общим стремлением огромной безымянной массы».

Но специфика самозванки, известной в России под именем «княжны Таракановой», заключается в том, что она принадлежала в равной степени и польской, и русской, и, собственно, европейской истории. В сущности, она была типичным, что называется, представителем европейского общества XVIII столетия; она представляла собой классический тип европейской авантюристки. Впрочем, вернее было бы сказать: авантюриста, потому что женщины на данном сомнительном поприще подвизались не так часто!.. Перед нами проходят пестрой чередой звезды авантюризма: шевалье Шарль д’Эон де Бомон, Джакомо Казанова, Джузеппе Бальзамо, он же – граф Калиостро, братья Занновичи, граф Андре Тотт… Многие самозванцы выдают себя за особ высокого происхождения: те же братья Занновичи, Иосиф Абанаси, девицы Клод и Элизабет Виндквист и др.

Нельзя не упомянуть о двух беллетризованных работах, достаточно подробных. Это изданная в Санкт-Петербурге в 1868 г. работа Андрея Печерского (П. И. Мельникова) «Княжна Тараканова и принцесса Владимирская» и вышедший в 1993 г. роман-хроника Н. Молевой «Ее называли княжна Тараканова». Цель Андрея Печерского: дискредитация образа самозванки, романтизированного на картине Флавицкого. Однако он зачастую сбивается на тон романтический и сентиментальный. Работа Н. Молевой содержит ряд интересных моментов, хотя с версией самозванки – дочери императрицы Елизаветы и вельможи Ивана Шувалова – трудно согласиться…

Пьеса Л. Зорина «Царская охота» появляется в 1977 г. В основе пьесы противопоставление, предложенное еще Шиллером в «Марии Стюарт», когда правительница (у Шиллера – Елизавета I Английская) олицетворяет деспотизм, а ее оппонентка (у Шиллера – Мария Стюарт) – свободомыслие. Разумеется, это имеет весьма косвенное отношение к реальной истории, в которой Мария Стюарт всего лишь желала захватить английский трон, но отнюдь не проводить либеральные реформы! Для Зорина Екатерина – умная, но деспотичная правительница, а самозванка – личность страдательная и нечто наподобие советского диссидента, скрывающегося за границей и коварно привезенного на родину для расправы без суда и следствия! В фильме «Царская охота» главная мысль пьесы Зорина стала еще очевиднее, воплощенная талантливыми актерами: Самозванкой – Анной Самохиной, Екатериной – Светланой Крючковой, Орловым – Николаем Еременко… Впрочем, надо отметить, что и в своих письмах и в поддельном завещании императрицы Елизаветы Петровны самозванка отстаивала и прокламировала характерные для XVIII века – эпохи Просвещения – идеалы так называемой «просвещенной» монархии. Завещание, вернее всего, написано не самой таинственной претенденткой, но все же кем-то из ее окружения… Следует, однако, отметить, что идеалами «просвещенной» монархии вдохновлялась и Екатерина II, и отнюдь не во всем эти идеалы были либеральны!..

Следует упомянуть и еще о нескольких особенностях истории самозванки. Были ли дети у императрицы Елизаветы? Надо сказать, что фантазии о детях «безмужних цариц», Софьи Алексеевны, Анны Иоанновны, Елизаветы Петровны, да и Екатерины II, характерны для русской культуры и охотно бывали подхвачены за рубежом. Так, о детях Елизаветы фантазирует французский историк Кастера. Но для того чтобы претендовать на престол, необходимо быть не просто сыном или дочерью монарха, но быть плодом именно законного брака! Престолонаследие в Российской империи регулировалось до реформы Павла I личным завещанием императора/императрицы. Таким образом, самозванка пользуется двумя характерными для династии Романовых мифами: мифом о тайном, но законном браке «безмужней царицы» и мифом о тайном завещании, более «правильном», чем завещание явное, обнародованное!.. Можно ли ставить вопрос о том, являлась ли самозванка действительно дочерью императрицы от одного из фаворитов? Появление самозванцев характерно все же не только для России. Поэтому можно сразу отметить некоторые общие черты: самозванец появляется внезапно, до своего появления он где-то скрывался, о его «подлинности» тотчас возникают споры. И не было случая, чтобы такой, внезапно появившийся из ниоткуда человек оказался безусловно тем, за кого он пытается себя выдать!..

