Князь Рус. Прорваться в Гиперборею; Князь Гостомысл — славянский дед Рюрика.

Наталья Павлищева. Князь Рус.

Возможно, события, описываемые здесь, происходили в середине третьего тысячелетия до н. э. на территории европейской части нынешней России.

Люди того времени не оставили письменных источников, не сняли видео, не сделали аудиозаписей. События сохранились только в людской памяти и доступны нам в сказаниях и легендах. А еще благодаря работам археологов. Если кропотливо сопоставлять то и другое, можно многое понять в происходившем за тысячелетия до нас.

Тех, кто заранее хотел бы осознать, о каких событиях пойдет речь (или убедиться, что все это очередная выдумка досужего автора), приглашаю прочесть ПОСЛЕСЛОВИЕ. Возможно, именно оно поможет решить, стоит ли читать всю книгу, или подтолкнет к поиску многих других на эту тему.

Исход.

Стой!

Рус жестом остановил Райко, пытавшегося проскользнуть мимо. Конечно, он не князь, чтоб приветствовал всяк проходящий, но и не последний человек, чтобы вот так отворачиваться! Да и Райко никогда не был невежливым. Что-то здесь не так…

Парнишка пробурчал подходящие слова, старательно глядя в противоположную сторону. Рус с усмешкой обошел вокруг него. Что прячет брат Полисти, уж не след ли от девичьих губ?

Прятал, но совсем не то, о чем подумал Рус. Правую щеку парнишки пересекала багровая полоса, оставленная плетью! Чуть повыше, и быть Райко одноглазым калекой. Рус даже присвистнул:

– Кто это тебя так?!

Мог бы не спрашивать. Кто в стане, кроме княжеского прихвостня Гойтомира, держит плеть в левой руке?

Райко снова отвернулся, теперь уже пытаясь скрыть злые слезы обиды, едва не брызнувшие из глаз.

– За что?

Парнишка все же шмыгнул носом и мрачно объявил:

– Вола по краю лога пас.

– Одного?

Недоуменный взгляд был красноречивей слов. Откуда у Райко несколько волов? Всем известно, что их семья одна из беднейших.

– А почему не на своей земле?

Конечно, Райко жалко, но ведь пасти волов на чужом выпасе тоже не дело.

– Нам в Сухой Балке выделили.

Дальше можно не объяснять. Князь Хазар попросту свел счеты со строптивой сестрой Райко красавицей Полистью за то, что не пожелала становиться его четвертой женой.

– А ну пойдем!

– Рус, не надо! Только хуже будет… – замотал головой Райко.

– Пошли! – грубовато скомандовал младший брат Хазара. Если честно, то он и сам понимал, что старший брат от своего не отступит, все просьбы словно ветер в степи – прозвучали и унеслись дальше. Но не оставлять же в беде Полисть с ее семьей! В Сухой Балке и клочка травы не найти, не то что накосить на зиму, это верная смерть всем! Никому на его памяти не выделяли под пастьбу и покос эту балку, даже самым захудалым лентяям.

Растравляя себя такими мыслями, Рус почти добежал до большого летнего шатра старшего брата – князя Хазара. Стоявший перед входом рослый охранник самого Руса пропустил, а вот Райко дорогу преградил. Тот и сопротивляться не стал, отступил на шаг. Но княжич, обернувшись, махнул рукой:

– Он со мной!

Багровая полоса на щеке парнишки почти слилась с покрасневшим от смущения лицом. Вот всегда он так, краснеет, словно девушка! От досады Райко стал совсем пунцовым.

– Хазар!

Князь обернулся на зов младшего брата, но, увидев робко застывшего у входа Райко, нахмурился. Снова Рус защищает кого-то!

Хазар и Рус хотя и сыновья одного отца, но матери у них разные. Хазар старший, рожден степнячкой, привезенной из дальних земель, в нее и удался – коренастый, темноволосый, бородка узкая, глаза чуть вытянуты… Рус совсем другой: он высок ростом, широк в плечах и тонок в талии, светлые волосы и синие, как весеннее небо, глаза, на щеках еще юношеский румянец… Этим он похож на своего брата Словена, того самого, который приглянулся красавице Полисти и которому очень нравилась она сама.

Глаза Хазара чуть сузились:

– Чего тебе?

– За что Гойтомир чуть не изувечил Райко?!

Князь фыркнул:

– Это ты у него и спроси!

Гойтомир тут как тут, показался у входа в шатер, Райко едва успел отскочить в сторону, иначе быть ему еще раз битым помощником князя за неповоротливость.

Хазар заметил эту маленькую сценку, довольно рассмеялся.

На миг Рус чуть растерялся, рослый, не меньше него самого, грубый Гойтомир был почти на голову выше Райко, на всех смотрел надменно и плеть пускал в ход по любому поводу. Но княжич тут же взял себя в руки. Хорош защитник, если сам едва не испугался княжеского прихвостня!

– Ты за что ударил Райко?!

Хазар с интересом наблюдал. Младшего брата тоже стоит проучить, много стал себе позволять! Гойтомир недобро усмехнулся:

– Вола пас в логе! – даже руками чуть развел, вроде сокрушаясь, мол, я, князь, твои земли защищал.

– Но где ему пасти?

– В Сухой Балке! – фыркнул Хазар.

Если до того мига у Руса еще была надежда, что брат просто не знал о своеволии Гойтомира, давшего семье Полисти совершенно негодное место, то теперь сомнения рассеялись. Его щеки от возмущения пошли красными пятнами:

– В Сухой Балке и весной травы нет, не то что сейчас! Это верная гибель, о том подумал?

Хазар подскочил к младшему брату одним прыжком, Райко у входа даже съежился от бешеного взгляда князя.

– А что ты хочешь, чтобы я ему свои пастбища выделил?!

Рус глаз не отвел, нутром чувствуя, что если сейчас отступит, то будет навек посмешищем не только для Хазара, но и для Гойтомира. Но чтобы ответить, ему пришлось собрать в кулак всю свою волю, все же Хазар князь и старший брат.

– Выдели мои земли, будет пасти на них!

Не дожидаясь ответа, Рус круто повернулся и направился к выходу. Райко успел прошмыгнуть из шатра перед ним, опасаясь оставаться наедине с двумя такими страшными людьми – князем Хазаром и его помощником Гойтомиром.

Рус, конечно, справедливый и храбрый, но зря он так. Князь никогда не простит вольных речей даже брату, а уж на самом Райко и всей семье теперь отыграются сторицей… На сердце стало очень тоскливо. Конечно, согласись Полисть стать младшей женой Хазара, все изменилось бы. Но даже придавленный горем Райко ни на миг не помыслил посоветовать сестре такое! И что теперь делать, не знал.

– Рус, может, я смогу нарвать травы у самой реки? – робко предложил парнишка.

А младшего княжича вдруг взяло зло! Почему весь род кланяется Хазару, словно тот их от смерти спасает?! Почему Гойтомир может избить любого, почему все боятся этого жестокого княжеского помощника?

– Ты будешь пасти волов на моей земле! Я тоже княжич, хотя и младший, я имею права на земли! И пусть Хазар попробует мне их не выделить.

Они не успели отойти от шатра, а потому, услышав его речи, на пороге тут же показался сам князь, глаза которого насмешливо блестели. Хазару очень хотелось проучить младшего братца, чтобы больше не вздумал вмешиваться в его дела, а заодно и показать всем, кто правит Родом!

– Твои земли по ту сторону Непры! Иди, владей!

– Что?! – обомлел Рус. – Отец такого не завещал!

Кто знает, чем закончился бы спор, но тут к шатру приблизился еще один брат-княжич – Словен. Он моложе Хазара, но старше Руса, и его-то больше других ненавидел князь. Словену отдала свое сердце строптивая красавица Полисть, Словену, а не Хазару судьбой давалось все – и воинская удача, и женское внимание. Но Хазар был старшим, а потому после смерти отца владел всем, а эти двое, сыновья одной матери, младшие и потому должны его слушать, как старшего в Роду. И все же со Словеном приходилось считаться. Рус молодой еще, а Словен уже не раз в бою свою удаль показывал, его просто так не обидишь, за Словена много сородичей стеной встанет. Хотя и за Руса, конечно, тоже…

Хазар нахмурился, недовольно пробурчал в ответ на приветствие:

– Будь здрав…

Хотел уйти в шатер, чтобы не продолжать разговор, но Рус не позволил, чувствуя поддержку любимого старшего брата, он громко объявил:

– Словен, Хазар мне земли выделил! – Голос юноши звенел. – Знаешь где? По ту сторону Непры! Не хочешь ко мне в гости?

– Что?!

Выслушав рассказ о произошедшем, Словен совсем нахмурился:

– Ты, Хазар, хотя и князь, но поступать так не волен. Земли за рекой нашему Роду не принадлежали никогда.

Князь тоже помрачнел, махнул рукой:

– Хорошо, я подумаю. Но этого чтоб перед собой не видел!

Райко и сам был готов провалиться сквозь сырую землю, только бы исчезнуть с глаз гневливого Хазара. Что теперь будет?! Хоть из Рода уходи… Ни Полисти житья нет, ни ему тоже.

– Отправь вола к моим, Гойтомир не посмеет его там тронуть, – тихо посоветовал бедолаге Рус.

Тот благодарно кивнул, иначе как пасти единственного вола? Но ведь это не выход, не может же все время его вол быть среди животных Руса?

Райко брел к шатру своей семьи мрачнее тучи: как поведать и без того затравленным родным о новой беде?

Тяжело задумался и Словен. Он лучше Руса понимал, что совсем скоро встанет перед выбором – подчиниться Хазару или… Про это «или» думать не хотелось. Младшие сыновья, желающие воли, испокон века уходили из Рода, основывая свои или пропадая безвестно. Куда уходить, да и как жить вдали от родных?

Но рядом с Хазаром ему становилось все тяжелее, особенно после того, как красавица Полисть отказалась становиться очередной женой князя. Ее родные еще поплатятся за такую строптивость, это понимали все. Но что делать самому Словену? Он вдовец, и сестра Илмера несколько раз заводила разговор о том, что нужно взять себе новую жену взамен умершей при родах. Только у Словена ни к кому душа не лежала, кроме Полисти, а как ее возьмешь? Девушка не против, но это был бы открытый вызов князю Хазару.

Рус совсем молод, его назвали воином недавно, но как себя вести настоящему мужчине, он знал! А потому старался быть сдержанным и молчаливым. Как же это иногда трудно давалось…

Вот и сейчас очень хотелось поговорить с братом, но Словен молчал, молчал и Рус. Он не стал расспрашивать брата, о чем тот задумался, захочет – сам расскажет. У сильных мужчин не принято лезть с глупыми расспросами, это женщины привыкли болтать и охать, собравшись вместе.

Поняв, что разговора не получится, Рус со вздохом отправился к своему коню.

Треполь притих, словно размягчен от жары. Едва взойдя, солнце принималось жарить так, будто решило сжечь все живое, на небе ни облачка, не весна, а макушка лета! Как сошли снега, так и нет настоящих дождей, те, что были больше луны назад, и пыль толком не прибили, лишь побрызгали, ничего не напоив, трава и мелкие кустики стали серыми, лес стоит сухой, готовый вспыхнуть в любую минуту. Даже старики такого не помнили.

Это беда. Трава не встала в рост, значит, нечем кормить овец, лошадей и волов. Ясно, что зима будет очень тяжелой, не многие выживут. Матери с тоской смотрели на маленьких детей, их первыми заберет когтистая лапа голода…

В самом граде не лучше, пыль поднимается вверх при каждом шаге, набивается всюду, потрескались и грозят осыпаться стены многих домов. Женщины ежедневно ходят за водой к реке, носят ее большими кувшинами, смачивают глину стен, но это помогает мало, за день солнце снова покрывает все трещинками.

Ночь тоже приносит мало прохлады, но хотя бы не сушит. Потому и притих город, жизнь в нем словно замерла и проснется только с закатом.

Скотина уже выщипала всю травку вокруг стана, пора переходить на другое место, да только где его взять, это другое, так, чтобы была свежая трава, а не хилые пожухлые стебельки?

В стане шепотом говорили об опасности пожара, люди боялись, чтобы их недобрые слова не услышали черные силы… Это еще хуже бескормицы, трава такая сухая, что стоит попасть искре, и выгорит вся округа. Хазар запретил разводить костры, кроме большой необходимости.

Волхвы твердят, что люди прогневали Богиню-Мать и своих небесных покровителей, стали слишком много думать о выгоде, о достатке, редко приносить обильные дары и жертвы богам. Это и без объяснений понимали все, а потому было решено провести обряд поклонения богу ветра, чтобы принес дождевые тучи, и солнцу, чтобы не губило людей.

Посередине города рядом с жилищем князя уже заготовили большое количество хвороста, это нетрудно, сейчас почти каждый куст – валежник. Назначен благоприятный день – завтра на рассвете, осталось только решить, что жертвовать.

Русу было скучно сидеть под навесом и слушать, как старый Ворчун в который раз невнятно рассказывает одну и ту же историю: как он в молодости пытался соблазнить княжескую дочь, а та оказалась глупой и стала женой дуралея Комора. Вот и получилось, что Комор ныне князь в одном из Родов, а он, Ворчун, никто. Однажды еще в детстве Рус попробовал спросить, чем же виноват Комор, если в мужья выбрали его? Ворчун обиделся и назвал Руса невежливым глупцом.

Рус не стал слушать очередной рассказ старика и ушел к реке, вроде бы по делу. Никакого дела не было, просто захотелось хоть чуть посидеть у воды, там прохладней.

Раскаленное солнце равнодушно смотрело с небес на выгоревшую степь. Ни облачка, никакого намека на скорый дождь. Берег речки превратился в сплошное глинистое месиво, вязнут и люди, приходящие набрать воды, и животные, которым хочется хотя бы дотянуться до нее губами, о том, чтобы искупаться, не мечтает уже никто. Долго ли это продлится?

Рус сидел, с тоской глядя на вяло текущую воду речки, которая сильно обмелела в жару. Может, зря предки ушли с Карпатских гор несколько поколений назад? В горах небось засухи не бывает… Но старики говорили, что слишком тесно стало жить, охотиться негде, волов пасти тоже, землю пахать… В хорошие годы степь радовала, давала много травы, всегда бывало молоко для детей, много мяса, шерсти и все довольны.

Роды разрослись, стало тесно и здесь. За хорошие пастбища нужно бороться, а если еще и засуха, как в последние годы, тогда совсем плохо. Род Пана, в котором теперь князь Хазар, потерял много скота, а тот, что остался, вряд ли переживет зиму. Падет скот – погибнут и люди. Плохое настало время.

Рус подумал, что нужно сходить к волхву Тимару, расспросить, нельзя ли еще чего сделать, чтобы задобрить богов. Он и сам понимал, что для этого нужно – богатые жертвы, но людям и самим скоро нечего будет есть.

От берега к домам города поднималась стайка девушек. Вот кому приходится тяжело: много раз они ходят за водой, носят в гору тяжелые кувшины, чтобы напоить скотину, снова и снова обмазывают растрескавшиеся стены домов…

Когда же это кончится? Может, после завтрашнего обряда дожди наконец пойдут?

Рус отогнал назойливую муху, улегся в тени деревьев на спину и принялся размышлять над странностями бытия. Неужели виноваты все? А как же дети, которые только родились, они-то за что мучаются? Парень вспомнил свое детство. Вместе во всеми шлепал босыми ногами по лужам, гонял крикливых ворон, нырял и подолгу сидел под водой, соревнуясь с товарищами, кто дольше, пытался сначала взобраться, а потом и проскакать на коне… Это, конечно, незабываемо – мчаться на быстром коне, совсем не то что на медлительных волах! Но лошади не всякому поддаются, они чуют, кто сильнее, а кого и лягнуть можно. Рус сильный, он хорошо держится на конской спине.

Лошадь – это красиво, хотя волы, конечно, сильнее. Но как ни жаль, а лошади первыми пойдут под нож, если придется резать скотину. Им на зиму нужно много травы, которой давно уже нет в округе. Та, что осталась в лесу, не прокормит всех. Оставят волов, они основное тягло, их запрягают в повозки, на них пашут землю.

Мысли Руса невольно вернулись к нынешним делам.

Он так задумался о наставших трудных временах, что не услышал приближение маленького Славуты. Мальчишка почти бежал.

Сразу стало не по себе: неужели страшное все же случилось?! Но гарью не пахло. Что еще?

Славута остановился около Руса, едва переводя дыхание. Губы мальчика дрожали, не в силах выдавить ни звука.

– Что?! – тряхнул его за плечи Рус.

– Там… там… я слышал…

Поняв, что, пока малыш не успокоится, внятного рассказа все равно не дождешься, Рус вдруг почти безразлично поинтересовался:

– Ты что-то хотел рассказать?

– Да, – кивнул Славута. Ровный тон Руса подействовал на него.

– Слышал что-то страшное?

– Да.

– О чем?

Мальчишка судорожно глотнул и шепотом, хотя вокруг никого не было, поведал:

– Гойтомир говорил князю… – Голос снова задрожал, грозя перейти попросту в рев. Рус положил ему руку на плечо. Наконец, малышу удалось взять себя в руки. – Завтра в жертву должны принести Полисть!

У Руса перехватило горло, свистящим шепотом он поинтересовался в ответ:

– А… князь?

– Согласился. Сказал: «Пусть будет так!».

Солнце померкло, небо стало совсем серым.

В городе давно ходили разговоры о том, что необходимы богатые жертвы. Только богам нужны стоящие жертвы, лучше, если человеческие, хилая, едва держащаяся на ногах скотина никого не умилостивит. Но Род давно ни с кем не воевал, пленных или убитых врагов не было, кого жертвовать?

И Гойтомир убедил Хазара принести в жертву Полисть?! Рус не помнил, чтобы при нем сжигали кого-то из сородичей, даже старики такого не помнили. Если это и было, то головы убитых врагов или пленных, которые все равно бы не выжили. Но чтоб красивую, здоровую девушку…

Тут Рус сообразил, что сначала надо спасти мальчишку.

– Тебя никто не видел?

– Нет.

Чуть покрутив головой, Рус вдруг вручил Славуте свою плеть:

– Держи! Отнеси в мой шатер и подожди меня там. Только никуда не уходи и ни с кем не разговаривай, слышишь?

– Да, – удивленно кивнул тот.

– Иди и жди меня в шатре.

Глядя вслед убегавшему со всех ног мальчишке, Рус размышлял, как теперь быть. Можно украсть Полисть и увезти куда-нибудь, но тогда возврата в Род не будет, и не в Хазаре дело, идти против обычаев предков нельзя, как бы ни были они жестоки. И вдруг, что-то придумав, он со всех ног бросился к шатру Словена.

Подходя к стану, Рус увидел, что Хазар с Гойтомиром куда-то собрались. Понятно – отправляются к волхву Нубусу, князь с ним заодно. Это не Тимар, с которым дружны они со Словеном, Нубус всегда на стороне Хазара и найдет повод поступить так, как желает князь или подскажет Гойтомир. Рус даже интересовался у Тимара: разве может волхв по-разному толковать знаки богов? Илмер сказал, что это зависит от совести самого волхва.

Гойтомир с насмешкой окликнул Руса:

– Ну что, князь, когда поедешь на свои земли?

Тому очень хотелось хлестнуть противного помощника своего брата так, как он сделал с Райко, но сейчас ссориться с Гойтомиром не время. Потому Рус только весело фыркнул в ответ:

– Сразу, как только ты околеешь!

– Тьфу! – в сердцах плюнул Гойтомир и под хохот оказавшихся рядом ускакал вслед своему князю.

А Рус метнулся к Словену.

Старший брат в тени навеса приматывал тонкой жилкой наконечник к стреле. Его руки двигались медленно, но очень уверенно, витки ложились ровно-ровно, точно всегда были на этом месте. Рус вздохнул – у него так не получалось. Однажды спросил у брата, в чем секрет, тот подал жилку с наконечником и заготовленное древко. Второе взял себе. Младший подумал, что Словен будет учить, но старший спокойно принялся за дело. Пришлось и Русу поторопиться. Он наматывал виток за витком, снова разматывал, потому как получалось неровно, наматывал и снова переделывал. За это время старший брат не сделал ни одного неверного движения, но успел изготовить стрелу раньше.

Отложив свою, он наблюдал, как мучается торопыга Рус. Потом усмехнулся:

– Твоя беда от торопливости. Сколько раз ты переделал? А я ни разу. Куда спешишь? Не всегда торопливо значит быстро, во многих делах медленно выходит быстрее.

Рус рассмеялся от таких слов, но запомнил, что есть работа, в которой лучше не спешить, чтобы не терять время на переделку.

Но сейчас ему не до учебы, время не ждало. Однако Рус понимал, что и выдать свое волнение он тоже не может, потому постарался взять себя в руки, спокойно присел рядом и как ни в чем не бывало тихонько проговорил:

– Словен, завтра будут приносить человеческую жертву…

Брат нахмурился:

– Решились? Небось Нубус подсказал?

– Нет, подсказал Гойтомир. И знаешь кого? Словен, это Полисть!

– Что?!

– Тихо, тихо!

– Откуда ты знаешь?

– Мне маленький Славута сказал, он разговор Хазара с Гойтомиром слышал. Вон они к Нубусу поехали… – парень кивнул на облачко пыли у леса.

Словен задумался, лицо его совсем помрачнело. Дожидаться, пока брат что-то придумает, Рус не стал. Вцепился в его руку:

– Ты должен взять Полисть в жены немедленно, сегодня же! Они вернутся нескоро, поторопись!

– Рус, ты…

– Поторопись!

Нубус действительно согласился на такое жертвоприношение, хотя не понимал, зачем это князю нужно, ведь боги подсказали, что жара скоро спадет. Но потом волхв понял, что Хазар скорее мстит строптивой девушке. Что ж, человеческие жертвы приносятся очень редко, и это бывают враги, взятые в плен, только в седой древности жертвовали красивых девушек или младенцев. Боги должны быть довольны… Саму Полисть Нубусу не было жаль совсем, он не любил красивых девушек, потому что они всю жизнь не любили его.

Если честно, то Полисть жаль было и Хазару, он еще размышлял над тем, как избежать подсказанного Гойтомиром, но постепенно речи помощника распалили князя, стало казаться, что все беды последних лет, все неурядицы Рода именно из-за этой строптивой девчонки! Сгорит она в очистительном пламени, и всем станет легче – пойдут дожди, люди перестанут коситься на князя, а на душе наступит покой. Хазар понял, что больше злится не на то, что Полисть не захотела стать его женой, а что она может достаться другому. Поэтому и согласился на предложение своего советчика. Гойтомир хитер, знал, чем взять князя…

На сердце было тяжело, и возвращаться в стан не хотелось. Выход снова подсказал изворотливый Гойтомир: нужно переночевать у волхва, а явившись перед самым рассветом, сразу объявить о выбранной жертве. Это будет еще убедительней, решат, что ночью подсказали боги.

Лежа без сна и разглядывая привычную россыпь звезд, Хазар размышлял над тем, почему стало так тяжело жить. Может, всегда так и было, просто не он решал трудные вопросы? Их отец Пан держал Род твердой рукой, никогда бы братья не посмели даже взгляда недоброго друг на дружку кинуть! Жили хоть и не слишком широко, но дружно.

Много лет назад их Роды были вынуждены спуститься с гор, потому что там просто не оставалось свободных земель для большого числа людей. Сначала казалось, что жить на равнине даже легче, нетронутые земли весной зарастали травами чуть не в человеческий рост, непуганое зверье в лесах можно было брать стрелами в любом количестве, рыбу в реке ловить – не выловить. Но шли годы, и снова встал тот же вопрос: тесно разросшимся Родам рядом друг с дружкой. Вокруг занято, соседи на свои земли не пустят, оставался другой берег Непры. Но там воинственные степняки.

Хазар глубоко вздохнул и перевернулся на другой бок. В конце концов, он старший, если кому и уходить за Непру, так это младшим!

Гойтомир, прислушавшись к вздохам князя, решил, что тот страдает из-за красавицы Полисти. Сам Гойтомир, как и Нубус, не понимал, как можно переживать из-за девки? Схватил в охапку и уволок к себе, а потом пусть разбираются по ее воле или против. За вот такую слабость помощник иногда презирал Хазара. Гойтомир, с одной стороны, как верный пес готов перегрызть глотку любому, кто пойдет против князя, с другой – думал о хозяине свысока, прекрасно понимая, что без него Хазар не справится, а потому зависим.

Оба и не догадывались, что в стане тем временем происходит нежданное событие.

Хазар с помощником встали затемно. Нубус посоветовал провести жертвоприношение с рассветом, чтобы почтить и солнце тоже. Костер был готов еще со вчерашнего дня, оставалось лишь собрать людей и объявить о жертве. Пока никто не знал, что это будет людская жертва, потому рассветные минуты для них удобны, пока Род не вполне проснулся, легче перенесет такое известие.

Волхв, кряхтя, взгромоздился на свою лошадь, все же не привык много ездить. Но до стана недалеко, нужно только обогнуть холм.

Солнце еще только собралось показаться за дальним лесом, брызнув лучами во все стороны, а все вокруг радостно встрепенулось. Первыми приветствовали будущий день птицы, их трели сообщили миру, что он вот-вот наступит. Потянуло предрассветным легким ветерком, принесшим хоть какую-то прохладу измученной земле.

– Поторопимся.

Торопиться действительно стоило, они выехали поздно, потому могли не успеть собрать людей до рассвета.

Но едва обогнули холм, как ветерок принес непонятные запахи. В городе явно что-то жарили, причем пахло так, словно там был пир!

– Пожар? – встрепенулся Гойтомир.

– Нет, тянет не горелым. Они что-то праздновали.

Раздумывать некогда, солнце вот-вот покажется из-за леса, потому они почти рысью въехали в город и, не обращая внимания на множество свидетельств ночного пира, промчались сразу к сложенному для костра хворосту, по пути криками созывая остальных.

Не понимая, что случилось, люди выскакивали из своих жилищ полуодетыми, беспокойно вертели головами, переспрашивали друг у дружки, послышались женские крики, детский плач… Хазару и его помощникам такое беспокойство только на руку: пока опомнятся, костер уже заполыхает вовсю.