Но почему «Тараканова»? Самозванка никогда себя так не именовала, зато она выдавала себя за дочь «Разумовского», причем путала двух Разумовских, фаворита Елизаветы, Алексея, и его младшего брата, Кирилла. Замужем за неким Дараганом была одна из сестер Разумовских, дети от этого брака воспитывались при дворе и совершили путешествие по Европе, где их принимали за незаконных сыновей императрицы. Любопытно, что легенда о «Таракановой» родилась именно в России…

В истории самозванки, как она излагается уже Мельниковым-Печерским, есть один трогательный момент: беременность и рождение в крепости ребенка, сына графа Алексея Орлова. Этот миф основан на любопытных воспоминаниях некого Винского, посаженного в Петропавловскую крепость спустя два или три года после смерти самозванки. Винский замешан был в какую-то политическую авантюру, но впоследствии прощен Александром I. Винский утверждал в своих записках, будто один из караульных рассказывал ему историю заключения беременной женщины, которую однажды посетил граф Алексей Орлов и они долго ссорились… Один незаконный сын Орлова известен, это Александр Чесменский, но он никак не мог быть сыном самозванки, он родился гораздо раньше ее знакомства с Орловым! Был ли он вообще, роман Орлова и самозванки? Сам Орлов в своем донесении императрице явно намекает на достаточно близкие отношения, но подчеркивает отказ самозванки от брака с ним. В допросных документах нет и намека на беременность и рождение ребенка! Самозванка в своих письмах к допрашивавшему ее князю Голицыну часто просит отпустить ее к Филиппу Лимбургу, которого называет «женихом». Едва ли она могла бы так писать, будучи беременной… от человека, похитившего ее для ареста!..

Уже в работе Мельникова-Печерского появляется противопоставление самозванки, умершей от чахотки в Петропавловской крепости, якобы существовавшей подлинной дочери Елизаветы Петровны, постриженной в Московском Ивановском монастыре под именем Досифеи. Источниками для возникновения легенды о Досифее явились – во-первых: все тот же Кастера, и во-вторых: популярная в России и варьированная в разных вариантах история таинственной женщины, заключенной в монастырь, такой историей мог похвастаться почти каждый женский монастырь в России. У подобных историй могли быть и реальные основания: в семьях русской знати принято было заключать в монастырь непокорных или неугодных родственниц. Инокиня Досифея действительно существовала и даже, возможно, пыталась выдавать себя за «княжну Тараканову», повторяя в общих чертах легенду о похищении. Досифея скончалась в 1808 г. В монастыре, то есть в Московском Новоспасском монастыре, где Досифея была похоронена, хранился портрет женщины в монашеском костюме, на оборотной стороне которого позднее была сделана надпись: «Принцесса Августа Тараканова, во иноцех Досифея, постриженная в Московском Ивановском монастыре, где по многих летах праведной жизни своей и скончалась, погребена в Новоспасском монастыре». Откуда происходит имя «Августа» догадаться не так трудно. «Августа» – августейшая – как же еще могут назвать принцессу. В русских святцах такое имя есть!..

Но возможно ли хотя бы приблизительно представить себе, откуда, из какой среды явилась самозванка? Я отмечаю мнение князя Петра Долгорукова, который в своих французских мемуарах полагал самозванку «польской еврейкой». Нет ли в этом утверждении рационального зерна? Ведь сообщество франкистов (информация о них содержится в романе «Золотая чара») вполне могло быть той самой средой, откуда явилась самозванка. Франкисты оказались как бы «между», что называется, польскими католиками и польскими еврейскими общинами, не принадлежа, в сущности, ни к той, ни к другой среде. Любопытно, что одна из фамилий, под которой являлась самозванка, – Франк. Есть и еще одно любопытное обстоятельство: в 1767 г. родилась дочь основателя секты франкистов, Якова (Якоба) Франка, Ева Франк, о которой также существуют интересные известия. Утверждалось, будто Ева Франк выдавала себя… за отрасль все того же дома Романовых! В России существование Евы Франк, похоже, никого не волновало. Но она и сама никогда не заявляла претензий на российский престол… Но происхождение самозванки, известной в России под именем «Таракановой», из маргинальной среды вполне вероятно…

Истории самозванцев будут всегда волновать нас. И это вполне естественно, человеческое сознание всегда волнуют тайны. А сведения о жизни самозванцев всегда таинственны, и подлинное их происхождение никогда не может быть раскрыто!

Комментарии.

Фаина Ионтелевна ГРИМБЕРГ (Гаврилина) – поэт, прозаик, историк, филолог-славист. Лауреат Интернетконкурса «Улов» (Современная русская литература, весна, 2000 г.); одна из финалистов «Премии Ивана Петровича Белкина» за лучшую повесть 2001 г.; первое место в номинации «Лучшая любовная лирика» (поэтический фестиваль «Майская поэтическая опера», 2003 г.). Автор монографий: «Болгары и мир», «Две династии. Вольные исторические беседы»; сборников стихов: «Зеленая Ткачиха», «Любовная Андреева хрестоматия», «Каникулы, рассказанные для Туве Марики»; романов: «Флейтистка на Часовом холме», «Своеручные записки благородной девицы фон Мюнхгаузен», «Семь песен русского чужеземца», «Хей, Осман!», «Недолгий век, или Андрей Ярославич», «Примула», «Арахна», «Друг Филострат, или История одного рода русского» (номинирован издательством «Аграф» на конкурс премии «Букер – Открытая Россия», 2004 г.); опубликованы также романы, написанные от лица вымышленных авторов: Жанна Бернар «Платье цвета луны», Якоб Ланг «Тайна магического знания», Катарина Фукс «Падение, величие и загадки прекрасной Эмбер» и др.

«Княжна Тараканова» («Золотая чара») – роман, повествующий о судьбе таинственной претендентки на российский престол, известной под именем «княжны Таракановой». При написании романа использованы зарубежные источники; в частности, польские и французские, а также работы польских художников: исторического живописца Яна Матейко (1838—1893), Томаша Долабеллы, Бартоломея Стробеля, Казимежа Войняковского, Юзефа Пичмана и др. Фактически все персонажи романа – реально существовавшие лица.

Хронологическая таблица сведений, известных о самозванке «Княжне Таракановой».

1770 год – В Берлин приезжает молодая женщина, называющая себя «фройлайн Франк».

1771 год – Бывшая «фройлайн Франк» приезжает в Гент под фамилией Шель. В том же году она объявляется в Лондоне, где называет себя: Тремуйль.

1772 год – Самозванка поселяется в Париже, где выдает себя за восточную принцессу.

1773 год – Во Франкфурте-на-Майне самозванка знакомится с князем Лимбургом. В том же году она переезжает с Филиппом-Фердинандом Лимбургом в Нейсесс, затем – в Оберштайн.

1774 год – Самозванка прибывает в Венецию под именем графини Пиннеберг. В Венеции она знакомится с князем Каролем Радзивиллом. Вместе с Радзивиллом и его свитой она отправляется в Рагузу, откуда посылает письмо Алексею Орлову, предъявляя претензии на трон Российской империи.

Конец осени 1774 года – Самозванка приезжает в Рим в сопровождении Михала Доманского и Яна Чарномского. В Риме они пытаются активно контактировать с высшим католическим духовенством. Алексей Орлов отправляет к ней своих агентов. Она соглашается встретиться с ним.

Зима 1774 года – Самозванка прибывает в Пизу, где берет себе новое имя – графиня Зелинская. Вскоре, по приглашению Орлова, она едет в Ливорно, для осмотра кораблей русского флота. В Ливорно ее и ее спутников задерживают на одном из кораблей и отправляют в Россию.

Весна 1775 года – Самозванку, Михала Доманского и Яна Чарномского привозят в Россию и заключают в Петропавловскую крепость.

Начало зимы 1775 года – После длительных допросов, так ничего и не сказав о своем истинном происхождении, неизвестная умирает от болезни легких.

Примечания.

1.

Адам Мицкевич (1798—1855) – выдающийся польский поэт. Стихотворение «Песнь филаретов» переведено Н. Асеевым. За участие в тайном революционном обществе филаретов (букв. – «любящих добродетель») Мицкевич в 1824 г. подвергся ссылке.