Князь оглядывал собравшихся в центре у сложенного валежника людей, ища глазами тех, кто был ему нужен. Вот подошел Рус, но что-то не видно Словена. И где сама Полисть, которой предстоит стать жертвой? В предрассветном полумраке не всех видно, но времени терять нельзя, край неба над дальним лесом стремительно розовел.

– Вчера, пока вы пировали (он потом спросит за этот пир!), мы с Гойтомиром думали о том, что делать, чтобы вернуть благоволение богов. Нубус советовался с ними и получил знак, что нужна большая жертва! – Хазар оглядел сородичей. – Очень большая! Такая, какую никто издревле не помнит. И принести ее нужно срочно, до нынешнего рассвета! Боги неумолимы, они требуют… – князь намеренно сделал паузу, – человеческой крови!

Вокруг ахнули, давным-давно не было таких жертв. Но Род давно не воевал, нет ни одного пленника, кого же жертвовать? Матери, у которых были младенцы, прижали детей к себе, пара новорожденных, возмущенных таким обращением, заорала во все горло. Воспользовавшись этим, молодые женщины поспешили унести своих чад подальше, вроде как чтобы не мешать, а на деле надеясь спасти малышей.

– Нет, не слабых младенцев мы должны отдать священному огню, а как делалось встарь – красивую молодую девушку! – Нубус постарался, чтобы его голос прозвучал зычно, словно глас самих богов.

Теперь взвизгнули девушки, кто-то забился в плаче. А небо становилось все светлее, Хазару хотелось крикнуть, чтобы Нубус поторопился, он уже нашел взглядом Полисть, та почему-то стояла рядом со Словеном. Это разозлило князя настолько, что он забыл жалость к девушке.

Отодвинув волхва, Хазар объявил сам:

– Богам угодна самая красивая девушка нашего Рода. Это Полисть!

Толпа ахнула в один голос, даже отшатнувшись, но не от самой Полисти, а почему-то от князя. А Хазар торопился:

– И принести эту жертву мы должны до рассвета, только тогда боги примут ее! Тащите Полисть сюда, к костру скорее!

Но девушку вдруг закрыл своим мощным торсом Словен:

– Ты ошибся, князь, Полисть нельзя приносить в жертву!

– Это почему?! – фыркнул Хазар.

– Вчера она стала моей женой, а богам не нужны такие жертвы!

Почему-то Хазару бросилось в глаза довольное лицо Руса, тот наслаждался его растерянностью. Обожгла мысль, что они то ли догадались, то ли знали о готовящемся. На лице князя заходили желваки, в глазах зажглась ненависть. Сейчас или никогда! Он обвел взглядом обрадованных сородичей, тем совсем не хотелось отдавать веселую красивую Полисть даже священному огню.

Первым опомнился Нубус, его голос загромыхал, заставив многих спрятать улыбки, а кое-кого даже втянуть головы в плечи:

– Чему радуетесь?! Смогли обмануть священный огонь?! Нужна другая жертва!

И тут Хазар показал, что он умеет мстить быстро и страшно. Вы смогли уберечь Полисть? Получайте!

– Если не Полисть, то… Илмера!

Из множества глоток вырвался единый вопль. Князь не жалеет собственной сестры?! Хотя Илмера рождена другой матерью, но отец-то у них один!

У кого-то из женщин вырвался крик:

– Нет!

И тут во все стороны брызнули веселые солнечные лучи. Солнцу не было дела до человеческих неурядиц, оно начало новый день, осветив каждое дерево, каждый кустик, каждую ложбинку.

Собравшиеся люди замерли: что теперь будет?!

Вдруг вперед выступил Рус:

– Нубус, солнце взошло, и сегодня жертву уже не принести, ты сам сказал, что это нужно сделать на рассвете, так?

Волхв нехотя кивнул.

– Можно ли вместо человеческой жертвы принести другую? Тимар, скажи? – Рус обернулся ко второму волхву.

– Можно, но очень большую.

– Я жертвую табун лошадей вместо Илмеры!

Еще раз все ахнули. Табун лошадей – огромное богатство, лошади редки, что останется у самого Руса? Кроме того, все знали, как любит младший князь коней, для него это немыслимая потеря. Теперь выкрикнула сама Илмера:

– Нет, Рус, не надо!

Тот усмехнулся:

– Это мое дело, сестра, что жертвовать. Нубус, табун лошадей может заменить одну девушку?

Пришлось соглашаться.

Когда все разошлись, договорившись принести жертву завтра, Илмера подошла к брату:

– Рус, зачем ты так? Для тебя кони дороги…

Тот провел пальцами по волосам сестры, улыбнулся:

– Но не дороже тебя, сестричка.

Девушка схватила его руку и прижала к щеке:

– Рус, я отблагодарю!

– Ну вот еще! – смущенно фыркнул парень, вырывая руку.

Теперь братьям совсем не ужиться на одной земле! Это понимали все. Хазар умчался в другой стан, словно бы по делу, но в действительности чтобы не видеть никого и не прибить в приступе ярости.

А Словен вдруг поспешил собрать людей. Снова топтались у священного костра, от которого остались одни головешки с грудой конских костей. Братья стояли перед сородичами, не решаясь начать тяжелый разговор.

Словен крепок телом и духом, он высокий, широк в плечах, с мощной шеей и буграми мышц на руках. Рядом с ним Рус кажется молодым деревцем, хотя всякому видно, что пройдут годы и этот дубок перегонит старшего. Младший тоже высок, строен, так же широк в плечах и силен, но он пока гибче, светлые волосы крупными кольцами опускаются на плечи, синие глаза горят, словно ему не терпится сказать что-то хорошее. Рус всегда таков, он еще молод, а потому нетерпелив, но все знают, что справедлив и не жаден. Вон пожертвовал целый табун лошадей, чтобы спасти свою любимую сестру красавицу Илмеру. Сколько было пересудов об этом!.. Но никто не осудил Руса, все только пожалели, что остался парень ни с чем. Как теперь самому сватать невесту?

Хотя все были уверены, что старший брат не оставит младшего в беде, выделит из своих коней и ему толику. А за такого красавца всякая пойдет и без большого богатства. Может, об этом решили сказать Словен и Рус?

Однако то, что услышали сородичи, поразило каждого.

– Мы – я и Рус – отделяем свои Роды от Хазара! Те, кто считает себя моими родовичами, встаньте под мою руку!

Часть людей сразу перешла направо, но нашлись и колеблющиеся, таковых было много больше. Рус даже обиделся: что это, они не хотят звать себя Родом Словена? Но ведь брат любим многими из тех, кто сейчас сомневался…

– Рус, теперь ты, – подсказал Словен.

Тот поднял свою руку:

– Те, кто хочет зваться моим Родом, пусть отойдут влево!

Сказал и едва не зажмурился, вдруг никто не пойдет? Желающих уйти от Хазара немало, но уж если колеблются, не решаясь шагнуть к Словену, то на что рассчитывать ему, совсем молодому?

И вдруг лицо Руса помимо его воли расплылось в улыбке: большинство тех, кто стоял в нерешительности, отправились под его руку! Словен тоже улыбнулся, радуясь за брата.

– Но это не все. На нашей земле стало тесно, слишком велики Роды, слишком мало места. Соседи не хотят пускать нас к себе, да и куда? – Люди затихли. Словен, конечно, прав, но что же делать? – Князь Хазар не хочет терпеть нас здесь, но разве только и есть та земля, что под нами ныне? Разве мало другой, где не живут наши сородичи?

Первым отозвался старый Ворчун, недаром его так прозвали:

– То-то и оно, что не живут. В чужих землях чужие люди.

Ему возразил еще кто-то:

– Но ведь есть и такие, где людей мало или вообще никого.

– Есть, да только там чужие боги.

Вот это было страшно – идти к чужим богам…

– Словен, правда, куда уходить-то? На заход солнышка соседи, на сивер тоже, на полудень море.

Спрашивавший Радок ничего не сказал о восходе, но все и без того знали, что за Непрой совсем не мирные племена таких, кто не живет на одном месте, не имеет домов и кочует со стадами не только летом, как они сами, а весь год. Да и как жить в степи без леса и воды?

Многие были бы готовы последовать за Словеном, но куда идти? – этот вопрос висел в воздухе, хотя его никто не произносил вслух. Где им место?

– Мы пойдем к горам Рипы! Вернемся на землю предков! – Голос Руса звенел, словно натянутая жила, если ее тронуть рукой.

Вокруг ахнули: неужели все так просто? Как же это никому не пришло в голову?!

– Да! За Рипейскими горами лежит благодатная страна, которую наши предки покинули, а вернуться так и не собрались! Мы будем первыми, кто туда дойдет. Тимар, ты ведаешь, как нам идти? Спроси богов, может, они подскажут?

Теперь все взоры обратились к волхву. Тот задумался: а вдруг Рус прав и им действительно удастся отыскать путь в Земли предков?

– Хорошо, я поволхвую. Но ледяные горы Рипы высоки, пройти их трудно, очень трудно. Да и путь дальний…

– Ничего, мы пройдем…

– Мы выдержим…

– Только узнай, куда идти…

Люди были готовы отправиться в путь тотчас, не дожидаясь даже волхования Тимара. Теперь всех осадил Словен, он поднял руку, призывая к вниманию. Мгновенно стало тихо. Решалась судьба отчаянных, каждое слово могло много значить. Все напряженно вглядывались в лицо старшего князя, а вдруг он против? У большинства уже затеплилась надежда найти путь в заветную страну, и так не хотелось отказываться от этой мечты…

– Пусть Тимар спросит богов. Против их воли идти не стоит. – От Словена не укрылось, что вокруг облегченно вздохнули. – Но куда бы мы ни пошли, путь будет трудным, очень трудным. Потому нужно подготовиться, собрать самое необходимое, чтобы и везти не тяжело, и не остаться без нужных вещей, которых взять окажется негде. Нас никто не ждет в дальних землях, рассчитывать придется только на себя.

Рус восхищенно смотрел на старшего брата: какой же он умный! Сам парень готов сорваться с места, не задумавшись над тем, что будет дальше. Но он один, без семьи, а каково тем, у кого дети? Надо что-то есть, на чем-то спать, что-то надеть на себя… Даже горшки для еды и те нужны…

– Пусть каждая семья хорошо подумает, идти ли ей. А те, кто все же решит идти, соберутся без спешки и обстоятельно. Торопиться не будем, хотя нас и гонят. Если кто-то решит остаться, ни я, ни Рус, – Словен кивнул на младшего брата, – пенять не будем. Не на праздник зовем и не на простое кочевье для выпаса. Жизнь менять придется, а какой она будет – не знает никто. – Словен строго оглядел притихших людей. – Могу обещать только одно – сначала очень тяжелой. Завтра поутру Тимар поведает, что подсказали боги, а каждый решит, как поступить. Послезавтра выходим!

Притихшие люди расходились молча, сосредоточенно обдумывая, действительно ли стоит уходить и что брать с собой.

– Зачем ты так с ними? Они уже надеялись, что найдут дорогу к Рипейским горам… – вполголоса спросил Рус.

– До Рипы еще нужно дойти. Это не один год, множество трудностей и бед. Я не могу ничего обещать…

– Ты думаешь, мы не дойдем?

– Рус, ни я, ни кто другой не ведает. Я знаю только одно – если за горами Рипы действительно благодатная страна, значит, путь туда очень и очень труден. Иначе на остальной земле уже давно никого не осталось бы.

– А может, там тоже тесно?

Они долго сидели, вглядываясь в темное, звездное небо, словно пытаясь получить у него ответ. Звезды привычно мигали, а о чем – ведомо только Тимару. Что-то скажет волхв завтра?..

– Ты тоже хорошо подумай…

Договорить Словен не успел, быстрый Рус даже обиделся:

– Я сам позвал людей в страну предков! Как ты мог подумать, что я не пойду?!

– Я не о том. Ты позвал людей, значит, теперь отвечаешь за них. Под твою руку встало немало, теперь ты возглавляешь их, тебе думать, куда вести и как идти. Ты ответственен за их безопасность, за то, чтобы они не умерли с голода или от рук врагов, чтобы сохранили свои семьи. Ты, Рус, теперь тоже князь.

– Что? – даже растерялся младший. Вот об этом он совсем не задумывался. – А… разве мы не вместе? Я пойду с тобой!

– Рус, мы пойдем вместе, но своих людей ты будешь вести сам и отвечать за них тоже.

Парень стал серьезным как никогда. Груз такой ответственности для него велик, но обратного пути нет, он сказал слово, должен за него отвечать.

До самого утра Рус не смог сомкнуть глаз, пытаясь представить себе эту новую, такую непривычную жизнь. Хорошо, что рядом будет надежный старший брат! А еще крутилась мысль о том, что скажет Илмер. Очень хотелось хоть одним глазком подглядеть, как тот волхвует, что ему отвечают боги. Но Рус знал, что этого делать нельзя.

Как же долго тянулась ночь! Казалось, звезды не сдвигаются с места и луна тоже висит, хотя обычно перемещалась быстро.

Совершенно извертевшись, он заснул только с рассветом. Не успел сомкнуть глаз, как его тронул за плечо брат:

– Пора.

Люди сходились молча, сосредоточенные, почти хмурые. Собралось даже больше, чем было вчера вечером, но уже по тому, как кое-кто прятал глаза, Рус понял, что пойдут не все, многие явились просто послушать. Что ж, вольному воля, он может только позвать, заставлять никого нельзя, тем более не на летний выпас зовут, а в тяжелый неведомый путь.

Уже совсем рассвело, когда из своего шатра вышел Тимар. Десятки голов повернулись в его сторону, вытягивая шеи, люди пытались первыми увидеть лицо волхва, чтобы догадаться, что тот скажет.

Не получилось, лицо Тимара было невозмутимым как всегда. Минуты, пока старик подходил, опираясь на свой посох, показались вообще бесконечными. Рус даже головой помотал:

– Кажется, что очень медленно идет…

Ему в ответ тихонько усмехнулся Словен:

– Он действительно идет медленно.

Перед волхвом расступались, пропуская в центр толпы. Было так тихо, что даже слышалось журчание речки под горой.

– Ты говорил с богами?

– Да.

– Что они ответили?

Тимар поднял густые седые брови, внимательно оглядел собравшихся, вздохнул. По толпе пронесся испуганный шепоток: неужто боги против?! А многим уже так хотелось надеяться, что, несмотря на все трудности, удастся найти горы Рипы и благословенную страну за ними, где нет голода, болезней, нет засухи и всем хватает места…

– Словен прав. Горы Рипы далеко, найти их и пройти очень тяжело. Те, кто пойдет, лишь через много лет смогут добраться до благословенных для жизни мест, перенесут немало бед и трудностей. Не все выдержат тяжелый путь. Но Род выстоит и сможет дать много новых Родов.

Сначала было все так же тихо. Потом кто-то осторожно поинтересовался:

– Так боги сказали, что мы найдем Рипы и землю предков?

– Боги не сказали про горы Рипы, но сказали, что мы должны идти.

Рус не вынес такой неопределенности, но спорить с Тимаром не стал. Его голос прозвучал в задумчивой тишине слишком громко:

– Но ведь боги сказали, что мы найдем благословенную землю для жизни и Род выживет? Конечно, это за горами Рипы!

Вокруг обрадованно загалдели: Рус прав, где же еще благословенная земля, как не там?! Словену снова пришлось возвращать восторженных сородичей к действительности:

– Вспомните, что Тимар сказал про трудности! Путь далек и тяжел, дойдут не все. Никого не уговариваем, каждый должен решать за себя. Я не хочу, чтобы потом кто-нибудь упрекнул нас с Русом, что увели в неведомое, заманив рассказами о золотых горах.

Но сейчас трудности казались не страшными, это не понравилось и Тимару тоже. Волхв поднял посох, призывая к вниманию. Вокруг снова стало тихо, даже плач ребенка в стане показался криком.

– Многие беды ждут Роды на пути, многие страдания. Не раз вы проклянете тот день, когда сделали первый шаг. Но те, кто дойдет, найдут такие места, что забудут годы, проведенные в трудности. Подумайте, жизнь здесь понятна, хотя и не всегда легка. Жизнь там неведома и тяжела. Пугать никого не буду, но немногие из вас смогут увидеть эти земли, ведь нам придется идти по чужим…

Тимар прикрыл глаза, перед его мысленным взором снова и снова вставали увиденные этой ночью картины: надрывный детский плач, людские стоны, гибель кого-то в водах неведомой реки, женские крики… Но потом берег красивого озера, довольный смех, детский счастливый визг… Как объяснить все это сородичам?

– А ты сам останешься? – Рус вдруг сообразил, что Тимар стар, чтобы пускаться в такой далекий путь. Но он волхв, и другого у них нет, не звать же Нубуса? Стало страшно, оставаться в неведомых землях без того, кто может разговаривать с богами… Как же тогда узнать их волю?!

Спросив почти шепотом, Рус беспомощно оглянулся на брата. Словен тоже внимательно всматривался в лицо старого волхва, они не вправе даже просить Тимара идти. Тот спокойно кивнул:

– Конечно. – Не успел Рус испуганно ахнуть, как волхв добавил: – Конечно, иду. Я стар, но надеюсь увидеть эти земли…

Голос Руса снова зазвенел на толпой:

– Тимар с нами!

– Рус! – осадил брата Словен. Он не хотел, чтобы решение Тимара подтолкнуло и кого-то другого.

Было поздно, многие заулыбались, стало казаться, что, если уж старый Тимар не боится дальнего пути, значит, трудности преувеличивал.

– Выходим завтра с рассветом. Ныне собраться и быть готовыми.

Больше Словен говорить не стал, к чему бросать слова на ветер, всем и так ясно, что нужно делать. Болтают только женщины, да и то не все. Полисть оказалась молчаливой и очень ласковой. Словен даже радовался, что все так вышло, он мог не решиться взять девушку за себя, и ту взял бы кто-то другой, не ждать же ей вечно.

Вернувшийся в город Хазар застал сборы в полном разгаре. Он хмуро покрутил головой и поинтересовался у Ратая:

– Что происходит? Куда все собираются?

– Мы уходим искать горы Рипы! – неожиданно звонко объяснил ему старый Ворчун.

– Куда?! Зачем?!

– За ними Земля предков!

– Кто это придумал?

– Рус! Они со Словеном выделили свои Роды, мы идем с ними.

Та-ак… вот, значит, что задумали братья? Конечно, рядом им всем не жить, и Словен и Рус уводят своих людей. Но куда? Что за бред про горы Рипы?

Забыв о том, что решил не замечать строптивых братьев, князь сам двинулся к дому Словена, понимая, что и Рус тоже там. Хотя его задел веселый голос Полисти, споривший с кем-то, стоит ли брать большой кувшин, Хазар постарался, чтобы этого никто не заметил.

Но Словена дома не было, на вопрос, где он, Полисть пожала плечами:

– У костра, там сейчас многие.

У костровища действительно собрались многие мужчины, чувствовалось, что они даже рады нежданно свалившейся на них ответственности за семьи, не все же женщинам распоряжаться! Пусть командуют в домах, а в дальнем пути главные – мужчины!

– Словен, что за решение ты принял? Куда вы собрались идти?

Брат стоял напротив него, крепко упираясь в землю ногами, словно дуб, такого не сдвинешь с места. Рус тоже подошел, но молчал, их быстро окружили сородичи.

– Ты сам говорил, что всем тесно в Треполе. Мы решили уйти со своими Родами.

– Это я знаю, но куда?

Рус едва сдержался, чтобы не съязвить, мол, какое тебе дело, но потом вспомнил, что перед ним все же старший брат, и промолчал.

– Пойдем через степь.

И все же Рус не выдержал, усмехнулся, словно мальчишка, которому удалось сделать что-то такое, чего не ожидали старшие:

– Мы пойдем искать горы Рипы и Землю предков за ними!

Хазар даже глазом не повел в сторону младшего брата, считая недостойным слушать глупости, которые тот говорит.

– Словен, никто не знает, где эти горы и есть ли за ними благословенные земли. – Хазар уже жалел, что заговорил о разделении Родов, теперь, когда они готовились действительно уйти, князь вдруг понял, на что подтолкнул братьев. Куда деваться Словену и Русу? Со всех сторон земли заняты, остается только путь на восход, но там степь и мало лесов, там чужие племена, которые совсем не будут рады пришельцам…

Словен вдруг спокойно кивнул:

– Значит, мы будем первыми, кто это узнает. Лучше отправиться искать горы Рипы, чем сидеть и ждать, пока корма не хватит не только скотине, но и самим людям. Мы найдем благодатные места, Хазар, даже если это будет не земля за горами Рипы.

И снова горячий Рус едва сдержался. Но как же он восхищался в тот миг своим братом! Никогда ему не удастся быть таким выдержанным, как Словен, никогда он не сможет вот так спокойно разговаривать! Эх!.. Руса брала досада на самого себя. Князь называется!.. Вот Словен настоящий князь, спокойный, умный, рассудительный. А он? Несдержан, как девчонка!

Хазар только пожал плечами:

– Я не гоню вас с отцовских земель.

Это было уже слишком! Рус зарделся от возмущения:

– А не ты ли выделил мне земли по ту сторону Непры?!

– Рус, я готов признать свою неправоту перед всеми.

Рус замер, таким старшего брата он никогда не видел. Что случилось с Хазаром? Обычно он подчеркивал то, что он старший, а тут готов виниться перед младшим, да еще и при всех?!

– Хазар, мы уже решили. Здесь жить действительно тесно, и люди готовы идти. Не стоит лишать их мечты найти земли предков. – Словен все так же спокоен.

– А если вы их не найдете?

– Значит, найдут наши дети. Или дети наших детей. Или их внуки!

Неужели это сказал он, Рус?! Молодой князь даже замер, сам себе не веря. Лучше даже Словен не смог бы выразиться. Старшие братья тоже уставились на младшего: ай да Рус! Незаметно не просто вырос, но и стал таким мудрым. Люди вокруг восторженно притихли, ожидая, что еще скажет такой молодой и такой умный князь.

И тут виновник всеобщего изумления дал повод посмеяться над ним. Решив добавить еще что-то, он начал говорить слишком громко, от этого его юный голос вдруг по-мальчишечьи сорвался на птичий писк. От неожиданности сам Рус замолчал, зато остальные расхохотались. И хотя смех этот был добрым, Рус привычно покраснел, как закатное солнце, и бросился прочь, вовсю кляня сам себя. Надо же так опозориться!

Треполь собирал тех, кто решил идти с братьями-князьями, так, словно готовились переезжать все. Тащили кто что мог: мужики – топоры, тесла, ножи, множество ремней и ремешков, убеждая, что в пути сгодится… Женщины тайком подсовывали подругам крынки или резные ковшики, клянясь, что лучший сыр ставится именно в этой посудине. Кулями несли выпеченные хлеба, просо, первый щавель и дикий лук…

Постепенно дворы и дома превращались в склады вещей и провизии, убедить соседей и сородичей, что увезти все это невозможно, никак не получалось. Наконец Словен объявил:

– На семью по возу и два вола! Если семья большая, много женщин и деток, то можно два воза. С собой взять только овец, свиней, коз и то, что поместится на воз. Меж семьями договориться, чтоб не везти каждому котлы или горшки. Горшков много не брать, все равно побьются. Глина небось есть, слепите новые.

Отдельно десяток волов решили гнать про запас, мало ли что случится.

Отправились далеко не все, кто собирался сначала. Кого-то задержали дома старики или недужные, кто-то пожалел нажитое за много лет добро, кто-то испугался неизвестности. Одно дело на сходе кричать о поиске Земли предков и совсем другое отправиться в дальний путь в неизведанные края. Но никто никого не корил, каждый понимал, как тяжело решиться.

Обоз выползал из Треполя под прощальные крики остающихся. Вряд ли когда свидятся еще.

Самым удивительным оказалось то, что князь решил проводить братьев!

– До Непры провожу, помогу переправиться, а там…

Вот и получилось, что город враз опустел – ушли Роды Словена и Руса, а с ними много сильных мужчин с Хазаром. Князь оставил Треполь на Гойтомира, это обеспокоило Словена, даже попенял брату:

– Смотри, как бы он тебя не оставил за стенами.

Тот махнул рукой:

– Тогда вас догоню!

Смех получился нерадостный.

Вообще, веселье закончилось как только пришло время расставаться. И среди уходивших, и среди остающихся плакали женщины, понимая, что больше не увидятся. Матери, чьи дочери покидали родные места, все давали и давали последние советы и наставления. Даже Нубус что-то долго втолковывал Тимару, тот кивал.

От множества ног и копыт округу накрыло пылью, но стоило отойти от Треполя, как небо вдруг стало стремительно затягивать дождевыми тучами! И хотя порывистый ветер рвал полы одежды, хлопал плохо закрепленными шкурами на возах, бросал в лица пригоршни мелких брызг начинающегося дождя, как же были этому рады измученные долгой сушью и жарой люди и животные!

– В дождь уходить – значит вернуться! – прокричал сквозь шум начинающегося ливня Хазар.

Ему ответил Рус:

– Мы вернемся, мы обязательно вернемся! Через много лет придем, чтобы рассказать вам, как благословенна Земля предков и где она находится!

– Я буду ждать…

Разговаривать некогда, люди бросились под защиту ближайшего леска, потому что начиналась настоящая гроза. Со страхом все смотрели на то, как в мгновенно почерневшем небе вдруг возникало огромное белое перевернутое вверх корнями дерево. Оно с треском раскидывалось на фоне аспидно-черной тучи и исчезало, а взамен где-то наверху немилосердно громыхало! Этот грохот заставлял приседать даже самых смелых. У каждого мелькала мысль, а не показывают ли боги таким образом свое недовольство решением людей покинуть родные места?

После грозы две семьи решили вернуться, углядев в ней гнев Перуна. Но когда гроза уползла, утащив на полуночь темную, вылившую не всю воду тучу, а по округе брызнули солнечные лучи, на душах у всех посветлело. Гроза словно очистила от сомнений, смыла ненужные мысли, освежила не только деревья и травы, но и самих людей.

Обоз поспешил к Непре, казалось, что именно за ней начнется новая, долгожданная жизнь.

Скрипят колеса, мычат волы, перекрикиваются меж собой люди, с самого утра визжит на каком-то возу поросенок… Обоз ползет очень медленно, но как иначе, если возы тянут волы, а волов сколько ни подгоняй, быстрее не пойдут. Кроме того, колеса то и дело попадают в ямы или норки зверьков, их приходится вытаскивать, налегая плечами. Тяжело и волам, и людям.