2.

Игорь Северянин (1887—1941) – русский поэт. Стефан Жеромский (1864—1925) – выдающийся польский прозаик; наиболее известное его произведение: эпопея «Пепел», своего рода польская «Война и мир».

3.

Марина Цветаева имеет в виду свою тезку, с которой часто отождествляет себя в своей поэзии, Марину Мнишек (ок. 1588 – ок. 1614), дочь польского магната, официально коронованную русскую царицу, супругу Лжедмитрия I и Лжедмитрия II. Перед смертью Лжедмитрий I пытался предупредить жену об опасности, крикнув по-польски: «Сердце мое! Измена!..».

4.

оловянные кольца… – Дарят! В сказке Т. Г. Габбе (1903—1960) «Оловянные кольца», это пьеса-сказка.

5.

Август Сильный (1670—1733) – польский король, участник Северной войны на стороне России, был известен легендарной физической силой и легендарным же донжуанством.

6.

Станислав-Август Понятовский (1732—1798) – польский король, ставленник Екатерины II. Согласно свидетельствам многих современников, он был возлюбленным Екатерины и отцом ее умершей в младенчестве дочери Анны.

7.

Либерум вето (от лат. «либерум» – свободное и «вето» – запрещаю) – право любого члена сейма (сословно-представительного собрания) своим заявлением протеста отменить любое постановление. Впервые принцип либерум вето был применен в 1652 г., а окончательно отменен – в 1791 г.

8.

…образовали конфедерацию… – Конфедератский союз, или конфедерация, – военно-политический союз шляхты (польского дворянства), выступавший с определенной политической программой. Созданная в 1768 г. и ликвидированная в 1772 г. конфедерация, местом создания которой являлся город Бар, выступала против короля Станислава-Августа и его пророссийской политики. Конфедерация, созванная в городе Радом, также ставила своей целью сопротивление политике Российской империи.

9.

Еврейские дети… – Аналогичный эпизод, когда мальчики-евреи свободно смеются над неуклюжим шляхтичем, содержится в «Мемуарах» Адама Чарторижского (Чарторыйского) (1770—1861) – известного государственного деятеля.

10.

Якоб Фричинский – Якоб Побуг Фричинский – приближенный княгини Франтишки Уршули Радзивилл, в середине пятидесятых годов XVIII в. издал книгу ее пьес.

11.

… греко-восточную ортодоксию… – то есть православие. «Православие» – буквальный перевод греческого слова «ортодоксия».

12.

… королевы Ядвиги… – Ядвига – польская королева, супруга Владислава Ягелло, правившего с 1386 по 1434 г. В правление этой четы была выиграна знаменитая Грюнвальдская битва. Королева Ядвига поддержала существование Краковского университета, пожертвовав своими драгоценностями. Ядвига и ее супруг были очень популярны в народе.

13.

… раввин… – в иудаизме – руководитель общины верующих.

14.

пока не прозреете… – Диалог мальчика и девочки основан на средневековых суевериях, сведения о которых можно получить, в частности, из книги Джошуа Трахтенберга «Дьявол и евреи. Средневековые представления о евреях и их связь с современным антисемитизмом», изданной в США, в 1943 г.

15.

… с изображениями сивилл… – Сивиллы – легендарные античные прорицательницы, их изображения были популярны в различных культурах.

16.

Овидий, Плутарх, Гораций – античные писатели, сочинения их изучались в европейских университетах; в частности, и в Краковском. Блаженный Августин (354—430) – церковный деятель и писатель, христианский философ.

17.

коллегии иезуитов… – занимались образованием шляхетского юношества.

18.

в грозу… – европейское суеверное предание.

19.

и сластями… – Суббота почитается в иудаизме как священный праздничный день отдыха.

20.

Писатели-классики эпохи Возрождения и XVII в.

21.

Быличка изложена в «Записках» Глюкель фон Гаммельн, супруги еврейского купца, жившей в XVII веке и оставившей интересные воспоминания.

22.

Выдающиеся христианские средневековые теологи.

23.

приоресса – настоятельница монастыря, викарий – помощник священника; кармелитки и клариссы – монашеские ордена.