Женщины, помогая друг дружке, несут самых малых детей либо на руках, либо в мешках на спинах. Те, что постарше, шагают сами, держась за материнские подолы.

Стариков немного, они остались в Треполе, понимая, что станут обузой в долгом пути. Это молодым все легко и просто, а прожившие немало лет знают, что дальняя дорога кажется легкой только в самом начале, потом она превращается в тяжелое испытание, которое не всякому под силу, особенно когда этих сил уже немного.

До переправы через Непру добирались три дня. За это время трижды встречались селения. Они были куда меньшими, чем Треполь, но там пришлось добрать то, чего, по мнению Словена, взяли недостаточно. Хазар при этом махнул рукой:

– Я потом расплачусь сам.

Словен больше всего беспокоился о топорах и оружии, а также о том, в чем нуждались ковали. Потому на возах везли тяжелые медные крицы, кто знает, где еще найдут медь. Остальное можно добыть самим.

Появление необычного обоза всколыхнуло селения больше долгожданной грозы. И хотя ни в одно обозники не заходили, только отправили людей за необходимым, из самих весей к кострам в первый вечер подсели сородичи, расспрашивали, дивились, качали головами. Кто-то насмешливо балагурил, кто-то завистливо ухмылялся, нашлись такие, что стали проситься в дорогу и сами.

Словен со всеми говорил терпеливо, но строго, никому ничего не обещал, напротив, пугал предстоящими трудностями. Но человек так устроен, что если чего захотел, то чужих советов попросту не слышит.

Наслушавшись разговоров, три семьи присоединились к обозу, зато две своих отправились в весь дожидаться, когда князь Хазар поедет обратно, чтобы с ним вернуться в Треполь. Что ж, вольному воля…

Утром третьего дня Рус, обернувшись, вдруг увидел, как от последней веси к ним по полю катится маленькая точка. Это, несомненно, кто-то бежал. Неужели что-то случилось?! Крикнув, чтобы его не ждали, догонит, Рус метнулся обратно.

Точка, кубарем катившаяся по косогору, быстро росла и оказалась… Славутой.

– Что?!

Именно семья Славуты осталась в последней веси. Неужели там что-то сотворили с трепольцами?!

Мальчик с трудом перевел дыхание:

– Я… с вами!.. Можно?!

– А мать с отцом?

– Они там… остались…

– Негоже без родительского согласия.

– Они… согласились… Мать недужна, не дойти. Отец бросать не захотел их с Улей…

– Точно отпустили?

Совсем выбившийся из сил малыш только кивнул. Его синие глазенки смотрели умоляюще и честно-честно.

– Ну, садись! – Рус подхватил мальчонку за шиворот и бросил позади себя на конский круп. Славута изо всех сил вцепился в одежду князя, чтобы не свалиться на скаку. «Как рак клешнями!» – подумалось Русу.

Он не стал гнать коня, опасаясь за мальчишку, но и ехать шагом тоже не годилось, в обозе небось волнуются…

Там действительно ждали, напряженно вглядываясь в приближавшегося Руса, но задавать лишних вопросов не стали. Рус спокойно ссадил Славуту, коротко бросив:

– Он с нами. Мать с отцом согласны. Поедет на моем возу.

Хотя воз Руса и был больше других набит именно кузнечными запасами, никто не возразил, он вправе решать, а мальчонка не такая уж обуза.

Славута, страшно гордый своей внезапной близостью к молодому князю, пристроился возле его волов и засеменил босыми ногами, стараясь не отставать. Таких мальцов с обозом шло больше десятка, князья понимали, что именно им и девочкам такого же возраста нужно помогать. Меньших несут на руках женщины, а вот этим приходится топтать дорожную пыль наравне со взрослыми. В игре мальчишки могут бегать с рассвета до заката, забыв об усталости, но просто идти скучно, и малыши быстро устанут.

Еще трудно женщинам, которые в тяжести, ехать на возу тряско, а шагать тяжело. Но и без них нельзя, где бы ни жил Род, без детей он обречен. И без тех, кто рожает детей, тоже.

Хотя Треполь совсем рядом с Непрой, решено идти сначала на полудень, там переправа легче. Это добавило больше двух дней пути, но выбора у бывших трепольцев не было.

Наконец впереди блеснула водная гладь без конца и края. Непра!.. За ней чужие земли. Нельзя сказать, чтоб совсем неведомые, всегда находились беспокойные души, что отправлялись на ту сторону. Возвращались не все, немало их сложило буйны головушки на дальних дорогах. Но те, кто добирался обратно, рассказывали, что там такая же степь, такой же лес… И звери, и птицы, и рыбы в реках…

Один этакий смельчак шел с обозом. Огула в молодости ходил, по его словам, аж до другой большой реки – Дона. Рассказывал, что за Непрой, сколько будешь идти на восход, все лес да степь, на полудень до самого моря тоже степь, на полуночь – леса, только густые и чудищ в них полным-полно, глубоко забираться нельзя. Но Огула никаких Рипейских гор не видывал.

Тимар объяснил, что горы Рипы за полуночными лесами, потому идти по ним все равно придется и с чудищами совладать тоже. Страсти, услышанные от Огулы, никого не остановили, каждый верил, что именно он дойдет, а если не он, так его дети. А ради этого стоило рисковать и побиться с чудищами. Кроме того, сам Огула с таковыми не встречался, а потому рассказывал осторожно, чтобы потом не стать посмешищем.

В остальном по его рассказам выходило вполне привычно, только вот городов и даже селений в этих землях нет. Так, может, оно и к лучшему? Чужие города – это чужие люди, по землям которых пришлось бы идти. Попробуй объяснить, что нужны не они, а Рипейские горы…

Огула оказался толковым, он безошибочно вывел обоз на хорошее место для переправы. По обоим берегам широкой реки тянулись песчаные отмели, причем правобережная была значительно выше по течению. Это тоже удобно, течение обязательно снесет плоты к противоположной отмели. Посреди реки несколько островов, но они не каменистые, поросли лесом, если кто устал или не справится с плотом, можно пристать и передохнуть, остальные помогут.

На два дня встали на правом берегу широким станом, чтобы подготовиться к переправе. Сколько их еще будет – никто не знал, но хотя бы эту нужно было пройти без потерь. Непра широкая река, даром что не быстрая. Огула рассказывал, что есть земли, где реки быстрые, со множеством камней под водой, да и на самой Непре есть такие места, где огромные острые камни так и прут из-под воды, а та несется на них, словно ветер в бурю. Вот там попробуй переправиться!

После выхода к переправе доверие к словам Огулы значительно возросло, его слушали внимательно, уже без насмешки качая головами, мол, чего только не бывает в этом мире…

В ближайшем лесу застучали топоры – это мужчины рубили деревья на плоты, притаскивали на берег и связывали меж собой.

Человек просил у дерева прощенья за безвременную его погибель, прилаживал удобней топор в руке и, хэкнув, вгрызался каменным острием в древесину. Во все стороны летели щепки, росло количество собранных плотов. Одновременно с плотами росла и тревога, казалось, каждый удар обрубает ниточку, связывающую их с прежней жизнью.

Когда-то давным-давно, так давно, что не осталось и стариков, чтобы хоть голопузыми мальчонками помнили такое, их предки вот так же решились уйти с Карпатских гор. Ничего, выжили, поставили города, нарожали детей, разрослись Родами. Теперь вот их очередь…

Твердо веря в свою счастливую Долю и такую же для своих детей, мужик плевал на ладони и заносил топор над очередным деревом.

Всему есть начало и конец, наступил час, когда Словен и Хазар решили, что плотов достаточно. Несколько человек во главе с Огулой переправились на другую сторону, потом обратно, проверяя, насколько сносит течение и как там. Их встретили напряженно. Парни только пожали плечами: степь как степь, ничего примечательного. Перелески, которые на горизонте сливаются в одно целое, дымов не видно, людей поблизости нет.

Было решено с рассветом начать переправу. На другой стороне одиноко горел костер, там Огула еще с тремя ждал остальных.

Наступил последний вечер. Словен с Хазаром и Русом принялись обходить костры, у которых сидели люди. Хотя день назавтра предстоял трудный, никому не спалось. То тут то там возникали разговоры о будущем, но Словену совсем не нравилось, что разговоры эти были радужными. Обозники мечтали. Рус дивился:

– Почему ты не хочешь, чтобы люди мечтали? Это дает силы пережить трудности.

– Я не хочу, чтобы они за мечтами забывали о самих трудностях.

– Ты не прав, – горячился младший брат. – Если думать только о том, что предстоит тяжелого и опасного, то и в путь пускаться незачем, упадешь за первой же балкой.

Хазар расхохотался:

– Словен, а ведь он прав! Если ты станешь запугивать людей тем, как там опасно и плохо, сколько чудищ поджидает за каждым кустом, то они будут шарахаться от этих кустов и увидят чудищ там, где их вовсе нет!

Словен и сам чувствовал, что слишком старается застращать обозников.

Поспорить не удалось, уже показались первые звезды, а значит, Тимар отправился в свой шалаш на беседу с богами. Что-то ему скажут? Но все чувствовали, что, даже если боги запретят переходить Непру, они скорее пойдут против воли богов, чем отступят от своего!

К Словену подошла Полисть с вопросом, будут ли они есть, мясо уже зажарилось. Тот махнул рукой, призывая братьев к своему костру.

Полисть подружилась с Илмерой, они уже взяли под свою опеку нового члена семьи – Славуту, которого Рус назвал своим сыном при всех. Конечно, сердечко у мальчишки разрывалось от горя, что его собственная мать далеко и недужна, но он старался не подавать вида. Рус, видно, нутром это понял, позвал ближе к себе:

– Славута, садись рядом! Сыну пристало сидеть с отцом, пусть и названым.

У отца с сыном разница в летах невелика – годков десять наберется, но Рус князь, и этим все сказано!

Спал в ту ночь мало кто. Рус тоже лежал с открытыми глазами и смотрел на звезды. Еще мальчишкой он спрашивал отца, кто зажигает эти маленькие огоньки на небе? Тот отвечал, что это души предков смотрят на своих сыновей и внуков. А как же днем, ведь их не видно? – Днем звезды затмевает солнце, но они есть. Если забраться в глубокий колодец, где солнышка не видно, то увидишь звезды.

Рус попробовал, звезды действительно увидел, а вот обратно выбраться не смог. Мальчик погиб бы, не приди за водой старая бабка Таля. Ох и кричала она, обнаружив, что Рус испоганил колодец, из которого брали воду для питья! Но отец, все поняв, очень ругать сына не стал.

С тех пор Рус по ночам часто смотрел на подмигивающие звезды. Какая из них мигает ему, как понять? Это только волхвы знают, другим не дано.

Мысли Руса перекинулись на волхвов. Тимар уже стар, дорога дается ему тяжело. Что будет, если… Даже подумать страшно, остаться без того, кто знает столь многое, для обозников беда. Но Рус переживал не только из-за обоза, он искренне любил старого Тимара. Вот Нубус, тот совсем другой, жесткий и нетерпимый. А Тимара можно спросить обо всем, о чем даже отца не спросишь, волхв ответит, его строгие и добрые глаза не осудят даже за глупость. Рус знал, что Тимар осуждает только подлость, обман и трусость. Но кто же за это не осуждает?

И почему Хазар дружен с Нубусом, а не с Тимаром? Теперь мысли младшего князя занял Хазар. Когда спорил с ним, заступаясь за Райко, казалось, нет на свете вреднее и жестче человека, чем собственный старший брат! И когда тот потребовал отправить на костер сначала Полисть, а потом Илмеру, тоже готов был придушить Хазара своими руками. Но вот собрались братья со своими Родами уходить, и Хазара словно подменили. Даже не верилось, что это он. То ли понял, что уходят навсегда, то ли просто исчезла причина неприязни?

Пока Рус размышлял, ночь перешла за свою половину. Днем время определяют по солнышку, а ночью по движению звезд и луны да по голосам. Ночные хищники вышли на охоту, но они движутся тихо, потому как только шум да блеск голодных глаз может выдать их жертве. Но чуткое ухо всегда уловит писк пойманной совой мыши, привычный к таким звукам ум поймет, чье это хлопанье крыльев.

Маленьким Рус спрашивал у отца, как люди знают ночное время или то, куда им идти. Князь объяснял, что по звездам. На небе не просто скопище звезд, они хотя и движутся, но не просто так, а вокруг одной – главной, люди ее по-разному зовут, но это Матка. Рус решил, что эта главная звезда должна быть и самой яркой; каково же было его разочарование, когда оказалось, что Матка невелика. Пан смеялся:

– Не всегда главный значит самый большой. Матка стоит на месте до самого света и следит за движением остальных звезд. Умный человек всегда сможет определить направление по ней и время по тому, как повернулись вокруг нее звезды.

Но у Руса не хватало терпения разглядывать очертания созвездий во множестве светящихся точек на небе. Вернее, он видел в них совсем не то, что называл отец. Намучившись с упорством сына, называвшего все по-своему, Пан махнул рукой:

– Не для тебя оно, Рус! Не быть тебе волхвом.

Но тот и не собирался, его больше привлекала обычная мальчишечья жизнь с веселым соперничеством, бесконечными придумками и шалостями, та радостная вольница, когда мальчишки еще не чувствуют ответственность, но уже не опекаются взрослыми ежеминутно. Это время безвозвратно ушло в прошлое, теперь и ответственность есть, и вольницы нет. Но иногда из Руса просто лезло озорное мальчишество. Понимал, что князю не должно озорничать, а сдержаться не мог.

Мысли Руса, улетевшие в детство, снова вернулись к заботам дня нынешнего. Его уже называли князем, но он сам себя пока таковым не чувствовал. И очень завидовал основательному, спокойному и разумному старшему брату. Хотелось быть похожим, только не давала живость характера и то самое неискоренимое мальчишество. Если честно, то именно от него избавляться было жаль. Не это ли мешало окончательно повзрослеть?

У костров постепенно затихали обозники, остались только дозорные, вглядывающиеся в темноту по сторонам, а еще больше в другой берег Непры, где тоже горел костер. Нет, все тихо и там. Только потрескивали сухие ветки, брошенные в огонь, да в лесу пару раз ухнул филин, то ли сердясь на ускользнувшую добычу, то ли сообщая о своем присутствии. Чуть в стороне пофыркивали пасущиеся волы. Стан спал.

Наконец, сморило и Руса. Снилось ему огромное поле, которое нужно перейти, чтобы попасть к подножию высокой горы. Но стоило Русу сделать шаг, как эта гора словно отодвигалась, становясь все выше и выше…

Сон человека хоть и сладок, но чуток, особенно в пути; стоило проснуться одному, последовали и остальные. Рус стряхивал дрему с глаз быстро, поднимался легко.

Тимар объявил, что боги дары приняли и можно переправляться. Испугаться не успели, все мысли поглотила сама переправа. Втащить упиравшихся волов на шаткие плоты было делом нелегким, и, хотя все понимали, что добром животные не пойдут, никто не ожидал, что будут так упираться. В ход шло все – от лакомой морковки до плетей.

Зато когда первый плот Руса с тяжело груженным возом коснулся другого берега и князь оттуда помахал рукой, мол, все в порядке, остальные повеселели. Вытащив повозку на берег, Рус тут же бросился переправляться обратно, чтобы помочь остальным. Огул дивился:

– Сами переправятся, князь.

– Пригляди за моими волами, не дай им уйти куда глаза глядят; если их не погонять и не держать, бегают, как кони!

Пока Огул привязывал княжьих волов, сам Рус уже преодолел половину обратного пути по реке.

И снова тащил на плот упиравшихся волов, снова греб и греб, борясь с течением, снова налегал на воз, помогая сдвинуть его с места… Сколько раз за день переправился сам Рус, он и сказать бы не смог, но сильно разгрузил многих. Князь уже приноровился воевать с упрямыми волами, забирал их к себе, а править плотом без крупных животных куда легче.

Много раз услышал Рус слова благодарности от родовичей, но лишь смущенно махал рукой, мол, что я, вы на остальных гляньте. Действительно, отлынивавших не было, как не было и тех, кто заботился только о своем возе. Видно, люди поняли, что должны быть едины, в этом их спасение.

Не обошлось и без потерь. С одним плотом не справились, река протащила его куда дальше косы. Женщины в испуге кричали, первым увидевший это Инеж не раздумывая бросился в воду догонять плот. Конечно, одному не справиться, но с другого берега уже тоже бежали навстречу, знаками показывая, чтоб приставали, где получится.

Получилось в зарослях, из которых волам не выбраться. Тут свое слово сказал уже переправившийся Словен. Для женщин и детей прорубили малый проход, а плот с волами, зацепив множеством веревок, потащили чуть вверх против течения, стоя по пояс в воде. Когда перепуганных животных наконец вывели на берег, те даже не мычали, только глядели ошалело вокруг и ели с руки все, что дадут.

Все облегченно вздохнули, боялись, что волы от страха взбесятся и перевернут сам плот. Только теперь стало понятно, как опасно переправляться с такими большими животными.

Шум и гвалт стоял невообразимый: перекрикивались между собой люди, плакали дети, мычали приходившие в себя волы, блеяли овцы, визжал поросенок…

Но постепенно все успокоилось, расставили полукругом возы, загораживаясь от нежданной опасности из степи, развели костры, запахло жареным мясом, и стало казаться, что ничего необычного не происходит.

Они стояли рядом – три брата, три князя, два из которых готовы навсегда уйти из родных мест, все трое сильные, уверенные в своей счастливой Доле, лучшие в своих Родах. Стояли и молчали, не зная, что сказать на прощанье. Любые слова были пустыми, потому что не свидеться двум младшим со старшим больше.

Наконец Хазар выдавил из себя:

– Если что не так, возвращайтесь…

– Мы найдем горы Рипы и Земли предков! Я дам тебе знать.

Князь рассмеялся в ответ на горячность младшего, но смех вышел натянутым:

– Как, Рус?

– Не знаю как, но дам!

– Пора! – осадил их Словен. – Люди ждут.

Они обнялись на прощанье, потом Хазар, не оглядываясь, бегом спустился к стоявшему наготове плоту и сделал знак, чтобы оттолкнулись от берега. Глядя на быстро удаляющийся плот, Словен усмехнулся:

– Непонятно, кто кого провожает…

К Дивногорью.

И снова, налегая на оглобли, натужно замычали волы, заскрипели колеса возов, подставили свои плечи сильные мужчины, помогая повозкам сдвинуться с места. Обоз отправился вперед в неизвестность. Обратного пути теперь уже не было. Каждый чувствовал, что скорее пропадет там, в чужих землях, чем повернет обратно. И каждый верил, что именно его минет тяжелая Доля, что он сможет выжить и привести своих детей в заветные Земли за далекими горами.

Постепенно мысли о цели их похода заслонил сам поход. То колесо попадало в яму, то с воза что-то падало, то снова и снова начинал верещать поросенок, его визг подхватывали несколько других, то приходилось решать, с какой стороны обходить перелесок, что виднелся на пути… Ежеминутные заботы поглотили все внимание идущих.

Наладить движение не так легко, только опытный и разумный сможет поставить возы с толком, чтобы впереди оказались самые толковые и упорные, чтобы не было отставших, чтобы не пропустили нежданную угрозу ни с какой стороны. Трудно родовичам, но еще труднее князьям.

Рус еще с тремя выезжал вперед, разведывая дорогу, оглядывал округу, пытаясь понять, нет ли кого чужого поблизости. Кто-то забирался на высокие деревья, выглядывая вдали дымы костров. Пока никого не видели, первый день шли по пустым землям. Надолго ли?

Словен держал под собой середину и хвост обоза, кого подгоняя, кому помогая крепким плечом. Время от времени раздавалась его команда «Сто-о-ой!» и цепочка останавливалась. Это означало, что случилось что-то серьезное – соскочило колесо, треснула у воза ось… Оставлять человека самого справляться с поломкой опасно, все же не дома. Вот и вставал весь обоз. Иногда справлялись быстро, иногда, когда, не выдержав тяжести, ломалась ось повозки и ее приходилось менять, стояли долго.

Пока одни разгружали воз, другие быстро вырубали ближайшее крепкое деревце, ошкуривали его, укорачивали до нужной длины и насаживали новую ось. Выходило небыстро, многие даже волов распрягали, позволяя попастись на сочной после двухдневных дождей травке.

Однажды это едва не закончилось бедой. Хорошо, Ратай заметил вола, упорно углублявшегося в лес, не то потеряться бы тому и стать добычей неотступно следующих за обозом волков. Упрямый вол ни в какую не желал возвращаться под ярмо, пришлось звать на помощь сородичей. Хозяин настырного животного тихий Извек только руками разводил:

– Да как же это он… да что же это он…

Рус хохотал:

– Не снимай с него ярма и по ночам, не то удерет к Рипейским горам сам без тебя!

Словен не смеялся, наоборот, строго выговорил нерадивому хозяину. Потеря вола и впрямь дело серьезное, один долго не протянет, значит, семья останется без воза и весь скарб с него придется тащить другим. Извек слушал князя, низко опустив голову, понимал свою неправоту.

Один из возов, колесо которого попало в глубокую яму, перевернулся. Все бы ничего, поднять не трудно, только на возу оказалась куча горшков, и от большинства остались одни черепки. Хозяйка всплескивала руками, причитала, обливалась слезами, но что можно поделать с этой горой ненужных теперь обломков? Остались лежать, отмечая пройденный путь.

Словен приказал внимательно смотреть под ноги волов, а не по сторонам. Стало ясно, что на привале придется основательно перетрясти возы, чтобы потеря одного не стала бедой для всех.

Двигались медленно, очень медленно, до вечера успели уйти не так уж далеко. И все же остановиться решили задолго до сумерек, надо было понять, что в движении не так, загодя заготовить валежник для костров, распределить охранников на предстоящую ночь.

Словен распорядился поставить повозки в круг, чтобы было легче охранять и от непрошеных гостей, и от хищников. Круг получился довольно большой, места хватило и для костров, и для волов, и для лошадей. В первую ночь не рискнули никого оставлять снаружи.

Женщины занялись разбором скарба, необходимого для приготовления еды, несколько человек отправили за валежником к ближайшему леску, другие ушли за водой. Князья объезжали обоз, когда кто-то вдруг закричал, что вдали всадники!

Затрубивший рог быстро позвал обозников под защиту возов, но спрятаться не успели. Стало видно, что по их следам едут двое всадников, причем на одной из лошадей сидели двое. У Руса мелькнула шальная мысль, что это Хазар решил присоединиться к братьям! Но оказалось все не так.

Беспокойство обозников рассеялось, когда раздался крик Славуты:

– Отец! И Уля!

Как мальчишка смог разглядеть родных на таком расстоянии, непонятно, скорее не увидел, а почувствовал.

Так и было, это догонял обоз отец названого сына князя Руса. Именно он сидел на спине одной из лошадей, бережно прижимая к себе дочку. Оказалось, что жена умерла, не дожив даже до утра, он попросил сородичей похоронить и бросился вслед за ушедшими. Успел вовремя, Хазар со своими людьми плот еще не отпустил и велел переправить бедолагу на этот берег и даже помочь догнать обоз:

– Пешим ходом может не догнать. И сам пропадет, и дочку погубит. Везите!

Сопровождавшего всадника долго уговаривали остаться на ночь, но тот отговаривался другом, ждущим у плота. Дали на дорогу снеди и снова долго смотрели, как превращается в точку последняя связь с родимым градом…

Чуть в сторонке, обнявшись, горько плакали двое малышей Ратмира. Отец прижал их головки к себе и, гладя, уговаривал:

– Матушка в Ирии. Ей не больно, не страшно, ей хорошо. Не плачьте, она вас видит и тоже плачет.

К нему подошла Илмера, обняла маленькую Улю, подхватила на руки:

– Пойдем, я тебе козочку покажу.

А перед Славутой присел Рус:

– Эй, ты не девчонка, не должен плакать. Крепись.

Малыш шмыгнул носом, растирая горькие сиротливые слезы по лицу.

– Ратмир, а мы с тобой ныне братья, про то ведаешь?

– Как это, князь? – насторожился вдовец.

– Я Славуту вчера сыном назвал. Выходит, и ты мне брат.

Отозвался Словен:

– А мы все братья! У нас других сородичей более нет, потому друг за дружку крепко держаться должны.

Обозники согласно загалдели. Они не просто сородичи, а братья. Ни чужих детей, ни чужой боли теперь нет, все общее – и радость, и беда, и заботы. Пока не дойдут до заветной цели, каждый должен стоять за всех и все за каждого. Только так можно выдержать, только так сохранить Род.

От сознания, что они едины и сильны, стало легче и веселее. Быстро развели костры, женщины резали и бросали в котлы коренья для варева, ощипывали набитых на ближайшем озерце уток, кто-то кормил и укладывал спать уставших детей, кто-то чинил возы, кто-то обихаживал волов… Все были при деле, и все готовы отдать свою силу, свой ум для общего дела.

Это очень понравилось Словену, хотя тот сомневался, что такого настроя хватит надолго.

Безмерно уставший Тимар разбрасывал прутья вербы, пытаясь понять, все ли так, как надо. Гадание раз за разом подтверждало, что все идет хорошо.

Заметив, что волхв закончил, к нему подсел Рус:

– Тимар, а как мы найдем нужную реку?

– Боги подскажут.

– А она далеко?

Тимар усмехнулся: какой из Руса пока князь? Он совсем мальчишка! Ничего, время все расставит по своим местам, в трудные годы люди взрослеют быстро…

– Дойдем, увидим.

– Расскажи о Рипейских горах…

У волхва от усталости и язык не ворочался, но, понимая, что слушает не один Рус, пересилил себя, начал говорить. Постепенно к их костру подсело большинство обозников. Остались только те, кто охранял стоянку снаружи.

В черное ночное небо с россыпями звезд летели искры костра. Они едва вырывались за пределы светлого круга и гасли. Стояла душная июньская ночь, а люди с восторгом слушали о сверкающих горах, покрытых снегом, реках, текущих в золотых берегах, множестве животных, заполонивших леса этих гор, о птицах, гнездящихся в таком числе, что и в гнезда садятся по очереди, о рыбе, от которой весло в воду не опустишь… Всего вдоволь у Рипейских гор и за ними…

– Это ж какая красотища должна быть!.. – закрутил головой Ворчун. – Чтоб реки в золотых берегах… Сам себе позавидуешь!

На миг стало тихо, потом кто-то поинтересовался:

– Почему себе-то?

– Я увижу такую красоту, а кто дома остался, нет.

Вокруг рассмеялись.

И нестрашными казались годы пути, снега неведомых гор, чудища неведомых лесов.

Наконец Словен скомандовал, что пора спать. Все верно, если каждый раз сидеть до полуночи у костра, то как днем идти?

Большинство, даже сильно устав, долго не могли уснуть, и снились им высокие сверкающие вершины и золотые берега рек…

Дальше двигались с такой же умопомрачительной скоростью, а потом и вовсе встали на целых три дня! Медлительность сводила Словена с ума, но ему возражали: мы куда торопимся? Все одно за это лето не дойти, к чему губить людей и волов?

Встали по просьбе… женщин! Приближалась купальская ночь, и Илмера потребовала от брата, чтобы обоз задержался для сбора трав.

– Что?! – возмутился князь. – Мы травки собирать будем или горы Рипейские искать?!

– Рипейские горы никуда не денутся, а без трав нам не выжить зимой!

Илмера была непреклонна, Словен и сам понимал, что она права, у трав самая сила в купальскую ночь, это лучшая ночь и лучший рассвет в году, упускать его нельзя. Но почему нужно стоять три дня?! Неужели мало одной купальской ночи?

Сестра возразила:

– А где мы искать травы будем? Бегать по округе перед рассветом?

Словен вздохнул, и снова она была права, травы нужно сначала приглядеть, чтобы собирать потом споро и безошибочно. Он слышал, как все предыдущие дни Илмера учила девочек, показывая каждую травинку, попадавшуюся на пути. Дивился: и как она столько помнит? Сродни ей только Тимар, но тот волхв, ему положено…

Илмера действительно старалась обучить девочек и молодых девушек всему, что знала сама, а знала она многое.

Женщины разошлись по округе разыскивать травы. Удаляться одним было опасно, потому их сопровождали крепкие мужчины. Сначала Рус увязался с Илмерой, хотелось послушать ее, помнил, что сестра знает много полезного, но потом все же вернулся в стан.

А Илмера принялась объяснять Поруси:

– Смотри, плакун-трава. Видишь, на листочках словно капельки висят, слезки. Эта травка успокаивает, а особо хороша против всякого колдовства, лучшей защиты нет. Там, где плакун растет, нечисти не место. Давай немного нарвем и где рвали, запомним…

Девочка кивала, но запоминала мало что. Не потому, что была бестолкова, просто все ее внимание сосредоточилось на князе; пока Рус ходил рядом с ними, Порусь была точно во сне. Но стоило ему начать зевать и отправиться прочь, как девочка проснулась. Илмера только покосилась на юную помощницу, но ничего не сказала.

Вечером она долго сидела над своими камешками и веточками, потом, хитро улыбаясь, убрала их в заветный мешок, к которому, как и Тимар к своему, никого не допускала, и с того дня стала куда усердней учить Порусь, словно знала про нее что-то наперед.

Пока женщины приглядывали травы, чтобы собрать их в купальскую ночь, мужчины решили, что пора и поохотиться. Но не на мелочь, какую стрелой взять нетрудно, а на крупную добычу. Охотиться тоже надо с умом и по закону. Нельзя брать молодняк, как бы ни было мягко его мясо. Нельзя трогать старых животных, если добегал олень до старости, значит, уважай ее. Бить можно только тех, кто способен защититься или убежать, а это самые сильные и молодые. Тогда охота будет честной.

Но к сильным и молодым труднее всего подобраться, их тяжело убить, а раненых догнать. Раненого зверя догнать и добить надо обязательно. Негоже оставлять истекать кровью того, кого не смог убить легко. Конечно, в лесу всегда найдутся желающие поживиться свежатинкой, но это позор для охотника.

Рус с Ратаем и Инежем выбрали для охоты оленье стадо. Было видно, что зверь непуганый, людей не боится, но и к себе не подпустит. Ратай вдруг потянул за собой и лошадь.

– Это зачем?

– Спрячусь.

Рус невольно фыркнул: боится, что ли? Но бывалый охотник знал, что делал. Он легонько подтолкнул лошадь в сторону пасущихся оленей, подходя к ним с подветренной стороны. Ветерок легкий, но запах все равно донесет. И тут Рус понял: Ратай прикрывается запахом коня, чтобы не учуяли его собственный!

Но охотник и прятался за конским крупом тоже. Сначала олени уставились на мирно пасущуюся лошадь, пытаясь понять, не опасна ли она. Ратай выдержал, не выдав себя ничем. И только оказавшись на расстоянии полета стрелы, наконец заглянул под брюхо своей кобылы, потом резко выглянул и… Олени метнулись в сторону, но было поздно, самый крепкий уже нес в шее смертоносную стрелу! И выпущена она точно – перебила самую нужную жилу, далеко не убежит.

Рус с Инежем бросились вслед удиравшему оленю. Но тот сдаваться не собирался, он несся, несмотря на кровь, капающую из раны. Далеко в лес заходить нельзя, все же места чужие, потому Русу пришлось послать еще одну стрелу. Эта сделала свое дело.

Нашли оленя совсем неподалеку, упал, бедный, и смотрел на подходивших людей большими грустными глазами. Добив животное, чтоб не мучилось, его подхватили и потащили в стан. Вокруг крутились собаки, чуя свежую кровь, слизывали капли с земли, норовили ухватить и с самой шкуры. Рус пнул одну из них, обиженная псина отлетела в сторону, заскулив. Остальные отошли, понимая, что получат тоже. Не хватало, чтобы собаки попортили хорошую шкуру!

Вечером родовичи лакомились свежатинкой. В другой охоте – на кабана – участвовал Ворчун. Все приготовились потешаться над его рассказами, но, к удивлению Руса, сколько князь ни поддевал старика, тот расписывать свои заслуги не стал. Посмеяться не вышло.

После обильной трапезы Тимар поманил Руса за собой. Присев чуть в стороне, он неожиданно стал рассказывать о человеке, жизнь которого поделилась пополам. В молодости он был сильным и удачливым, хорошим охотником и балагуром, которого любили все. Но случилось так, что они с будущим князем полюбили одну девушку, и та выбрала князя. Горе ли сказалось, но на охоте случилась беда, после которой человек долго лежал недвижим. Встав на ноги, он ушел куда глаза глядят. Смог ходить и даже жить как все, но уже не был ни таким хорошим охотником, как раньше, ни удачливым человеком. А ведь так хотелось быть не хуже других…

И тогда человек стал придумывать себе эту удачливость. В своих рассказах он обретал то, чего не было в жизни. Люди понимали это и смеялись, забывая о том, что человек добр и не жаден, что готов прийти на помощь слабому и отдать последнее, что у него есть… Как иногда слепы люди, не замечая главного, а видя только то, что унижает.

Рус опустил голову:

– Я понял…

– А я и не сомневался, что поймешь, иначе не стал бы с тобой говорить.

Когда на следующий день кто-то снова попытался посмеяться над Ворчуном с его охотничьими успехами, князь вдруг схватил насмешника за грудки и прошипел:

– Если еще слово против Ворчуна скажешь…

– Ты что, Рус? Он же болтун!

Рус, которому Тимар многое поведал о том, каким был Ворчун в молодости, расхохотался:

– Да он и малой толики не рассказал о том, что с ним и правда было! Ворчун в молодости быка к земле прижимал руками! И стрелу посылал дальше всех!

Если бы это сказал сам Ворчун, хохотали бы до упаду, но против Руса никто не посмел возразить. Да и не врал Рус никогда. Кто-то все же усомнился:

– С чего ты взял?

– А мы его много слушаем? Только начнет говорить, сразу хохот. Мне Тимар рассказал, он врать не станет.

После этого Ворчун бочком подошел к Русу и пробормотал:

– Ты… это… благодарю. Хочешь, научу наконечник особый делать, как у меня когда-то был?

– Хочу, – кивнул князь.

Хороший урок преподнес Русу Тимар: не всегда человек таков, каким ты его представляешь, нужно уметь увидеть нутро и поверить в лучшее, что есть внутри. Несколько дней Ворчун ходил за Русом как привязанный, угождая во всем, пока тот не рассердился:

– Ты мне ничем не обязан! Я сказал правду, все послушали. И перестань в глаза заглядывать!

– Рус, можно я в твоем Роду буду?

– Какая разница, мы же все вместе.

– Я лучше в твоем.

Словен, узнав о происшедшем, посмеялся:

– Ты никак себе нового приятеля нашел?

– Словен, смотри, какие у него наконечники!

Оружие князь ценить умел, пригляделся внимательней, велел позвать Ворчуна. Тот подошел перепуганный, но увидев Руса, успокоился, теперь он верил, что молодой князь его никому не даст в обиду.

– Это ты делал?

– Я.

– Как?

– Покажу, если хочешь.

– Научи охотников, пусть посмотрят.

У Ворчуна началась новая жизнь. А ведь он не раз уже пытался объяснить, что наконечник можно чуть переделать и бить он будет куда надежней. Теперь старик ходил важный и довольный собой. А на Руса по-прежнему смотрел с обожанием.

С первых дней жизнь обозников изменилась не только потому, что шли и шли, но и в том, что пришлось быстро забыть о разделении по семьям. Когда-то Словен сказал, чтоб женщины договорились меж собой про горшки да котлы. Но сговариваться пришлось обо всем. Теперь не было твоих или моих посудин, волов, возов, не было чужих детей, не было чужих забот. Только топоры да ножи, да еще одежда и амулеты на шеях оставались у каждого разные.

Деды сказывали, что так бывало раньше, когда жили все одной огромной семьей, детей только заводили каждый своих, а растили вместе, охотились, кормились, любую беду и радость переживали вместе. Но как построили дома да города, так и стали считаться: мой двор – твой двор, моя овца – твоя овца, мой котел – твой котел. Теперь поневоле все общее, и от этого только спокойней и надежней. Сломалась ось у воза или соскочило колесо – родовичи тут как тут, подсобят. Не смог поохотиться – накормят, не тянет вол – подтолкнут, часть скарба заберут на другой воз. Но и силы каждого требовались тоже всем, стыдно было лениться или увиливать от работы. В обозе не то что в городе, здесь каждый человек на виду, быстро приметят и высмеют, если отлынивать.

Да только оказалось, что, когда все вместе, и работа не так трудна, и путь не так тяжел.

Обоз снова встал на два дня – решили дать отдых волам и попасти овец, которые уже устали трястись на возах со связанными ногами. Неподалеку озерцо, в ложбинке ручей со сладкой водой, травы вокруг – хоть заешься! Женщины занялись скарбом, котлами, мужчины пасли скотину, чинили то, что требовало починки, понемногу охотились, ловили рыбу. Словен с помощниками осматривал округу, чтобы не было неприятных неожиданностей.

К вечеру все устали так, что хоть вались и спи посреди степи. Родовичи сидели, глядя на заходящее солнце, и тихо беседовали о предстоящем и трудностях пути.

По всему стану раздавался стук дерева о дерево – Рус в стороне учил Третьяка, сына Инежа, биться на жердинах. Мальчишка старательно размахивал своей, пытаясь попасть молодому князю по ногам, но тот ловко отбивал одну за другой его попытки. Сначала не очень получалось у самого Третьяка, потом наловчился, движения стали уверенней, но одолеть Руса, конечно, не мог.

Внезапно на помощь приятелю пришел Воймир, он тоже схватился за жердину и осторожно подбирался к князю сзади, чтобы подсечь того под колени. Это заметил Славута, заверещал так, словно били его самого. Рус только чуть повел глазом в сторону новой опасности, легко отскочил и тут же выбил оружие из рук Третьяка. Тот растерянно замер. А вот Воймир сдаваться не собирался, тоже отскочил, уходя от жердины князя, и выставил свою вперед, мол, не боюсь.

Рус хмыкнул:

– Ишь ты!..

«Бой» разгорелся с новой силой. Воймир был старше, а потому ловчее и сильнее Третьяка, но одному с Русом не сладить, вот-вот полетит наземь и он. Князь сделал знак, чтобы остановился, но прекращать забаву явно не собирался. Снова махнул Третьяку:

– Бери свою, нападайте с двух сторон.

Вокруг уже собрались любопытные, интересно посмотреть, как ловко уворачивается и бьет, в свою очередь, Рус. Родовичи качали головами:

– И ничего ему, бугаю, не делается! Точно и не пер со всеми целый день, не ломал спину, вытаскивая возы, не носился по округе, когда другие уже отдыхали…

Сила и выносливость Руса нравились родовичам, добрый князь… будет. Пока никто не воспринимал его настоящим князем, только что считались в его Роду, а заправлял всем Словен.

Особенно любили Руса мальчишки. Кто еще мог по вечерам на привале часами показывать, как мастерить всякую всячину, учить делать стрелы, метать ножи и дротики, незаметно подползать в глубокой траве к выбранной жертве, подражать голосам птиц?.. У большинства взрослых попросту не оставалось сил и времени на это, а Руса и усталость не брала, и охота возиться с мальчишками не пропадала. Он был рад, что его выносливость и умения пригодились Роду. Зато и младшие родовичи ходили за ним табуном, точно за своим пастухом, и глядели с обожанием.

При этом никто не обращал внимания на тоненькую светленькую девочку с толстой косой, которая тоже не спускала с молодого князя глаз. Видя, как тот ловко уворачивается, а потом еще и со смехом валит нападавших на него мальчишек в большую кучу, Порусь почти завистливо вздыхала. Как бы ей хотелось тоже быть мальчишкой! Она сильная и ловкая и мальчишкой была бы таким же. Увидеть восторг в синих глазах Руса – это казалось самым главным в жизни.

Но кого интересовала совсем еще не оформившаяся девочка… К Русу так и льнули взрослые девушки и молодые женщины. У родовичей не принято корить за любовь или держать силком, а уж отправившиеся с обозом девушки без старших и вовсе чувствовали себя вольными. Кто знает, как бы повернуло, будь Рус менее разборчив, но синие глаза князя одинаково спокойно смотрели и на прелести молодых вдовушек, и на тонкие станы юных дев. Где уж тут Поруси – голенастой и большеротой, только одни глазищи на лице и заметны… Но глазищами такого разве заманишь? Девочке оставалось только вздыхать.

Странно чувствовал себя Словен. Уже много лет с самой смерти отца он страстно желал взять под себя Род, себе же в этом не сознаваясь. Нет, он не хотел мешать Хазару, Словену был нужен свой Род. И когда стало понятно, что придется уходить, принял это решение с легким сердцем, был готов. Только вот куда – не знал, может, потому и тянул раньше. Даже вставая перед людьми с призывом выделиться, куда идти, не ведал.

Нежданное предложение Руса вдруг все поставило на свои места. Так просто – идти искать Землю предков! Как же это ему самому не пришло в голову? Но такое придумать мог только горячий, порывистый Рус.

И теперь все было по желанию Словена. Он хотел получить Род, он его получил. Хотел увести куда-нибудь – увел. И цель нашлась достойная – горы Рипы и Земля предков.

Почему же ему так тяжело? Нет, Словен не жалел об уходе. Только править таким Родом оказалось трудно. Одно дело, когда жизнь налажена и определена на многие годы вперед, когда все происходит по обычаям предков, каждый знает, как поступить в том или ином случае, что скажут родовичи, не осудят ли старшие… Если чего не знаешь – научат, запутался – подскажут, оступился – поправят. Всегда были старшие в Роду, за кем мудрость предков, опыт многих поколений. Главная у трепольцев – женщина, ей поклоняются, ее оберегают, ее слово всегда самое сильное.

А теперь? Мужчины вдруг осознали, что отныне, пока не завершен путь, они главные, им решать. Это непривычно, слово хозяйки очага всегда было решающим.

У очага распоряжаются по-прежнему женщины, но в остальном они вдруг стали не первыми. Кто тянет волов, кто без конца вытаскивает застрявшие возы? Кто разведывает путь впереди? Основная тяжесть легла на мужские плечи. Что могут посоветовать женщины, если нужно сменить ось у повозки? Разве их даже самые сильные руки и плечи вытащат возок из ямы или поднимут, если тот перевернется?

В обозе почти нет стариков, а если и есть, то такие, как Ворчун, с ним советоваться, что кричать в бурю против ветра – никакого толка. Мудр один Тимар, но не все же взваливать на волхва. И он, Словен старший, сам вызвался, ему решать за всех.

Молодые ретивы, им все легко, а думать за них кто будет? Получалось, что князь. Один за всех. И ответственен тоже один за всех. Словен сознавал эту тяжелую ношу, был одновременно и рад ей, и озабочен. Раз принял, то хотелось, чтобы все делалось по его воле, и ничего, что эта воля все чаще была слишком жесткой!

Трудно, но благодаря неожиданному предложению Руса у Словена появилась большая цель, настолько большая, что он готов посвятить ей всю свою жизнь, пожертвовать чем угодно. И князь не жалел ни себя, ни людей. Каждый миг этой новой жизни он отдавал мечте, требуя, чтобы то же самое делали и остальные.

Первой перемену почувствовала Полисть. Словен стал не просто невнимателен к жене, он легко раздражался, даже приходил в ярость от ее попыток хоть как-то упорядочить жизнь.

К чему заботиться о пропитании и удобстве для сна? К чему вообще о чем-то заботиться?! Какая разница, разбит ли горшок, порвана ли одежда, набит ли живот, люди валятся с ног от усталости? Вот дойдем до Рипейских гор, там и будем отдыхать, вкусно есть и много спать. А пока все силы нужно бросить на то, чтобы идти скорее…

Слушая такое, Полисть содрогалась. Однажды она осторожно спросила, что будет, если поход продлится долго, очень долго, ведь Тимар сказал, что пройдет много лет… Словен расхохотался в ответ:

– Значит, много лет будем спать под возами и есть сырое мясо! Потерпи!

– А если… мы совсем не найдем…

Договорить не успела. Словен, словно обезумев, схватил ее за руку, подтащил к себе и зашипел в лицо:

– Не смей сомневаться, слышишь?!

Испуганная Полисть закивала, мысленно клянясь больше никогда не задавать мужу таких вопросов.

Но перемены в нраве Словена заметила не только его жена, все обозники почувствовали, что князь стал резким, иногда даже злым. Тимар решил поговорить со Словеном.

– Почему ты не собираешь сход? К чему все решать самому? Один ум хорошо, а несколько лучше.

– Кого собирать? Ворчуна? Или, может, Славуту?

– И без Ворчуна есть кого. Ратмира, Горобоя, Колоту, Инежа… Почему с братом не советуешься?

– С Русом? Он совсем мальчишка!

– Но он многое примечает и хорошо соображает.

Словен решил высказать свою боль:

– Тимар, я о другом думаю. Род – это несколько поколений. Это старики, люди средних лет, молодежь и дети. Старики – мудрость предков, средние – опыт живущих ныне, а у нас их почти нет, в обозе много молодежи. Без стариков ими трудно управлять, кто передаст им знания, научит жить?

– И ты об этом задумался?

– А кто еще?

– Рус давно уже задавал мне эти вопросы. Вы правы: хорошо, что в обозе много молодых, так легче идти, но плохо, что их некому учить… Исправить ничего нельзя, потому придется учить нам с тобой. И новому Роду нужен новый волхв.

– А… ты?

– Я уже стар, Словен, а чтобы стать волхвом, одного лета недостаточно.

– Кого? – просто поинтересовался князь, хорошо понимая, что старик уже все продумал.

– Хочу твоего сына Волхова. Он мальчишка способный, знает уже многое, если захочет, из него выйдет сильный волхв. Слово отца…

Конечно, самому бы князю волховать, но Словена никогда к этому не тянуло, а сын – это хорошо, потому согласно кивнул.

Немного поговорили о Волхове, потом князь все же поинтересовался:

– Почему Рус спрашивал тебя?

– Он тоже князь и заботится о Роде.

– Князь… – рассмеялся Словен. Нет, о Роде придется многие годы заботиться только ему.

– Ты почему Полисть обижаешь невниманием?

– Это она тебе пожаловалась? – У Словена заходили желваки.

– Ты плохо знаешь свою жену, Словен. Она никогда не станет жаловаться. И без жалоб вижу.

Не зная, что ответить, князь поморщился:

– Это с чего?

– У счастливой женщины глаза блестят, и она их блеск прячет, чтоб не сглазили. А у несчастной не блестят, но тоже прячет, чтобы не заметили.

– Так какая разница?

– Я заметил.

– Тебе показалось.

– Словен, Полисть хорошая женщина, если она тебе не нужна, отпусти к Русу.

– К кому?! – вытаращил глаза князь.

– Брату отдай.

– Зачем она ему?

– Рус давно на Полисть заглядывается, неужто не видишь?

– Он сам подсказал мне на ней жениться…

– Чтобы девушку от смерти спасти. Он не мог жениться без позволения князя как старшего брата, а ты мог, ведь ты был вдовцом.

Словену стало досадно. Полисть ему нравилась, хотел взять за себя, но не хотелось враждовать из-за жены с Хазаром. Но чтоб девушка и Русу нравилась, такого не замечал. Была еще одна причина досады – ревность к брату. Строптиво проворчал:

– Но и Полисть ко мне тянуло, сама говорила.

– Вот и не упускай этого. Не порть жизнь Полисти и себе, другой такой тебе не найти.

Тимар уже пожалел, что сказал Словену о Русе, теперь князь будет маяться ревностью. Но если сделанное можно переделать, то сказанного не воротишь, как ни жалей. Оставалось надеяться на разумность Словена.

– Князь, ты хоть со мной почаще советуйся, подскажу. Не бери все на себя, слишком тяжкая ноша. И не требуй от людей невозможного.

Трудно сказать, что из услышанного понял Словен, наверное, все, но запомнил больше слова о брате и своей жене. Вот это беспокоило Тимара. Позвал к себе Илмеру.

О чем так долго беседовали волхв и сестра князей, не знал никто, но, видно, были причины.

Когда куда-то отходил мальчишка, все взрослые, заметившие это, с тревогой следили за ним глазами, все же вокруг чужие земли. Если взрослый человек – глядели спокойней. А когда на берег реки удалился Тимар, никто и внимания не обратил. Волхву людская толпа помеха, ему одиночество нужно, чтобы с богами говорить. Он да Илмера уходили и появлялись вдруг и жили словно своей жизнью. Она не была отдельной от обоза, но оба никого в нее не пускали. Даже Волхова, который теперь вечно крутился подле Тимара.

Волхв действительно удалился от людей, чтобы вести неспешные беседы с себе подобными. Усевшись на камне, он достал из кожаного мешка какие-то фигурки, разложил, некоторое время внимательно смотрел на них и переложил иначе. Если бы кто-то подсмотрел со стороны, показалось бы, что Тимар разговаривает сам с собой. Он спрашивал, снова переставлял фигурки, к чему-то прислушивался, еще и еще раз перекладывал… В конце концов достал из мешка старательно свернутый длинный кусок коры и принялся что-то выводить на нем угольком.

– Здесь я тебя подожду…

Казалось, это был только шепот ветра, колышущего кусты неподалеку, но Тимар кивнул:

– Я постараюсь, Молибог. Я очень постараюсь…

Зря Тимар думал, что его никто не видит: стоило старику взяться за свой мешок, как от обоза в ближайшие заросли ужом скользнул Волхов. Дождавшись, пока его учитель отправится на берег, мальчик поспешил следом, таясь и прячась, но не упуская Тимара из вида. До камня на берегу Волхову удалось добраться незамеченным, но только тогда, когда волхв уже заканчивал. Правда, мальчик все же услышал имя Молибог. Кто это? Любопытно, но как спросить у Тимара? Поймет ведь, что подглядывал, и больше не станет учить. А Волхову уже очень понравилось знать то, чего не знают остальные, уметь больше других, но главное, понравился тот страх, который появлялся в глазах мальчишек, стоило ему напомнить, что учится у волхва. Тимара любили и не боялись, а вот Нубуса побаивались, Волхов хотел стать таким, как Нубус. Однажды он спросил у Тимара, кто сильнее, он или Нубус. Волхв долго смотрел в глаза мальчика, не позволяя отвести взгляд, потом покачал головой:

– Не о том мысли держишь, Волхов… Всяк волхв по-своему силен, кто в чем, да только есть те, кто всем правит. И те, кто им супротив.

– Как это?! – ахнул мальчик.

– Светлые силы есть и черные. Волхвы со светлыми знаются, а потому и страха перед ними не должно быть. Страх, он спутник черных сил.

Значит, черные сильнее! – решил для себя Волхов. Это была первая ошибка Тимара, ему бы почувствовать ненужный интерес мальчика к темному, но волхв, хотя и опытный, не разглядел червоточину в душе ребенка, которому давал в подчинение огромные силы… Наступит время, и он едва сам не погибнет от этой силы. Но до этого было еще много лет…

А тогда Волхов возвращался от реки, уже не таясь. Если кто и заметит, то решат, что ученик был с учителем. Сам Тимар быстрым шагом достиг возов и скрылся в своем шатре – прятать заветный мешок. Волхов едва успел подумать, что надо бы как-нибудь заглянуть в сам мешок, хотя Тимар запрещал его даже касаться, и вдруг вскрикнул от боли и неожиданности! Пожалуй, больше от второго.

Его левое ухо цепко держали пальцы Илмеры, а голос шипел:

– Ты куда это ходил, племянник?!

– Ой-ой-ой!.. Я… у реки был…

– За Тимаром подглядывал?

– Нет, что ты, нет!

– Врать можешь отцу, он во все верит. Мне не смей! Тимару говорить пока не буду, но еще раз увижу – пеняй на себя!

Волхову хотелось огрызнуться, мол, что ты со мной сделаешь? Но Илмера сообразительная, добавила:

– Обездвижу, чтоб лежал на возу бревном, пока не поумнеешь!

В стан Волхов вернулся с красным от выкручивания ухом, полыхающими щеками и раздувающимися от злости ноздрями. Понимал, что против тетки никто, злился, что попался, что теперь придется оглядываться и на подозрительную Илмеру, и обещал сам себе, что наступит время, и тетке придется пожалеть о своей резкости!

Им повезло: чужаков видели лишь издали, было их немного и напасть не решились. Конечно, после этого внимание утроили, но все шло спокойно. Степь пропускала через себя искателей далеких земель, словно действительно понимая, что они не захватчики и садиться на чужой территории не собираются.