24.

Святая Тереса Авильская – испанка, монахиня-кармелитка, христианский теолог, жила в XVI в.

25.

Миколай Краковский (Миколай из Кракова) – польский композитор (первая половина XVI в.).

26.

«Шевалье де Сейналь» – одно из имен и титул, придуманные для себя знаменитейшим авантюристом XVIII века Джакомо Казановой. Далее Казанова рассказывает несколько эпизодов из своих «Мемуаров».

27.

Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер (1737—1814) – писатель, автор философского романа «Поль и Виргиния», трактующего в качестве идеального бытия жизнь в единстве с природой.

28.

Каббала – мистическое направление в иудаизме, соединяет идеи греческих философов с иудейской традицией аллегорического толкования Священного писания.

29.

Гностицизм – эзотерическое направление в поздней античности и христианстве, трактует о путях познания бога и бытия. Неоплатонизм – философское направление, объединяющее различные тенденции античной философской мысли; в частности, идеи Платона, Аристотеля и др.

30.

Жанр литературной сказки был очень популярен во Франции в XVII–XVIII вв. Многие писательницы работали именно в этом жанре (Маргарита де Любер, Мари-Катрин д’Онуа и др.).

31.

Барон Теодор-Анри де Чуди – один из известных авантюристов XVIII в.

32.

Стефан Баторий (1533—1586) – польский король.

33.

«Симплициссимус» – плутовской роман немецкого писателя XVII в. Ганса-Якоба-Кристоффеля Гриммельсгаузена…

34.

Мария-Терезия (1717—1780) – правительница-реформатор, королева Венгрии и Чехии, австрийская императрица.

35.

Старо място (польск.) – Старый город.

36.

Клаудио Монтеверди (1567—1643) – итальянский композитор, один из основоположников оперной музыки.

37.

Джованни Баттиста Перголези (1710—1736) – итальянский композитор, автор первой комической оперы «Служанка-госпожа».

38.

Дидро, д’Аламбер, Руссо – выдающиеся французские писатели и философы XVIII в., «эпохи Просвещения», авторы «Энциклопедии…».

39.

Существовали и такие версии происхождения самозванки.

40.

Популярные французские романы XVIII в.

41.

Об авантюре самозваной дочери Франциска пишет, в частности, Панчулидзев в «Русском Архиве», 1905 г. Лунинский полагает, что самозваная дочь Франциска и «Тараканова» – одно и то же лицо.

42.

Из стихотворения польского поэта Юлиуша Словацкого (1809—1849) «Кулиг». Перевод Б. Пастернака.

43.

Comme il faut (франц.) – порядочный, хорошо воспитанный.

44.

бигос… – польское национальное кушанье – мясо с тушеной капустой.

45.

См. прим. 42.

46.

«короля-философа»… – Так называли Фридриха II Прусского (1712—1786).

47.

Галльен – реальное историческое лицо.

48.

Жак Шампьон де Шамбоньер (1602—1672) – французский клавесинист и композитор.

49.

Именно так воспринимали пьесы Шекспира в век Просвещения! Романтическая трактовка и популярность пришли позднее.

50.

Георг III (1738—1820) – английский король.

51.

Георг-Фридрих Гендель (1685—1759) – немецкий композитор, долгое время жил в Лондоне.

52.

Сочинения французских писателей, посвященные так или иначе восточной экзотике.

53.

Фрагмент сказки Антуана Гамильтона «Тернинка».

54.

Фрагмент сказки Жака Казота «Красавица по воле случая».

55.

Мадам Жоффрен побывала в Польше в 1766 году.

56.

Шарль Луи Монтескье (1689—1755) – французский писатель, философ и правовед.

57.

«Дорогая матушка» (франц.).

58.

Дидро побывал в России зимой 1773–1774 гг.

59.

(франц.).

60.

Отвага, а не ужас! (франц.).

61.

Самозванка ни о каком «Владимирском княжестве» никогда не поминала. Но в России «В/о/а/лдомир» истолковали как «Владимир».

62.

«Орлеанская Девственница» – остроумная антиклерикальная поэма Вольтера.

63.