Родовичи приносили щедрые дары Солнцу, Небу, Матери-Земле, Воде и Богине-Матери, прося у всех заступничества и помощи в трудном пути. Их оберегали, если не считать поломок и мелких неприятностей, каких в любом пути, даже не очень дальнем, множество, больше ничего плохого не было.

Обоз тащился уже вторую луну. Куда идти, указывал Тимар. Первое время он позволял обходить все холмы и густые леса, уклоняясь на полудень. Каждый рассвет Тимар встречал одинаково: стоя лицом к восходящему солнышку с вытянутыми вперед раскрытыми ладонями, словно ждал подсказки и помощи. Наверное, так и было. Губы волхва шептали то ли просьбу, то ли обещание.

Однажды, внимательно посмотрев на большой кусок бересты, вытащенный из кожаного мешка, он вдруг объявил, что пора постепенно заворачивать на полуночь, иначе не попадут на нужную реку.

Огула посмеялся:

– Такую реку, как Дон, мы не пропустим.

– Нам ни к чему выходить просто на Дон, нужно прийти в Дивногорье.

– Куда?

– Нам нужна речка, которая выведет в Дивногорье.

Больше Тимар ничего объяснять не стал.

Снова шли и шли, постепенно чуть поворачивая на полуночь. В тот день задолго до рассвета Тимар не просто был на ногах, он явно из-за чего-то волновался. Рус попробовал осторожно поинтересоваться:

– Случилось что?

– Где-то неподалеку начинается Тихая Сосна.

– Что начинается?!

– Озеро заветное найти нужно, Рус.

– А как оно выглядит?

– Длинное такое с нашего края. Берега топкие.

Русу много объяснять не нужно, только его еще с двумя такими же беспокойными и видели. Не успел обоз приготовиться к движению, откуда-то примчался младший князь, глаза блестели:

– Тимар, там!.. – он показал в сторону восхода.

Словену надоели игры в тайну, осадил брата:

– Что ты искал, Рус?

– Озеро.

– Какое?

– Я не знаю, Тимар сказал.

– Ты искал не знаешь какое озеро, но нашел?

Рус чуть смутился, действительно все выглядело ребячеством, но они и правда успели облазить всю округу, и длинное озерцо оказалось одно-единственное. К чему оно Тимару, Рус не знал, но понимал, что это важно.

Выручил молодого князя сам волхв:

– Словен, мы должны найти озеро. Если это то, что видел Рус, то очень хорошо. Остается пойти и проверить.

Князь вздохнул, волхву надо подчиняться… но когда они наконец выбрались к какому-то едва заметному озерцу, только покачал головой. Зато Тимар радовался сверх меры:

– Вот оно!

– И что это, Дивногорье?

– В другом конце озера начинается речка, которая и выведет нас к Дивногорью.

Словен смотрел на узкое, уходящее вдаль озеро и не мог понять, почему волхв так уверен, что это именно оно. Но сомневаться в Тимаре не приходилось, он никогда не ошибался, потому двинулись вдоль.

Это оказалось нелегко, берега топкие, возы то и дело проваливались, тяжело приходилось и волам, и людям. Тимар успокаивал, мол, скоро речка станет пошире, можно будет сесть на плоты и сплавляться вниз по течению.

Рус смеялся, что плоты поцарапают дно реки. Действительно, идти вдоль в ожидании достаточной глубины и ширины пришлось долго. Мало того, речка сильно петляла, а уходить от нее Тимар не рисковал.

Поэтому, когда в конце концов стало можно делать плоты и сплавляться, вымотаны оказались все – и люди, и животные. Измученные волы даже не упирались, когда их тянули на качающиеся бревна.

Пришлось снова и снова останавливаться на ночлег, это было не всегда удобно, потому как сыро. И все же Тимар радовался с каждым днем все больше, это означало, что они на верном пути. Сам волхв явно переживал, к нему не рисковали обращаться, даже любопытный Рус молчал, хотя так хотелось расспросить! Князь едва сдерживался во время вечернего отдыха на многочисленных стоянках.

Сплав оказался очень долгим, речка извивалась, поворачивая то на полудень, то, наоборот, на сивер, но неуклонно стремилась в сторону восхода. Привыкшие к постоянным изгибам, люди были удивлены, когда она вдруг потекла прямо и ровно. Слабое течение тащило плоты ничуть не быстрее медлительных волов, потому многие попросту отдыхали от тяжелого труда последних дней.

Но радовались недолго, немного погодя снова начались бесконечные повороты, река, казалось, огибала малейший холмик на своем пути. Рус плыл на первом плоту, внимательно вглядываясь вперед, чтобы вовремя повернуть и не врезаться в берег.

Словен со своим возом был на шестом. Позади тащилось еще больше двух десятков. По сторонам почти не смотрели, едва успевая даже при медленном течении уворачиваться на поворотах, чтобы не столкнуться между собой.

Вдруг с первого плота раздался крик! Не успели на следующих испугаться, как Рус посигналил, чтобы готовились причалить к берегу. Что это?!

Но, выплывая друг за дружкой из-за очередного поворота, люди на плотах издавали такой же вопль восторга, смешанного с ужасом. Первым ахнул сам Рус:

– Тимар, что это?!

Волхв не отрываясь смотрел на огромные белые глыбы, стоящие на правом берегу, сколько было видно глазу. Его собственные глаза блестели, на них даже навернулись слезы радости.

– Дивногорье! Это стоят Дивы. Значит, я не ошибся.

Голос Руса разнесся далеко по округе, предупреждая изумление следующих за ним:

– Дивногорье-е-е!..

Некоторое время плоты стояли, приткнувшись к противоположному берегу, люди были просто не в состоянии двинуться дальше. Тимар устал отвечать на вопрос каждого подплывавшего: «Это и есть горы Рипы?» – слишком потрясающим было зрелище.

Словен сделал знак, что надо устроить стоянку. Тимар возражал, что можно проплыть дальше и встать там, но его никто не слушал. Требовались срочные объяснения, не Рипейские ли это горы.

– Кто поставил этих Дивов?

– Никто не знает. Наверное, здесь когда-то жили великаны, если они смогли перетащить такие огромные глыбы на высокие горы. Это удивительное место, о котором мне говорил перед уходом Нубус. Он советовал остановиться в Дивногорье на зимовку, а потом идти дальше по большой реке.

– Нет! – в два голоса воскликнули оба брата.

– Нет, мы пойдем дальше! Какая зимовка, Тимар, еще только осень! – Словен даже слышать не хотел о какой-то остановке.

Рус противился по другой причине:

– Разве можно здесь жить?! Это же место, где обитают духи!

– Словен, Рус, люди устали, у нас многое не так, как должно быть. Если мы не подготовимся к зиме, то немногие ее перенесут. Впереди земли, где живут люди, нужно быть осторожными.

– Откуда ты знаешь? Разве ты бывал здесь?

– Я бываю много где во сне.

Рус впился взглядом в лицо волхва:

– А в Землях предков был?!

Тимар только помотал головой.

– А… здесь?

– Здесь да. И знаю, что мы будем здесь зимовать.

Когда все наконец успокоились, Тимар рассказал, что Дивов поставили великаны в незапамятные времена и в пещерах гор тоже когда-то жили предки, но это не Рипы и не те земли, что они ищут. К Рипейским горам придется либо плыть по большой реке, которая ниже по течению этой, либо пробиваться через густые леса. Именно потому надо здесь зазимовать, чтобы по весне снова двинуться в путь.

Если плыть, нужны лодки, против течения на плотах с тяжелыми возами не справиться. Да и на лодках будет трудно. Предстояло решить, что делать с волами, вола не втащишь в лодку, шарахнется и перевернет. И по глухому лесу такому животному не пройти, а рубить просеки для волов слишком долго и тяжело.

Вот теперь обозники поняли, что трудностей-то совсем и не видывали, топкие берега петляющей речки уже казались ровной дорогой. Расставаться с волами страшно, но люди понимали, что придется, мало того, делать это надо осенью, пока те не растеряли нагулянное за лето мясо и не стали похожи на скелеты, обтянутые кожей.

– А кто же тогда потащит весь наш скарб?

– Мы.

Голос Словена тверд и жесток. Он не мог предложить ничего другого.

Чуть помолчали, потом Радок помотал головой:

– Тогда надо плыть…

Оставалось решить, где устраивать зимовку. Тимар показал почти на сивер:

– Большая река там. Мы можем пройти до нее и встать на берегу.

Действительно, оказалось недалеко, прошли и встали. Но сквозь лес пришлось прорубаться, возы едва не несли на себе, а упиравшихся волов тащили. Теперь все соглашались с Тимаром, что волы в лесу будут не просто обузой, а неподъемным грузом. И что самим придется плыть. Оставался вопрос: как долго? Тимар мрачно ответил:

– Долго. А потом еще и пробираться лесами. Я не обещал легкого пути.

Может, люди и приуныли бы, но раздумывать не позволял тяжелый труд с рассвета до первых звезд на небе. А утешили красивые берега широкой вольной реки, очень похожей на их собственную Непру.

Такая же река, такой же лес, и никого вокруг…

Многие усомнились: а не остаться ли здесь? Но Словен и мысли такой не допускал, теперь он был одержим мечтой найти Рипейские горы. Однако согласился остановиться на зимовку.

Снова застучали топоры, смутился пустой лес, тревожно встрепенулись его звери и птицы.

На лесной поляне над рекой росла весь. Городились из толстых ветвей стены, обмазывались глиной, накрывались другими ветвями. Все похоже, все как дома. Это успокаивало, вселяло надежду, что жизнь наладится, получится задуманное…

Но не успели построиться, как однажды Тимар вдруг замер, глядя в сторону Дивногорья:

– Там люди!

Как мог волхв увидеть то, что скрыто за лесами? Только мысленным взором. Но Тимару верили, а потому Словен немедленно отправил к реке троих поглядеть, нет ли дымов. Ответить на вопрос, что за люди, Тимар не мог, не знал.

Возвращения разведчиков ждали напряженно, все же земли чужие, мало ли что… Те сказали, что на другой стороне на холмах и впрямь дымы, но на реке никого не видно.

Утроили число дозорных, спали вполглаза, то и дело замирали, напряженно вслушиваясь. К реке, сменяя друг друга, уходили поглядчики, чтобы не пропустить чужих. Хотя кто был чужим, не они ли сами?

И все же проглядели!

Когда перед опешившими людьми появился невесть откуда взявшийся старик, у большинства рты так и не закрылись, впору снизу рукой поддерживать. Первым опомнился Словен, шагнул вперед, низко склонился, коснувшись земли правой рукой, заговорил:

– Здрав будь, добрый человек.

Конечно, не ждал, что незнакомец поймет сами слова, но уж поклон-то должен?

Ничего не изменилось в лице пришельца, однако из его узких губ донеслось:

– И ты будь здрав…

То, что их поняли, да еще и ответили, потрясло сильнее, чем само нежданное появление старца!

Словен сделал жест, приглашая к костру. Старец спокойно шагнул. Сколько ни оглядывались, никого больше не заметили. Один, что ли, пришел? И не боится в одиночку идти к чужим людям. Хотя чего ему бояться, небось столько лет землю топчет, что и помирать не страшно.

Похожие мысли вихрем пронеслись в голове у каждого. Старик словно услышал их, усмехнулся:

– Кого мне бояться?

Голос скрипучий, словно потрескавшийся от старости. Но сам прямой, посох в руке вроде только для порядка. Волхв, что ли?

– Откуда ты здесь?

– Я-то? Я живу… А вот вы откуда? Тимар с вами?

Вот теперь даже Словен содрогнулся. Откуда старик знает о Тимаре?! Едва выдавил из себя:

– Здесь…

А волхв уже сам спешил на поляну. Низко поклонился пришедшему:

– Ждали тебя, Молибог.

Глаза из-под седых бровей сверкнули насмешкой:

– Ждали? А охрану для встречи выставили?

Не дело вмешиваться в разговор двух волхвов, а никто уже и не сомневался, что старик тоже волхв, одно имя чего стоило, но Словен не выдержал:

– Мы в чужих землях, как без охраны?

Постарался, чтобы слова прозвучали необидно. Старик усмехнулся:

– Да я не против. Твоя охрана меня не увидит, коли захочу пройти.

– Как?

– То мое дело. Не бойся, князь, ни тебе, ни твоим людям плохого не сделаю. И помочь смогу. До Рипейских гор далеко, стоит ли идти? Здесь, – старик обвел взглядом вокруг, – тоже жить можно и места много.

– Откуда ты знаешь, что мы ищем Рипейские горы?

– Я всю ведаю.

– А наш язык откуда знаешь?

– Я все языки знаю. С птицами говорить могу, со зверями… – Волхв вдруг посвистел, откликнулась какая-то птица, потом застрекотала сорока. – Они говорят, что спят твои дозорные сладким сном под большой сосной на берегу.

– Спят?! – взвился Словен.

– Не шуми, князь, то я их усыпил, чтоб не мешали.

– Ты колдун?

– Волхв, как и ваш Тимар, только сильнее. Оставьте нас, поговорить нужно.

Голос старика из насмешливого вдруг стал жестким, и все, даже Словен, подчинились не споря.

Князь тут же сам отправился проверить, что с дозорными. Остальные занялись своими делами, точно и не было необычного гостя.

На берегу реки под сосной и впрямь сладко посапывали обязанные зорко стеречь покой Родов! И это те, кому Словен доверял. Как надеяться после этого?! Но сколько ни пытались разбудить, ничего не получалось, вроде и не в беспамятстве люди, а просыпаться не желали. Рус, отправившийся вместе с братом, и за плечо Инежа тряс, и водой из речки поливал, и в ухо кричал, ничего не помогало.

– Зря стараешься, князь. И не кори людей, когда проснутся, их вины нет.

От неожиданного голоса старца вздрогнули оба брата. Он что, бежал за ними следом, что ли? А тот снова услышал мысли князей, усмехнулся:

– Мне бегать ни к чему, это вы землю медленно топчете… – Он вгляделся в лица братьев, кивнул, словно сам с собой соглашаясь: – Славны будете оба, каждый своей славой. Только вместе держитесь, чтобы не пропасть поодиночке. Все, что нужно, я Тимару сказал. Здесь до весны стойте, потом пойдете. Опасайтесь встреч с кудесниками, если не хотите с дороги сбиться.

– Как мы узнаем, куда идти?

– Боги подскажут…

Рус готов был поклясться, что старик попросту… растаял в воздухе! Но Словен тут же показал на другой берег:

– Смотри!

Фигура в светлом одеянии подняла посох, приветствуя их оттуда. Глаз у Руса зоркий, он прекрасно разглядел те же седые космы, густые брови и насмешку синих глаз. Стало не по себе.

У кустов завозились просыпавшиеся дозорные. Уселись, протирая глаза и ошалело глядя на князей у кромки воды.

– Что случилось?

Словен только махнул рукой и бросился обратно к веси. Рус коротко объяснил:

– Спали вы!

– Спали?! – ахнул Инеж. – И правда вдруг сон сморил, да такой, что глаз не открыть.

– Это вас волхв усыпил.

А Словен уже расспрашивал Тимара:

– Кто это был?

– Дивногорский волхв Молибог. Я же говорил, что там люди.

– Чего он от нас хочет?

– Ничего. Сказал, как дальше идти.

– Откуда он тебя знает?

Тимар только плечами пожал:

– Он волхв, я тоже. Он нас от самой Непры вел к Дивногорью, порадовался, что не заплутали.

– А если он нас невесть куда заведет?

– Ты, князь, говори, да не заговаривайся! – Тимар выпрямился и вдруг стал вроде даже выше самого Словена. – Волхв людям никогда плохого не сделает, а вот от кудесников не зря предостерег, про то помнить надо.

– А кудесники – это кто? – не выдержал Волхов.

Тимар оглянулся на ученика и чуть усмехнулся:

– Кудесники тоже разные бывают. Те, кто со светлыми силами знается, они как волхвы, а вот кто с темными…

– Их бояться надо?

– Их надо.

– Они сильнее?

– Темные силы не могут быть сильнее светлых, Волхов. Только человек не всегда ведает, когда они его себе подчиняют. Чтобы светлым служить, свою воля надобна, они обманом не берут. А вот черные исподволь, незаметно под себя тянут и взамен душу требуют.

Тимара слушал не один сын Словена и подошедший Рус, но и все, кто оказался рядом, в том числе Илмера. Она добавила:

– Можно и не успеть понять, как во власти черных сил окажешься и им помогать станешь.

Стало страшно. Кто-то шепотом поинтересовался:

– А как сделать, чтоб они не тронули?

– Живи по совести, не желай никому зла, не завидуй, не замышляй дурного, а как помыслил что плохое, тут же душу очисть, вот темные силы и не тронут. Чистые души им не под силу совратить, а завистливые да злые – их добыча.

Рус во все глаза смотрел на сестру. Она говорила, как Тимар, словно знала не меньше. Илмера заметила это удивление брата, чуть улыбнулась:

– Я, Рус, тоже волховица. Но основную силу получила, когда ты за меня большую жертву принес…

Князь только раскрывал рот, не в силах что-то вымолвить.

– А волхв тот с Дивногорья нам в помощь прислан и чтобы предупредить.

– О чем?

– О колдунах, что на пути встанут.

У многих мелькнула мысль: а может, лучше остаться здесь? Под защитой того же волхва с Дивногорья как-то спокойней… Но вспомнили, как появился старик ниоткуда и исчез никуда, и снова стало не по себе. Вот они, чужие земли…

Полисть.

У Руса силушка играла, какой баловаться можно только с умом. Но это не всегда удавалось, за Словеном он пока не чувствовал себя князем. Был таким же, как остальные родовичи, так же махал топором, таскал лесины, рыл землю или ходил на охоту. Как все, спал на земле и ел что дадут. Только считал себя должным брать на себя самую тяжелую работу, меньше отдыхать, чаще подставлять плечо при необходимости и помогать каждому.

И все же удаль молодецкая заставляла делать глупости. На спор выдергивал с корнем деревья, валил наземь волов, сидел под водой без дыхания дольше других… Тимар только головой со смехом качал, а вот Словен попробовал пенять:

– Рус, ты же князь, а ведешь себя как мальчишка!

Посмотрел на мокрого после долгого сидения в холодной воде реки брата и подумал, что тот и впрямь мальчишка, хотя плечи шире некуда, ручищи буграми мышц вздуваются – мало у кого сыщешь такие, ноги крепкие…

Рус смущенно крякнул:

– Да мы… Словен, там раки во какие крупные! Надо половить.

Ну какой из него князь? Раки на уме… Словен снова подумал о своей ответственности и сам не понял, чего было в этой мысли больше – сочувствия к себе или все же гордости, что никто, кроме него, не способен править Родом.

А Рус долго ломать голову над такими вопросами был просто не в состоянии. Немного погодя его голос уже раздавался от реки, где он руководил ловлей раков. Когда чуть попозже этих самых раков с удовольствием уплетали вареными, все слова благодарности достались Русу, а его разумного старшего брата вроде и забыли. Словен смотрел на сородичей взглядом мудрого старца и с усмешкой думал о человеческой неблагодарности. Он толково распоряжается многим, но за это никогда не благодарят, а Рус просто наловил раков – ему спасибо!

И вообще, Словен стал замечать, что сородичи больше любят младшего брата. Неудивительно, веселый, отзывчивый Рус, готовый любому прийти на помощь, никогда не ругается, а если и кричит, так только от восторга, он первым берется за работу и последним ее оставляет, готов посмеяться над шуткой и остер на язык сам. Князя слегка кольнула зависть. На Руса заглядываются все девки Рода, да и замужние женщины не прочь поболтать и даже слегка поприжиматься к молодому красавцу князю. Первое время Рус краснел, как эти вареные раки, потом научился отшучиваться. Выходило не обидно, но твердо.

Наевшись, Рус лежал на спине, а вокруг него скакали мальчишки, ревниво отодвигаемые Славутой, который только себя считал вправе задевать молодого князя. Тот смеялся, видно затеяв какую-то игру. Сам как мальчишка, фыркнул Словен. Женить его пора!

И вдруг увидел, что вместе со всеми над дурачеством Руса смеется Полисть! Причем так смеется, как давно не бывало – весело, заливисто, почти с обожанием глядя на молодого князя. Внезапно обожгло воспоминание о словах Тимара про его жену. Неужели?! Перед глазами сразу встало видение Руса, о чем-то беседующего с княгиней. Полисть стояла рядом с князем слегка смущенная, даже щеки порозовели… «Если она тебе не нужна, отпусти к Русу…» Так, кажется, сказал Тимар. Рус давно на Полисть заглядывается…

Душа не вынесла таких раздумий, резко поднялся, позвал:

– Рус!

Многие заметили почти злой тон князя, но Рус, выбираясь из-под навалившихся мальчишек, отозвался с хохотом:

– А?..

– Поговорить надо!

Молодой князь раскидал своих игроков, чуть отряхнулся и направился вслед за старшим братом к его шатру. Что это вдруг нашло на Словена? Днем выговаривал, что непохож на князя, теперь вот всю игру испортил. Ну и пусть не князь, на их Род одного хватит. Русу интересней жить как все, вместе тяжело трудиться, вместе потом с удовольствием сидеть у костра и слушать умные речи Тимара или даже глупости Ворчуна. Или играть с мальчишками. Нет, он, конечно, тоже думает о Роде, но не с утра же до вечера.

Так и есть, недовольный Словен собрался снова что-то выговаривать. Русу было жаль брата, тот сильно изменился за месяцы, что родовичи в пути. Раньше ведь был другой, пусть серьезный, не то что он сам, но людей не чурался, мог веселиться со всеми. Неужели все князья такие? У Руса появлялась мысль, что ему не хочется быть князем.

А еще было жалко Полисть. Та таяла, грустила, стараясь скрыть свои печальные глаза. Неудивительно, Словену и до жены дела нет, мысли вечно другим заняты. Красавица Полисть попросту тосковала, хотя и у нее дел, как у всех женщин, полно. Но им кроме забот о детях и еде нужна мужская ласка. У Словена с Полистью детей нет, может, потому грустны глаза княгини?

Рус снова разозлился сам на себя, даже мысли у него неровные, то о Словене и князьях думает, то о Полисти и детях… Нет, не быть ему таким, как старший брат!

Ожидал от Словена выговора за несерьезность, но то, что услышал, заставило замереть.

– Тебе Полисть нравится?

– Полисть? Да.

– Если бы я не женился, ты бы ее взял?

Рус чуть смутился: да, конечно, он давно заглядывался на день ото дня хорошевшую Полисть, но сам же подсказал брату взять ее в жены…

– К чему такие речи, Словен? Она твоя жена.

– Я тебя спросил: если бы не я, ты бы женился?

Рус вдруг разозлился:

– Про то и Полисть спросить надо! Она не за всякого пошла бы. Ты ей был люб, ты и в жены взял.

Словен вдруг запыхтел прямо в лицо младшему брату:

– Знаю, что давно на нее пялишься. Увижу рядом со своей женой, не посмотрю, что брат!

Рус даже отступил:

– Ты что, Словен, белены объелся?! Как можешь такое про Полисть думать?! Да и про меня тоже.

Дольше он разговаривать не стал, повернулся и ушел, не оглядываясь. Словен остался стоять столбом, мысли были одна другой хуже. И стыдно за несдержанность перед братом, и горько из-за ненужной ревности, и зло брало от сознания, что изменился, стал резким и даже жестоким. А еще было горькое понимание того, что никогда он уже не будет прежним Словеном, которого так любили люди.

Ну и пусть, не его дело забавлять сородичей, как Рус, он должен привести их в благословенные Земли предков, а там как хотят! И чтобы дойти туда, он готов быть жестким и нелюбимым всеми! Там, за Рипейскими горами, на Земле предков, они поймут, почему Словен был таким, оценят его усилия. И Полисть тоже поймет…

Мелькнула робкая мысль, что может быть поздно, но Словен затоптал ее другими мыслями о своем долге перед сородичами, который выше их сиюминутной любви. Но все равно было горько, что остался один… Вот они там веселятся, и никому в голову не приходит, что князю тошно, даже Полисти.

Только подумал, как увидел ее рядом.

– Словен, ты не занедужил? – Прохладная рука жены легла на лоб, ласково отодвинув волосы.

Ему бы прижать эту руку, а потом и саму Полисть к себе, но всколыхнулась обида невесть на что, фыркнул, отстраняясь:

– С чего я должен быть недужен? Я в холодную воду за раками не лазаю!

И, злясь сам на себя, отправился внутрь шатра спать. Полисть стояла, кусая губы от досады. Недавно они с Русом говорили о том, что Словену трудно, а потому он стал таким дерганым и даже злым. Неожиданно Рус заявил, что им со Словеном нужно дите, тогда брат помягчеет. Полисть покраснела, а за ней и сам молодой князь. Хуже всего, что, повернув голову, она увидела мужа, внимательно наблюдавшего за разговором. Неужели услышал, что жена ведет такие речи с его братом? Стало совсем стыдно, негоже даже с Русом об этом говорить…

Полисть хорошая хозяйка, умелица, не ленива, подружилась с Илмерой, с Русом, но только не с собственным мужем. Со Словеном ей было труднее всего, любая попытка приласкать князя вызывала у него раздражение. Какие уж тут дети… Временами становилось горько: зачем тогда взял в жены? Только чтобы спасти от смерти? Хотелось даже попросить, чтобы отпустил, не к кому-то, просто отпустил, как птицу на волю, уж если нелюба, то лучше отдельно. Но представляла, как взъярится Словен, и молчала.

Пожелтела степь, подсохли травы, увяли последние цветы. Стаи птиц уже пролетели к югу, все чаще хмурилось небо, тучи на нем стали тяжелее, приобрели темно-серый цвет. Скоро, очень скоро из таких туч посыплются белые снежинки, они укроют все вокруг, изменят очертания берегов и камней до неузнаваемости, спрячут овраги и ямы, но сделают видимыми звериные следы. Люди тянутся к огню, в тепло, даже детишки меньше времени проводят снаружи, чем внутри жилищ. Огонь согреет, позволит приготовить пищу, даст покой усталым телам.

Началась их первая зимовка. Занятые с рассвета до заката во время пути и потом, пока ставили жилища, люди вдруг оказались без дела. А когда у человека нет работы, в его голову начинают приходить ненужные мысли, часто глупые и тоскливые. Чтобы этого не происходило, Словен старался придумывать много разной работы. Выделывали шкуры забитых волов, из костей резали наконечники для стрел, крючки для рыбной ловли, плели сети, женщины устроились прясть шерсть…

Тимар хвалил такую заботу князя, все верно, нельзя позволять людям тосковать, особенно пока они не привыкли к мысли, что обратной дороги нет.

И все же у них убыль – как встали у Дивногорья, попросился обратно Огула, а с ним еще двое молодых. Огула бочком подошел к Тимару, немного потоптался и вдруг заявил, точно боясь, что сам передумает:

– Я… вернусь! Дорогу найду, не по реке, а пешим ходом.

Волхв внимательно посмотрел на бывалого ходока, он не сомневался, что Огула сможет добраться до Треполя, хитрого в том нет, надо только идти на закат, но боялся, как бы и другие не потянулись.

– Иди, только с собой не сманивай.

– Еще двое хотят.

Родовичам Словен объяснил, что ни в начале пути, ни теперь никого не держит, но это последние дни, когда можно уйти, потом будет поздно, наступят холода, все засыплет снегом. Сказал и увидел, что кое у кого глаза блеснули мыслью, а не пойти ли вместе с Огулом? Но, кроме тех двоих, никто больше не надумал.

Рус предложил дать им трех коней, все одно их пускать под нож. Родовичи согласились, выделили также вдоволь вяленого мяса, стрел и даже, расщедрившись, немного крупы, запасы которой и у самих были невелики. Рус отдал своего коня, и без объяснений было ясно, что у молодого князя просто не поднимется рука его прирезать, пусть лучше возвращается в Треполь. Тимар посоветовал спуститься по течению большой реки и идти на заход солнца, оттуда по уже знакомым Огуле местам, чтобы не огибать снова каждый лесок.

Провожали уплывавших все, каждый норовил передать привет родичам, особенно старались молодые девушки и женщины, все наказывали и наказывали сказать матерям, что все в порядке, что счастливы и сыты. Так и было, недостатка ни в еде, ни в чем другом пока не предвиделось. А что трудно, так знали, на что шли…

Привыкшие ко всему кони спокойно взошли на плоты, и родовичи долго махали руками Огуле с товарищами, пока плоты не скрылись за поворотом.

Огула не добрался до Треполя и не передал приветов. Он сложил голову в стычке со степняками, встречи с которыми так счастливо избежали родовичи по пути к Дивногорью. Может, их и видели, да не рискнули нападать на большой обоз? А вот с тремя всадниками справились легко. Огула и Тарань погибли, а третьего, Завишу, ждала совсем незавидная участь – он стал рабом.

Но родовичи об этом никогда не узнали. У них были свои заботы, наступила зима.

Пока не наступили сильные холода, они пытались жить той же жизнью, какая была и дома. Однажды Рус спросил у Тимара: если они так далеко от дома, то по каким заветам им жить?

Волхв ответил громко, чтобы слышали многие:

– Мы с вами родовичи и жить должны по обычаям своего Рода, где бы это ни было. Разве от того, что мы не дома, ты перестал помогать всем в твоей помощи нуждающимся? Разве теперь разрешено красть или совершать подлости? Разве меньше ценится дружба и верность? Разве мы перестали любить своих детей, а женщины их рожать? Все будет, как было, Рус. Род живет по обычаям Рода, а не той земли, куда пришел.

– А если… если мы придем в земли, где другие обычаи?

Вокруг напряженно затихли. Что скажет Тимар? Страшно понимать, что завтра весь мир может перевернуться, и не будешь знать, где добро, а где зло, где правда, а где кривда.

– Пусть те, кто там живет, не принимают наших, для нас обычаи останутся прежними. Их завещали предки, которые смотрят на нас из Ирия и замечают не только наши поступки, но и мысли. И если нужно, обязательно придут на помощь.

У Руса язык чесался поинтересоваться, как же они смогут это сделать, но молодой князь благоразумно промолчал. Наверное, если человеку нужно, предки и впрямь приходят на помощь, только ему самому никогда. Может, это пока? Просто не наступил такой час, когда помощь очень нужна?

Хорошенько поразмыслив, Рус решил, что так и есть. Он жил, со всем справляясь сам, и не привык рассчитывать на чью-то помощь, даже далеких предков, наблюдавших за его поступками из Ирия. Что, им больше делать нечего, как без конца поддерживать своего потомка? Было даже совестно обращаться к ним с просьбой о помощи.

Жизнь текла неспешно, хотя быстро оказалось, что поставленные наспех мазанки мало годятся для холодов Дивногорья. В них все время горели очаги, люди жались к огню, никуда выходить просто не хотелось.

Зима преподнесла родовичам первый урок – они в чужих местах, теперь многое будет иначе, рассчитывать на привычные вещи нельзя. От холодного ветра глина мазанок начала трескаться и отваливаться, ее приходилось то и дело подмазывать снова, но на морозе глина не схватывалась, а руки у женщин покрылись болячками. В образовавшиеся в стенах щели немилосердно дуло, выстуживая и без того не слишком теплое жилье.

По ночам в лесу от холода скрипели и трещали деревья. Тишину нарушал и треск льда на реке. Кроме этого, только стук дятлов, далекий волчий вой да хохот неясыти над замерзшим лесом. Приходила мысль, что в одиночку тут не выжить. От тоски спасали только сородичи рядом. Долгими зимними вечерами то один, то другой начинали вспоминать смешные случаи из прежней жизни.

Тимар заметил, что постепенно людям начинало казаться, что в Треполе ничего плохого и вовсе не было. Получалось, ушли от хорошей жизни непонятно куда. Волхв снова принялся рассказывать о благословенных Землях за Рипейскими горами, где всегда тепло, сытно и не нужно тяжелого труда, чтобы жить.

Когда снаружи доносился только вой ветра в верхушках деревьев и волчьи голоса, а по жилищам гуляли ледяные сквозняки, о тепле думалось особенно охотно. Голод им не грозил, все же забили волов и коней, всех овец, добавили добычу охотников, а вот тепла не хватало. Словен предложил укрыть стены снаружи воловьими шкурами, которых было много. Это не добавило тепла, но хотя бы прекратило сквозняки.

У родовичей была и радость – родились первые дети, правда, из троих малышей выжил только один, зато его крик служил обещанием, что Род продолжится на новом месте!

Рус всегда жил как все. Мальчишкой плавал наперегонки, на спор сидел под водой, разорял птичьи гнезда ради вкусных яиц, не стеснялся отнимать у девчонок их лесную добычу – ягоды и сладкие корешки… Вот и теперь он носил валежник из леса, рубил на речке лунки, чтобы наловить рыбы, разгребал снег, выделывал воловьи шкуры…

Между Полистью и Русом протянулась невидимая ниточка, она крепла с каждым прожитым днем. Никому эту ниточку не разорвать, и им самим тоже. Сознание, что она есть, страшно и сладко одновременно. Рус холост, а вот Полисть Словенова жена, и тот ее отпускать не собирался.

В Роду не неволили и не осуждали за любовь, только все делать надо по-хорошему. Не любы друг дружке – разбегитесь смолоду, чтобы в старости не клясть дурно прожитые годы. Но если один не хочет жить, а другой отпускать? Тогда только полюбовно.

Как быть Полисти, если люб младший брат, а мужем старший? Решилась все же попросить, чтоб пустил.

Словен долго молчал, потом вдруг спросил:

– Почему у нас детей нет? Столько живем вместе.

– Не знаю… – чуть растерялась Полисть.

– У меня сын и еще двое были, умерли в младенчестве. В тебе дело?

– Может.

– Спроси у Илмеры, она подскажет.

– Словен, ты думаешь, если родятся дети, то слюбимся?

Князь строго посоветовал:

– Спроси у Илмеры, что она ответит, передашь мне, потом решу.

И вдруг Полисть поняла: он хочет знать, не бесплодна ли она? А если да, то отпустит? Женщина уже знала, что скажет Илмере…

Закат алел, точно край неба вымазали охрой.

– К ветру, – вздохнула Илмера.

Они стояли на берегу реки и глядели на другой берег, едва заметный в холодной туманной дымке. Полисть никак не могла начать разговор, хотя понимала, что нужно, и так уже дважды откладывала.

– Илмера… Словен хочет знать, почему у нас нет детей. Не во мне ли дело, ведь у него Волхов и еще были.

Княжья сестра чуть помолчала, потом усмехнулась:

– Полисть, ты хочешь уйти к Русу, но не хочешь обидеть Словена? Ты не бесплодна, быстро дети рождаются только у любящих друг дружку. Мне и Словена жаль, и Руса тоже. Но если ты сама выбираешь между ними Руса, так тому и быть. Я скажу Словену, что дело в тебе, чтобы он отпустил.

– Спасибо! – сжала руку Илмеры Полисть.

Та покачала головой:

– Это не принесет счастья ни тебе, ни им.

– Почему?..

– Откуда я знаю… Счастье вещь капризная. У тебя Доля такая, у них своя Доля. Как и у меня, – вдруг горько вздохнула Илмера. – Я скажу Словену, что ты желаешь. Это ничего не изменит.

– Он не отпустит меня?

– Отпустит. Только счастья тебе это не добавит. Тебе нельзя было уходить из Треполя, Полисть.

Разговор оставил гнетущий осадок, но через день Словен вдруг объявил Полисти, что отпускает ее, если желает, то может не считать себя его женой.

– Сказать об этом родовичам?

Полисть с трудом спрятала довольный блеск глаз. Знать бы ей, что произошло несколько часов назад, не радовалась бы…

– Рус, нам нужно поговорить наедине.

– Слушаю.

– Ты не понял, мы уйдем подальше в лес и останемся совсем одни, чтобы никто не слышал.

Словен был серьезен как никогда. Рус понял, что разговор будет необычным. Мелькнула мысль: не хочет ли брат отделить Роды? Вот этого самому Русу не хотелось совсем, он готов был признать князем брата, а самому пойти под его руку.

Ушли действительно подальше, в соснячке Словен, наконец, остановился, некоторое время внимательно смотрел в лицо брату и вдруг заявил:

– Рус, я хочу взять с тебя клятву.

– Клятву? Я верен тебе, Словен, и всегда буду верен и без клятвы.

– И все же поклянись.

– В чем?

– Поклянись, что никогда Полисть не станет твоей женой!

– По… Полисть?.. Зачем тебе это?! – ужаснулся Рус.

– Я не хочу, чтобы между нами когда-нибудь встала женщина. Это самая большая беда для братьев. Пока мы едины, нас не одолеть никому. Если нас поссорит женщина, пропадем.

– Но почему нас должна поссорить Полисть?

– Тебе она люба?

– Да, – честно ответил младший.

– И ты ей тоже. Стоит тебе сделать знак, и она пойдет к тебе в жены. Я этого не допущу, не смогу допустить.

– Почему?! И… Полисть твоя жена.

– Она просит отпустить. Я отпущу, только если буду знать, что она не уйдет к тебе.

– Словен, – почти простонал Рус, – но я не волен над душой Полисти!

– Понимаю, но прошу об одном: она не должна стать твоей женой!

– А если мы слюбимся просто так, ты не будешь против? – Усмешка вышла горькой.

– Не буду. Не называй ее своей женой перед Родом!

– Странная просьба, Словен.

Договорить не успел, брат фыркнул, как рассерженный конь:

– Не просьба, это условие. Если ты хочешь и дальше зваться моим братом, ты поклянешься, что не назовешь Полисть своей женой!

Рус отступил, он стоял, прижавшись спиной к сосне, и чуть задиристо смотрел на Словена. Почему-то очень хотелось сказать что-то резкое, чтобы задеть брата. Нашелся:

– Даже если она родит мне сына?

Словен усмехнулся:

– Полисть бесплодна, она никого не родит ни тебе, ни мне.

– Неправда!

– Рус, у меня есть сын, я хочу, чтобы был и у тебя. Ты найдешь себе другую жену, слышишь?! А Полисть можешь любить сколько угодно…

Русу показалось, что его ударили чем-то очень тяжелым. Неужели то, что сказал Словен, правда?! Но ведь Полисть в этом не виновата!

Словен не стал ждать, пока брат придет в себя, окликнул:

– Рус, клянись.

– Что будет, если я этого не сделаю?

– Я не отпущу Полисть, она все равно не сможет стать твоей женой.

– Но зачем тебе это?

– Я хочу, чтобы у тебя были дети, Рус. Сын, дочь, много детей. Род не должен пресечься, и у самых сильных должны быть дети обязательно.

– Я… не могу…

– Я не прошу тебя забыть ее или перестать любить, я прошу не брать за себя. Любовь к женщине пройдет, поверь, даже самая крепкая, а бесплодную жену ты бросить не сможешь никогда, не таков. И наследников не увидишь.

Умом Рус понимал, что Словен прав, но сердце кричало другое. Оно обливалось кровью от мысли, что любимая будет свободна и не сможет стать его женой. Что тогда? Прятаться от людей по кустам и не иметь возможности открыто сказать всем, что любит Полисть? Вдруг родилась шальная мысль:

– Словен, а если она все же будет в тяжести, ты снимешь с меня эту клятву?

Глядя в блестящие синие глаза брата, Словен вздохнул:

– Если так – сниму. Клянешься?

– Клянусь.

– Скажи полным словом.

– Клянусь Солнышком, Вечным Небом, Землей не называть перед всем Родом Полисть своей женой, пока Словен не снимет с меня клятвы. Словен, клянись и ты.

Брат усмехнулся:

– Клянусь, если Полисть окажется не бесплодна, снять клятву с брата.

Они обменялись крепкими рукопожатиями, обнялись, похлопав друг дружку по спине. И вдруг Рус… расхохотался!

– Ну и дурни мы с тобой! Скажи кому про такую клятву – засмеют.

– А ты не говори. Рус, ты думаешь, мне не жаль тебя и Полисть? Но я забочусь о продолжении Рода. Ты еще молод, чуть позже поймешь, как я прав.

– Ты отпустишь ее от себя?

– Отпущу. Я знаю, что ты сдержишь клятву.

Рус только вздохнул. Но он не слишком расстроился, просто верил, что Полисть не бесплодна, и значит, придет время, когда он сможет назвать ее женой перед Родом.

Что-то странное произошло между братьями после того, как Словен вдруг отпустил Полисть. Никто не сомневался, что она тут же уйдет к Русу, но сам молодой князь не звал за себя свою любовь. А в том, что любовь, никто не сомневался. Что он, брата боится, что ли? Но не таков Словен, чтобы с кулаками на Руса из-за бывшей жены кидаться. Меньше всего понимала, что происходит, сама Полисть.

Она ушла жить в семью Инежа, помогая Дале, туда же чуть раньше прибился и Ворчун. Вообще, ушедшие от семей молодежь и одиночки быстро разбрелись по новым семьям, словно боясь оставаться отдельно. Все же привычка быть не просто вместе всем Родом, но и внутри небольшой семьи не отпускала.

Даже князья после ухода Полисти стали жить одним очагом. Заправляла всем Илмера, все мужчины – Словен, Рус, маленький Славута и его отец Ратмир – подчинялись безоговорочно. У очага хозяйка женщина, там ее воля.

К жилищу Тимара пришла измученная болезнью ребенка мать. Ей бы подойти к Илмере, но женщина почему-то побаивалась резкую, требовательную сестру князей.

Мальчишечка недужил с самого рожденья, криком исходил каждую ночь, не давая спать не только матери, но и окружающим. Отец ребенка погиб давно, придавило срубленным деревом, тогда Аннея еще не знала о том, что в тяжести, и хотя никто не усомнился в отцовстве, женщина и ходила, и рожала тяжело. Да и дите слабое, не думали, что выживет. Малец выжил, словно всем опасениям назло, но крикуном был страшным.

Волхв вышел навстречу:

– Что привело тебя ко мне?

– Сын недужен. – Женщина протянула Тимару дитя, завернутое в материнскую рубаху. Тот принял, но разворачивать почему-то не стал, передал стоявшему сзади Русу.

В стане ничего ни от кого не скрыть, потому вокруг быстро собрались любопытные.

– Знаю. И ты знаешь почему.

У Аннеи лицо пошло красными пятнами, она затрясла головой:

– Нет, не знаю.

– Ты не хотела это дитя, потому пила снадобья… – От слов Тимара женщина побледнела, потом снова покраснела, глаза ее забегали из стороны в сторону, но от земли не поднимались. А волхв продолжал: – Но сила Рода оказалась выше, это дитя нужно Роду, потому мальчик и выжил.

– Я… я выхожу его!.. Я… все сделаю для него… – залепетала мать. – Он будет жить!

– Будет, но не твоими стараниями. Другие позаботятся, не то ты завтра же сведешь его в могилу.

Аннея обвела стоящих молча сородичей потерянным взглядом:

– Я просто боялась, чтобы сын не стал обузой Роду. Не хотела, чтобы отнимал хлеб у тех, кто сильнее и крепче… Я не хотела плохого сыну…

Люди отводили глаза, не в силах ничего вымолвить. Только Рус напряженно слушал, готовый что-то крикнуть, только сам не знал что. А волхв кивнул:

– Твоего сына Род прокормит. А ты поможешь. И не только сыну, но и другим детям. Ведь тебе боги дали умение собирать травы, почему не делаешь этого?

– Я не могу. Здесь другие травы, боюсь ошибиться…

– Я помогу тебе, подскажу.

– Да-да, – обрадованно закивала бедолага. Вокруг облегченно заулыбались.

– А сын будет жить у меня. Пока у меня, потом сам выберет.

Совет закончился ко всеобщему удовольствию. Вообще-то женщине грозило изгнание из Рода, потому как она посягнула на самое ценное – человеческую жизнь. Но родовичи понимали и женщину, не решившуюся рожать дите далеко от дома в тяжелом пути, да и куда изгонять-то, если вокруг лес? Понимали, но не прощали, дети у многих, трудно всем.

Мальчишка остался в жилище Тимара, но мать любую минуточку старалась быть с ним рядом. Было видно, что Аннея раскаивается, что попыталась нарушить волю Великой Богини-Матери и убить неродившегося ребенка. Давно можно было отдать малыша обратно, но Тимар все противился. На вопрос Руса почему, усмехнулся:

– Да ей и одной пока тяжело. Пусть найдет себе мужа, тогда и отдам.

– А если не найдет?! – ахнул князь.

– А если не найдет, так ей и дитя ни к чему! Зачем одинокой женщине дети? У человека должны быть мать и отец, Рус. Худо тому, кто остался лишь с одним родителем. А у Аннеи совсем скоро появится муж…

Так и случилось: еще до весны Аннея пришла к Тимару не одна, рядом с ней топтался огромный, как медведь, Нереж.

– Чего хотите?

– Ты, Тимар, того… отдай мальчонку-то… а? Мы его вырастим…

– Сыном назовешь?

– А как же!

– Ну смотри, на тебя вся надежда.

Рус едва сумел скрыть улыбку, увидев, как схватила своего живулечку обрадованная мать. Нереж потоптался, потоптался, потом пробасил: «Благодарствуй…» – и вышел вон. Но почти тут же вернулся и чуть смущенно добавил:

– Ты не сомневайся, Аннея все давно поняла…

– А я и не сомневаюсь.

Когда наконец с сосулек стало капать, это восприняли как настоящий праздник. И хотя Тимар напоминал, что капель не весна, а только ее обещание, еще вернутся морозы и злые метели, людям казалось, что уж теперь тепло придет насовсем. Метели действительно вернулись, но за ними наступило и время весны.

Мартовские утренники холодны. Снег лежал так, словно зима отступать и не собиралась, только по капели и птичьим голосам люди догадывались о том, что придет долгожданная, принесет с собой ручьи с талой водой, почки на деревьях, траву зеленую… Да еще лед потемнел, стал рыхлым, потом подтаяли проталинки, а там и до дружной весны недалеко.

Снег сошел сначала на пригорках повыше, потом стал таять на ровных местах, всюду побежала вода, весело журча и размывая не успевший растаять снежный покров.

Но радость тоже оказалась… подмоченной. Жилища поставили не слишком удобно, не подумав, как станет течь весенняя вода, а потому часть их оказалась попросту подтоплена, и сколько ни делали канавок, весенняя вода упорно пробивала себе дорожку именно через дом Инежа! Пришлось ему и еще троим семьям перебираться к другим.

Но даже при этом они радовались бегущим ручьям, означавшим скорое тепло!

Девушки выходили закликать весенних птиц, подносили им дары, приманивая. Они да дети подолгу глядели в небо, ведь тот, кто первым увидит журавлей или услышит журавлиный клик, будет весь год словно заговорен от любой напасти!

Первой на сей раз услышала Даля! Она даже замерла, боясь ошибиться, потом закричала, созывая родовичей:

– Летят!

Из жилищ выскочили все, задирали головы вверх, замерли, прислушиваясь. Женщина не ошиблась, высоко в небе и правда подавал клик журавлиный клин. Убедившись, что летят действительно журавли, родовичи разгалделись так, что не только птиц, но и рева упавшего ребенка не было слышно. Весна! Ей рады все – и люди, и звери.

Рус присел рядом с Полистью и тихо проговорил:

– Пойдем завтра в лес до света, что покажу.

– Что?

– Птиц таких чудных видел, вроде как пляшут друг перед дружкой…

Полисть тихо рассмеялась, выдумщик этот Рус. Где это видано, чтобы птицы плясали? Тот почти обиделся:

– Правда-правда! Хвост распустит и клокочет, топочет. Смешно…

– Далеко?

– За болотом на полянке.

– Рус, на болото до света ходить страшно. Там вся нечисть.

– А мы слово заветное скажем, нас и не тронут.

Сманил, пошла ведь. Долго пробирались непролазным орешником, хотя и по краю, но все же поцарапались, потом едва не ползком к полянке среди сосен. Когда приблизились, Рус прижал палец к губам, показывая куда-то вперед и призывая послушать. Полисть прислушалась: со стороны поляны доносилось странное бормотание.

Спрятавшись за кустом, они наблюдали, как друг перед дружкой и впрямь выхаживали, словно в дивном танце, две крупные птицы. Их хвосты странного вида – длинные по краям с торчащими белыми перьями посередине – то распускались в разные стороны, то снова складывались. Поначалу Полисть подумала, что это крылья, но потом одна из птиц принялась хлопать и небольшими крыльями тоже. Но самым интересным были ярко-красные шишки над глазами – словно птица хмурила такие раскрашенные брови.

Самцы, видно, сорились из-за самочки, они раздували шеи, топорщили перья, смешно топтались, показывая свою удаль. При этом глухо бормотали и чуфыркали. Немного покрасовавшись, самцы перешли к действиям, они наскакивали друг на дружку грудью, толкались, сердито бормотали… Самочку Полисть не сразу и заметила: среди прошлогодней травы, внимательно наблюдая за самцами, сидела невзрачная курочка, едва различимая своим рыжевато-серым оперением.

– Перед лапушкой своей красуется! – прошептал прямо в ухо Полисти Рус.

Та оглянулась, глаза у князя блестели, как капли росы на солнце. Но смотрел он не на Полисть, а на необычную птицу, восхищаясь красотой. Почему-то молодой женщине стало досадно. Полисть пыталась урезонить сама себя: чего она ждала, чтобы Рус прямо вот тут повалил ее на землю? И поняла, что, если бы повалил, вырываться бы не стала.

Но для Руса она сестра, жена брата, хотя и бывшая. Что за наказание? Иногда казалось, что лучше бы ей сгореть в жертвенном костре! А так несчастны все – и Словен, жизнь с которым не сложилась, и она, и Рус тоже. Ведь видно же, что глядит временами, как побитая собака, а сделать ничего не может.

Но это Рус такой, любой другой на его месте давно взял бы Полисть за себя и гнева брата не побоялся. Полисти хотелось спросить, почему он так боится Словена? Не убьет же их князь!

Промаявшись несколько дней после похода на лесную полянку, Полисть решилась на разговор с бывшим мужем.

– Словен, что ты сказал Русу?!

Тот пожал плечами:

– То, что услышал от тебя: ты бесплодна.

– Это мешает ему назвать меня женой?

– Чего ты хочешь, Полисть? Ты любишь Руса, он тебя. Неужели обязательно называться княгиней?

– Я хочу не прятаться от людей, не таиться, а жить с ним вместе под одной крышей.

– Этого не будет.

– Будет, Словен!

– Нет, я взял с Руса клятву, что своей женой он тебя не назовет.

– Что?.. – растерялась Полисть. – Зачем?

– Можешь думать обо мне что хочешь, но я желаю брату добра. Ты хорошая женщина, Полисть, красивая, достойная, но у Руса должны быть дети.

– Ты… поэтому…

Полисть вдруг осознала, что наделала! Неужели Словен заставил Руса дать клятву из-за ее якобы бесплодности?!

– Да, поэтому. Рус силен, и у него сильное семя. У Руса должны быть дети!

Некоторое время Полисть, придавленная пониманием того, что сама разрушила свое счастье, молчала, потом вдруг вскинула голову:

– Словен, а если… у нас с ним будет дите?..

– Ты спрашиваешь то же, что и он. Я сниму эту клятву с брата.

– Ты снимешь клятву, Словен, я не бесплодна.

– Ты обманула Илмеру?

– Да.

– Зачем?

– Хотела стать свободной снова.

Словен нахмурился:

– Твоя воля.

Между дружившими раньше женщинами – Илмерой и Полистью – словно пробежал ветерок отчуждения. Полисть поняла, что брат попенял сестре на ее ложь, но она решила бороться за свое счастье и не видела в этом обмане ничего плохого, разве только необходимость прятаться с Русом от людей, чтобы не судили строго.

Волхов смотрел на бывшую мачеху взглядом, полным ненависти. Парнишку брало зло: отец спас ее от гибели на костре, а неблагодарная слюбилась с Русом! Полисть ему была не нужна, скорее наоборот, отвлекала отца от него самого, но за князя становилось обидно. Волхову не понять, как можно менять умного сильного Словена на кого-то другого, пусть даже Руса?! Когда он понял, что Полисть и Илмера тоже поссорились, только порадовался. Разумная тетка не станет зря на человека коситься, значит, тоже недовольна поведением женщины.

Но выведать ничего не удалось, Илмера была непреклонна:

– Наши с Полистью дела – это наши дела! Не суй свой любопытный нос в то, что тебе не нужно.

Пока жили в Треполе, каждый ребенок умел определять по солнцу не только время дня и дорогу до дома, но и то, когда наступали самые короткие дни в году. В разное время года солнышко всходило и заходило немного в разных местах. И по тому, как оно это делало, было ясно, что скоро день начнет увеличиваться. Теперь люди стали сомневаться, а так ли здесь? Кто знает, когда в Дивногорье приходит весна, когда полетят птицы и наступят теплые дни?