Станислав Лещинский (1677—1766) – польский дворянин, общественный и государственный деятель, его дочь Мария была женой французского короля Людовика XV. Во Франции, в городе Нанси, Лещинский основал «Академию», где учились многие талантливые польские юноши.

64.

Имеется в виду будущая королева Франции, жена Людовика XVI Мария-Антуанетта.

65.

«Слово» – «mot» (франц., букв.).

66.

Шарлотта-Элизабет-Аиссе (?—1733) – реальное историческое лицо. Известна благодаря своей переписке с Жюли Каландрини, родственницей лорда Болингброка. Письма мадемуазель Аиссе к госпоже Каландрини неоднократно издавались.

67.

Виланд, Гердер – популярные в XVIII в. немецкие писатели.

68.

Григорий Сковорода (1722—1794) – украинский философ и музыкант, в своих сочинениях развивал идеи платонизма и стоицизма.

69.

Андрогин – персонаж античной мифологии, существо, соединившее в себе мужские и женские черты.

70.

Луи де Рувруа, герцог де Сен-Симон (1675—1755) – французский писатель и политический деятель, автор знаменитых «Мемуаров».

71.

по греко-восточному обряду… – то есть православным крещением.

72.

«Общественный договор» – «Об общественном договоре» (1762) – одно из наиболее известных сочинений Руссо. Великий философ трактовал государство как учреждение, возникшее вследствие договора свободных людей.

73.

Иоанном… – Имеется в виду младенец-император Иван Антонович (1740—1764), свергнутый Елизаветой Петровной, проведший в заточении всю жизнь и убитый в тюрьме, вероятно, по приказу Екатерины II, спустя два года после ее воцарения.

74.

подданные иных государств… – Об обращении в крепостную зависимость военнопленных и захваченного в плен мирного населения пишется мало, хотя это было обычной практикой. Сыном такой крепостной рабыни, привезенной из пределов Османской империи («турчанки»), был, например, поэт В. А. Жуковский.

75.

Стихотворение Адама Мицкевича «Плавание». Перевод И. И. Дмитриева.

76.

Об этом писал один из австрийских путешественников, посетивших Дубровник в 1775–1776 гг. На него ссылается в своих книгах о Дубровнике М. Новак.

77.

на «Ромео и Джульетту»!.. – Дубровничане и сегодня полагают, что в основе знаменитой трагедии Шекспира лежит история любви одного из их соотечественников, Марина Бобалевича.

78.

Из стихотворения С. Бобалевича «Ариадна». Перевод с сербо-хорватского И. Н. Голенищева-Кутузова.

79.

От франц. «altesse» – высочество, светлость.

80.

16 июля 1774 г.

81.

Семилетняя война (1756—1763) – война между – с одной стороны – Австрией, Францией, Россией, Испанией, Саксонией, Швецией и – с другой стороны – Пруссией, Великобританией в союзе с Ганновером и Португалией. Причиной войны явилась во многом политическая активность Пруссии.

82.

Это происходило с 1764 по 1765 год.

83.

из своих иезуитов… – Монашеский орден «Общество Иисуса» был основан в 1534 г. Иезуиты активно занимались антипротестантской деятельностью. Особое место в деятельности иезуитов занимала педагогика, ими были разработаны интересные методы воспитательного воздействия на детей и подростков.

84.

В повести Вольтера «Царевна Вавилонская».

85.

Это Екатерина Львовна Давыдова, урожденная Орлова, родственница Орлова-Чесменского.

86.

Этот случай описан в «Мемуарах» Казановы.

87.

Платон «Апология Сократа». Перевод М. С. Соловьева.

88.

Автор «Тетради Михала Доманского» – Андрей Гаврилин.

Андрей Олегович Гаврилин – поэт, драматург, художник. Окончил в 1981 году Московское художественное училище Памяти 1905 г., а в 1991 г. окончил Московский полиграфический институт. Автор ряда стихотворных циклов; в частности: «Монологи Афанасия Никитина», «Тетрадь Михала Доманского» и др.

Оглавление.

Княжна Тараканова. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Тетрадь Михала Доманского, содержащая три стихотворения. * * * Олоферн. Предсмертное. * * * * * * Постскриптум. Комментарии. Хронологическая таблица сведений, известных о самозванке «Княжне Таракановой». Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55.