Но оказалось, что все не слишком отличается от Треполя, весна если и пришла позже, то лишь чуть, и курлычущие косяки в небе появились вовремя. Это придало людям уверенности в том, что жизнь наладится, несмотря на то что от дома ушли далеко.

Знать бы им, что это даже не малая толика, а совсем крошечная. Может, ведая, сколько предстоит пережить и намучиться, повернули бы обратно домой?

Всю ночь на реке трещал лед. Сначала люди вздрагивали от этого грохота, но постепенно поняли, что на высоком берегу им плохого ждать не стоит, зато, как только проплывут колотые льдины, река станет свободной для плаванья. Наутро все собрались на берегу, смотреть на реку. Смотреть было на что: ледоход и на Непре зрелище незабываемое, и здесь тоже. Широкая вольная река несла большущие льдины, словно мелочь, они наползали друг на дружку, толкались, вставали на ребро, снова опускались. Какая льдина и пяти шагов не могла проплыть ровно, все ее то крутило, то поворачивало, а то и вовсе тащило в обратную сторону!

Родовичам бы радоваться, что весна освобождает реку, а они полезли чесать затылки. Задуматься было над чем – течение сильное, плыть надо навстречу, а за прошедшее время поняли, что глубина у большой реки тоже большая, шестами дно не достанешь, как тогда гнать плоты?

Сколько ни ломали головы, выходило одно – плыть не получится, оставалось пробиваться лесом, не теряя реку из вида.

Ворчун вдруг попросил Тимара:

– А ты со своим Молибогом посоветуйся, чего он скажет? Он же все про нас знает…

Тот усмехнулся:

– Да советовался уж не раз. Он одно твердит: мол, идите вперед к Рипейским горам, а там увидите.

– Долго лесами идти-то?

– Долго. Потом немного можно будет плыть, а потом снова лесами.

– Ну лесами так лесами, – вздохнули родовичи и стали готовиться к дальнему походу…

Пробираться лесами оказалось не в пример тяжелее, чем тащиться по степи, подгоняя медлительных волов. И хотя легкого пути никто не ждал и люди не унывали, до осени пройти успели совсем немного. Встали на вторую зимовку. Теперь уже мазанки не делали, понимая, что все равно глина облетит. Стены домов поставили точно глухой тын – бревно к бревну, еще утыкали ветками и укрыли изнутри шкурами, правда уже не воловьими, те пришлось оставить у Дивногорья, тащить слишком тяжело. Но все равно мерзли всю зиму. Предстояло придумать какое-то новое жилище.

Ворчун рассказал, что родовичи в лесах роют большие норы и накрывают их крышей.

– А залезать туда как?!

– Вход наклонный есть. И дыра для выхода дыма… Только норы не на ровном, а в холмах.

Подумали, получилось подходяще, но стоило сообразить, сколько нужно труда, чтобы вырыть такие норы для всех, как от этой мысли отказались. Было решено, что еще одну зиму можно и потерпеть, зато потом…

Терпеть пришлось не одну зиму, а много. Двигались родовичи только летом, когда хорошо просыхала земля, с каждым годом вставали на зимовку все раньше, чтобы хоть чуть подготовиться к холодам, а поэтому приближались к заветной цели медленно.

Рус, верный клятве, не назвал Полисть своей женой, но любить от этого не перестал. Родовичи не понимали, что происходит, а потому уже недовольно косились на молодого князя: где это видано, чтоб любиться с женщиной втайне от всех?! Неужто нельзя создать семью и жить вместе? Чем Полисть Русу плоха?

Это было очень тяжелое время для двоих, князь, поняв, что ни нарушить клятву, ни забыть Полисть не сможет, маялся душой, он даже поскучнел, чем сильно расстроил прежде всего мальчишек. А Полисть ломала голову, как сказать лю€бому, что сама же все и испортила. Однажды решилась. Весной под соловьиные трели призналась в своей хитрости и глупости.

Рус обомлел: получалось, что обманула и Словена, и Илмеру, и его тоже? На душе остался нехороший осадок. Но любовь к Полисти победила, обнял, прижал к себе:

– У нас с тобой, любушка, один выход. Сама знаешь какой…

Но, как ни старались, не получалось. Ни соловьиные трели не помогали, ни жаркие объятья. Когда Полисть уже совсем отчаялась, ее вдруг позвала с собой Илмера. Вроде травы собирать, а на деле поговорить.

– Я на тебя в обиде, ты ведаешь за что. И не стала бы помогать, да брат попросил.

– Который?

– Не Рус, тот виноватым себя перед всеми чувствует. Словен. – Илмера усмехнулась: – Хотя и он виноватится тоже. Но клятву просто так не дают и не снимают.

Она некоторое время шагала молча, потом уже тише добавила:

– Дам я тебе травку одну… попей отвар, поможет.

Но ни Илмерина травка, ни щедрые дары Великой Богине-Матери не помогли: видно, Полисть и впрямь была бесплодной.

Словен мучился не меньше младшего брата: пока жена была рядом, он ее вроде и не замечал, но стоило уйти, как потянуло со страшной силой. Ночами вспоминал ласковые руки Полисти, ее смех, ее заботу… Все же она нравилась Словену еще девушкой, не зря так легко согласился на совет Руса взять ее женой.

Теперь оба брата снова страдали из-за одной женщины, один потому, что не мог взять ее в жены, а второй – забыть или вернуть. Трудную задачу задала жизнь братьям, словно испытывая на прочность их родство и дружбу. Оба с ревностью следили, на кого Полисть чаще посмотрит, кому улыбнется, и обоим казалось, что на другого. Но Рус мог ей выговорить, если замечал, что глядит на Словена, а старший и выговорить не мог, только смотрел, сцепив зубы.

Илмера уже решила вмешаться, ей совсем не нравилось это дурное соперничество братьев, так и до беды недолго. Полисть княжьей сестре нравилась, девушка даже решила, что станет именно ей, а не маленькой Поруси, сначала передавать свои знания и умения. Но шли дни, и делать это Илмере хотелось все меньше. Да и женщина, занятая своими мыслями, мало подходила для волхования. Только вчера ей объясняла, чем хороша сныть, а сегодня хоть начинай заново!

Илмера вернула к себе Порусь, оставив попытки обучить бывшую жену брата, чему Порусь была очень рада. Занятая с Порусью, Илмера на время почти забыла о сердечных страданиях братьев, а те решили все сами.

Словен и Рус редко уходили на охоту вместе, все же в Роду всегда должен оставаться один из князей. Но на сей раз почему-то пошли, видно, назрело время остаться один на один. Глядя им вслед, ни один родович не двинулся с места, все чувствовали напряженность между братьями, и все хотели, чтоб она исчезла.

Когда Инеж все же сделал движение, его остановила рука Тимара:

– Не мешай!

Сначала братья действительно охотились, но когда дичи уже набито было достаточно, перед возвращением присели передохнуть у костра, Словен начал разговор, которого так боялся Рус:

– Рус, я снимаю с тебя ту клятву.

Младший князь горестно прошептал:

– Полисть и впрямь бесплодна…

– Знаю, Илмера давала ей травы, не помогло. Но я не хочу видеть, как вы маетесь. Бери ее в жены, что будет, то и будет!

– Словен, а как же ты?

– Сердцу не прикажешь, Рус, если уж не легло сразу, то и не ляжет. Пусть хоть у тебя будет хорошо. Возьму себе другую… – усмехнулся Словен.

На сердце и у того, и у другого стало легче. Словен очень боялся, чтобы между ними действительно не встала женщина, разорвав братские узы. Большей беды, чем ссора между братьями-князьями так далеко от дома, нет. Это ссора между Родами, которые сейчас единое целое, таковыми и должны оставаться.

Но все оказалось не так просто, для себя решить можно что угодно, только сердцу ведь не прикажешь. Сердце Словена продолжало ныть, особенно когда Рус назвал Полисть своей женой перед Родом. Забыть бывшую жену старший князь не смог, подолгу с завистью и горечью смотрел на миловавшихся Руса и Полисть, все чаще уходил прочь, если видел их рядом. Но помочь княжьей беде не мог никто, даже сама женщина.

Оставалось ждать, когда пройдет сердечная мука.

Словену бы взять женщину снова, такую, чтоб была хорошей и ласковой женой и помогла забыть прежнюю любовь, но он ни на кого и не смотрел.

Родовичи не вмешивались, а вот Волхов ел Полисть злыми глазами, точно волчонок, готовый вцепиться в горло в любой миг. Это очень не нравилось Тимару, он попробовал поговорить с учеником:

– Волхов, над сердцем человек не волен. Полисть жила с твоим отцом и не была ему нужна, а когда ушла, вдруг понял, что дороже никого нет. Так бывает, не всегда люди любят друг дружку взаимно. Иногда любовь одного вдруг начинается, когда у второго уже прошла.

По взгляду парнишки, который тот бросил в ответ, волхв понял, о чем хочет спросить, но не решается. Усмехнулся:

– Хочешь сказать, откуда я про это знаю? Я не всегда был волхвом, Волхов. И на моем теле есть раны от меча и когтей диких зверей, и мое сердце болело и таяло от любви к женщине, и я маялся, видя, что она с другим.

– Расскажи!

Ответом был долгий взгляд. Потом Тимар вздохнул:

– Расскажу, но ты не должен этого говорить родовичам. Для них волхв – это волхв.

Оказалось, что таким же юным, как Рус, Тимар влюбился в чужую жену, да так, что хоть в омут головой, и дня прожить не мог, чтобы на нее не любоваться. Ему строго выговаривали все, Тимар маялся, стыдясь смотреть родовичам в глаза, но ничего не помогало. Поняв, что сам справиться не сможет, Тимар пошел к волхву в дальней веси, чтоб избавил от этого мучения.

Тимар долго смотрел на речную гладь, словно забыв о присутствии Волхова. Тот молчал, понимая, что старик вспоминает свою молодость и мешать ему не стоит. Наконец волхв вздохнул и продолжил:

– Тот, к кому я пришел за помощью, оставил жить у себя. Но не стал поить снадобьем, чтобы изгнать страсть к чужой жене, а принялся учить своему знанию.

Это оказалось так интересно, что некоторое время спустя Тимар и сам позабыл роковую любовь. Он надолго задержался у волхва, даже навестить родителей решил через несколько месяцев. Дома ему были рады, но сообщили тяжелую весть: та самая роковая любовь Тимара, оказывается, тоже любила его и бегства любого не вынесла – утопилась! А ведь ее муж уже был готов отпустить юную жену к другому, чего же неволить, если сердце не к тебе лежит?

– Вот так я потерял свою любовь и стал волхвом… Вернее, волхвом стал не сразу, у такого душа болеть не должна. Еще несколько лет маялся, пока не понял, что любовь свою не забуду, но она меня больше не держит. Так что, Волхов, отец твой принял правильное решение – если женщину тянет к другому, лучше отпустить. Держать ни к чему, счастья это не принесет, зато отнимет его у других.

Пока разговаривали, казалось, что Волхов все понял, но стоило снова увидеть счастливо смеющуюся Полисть и молчаливого отца, как внутри всколыхнулось что-то дурное. Иногда Волхов боялся сам себя… Ему бы признаться в дурных мыслях Тимару, но парнишка и этого побаивался. И чем больше этого дурного оседало в душе, тем реже он глядел в глаза учителя.

Уже давно закончилась зима, быстрые ручьи унесли воду в реки и озера, прилетели из теплых земель птицы, а родовичи все не снимались с места. Просто было решено встать еще на один год. Слишком многое нужно было подновить и обдумать. Как ни рвался Словен вперед, но и он понимал, что бесконечного пути родовичи не вынесут, время от времени придется не только зимовать, но и проводить где-то лето и осень. Нужны травы, нужны коренья, ягоды, но собранные не наспех, а любовно и вовремя. Потому князь согласился с советом Тимара задержаться на год. Кто их гонит? Никто, кроме них самих.

Богатые дары, принесенные духам леса и воды, должны были задобрить их, и хотя Илмере почему-то не нравилось, родовичи остались до следующей весны.

Многие были довольны решением прожить на месте не только зиму, но и лето. Радовались женщины, им наконец удастся что-то вырастить на огороде. Радовался и Вукол. Для коваля дальняя дорога хуже тяжелой болезни, руки мастера просили работы, а чем работать, если они всякий день в пути? Тут не только металл плавить перестанешь, но и с камнем работать тоже.

А еще женщины радовались, что смогут вылепить и обжечь новые горшки, от старых остались только черепки, все же посуда не та вещь, что любит дальнюю дорогу…

Вот и пристроились заниматься каждый своим делом – Вукол набрал камней и теперь с рассвета до заката и даже у костра вечерами раздавался стук его отбойника. Тащить с собой просто камни тяжело и не нужно, Вукол спешил сделать из них топоры и наконечники для копий и стрел, скребки для выделывания шкур, тесла… да много что.

К нему присоединялись все, у кого руки лежали к работе с камнем. Часто рядом стучал отбойником Рус. У молодого князя руки хорошие, умелые, легко схватывают всякое движение и точно повторяют. И голова тоже хорошая, потому его наконечники не хуже, чем у самого Вукола, тот частенько хвалил Руса.

Но молодого князя тянуло и посмотреть, как работают женщины. Словен дивился: к чему? Младший брат на все отвечал:

– Интересно же…

Женщины у реки чуть в стороне натаскали большую кучу глины и теперь перемешивали ее еще с чем-то. Рус сунул свой любопытный нос:

– Это зачем?

Илмера, насмешливо покосившись на брата, объяснила:

– Одну глину обжигать нельзя, потрескается и развалится сразу. Добавляем немного песка, птичий пух, ракушки покрошили… – И вдруг озорно добавила: – А вставай-ка, князь, с нами глину месить!

Вокруг засмеялись, это работа только для женщин, хотя и требует много сил. Если глину плохо вымесить, горшки не выдержат даже обжига, не то что дальней дороги. Ожидали, что Рус фыркнет и уйдет прочь, а тот вдруг стал снимать обувь:

– Давай!

Молоденькие девушки хихикали, никогда такого не видывали, чтоб мужчина, да еще и князь, месил глину вместе с женщинами! А Русу все нипочем, принялся старательно топтаться. Конечно, ноги у мужчины сильнее и больше женских, работа пошла споро, женщины не могли нарадоваться такому помощнику.

Порусь, рядом с которой князь пристроился месить, стала пунцовой, ее смущала близость Руса, особенно когда князь невольно задевал ее рукой или плечом, но тот ничего не замечал, топтал и топтал податливое глиняное тесто, пока оно не стало блестеть, словно жирное. Все согласились, что с княжьей помощью все куда быстрее.

– А лепить с нами станешь?

– И лепить, если научите.

– Научим, научим! – загалдели женщины. Перед ними снова был тот озорной Рус, которого так любили. Его Полисть ушла с другими рвать одолень-траву, чтобы из ее стебля делать сначала пряжу, а потом ткань, поэтому женщины чувствовали себя свободней. Никто не хотел завлекать молодого князя, уважали его чувства, но уж поболтать и пошутить-то можно? Да и Рус заметно повеселел, словно скинул с души тяжелый груз.

Вымыв перемазанные глиной ноги, Рус уселся рядом с сестрой, которая показывала Поруси, как лепить горшок. Илмера только чуть покосилась на брата, как ни в чем не бывало кинула ему небольшой комок:

– Делай как я.

Легко сказать: делай! Рус внимательно пригляделся к тому, как ловкие руки Илмеры делают донышко горшка. Из скатанного шара она принялась лепить словно половинку яйца, то нажимая в середине кулаком, то выглаживая пальцами. То же делали и остальные женщины. Чтобы глина не приставала к рукам, их то и дело смачивали водой.

Руки у Руса сильные и ловкие, донышко вышло не хуже, чем у Илмеры или Поруси. Критически оглядев первую пробу Руса, сестра похвалила. Князь чуть усмехнулся: и они твердят, что лепить горшки трудно, этому нужно учиться! Попробовали бы работать отбойником или отжимать тонкие пластины камня, чтобы сделать тот же скребок! Илмера лукаво посмотрела на брата: погоди, Рус, это только начало. Руса распирало от ощущения собственного превосходства.

Но оно быстро исчезло, потому что дальше началось сущее мучение. Вроде и работа не тяжела, но сделать ее так легко и красиво, как Илмера или совсем юная Порусь, никак не удавалось!

Теперь надо было скатать из глины жгут и прилепить его к краю донышка, старательно прижимая. И так один за другим, наращивая стенки горшка. Илмера снова и снова смачивала руки водой, крутила между ладонями жгуты, стараясь, чтобы те выходили одинаковой толщины, прикладывала к предыдущим, соединяла меж собой и выглаживала, выглаживала…

Рус быстро скрутил жгут, пристроил, вроде прижал, но стоило взяться за следующий, как первый вдруг отвалился! Порусь чуть хихикнула. Глупая девчонка, сейчас он ей покажет, что значит Рус в работе! Князь вернул жгут на место, выгладил и взялся за следующий, кося на первый глазом: а ну как снова упадет? Тот выдержал, и следующий тоже. Это добавило Русу уверенности в своих силах, стал работать быстрее, явно опережая даже Илмеру, и снова поплатился – будущий горшок вдруг резво поехал в сторону теперь весь. Мало того, он был пузырчатый, а у той же Поруси гладкий.

Илмера покачала головой:

– Рус, каждый жгут нужно старательно выглаживать, чтобы он прилип к предыдущему, иначе все будет съезжать. Снимай жгуты и лепи снова.

Работать быстро не получалось, Руса снова подвела его торопливость. Но упорства молодому князю не занимать, под насмешливыми взглядами женщин он разобрал свое кособокое сооружение и, уже не оглядываясь на остальных, принялся лепить горшок снова. Через некоторое время Рус просто забыл, что сидит с женщинами, что за ним исподтишка наблюдают, его куда больше занимало то, чтобы полосы ложились ровно и прилипали друг к дружке крепко. Теперь его горшок не отличался от Илмериных.

Вдруг его остановила рука сестры:

– Рус, ты собираешься лепить горшок с себя ростом? Он уже достаточно высокий.

Князь оглянулся: его изделие действительно было не меньше остальных и не хуже, это точно. Чуть горделиво покосившись на Порусь, у которой сосуд был немного ниже, вот, мол, каков я, он поинтересовался:

– И это все?

– Нет, сделай еще бортик. Вот так.

Отогнутый верхний край чуть уменьшил горшок по высоте, выровняв его с Порусиным. Рус поморщился, но переделывать не стал.

Теперь слепленное принялись украшать. К влажным бортам осторожно прижимали ракушки, рисовали палочками полоски и делали вмятинки. Порусь не выдержала и тихонько посоветовала Русу:

– Осторожней, не то снова съедет. – Не успел тот фыркнуть, как девочка добавила: – Я первый раз даже продырявила…

Князь с благодарностью посмотрел на юную Порусь, почему-то подумав, что когда-нибудь та станет красивой девушкой. Хорошая жена кому-то достанется…

Пока горшки оставались в песке сохнуть на ветерке и солнышке. Тем временем женщины старательно убрали все лишнее, натаскали валежника и уложили вокруг своих изделий. Рус работал вместе со всеми. Илмера напомнила, что хворост должен лежать равномерно, чтобы и огонь был таким же. Наконец, решив, что запасов валежника достаточно, а сами горшки уже хорошо обветрились и готовы к обжигу, Илмера поднесла горящую ветку к валежнику в кострах. Рус подумал о том, что женщинам трудно, обычно всему учили самые старые и пожилые, они знали все хитрости, помнили все неудачи, а здесь ни пожилых женщин, ни тем более старых не было, всем заправляла Илмера, которая сама молода. Хорошо, что она волховица, ведает обо всем, иначе как учиться остальным?

Сама Илмера точно что-то чувствовала, она торопилась передать знания сразу многим, но особенно Поруси, теперь девочка не отходила от сестры князей ни на шаг; после того как Рус и Полисть стали жить отдельно, Илмера даже забрала Порусь в свое жилище.

Когда огонь занялся, Илмера принялась говорить какие-то заклинания, видно, просила горшки выдержать обжиг, не развалиться и стать крепкими-крепкими. Порусь рядом внимательно прислушивалась.

Рус, поняв, что ему больше делать здесь нечего, вымыл руки и ноги и отправился в стан. Навстречу шел Словен:

– Ты где был? Мне сказали, что лепишь горшки с женщинами!

– Ага! Знаешь, как это интересно и… нелегко.

Старший князь расхохотался:

– Трудно лепить горшки? Ты что, Рус?

– А ты попробуй. Это только кажется, что просто. А он разъезжается под руками, точно живой!

Словен чуть задумался:

– Наверное, всякая работа умения требует, и горшки лепить тоже. Но тебя там Вукол искал. Он хороший кремень нашел.

– Вукол?! – Горшки были немедля забыты, теперь все мысли Руса уже заняли камни.

До поздней ночи вокруг слепленных женщинами и Русом горшков горели костры, а потом их оставили остывать до рассвета. Рядом устроились на ночь Илмера, Порусь и еще две женщины – когда перед рассветом станет слишком прохладно, остывающие горшки надо будет прикрыть, чтобы не растрескались.

А Рус допоздна стучал отбойником вместе с Вуколом, которому действительно притащили хорошие кремневые камни.

– Завтра пойдем туда, надо принести еще.

– Не жадничай, Рус, все равно придется оставлять все, когда пойдем дальше.

– Но хоть пока здесь живем, пусть люди пользуются.

Вукол только головой покачал: ну до чего же Рус жаден до работы! И любопытен тоже. Вот зачем полез лепить с женщинами горшки? Другого бы на смех подняли, но Русу и слова не сказали, когда он, явившись от реки, объявил, что лепить горшки не такой простой труд!

Родовичи понимали, что ничего нет плохого в том, что князь норовит попробовать сделать все своими руками. Умение за плечами не носить, оно всякому пригодится, и никто не знает когда и какое. Как и знание. Потому, чем больше человек знает и умеет, тем лучше.

Вечером у костра Рус попытался рассказать, как это непросто – сделать так, чтобы жгуты удержались, легли ровно и хорошо слепились меж собой. Женщины только хихикали – наконец появился мужчина, оценивший и их труд! А родовичи посмотрели на последние два пока не разбитых горшка с некоторым уважением.

Надо ли говорить, насколько прибавилось Русу женской любви? Теперь все они, от малой до старшей, были готовы молиться на молодого князя. Полисть ревниво слушала рассказ мужа и жалела, что отправилась за одолень-травой, а не к реке лепить горшки. У нее-то получалось куда лучше, чем у этой девчонки Поруси!

– Думаешь, ткать проще? Или пряжу делать?

Рус с изумлением уставился на жену:

– Не думаю. Всякий труд по-своему сложен и ловкости требует. Ложку для варева вырезать и то умение нужно.

Тимару очень понравился этот разговор. Понимание, что любой труд нужен и важен и требует умения, сильно сплачивало Род, они больше ценили друг дружку и относились теплее. Теперь, глядя на треснувший горшок, мужчины будут так же жалеть вложенный в него труд, как и женщины. Своим любопытством Рус, сам того не ведая, помогал Роду стать единым целым. Кроме того, глядя на князя, и остальные считали незазорным выполнять женскую работу. Это тоже хорошо.

А Полисть явно ревновала мужа. Не только ко всеобщему обожанию, но и к самой работе. Вот чего он сидит с Вуколом, выдалбливая очередной скребок? Небось не завтра женщинам выделывать шкуры? А если и выделывать, то не так много, пока скребков достаточно. Бедная женщина так и заснула в одиночестве, пока ее любопытный муж трудился.

Полисти становилось все труднее. Сначала на нее посматривали настороженно, это не слишком хорошо, когда женщина уходит от одного мужчины к другому, даже к такому, как Рус. Потом родовичи успокоились, любовь дело неподневольное, коли сердце не легло, лучше разбежаться сразу. И то, что к брату ушла, тоже не беда, в жизни всякое бывает.

Задолго до света Полисть в одной рубахе скользнула из своего жилища, тихонько пробралась к зарослям и исчезла, точно ее и не было. Первые лучи солнца застали жену Руса уже возле небольшого звонкого ручья, не пересыхающего в любую жару.

Женщина принялась растирать что-то принесенное с собой, смачивая водой из ручейка.

– Как рождается ручеек в земле, так пусть родится во мне новая жизнь! Как вырастает из нее травинка, так пусть растет и во мне дитя! Дай мне силы, Мать-Земля, помоги созреть плоду в чреве моем! Великая Богиня-Мать, помоги своей дочери!

Долго бормотала Полисть, пила снадобье, пускала остаток по воде… Женщина молилась горячо, казалось, ее просьбу услышали и Небо, и Земля, и Вода.

Но услышали не только они. Из-за большой ели за Полистью внимательно наблюдала другая женщина.

– О дите просишь, Полисть? Проси, проси, глупая. Я помогу тебе, я!

Глаза недобро сверкнули.

Но шли месяц за месяцем, а у Полисти и Руса детей все не было. Великая Богиня-Мать не желала помогать. То и дело убеждаясь, что снова не тяжела, женщина мрачнела с каждым днем. Она понимала, что пройдет время, и Рус будет с тоской глядеть на чужих ребятишек. Пока же с тоской глядела она сама. А еще на других женщин: вот эта, и вон та, и даже эта смогла бы родить Русу сына или дочку, а она не может! Иногда приходили дурные мысли, что Рус уже жалеет, что взял ее в жены, тогда Полисть вдруг принималась изводить самого Руса.

Однажды она разрыдалась, признавшись мужу, что страшно ревнует его из-за того, что другие женщины могли бы родить детей, а она не может. Рус долго гладил Полисть по светлым волосам, уговаривая, что любит ее от этого ничуть не меньше. Он не знал, как помочь любимой, если уж не могли Илмера и Тимар, то что ему… Оставалось только любить жену и прощать ей нелепую ревность.

– Рус, а ты не бросишь меня?

– Брошу? Что пришло тебе в голову?

– Если полюбишь другую, ты скажи, я отпущу с миром…

– Полисть, любая, не изводи себя.

Но не изводить никак не получалось. И чем веселее и общительней становился муж, тем больше мрачнела жена. Временами она попросту ходила за ним следом, следя за каждым шагом. Рус смеялся:

– Бери и себе отбойник! У меня же получились горшки, получатся и у тебя скребки!

Полисть фыркала и уходила, кляня сама себя.

Наконец она решилась поговорить, но не с Илмерой, как могла бы, а с Тимаром.

Волхв без лишних слов понял, что так мучает женщину.

– Ты зря беспокоишься, Рус все понимает и не судит тебя.

– Скажи, что мне делать?

– Живи так, как жила раньше. Рус полюбил тебя веселой, жизнерадостной девушкой, не становись злой старухой раньше времени. Не изводи себя и мужа ревностью. Ты можешь потерять его любовь.

Легко сказать, но как же трудно сделать! Не получалось: Полисть по-прежнему ревниво следила за каждым шагом Руса. Тот поневоле стал чураться женщин и девушек, все больше проводил времени с Вуколом и все больше мрачнел.

Однажды коваль не выдержал:

– Чего Полисть тебя ревнует, разве есть за что?

– Нет.

– Объясни.

– Объяснял, – мрачно хмыкнул Рус. – Не понимает.

– Она же хорошая…

– Хорошая, только глупая. Ладно бы только меня изводила, так ведь себя поедом ест!

– Почему, Рус? Что не так?

Они уже много дней работали рядом, о многом переговорили, князь хорошо знал, что Вукол не болтун и лишнего никому не скажет, потому вздохнул:

– Бесплодна она, потому и корит себя. И боится, что я из-за того ее брошу. А еще боится, чтобы кто из родовичей не догадался…

– Чего скрывать-то? Это давно все поняли. Беда, конечно, Рус, но что ж поделаешь? – И вдруг заглянул в лицо: – Неужто и впрямь бросишь?

Рус фыркнул, точно рассерженная лошадь:

– Как мог такое подумать?!

Вукол с удовлетворением хмыкнул, он и не ждал от князя иного слова. Некоторое время работали молча, и вдруг коваль снова что-то сообразил, осторожно поинтересовался:

– А… ты знал, когда от Словена брал?

– Знал.

– И взял?!

– Не вина ее в том, а беда. Худо, что поедом себя ест и мне покоя не дает.

– Рус, а ты лаской бери.

– Да беру, – чуть раздраженно огрызнулся тот. – Только не поддается. Все ей кажется, что другая могла бы дите родить, а потому я на этих других заглядываюсь.

– Трудно тебе.

– Трудно, – со вздохом согласился князь, – только, думаю, и ей не легче.

Облетели последние листья, наступала еще одна зима. Теперь наученные горьким опытом родовичи вплотную к первому ряду бревен тына снаружи поставили еще один – бревно к щели между предыдущими. И крышу накрыли тоже не ветками, а располовиненными бревнами. Только вверху оставили дыры для выхода дыма. Правда, оттуда немилосердно сыпалась сажа от очагов, но зато было куда теплее, чем в первый год.

И запасов у них набралось немало, тутошняя землица оказалась вполне щедрой, отплатила за заботу хорошим урожаем и репы, и моркови, и капустные кочаны лежали, как огромные головы… И трав запасли много, и камней для выделки, и кости, и одолень-травы женщины набрали вовремя, чтобы снова заняться тканьем.

Жизнь потекла привычным руслом. Не у одного мелькнула мысль: не остаться ли здесь?

Вот этого больше всего боялся Словен. А ну как привыкнут к оседлой жизни в здешних лесах, еще год, и с места не сдвинешь! Здесь было все – река и озера с рыбой и птицей, щедрый лес, много земли. А там, дальше, – неизвестность…

И остались бы, да случилась беда. Сначала с Полистью.

Лед еще не встал толком, что заставило женщину пойти к большой полынье? Воды можно набрать и у берега… Но она упорно топала туда.

Что-то вдруг точно толкнуло Руса: остановился на берегу и оглянулся на реку. Тревожно забилось сердце. Женщины набирали воду у самой кромки льда, а одна из них двинулась к водяному просвету, который до сих пор не замерз. Князю не надо присматриваться, чтобы душой угадать, что это его жена.

– Полисть!.. – Его крик заставил женщину обернуться. Но она только махнула рукой и пошла дальше.

Остальные замерли, лед уже трещал под ногами Полисти. Куда она?! Рус кубарем покатился вниз, ломая по пути ветки и мелкие кусты, метнулся на лед, не обращая внимания на треск.

Поняв, что муж догоняет, Полисть поспешила, она уже бежала, скользя и едва не падая.

– Полисть, стой!

Это было последним, что мог крикнуть Рус. Лед под ним самим проломился, а Полисть исчезла в полынье. Оказавшись в ледяной воде, женщина вдруг ужаснулась содеянному и попробовала выбраться. Но не тут-то было, в ледяной воде свело не только ноги, но и дыхание. Чуть побарахтавшись, Полисть пошла ко дну.

Рус бежал, на ходу сбрасывая верхнюю одежду, провалился, нырнул следом и только успел углядеть темное пятно опускавшегося вниз тела. Течение поволокло Полисть в сторону от полыньи. Выныривать и вдыхать было некогда, Рус вспомнил свое долгое сидение под водой, напрягся и, оттолкнувшись, все же добрался до жены. Но они оказались довольно далеко от свободной воды, потому потребовались отчаянные усилия, чтобы вернуться до нее и вынырнуть. Рус с усилием приподнял Полисть над водой, чтобы хоть чуть глотнула воздуха, и почувствовал, что все зря, жена мертвым грузом повисла в руках. Но бороться он не перестал: вытолкнул Полисть на лед, сам оставаясь в воде. Ему выбираться нельзя, тонкий лед не выдержал бы обоих.

А навстречу уже осторожно продвигались Даля с Порусью, распластавшись и толкая перед собой большие ветки.

– Держись, Полисть, тебя вытащат.

Но призыв был ненужным, женщина не шевелилась. К ней подползла Порусь, потому как была самой легкой из всех, находившихся на берегу, как клещ вцепилась в одежду Полисти и потащила к берегу, с трудом отталкиваясь от скользкого льда. И все же лед проломился и под ней. Тогда Порусь, уже по грудь в воде, принялась толкать женщину перед собой. Ноги и руки сводило от холода, но Порусь не замечала ничего. Чуть ближе к берегу девочке бросились помогать и остальные. Конечно, лед проломился окончательно, и последние шаги добирались уже по колено в воде.

От жилья, услышав крики, к ним бежали мужчины. Рус выбрался из воды сам, но в тепло, как требовали, не ушел. Он склонился над бездыханной женой:

– Зачем, Полисть?..

Если честно, то ни для кого не было секретом зачем – чтобы освободить мужа. Но тот не рвался на свободу, Полисть зря выдумывала себе разные глупости.

Кончилось все тем, что Полисть похоронили, но Рус этого не видел. Барахтанье в ледяной воде не прошло даром, и он слег в горячке. В бреду уговаривал Полисть не ревновать, не уходить, оставляя его одного…

Немного пришедшая в себя после купания в ледяной воде Порусь поила его отваром, вытирала горячечный пот с чела и с тоской слушала бормотание. Ну почему она так мала и нехороша собой? Князь полюбил красавицу Полисть и даже глазом не вел на нее саму, больше похожую на тонконогого недавно рожденного олененка, чем на девушку. Порусь вспоминала, как они рядом лепили горшки и у Руса не сразу получалось, как собирали вместе с Илмерой травы еще два года назад, а Рус совал свой любопытный нос, смеша сестру, как однажды вместе плели большой жгут из кожаных полосок, держа за разные концы. Порусь не удержала, и жгут скрутился кольцами, пришлось долго распутывать. Рус смеялся над корявыми руками девочки. Небось над Полистью не смеялся… Даже тогда, когда у той совсем не получалось или выходило плохо, не смеялся. Родовичи это видели и понимали, что князь любит, потому готов простить жене даже ее бесплодие.

Он-то готов, да оказалась не готова сама Полисть, утопилась, чтоб не мешать.

Порусь вздыхала: что теперь будет с Русом?

Гибель жены действительно сильно повлияла на Руса, до самой весны он почти не выходил из жилища. Только жил теперь у Вукола, день и ночь стуча рядом с ним по камням и шлифуя свои поделки. Молчаливый Вукол ни о чем не спрашивал князя, да и что говорить, все ясно. Русу не напоминали о Полисти, сам он тоже ничего не говорил. Но родовичам очень не хватало его задорного смеха, его любопытства, его уверенности в том, что все будет хорошо.

Не раз приходил к Вуколу Словен, садился рядом, подолгу молчал. Иногда и себе брал какое дело, но чаще просто сидел, уставившись на огонь очага.

И все же Вуколу надоело тяжелое молчание, день за днем висевшее в доме. Одно дело не болтать, когда работаешь, и совсем другое вот так – мрачно и безысходно. Искоса посмотрев на князей, каждый из которых елозил наконечником по шлифовальному камню, он вдруг спросил:

– Рус, ты умер?

– Чего?! – вскинул голову тот.

– Я спрашиваю: кто из вас утонул, Полисть или ты?

– Ты что, Вукол? – вытаращился на коваля Словен.

– А лучше б утонул! – тот вдруг швырнул в сторону незаконченный наконечник. – Чем сидеть вот так живым мертвецом день за днем!

Он встал, поворошил в очаге, снова сел напротив младшего князя.

– Рус, у меня женка и трое деток в огне погибли, ты должен помнить. Думал, с ума сойду и жизнь кончилась. А вот не кончилась она! До сих пор продолжается, и я для людей много полезного сделал.

Что-то в лице Руса изменилось, он словно очнулся ото сна, слушал Вукола уже чуть виновато. А тот продолжал:

– Рус, ты людям нужен! Все уж забыли, как князь смеется.

– Не могу я смеяться!

– А ты и не смейся, только не хорони себя вслед за Полистью, твой срок не пришел, князь.

Нельзя сказать, чтоб после того Рус стал веселее или принимал участие в общем разговоре, но людей не чурался. Поговорил с ним и Тимар:

– Чего ты боишься, Рус?

– Виню себя.

– В чем?

– Полисть не уберег.

– Дурное она сделала, очень дурное, но в чем твоя вина?

– Знаешь, почему сделала?

– Что деток у вас не было? Так ведь ты ее в том не виноватил?

– Нет, она сама себя.

– Старался сказать, что любишь и без деток?

– Говорил, да, видно, плохо, не верила, все ревновала.

Тимар долго молчал, потом вздохнул:

– Рус, всякое наше слово может кого-то обидеть, даже если мы о том не думаем. Не верю, что ты обдуманно когда-то Полисть укорил…

– Да не укорял я! Ни обдуманно, никак не корил! Наоборот, твердил, что люблю, что дорожу ею. А она ревновала без дела…

– Знаю, видел. Вот потому и не вынесла.

– Но не мог же я сиднем сидеть подле нее только?

– Не мог. А теперь чего сидишь?

Рус вытаращил глаза на волхва:

– Сижу…

– Вот я и спрашиваю: чего сидишь-то? Жизнь не закончилась, Рус, выходи к людям.

Мара.

Но беда никогда не ходит одна. Пришла в Род и другая…

Еще летом к их жилищам вдруг вышел какой-то старик. Родовичи ахнули: получается, места не пустые?! Одет старик немного странно: множество нашитых кусочков меха, бляшек, ракушек болталось от движения и просто на ветру. Черные волосы заплетены, как у женщины, во множество косичек, на концах которых тоже фигурки из дерева.

– Колдун… – в ужасе прошептал кто-то.

Навстречу пришельцу шагнул Тимар, склонился:

– Приветствую тебя, незнакомый человек.

Тот долго изучал волхва взглядом, потом усмехнулся:

– Я Чарг. Вот и познакомились.

– Ты никак кудесник?

– Кудесник.

– А Род твой где?

Родовичи не видели дымов поблизости.

– Род? Там Род, – неопределенно махнул рукой кудесник. Его глаза перебегали с лица на лицо, цепко вглядываясь в каждого. Многим стало не по себе. Особенно долго всматривался Чарг в Волхова. Парнишка вдруг почувствовал, что его неодолимо влечет к этому страшному человеку. Зато когда перевел взгляд на подошедшую Илмеру, то даже чуть отшатнулся. Глаза девушки зло сузились.

Чарг пробыл у них недолго, осмотрел стан, не заходя в жилье, покачал головой и удалился, пообещав прийти еще. На вопросы о своем Роде и о том, где живет, не отвечал, делал вид, что их не слышит. Родовичам очень не понравился странный старик. После его ухода захотелось вымыться, словно своим приходом облепил их паутиной.

Но причин гнать Чарга у родовичей не было, он не мешал, не лез не в свое, ни о чем не расспрашивал. Наоборот, всегда приносил что-то полезное, показал, как ставить хитрые силки на зайцев, посоветовал, где лучше брать кремневые камни… Постепенно родовичи привыкли к странному знакомому, его не переносила только Илмера, да Чарг и сам к ней не подходил, только смотрел издали, причем всегда зло. Зато Волхов вился следом как привязанный, заглядывая в лицо и впитывая каждое слово кудесника.

Такое внимание парнишки очень не понравилось Тимару, но когда он стал говорить об этом Словену, тот усмехнулся:

– Ревнуешь? Боишься, что Волхов будет у него учиться?

Тимар ахнул:

– Учиться у кудесника?! Ты белены объелся, Словен?! Да ведь они часто с темными силами связаны!

– Ничего, немного темной силы хорошему волхву не помешает…

Тимар был в ужасе, тем более Чарг действительно однажды позвал Волхова с собой. Теперь против встала и Илмера:

– Словен, не отпускай сына!

– И ты туда же? Почему?

– Потеряешь!

– Чарг уже третий месяц ходит к нам в стан, но ничего плохого за это время не случилось, наоборот, мы многое узнали.

– Почему он ничего не говорит о своем Роде? Почему не всех зовет к себе?

– Ты его и спроси.

– Хорошо, если он не думает недоброе, то пустит к себе меня вместе с Волховом.

К его удивлению, пустил, правда сначала чуть подумал, но потом кивнул и согласился:

– Пойдем, Тимар, посмотришь.

То, что они увидели, поразило. Жилье не было выстроено тыном, оно поднималось над землей на высоту более половины бревна, словно вырастая из земли. Крыша вся заросла травой, видно, там была земля. Вход закрыт подвешенными шкурами.

Когда вошли внутрь, тоже подивились. Все рублено из дерева – сиденья, лежанка, вдоль стен развешаны пучки трав, в углу очаг… Но, подойдя к очагу, Тимар вдруг обратил внимание, что сажа в нем очень старая, словно здесь давным-давно никто не разводил огонь.

– А ты ведь здесь не живешь!

Глаза кудесника недобро блеснули, быстро опустил, чтобы скрыть этот блеск, усмехнулся:

– От тебя не скроешь. Живу, но редко. Теперь буду.

Захотелось наружу, Чарг не препятствовал. Лесная поляна почему-то показалась особенно красивой и уютной, хотя ничего особенного в жилье не было. Теперь Тимар уже не сомневался, что кудесник все же связан с темными силами, и думал о том, как бы скорее увести Волхова обратно в стан.

– А где все же твой Род? Человек не может быть совсем один.

– Мой Род ушел далеко, я остался. Но я не один, со мной вон Мара, – старик кивнул в сторону. Обернувшись, Тимар увидел старуху. Или только показалось, что это старуха?

Женщина одета не менее странно, чем сам Чарг. Огромное количество всяких навешанных побрякушек, сталкиваясь меж собой, звенело и дребезжало при малейшем движении. Волхов как зачарованный следил за этими подвесками.

Мара не спеша подошла к гостям, усмехнулась:

– Привел?

– А ты откуда нашу речь знаешь? – вдруг сообразил Тимар.

Мара покачала головой:

– Тимар, ты же волхв, неужто тебе объяснять нужно? Это вон Волхову многое непонятно… пока непонятно…

Вкрадчивый голос обволакивал, едва не усыплял. Усилием воли Тимар стряхнул с себя наваждение, крепко взял Волхова за руку и тихо произнес нужные слова. Мара зло перекосилась:

– Иди! Уходи!

– Да уж пойдем, не останемся.

У Волхова дрожала рука, парнишка, видно, сильно испугался. Они уходили к лесу, Тимар на ходу бросил: «Волхов, только не оборачивайся!» – и принялся шептать заклинание, отвораживающее от злых духов. Но парнишка все же оглянулся…

Тут же от него к стоящей у избушки Маре протянулась тонкая нить, она держалась всего несколько мгновений и тут же растаяла в воздухе, но Волхов почувствовал, что обязательно придет на эту поляну.

Вернувшись, Тимар категорически потребовал от Словена не отпускать Волхова к Чаргу.

– Да что ты там увидел-то?

Объяснения волхва не удовлетворили князя, и тот решил сходить сам.

– Волхов, ты дорогу найдешь?

– Найду, – почему-то обрадовался парнишка.

– Только Тимару не говори, пугливый стал, точно старуха.

Совсем в другой избушке на другой полянке сидели у очага Чарг и Мара. У огня грелся, уткнувшись носом в лапы, большой волк. Странный волк явно не боялся огня.

Чарг долго смотрел в темную воду большого чана, потом усмехнулся:

– Ну вот ты и попался, князь Словен!

Мара тоже подошла, довольно потерла руки:

– Младшего в горячку уложили, старший сына сам к нам приведет. Останется сестрица… С этой сладить будет трудно, да и на нее придумаем свою беду!

Немного погодя Мара сидела, шепча над каким-то снадобьем:

– Веревочкой, веревочкой совьется, притянет к нам сначала сына, потом отца… А там и весь Род…

Чарг отозвался со своего места:

– Не перестарайся. Осторожно надо, чтобы эти двое не сумели воспротивиться. Лучше медленно, но верно. Волхв и волховица сильны, да и князей сразу не возьмешь.

– Ничего… постепенно возьмем и их. Одному уже плохо, другому скоро будет…

Она еще что-то пошептала, потом вышла выплескивать воду на четыре стороны. Вернувшись, погрелась у огня и вдруг рассмеялась:

– А ведь как следом бросился, чуть сам не утоп!

– Чего же не утопила?

– Девчонка рядом оказалась, в ней тоже сила нам противная есть! Но младший князь и эта девчонка нам пока не помеха. Мальчишку надо заполучить, а за ним старшего. Вот тогда и за остальных возьмемся.

Словен с Волховом вышли на полянку с избушкой безошибочно, ни разу не сбившись с пути, хотя побывал там парнишка осенью, а теперь все вокруг укрыто снегом. Такая толковость сына порадовала князя. Откуда ему знать, что двое кудесников всю дорогу помогали Волхову?

Избушка поразила Словена, как и Тимара, но внутри уже было обжито, горел огонь в очаге, стоял горшок с каким-то варевом, от него вкусно пахло… Не успели оглядеться, как в жилище вошел Чарг. Усмехнулся, приветствуя:

– А ты не такой пугливый, как твой волхв, князь.

Не желая показывать внутренней опаски, Словен усмехнулся, в свою очередь:

– Чего мне тебя пугаться?

– И то верно, и то… – почти засуетился Чарг, вытаскивая горшок на стол и жестом приглашая садиться.

Он с трудом скрывал довольный блеск глаз – князь Словен, точно рыба на крючке, велся туда, куда его влекли. Вот сейчас поест и совсем попадется.

Но Словена вдруг что-то остановило, он покачал головой:

– Не обессудь, хозяин, хотя и не в обычае отказываться от угощенья, да нам недосуг. Зашли глянуть твое жилье, а в гости позже. Ждут нас.

Поклонился и шагнул вон из избушки. Чарг заскрипел зубами от злости.

На полянке их ждала Мара, сладко улыбаясь, она попеняла:

– Что ж так быстро-то? Так ли недосуг?

– Не обижайся, хозяйка, в другой раз.

Нутром Словен вдруг почувствовал, что нужно уходить.

– Ждать будем…

Мара все же успела шепнуть Волхову, которому очень хотелось попробовать того варева:

– Один приходи, без отца…

Не скоро князь умерил шаг, оглянулся:

– Фу, точно в паутине побывал…

– Чего вы с Тимаром боитесь? И от угощенья отказался… Обидятся ведь.

– Чарг тоже нашего не ест.

Как Тимар понял, что они побывали в избушке, – непонятно, только строго спросил у Словена:

– К чему идти-то было?

– Хотел глянуть, чего ты испугался.

Словену вдруг стало смешно, и впрямь, чего они испугались? Избушка хотя и непривычная, но не страшная. Кудесник и эта Мара ласковые, что от угощенья отказался, так и пенять не стали.

Но к Тимару присоединилась Илмера:

– Запрети Волхову ходить туда!

Князь вдруг взъярился:

– Волхов уже взрослый, я его должен за ногу привязывать?!

– Объясни: связываться с кудесниками опасно, можно стать их добычей!

– Илмера, не вы ли с Тимаром твердили, что и волхвы, и кудесники бывают разными? Может, эти и не связаны с темными силами? Я ничего не почувствовал.

– Ты взрослый и сильный, а он юнец!

Случайно окончание разговора услышал сам Волхов, слово Илмеры, что он юнец, сильно задело парнишку, и тот решил, что и впрямь пойдет к избушке один. Не смогут уследить!

Больше седмицы Чарг в стане не появлялся. Но родовичам было не до него, своих забот полно. Даже Волхов занимался вместе со всеми делом и не думал о кудеснике и дальней избушке.

Никто и не понял, откуда и когда появился кудесник, точно возник из ничего. Чуть повертевшись, он словно случайно оказался рядом с Волховом, что-то пробормотал. И только мальчик услышал приглашение прийти.

Он пошел, скрываясь от отца, от всех, скользнул в лес и, стараясь не проваливаться в снег, поспешил к заветной избушке. Но не успела весь скрыться из глаз, как его вдруг окликнул из-за большой ели голос Чарга:

– Не к нам ли спешишь, княжич?

Если честно, у Волхова что-то дрогнуло, захотелось стремглав бежать обратно под защиту Тимара, Илмеры и отца. Остановил насмешливый голос того же кудесника:

– Да ты не испугался ли?

Знал чем задеть, парнишка фыркнул:

– Вот еще!

– Ну так пойдем, – и направился совсем в другую сторону.

– Эй, нам разве туда? Избушка же там.

– Избушка-то там, а мы вон там, за речкой.

– Там болото, – замотал головой Волхов.

– По болоту только глупым людям дороги нет, а мы пройдем…

Волхову бы ужаснуться словам о глупых людях, но он уже плохо соображал, повинуясь воле кудесника.

– Иди, ничего не бойся. – Чарг первым ступил на лед болота. Шел уверенно, и… Волхвов последовал за ним!

Там, посреди болота, оказалась совсем другая избушка, от которой им навстречу выбежал… волк! Он ткнулся в руку Чарга и только покосился на Волхова. У парнишки, замершего от испуга, отлегло от сердца, волк, видно, был ручной.

В избушке их ждала Мара. Горел очаг, снова вкусно пахло из горшка с едой, и ничего страшного не замечалось.

Сколько там пробыл Волхов, он не знал и сам, только Чарг вдруг поднялся:

– Тебе идти пора, Волхов. Искать будут.

Кудесник провел его обратно через болото и поближе к веси и вдруг на прощание протянул двух больших глухарей:

– Возьми, пригодится.

Немного позже Волхов пытался вспомнить, когда появились глухари в руках у Чарга, и не смог. По болоту тот шел без ничего.

Волхова действительно уже искали. Заметив, что сына нет в веси, князь первым забил тревогу. Метнулись сначала в сторону избушки, но следы Волхова явно уходили в другом направлении. Чуть отлегло от сердца – значит, не туда пошел? Совсем успокоился Словен, когда сын сам вышел им навстречу из ельника, держа в руках двух здоровенных глухарей.

– Ты… где был?

Волхов пожал плечами:

– Силки свои проверял.

Словен не мог припомнить, когда же Волхов наставил эти самые силки, но что он мог возразить? В руках у Волхова – пойманные птицы, и происходило все совсем не там, где жили Чарг с Марой.

Илмера настаивала на своем: Волхов был у кудесников! Словен даже разозлился:

– С ними глухарей ловил?!

– Уйти бы поскорее, да только до настоящей весны еще далеко.

Словен решил все же осторожно поговорить с сыном. Вдали от Чарга и Мары парнишка начинал понимать, что встречи с ними опасны, а потому честно рассказал отцу и об избушке на болоте, и о глухарях.

– Сводишь туда меня!

– Да ведь я не пройду по болоту…

– Ничего, выведешь к болоту, там они сами появятся. Может, Тимар с Илмерой правы и это не к добру?

Но сходить Словен не успел, еще раньше Волхова перехватил в лесу Чарг, появившийся вдруг из ниоткуда:

– К чему все отцу рассказывать? Да ладно, пусть приходит, мы никому не отказываем… – И неожиданно поинтересовался: – Волхов, Тимар так умеет?

Оглянувшись на кудесника, парнишка увидел, что тот пристально смотрит вслед уходившему от них Вуколу. Того вдруг что-то остановило, постоял и… пошел задом наперед! У Волхова волосы поднялись дыбом – вот оно, мастерство кудесника! Но Вукол снова остановился, постоял, скребя затылок, и пошел своим путем. Оглянувшись, Волхов увидел, что сам Чарг исчез как не бывало!

В душе парнишки ужас боролся с восторгом. Но победил восторг. Просто вечером услышал, как Вукол жалуется, мол, и правда места здесь недобрые, шел-шел и вдруг начал пятиться. И не хотел, а ноги сами шли обратно, словно кто тянул. Чуть постоял, отпустило, оглянулся, но никого не заметил, только Волхова в стороне.

Все обернулись к княжичу: не его ли дело? Тому бы ужаснуться, а он увидел в глазах родовичей легкий страх и почувствовал, что может властвовать над ними!

Мара с Чаргом радовались – первая же попытка оказалась удачной, мальчишка вкусил удовольствие подчинять себе людей, теперь справиться будет легче.

И правда, отныне Волхов сам стал искать встречи с Чаргом, хотелось спросить, как это у него получается. Но хитрый кудесник скрывался, Волхов даже к болоту с отцом пошел, но сколько ни всматривались в туманную даль, ничего не увидели. Зато княжич сказал отцу, что Чарг умеет подчинять себе людскую волю и может научить этому его самого.

Словену бы ужаснуться, но что-то колыхнулось и в его душе, поинтересовался:

– А если и вовсе тебя подчинит?

Сзади раздался насмешливый голос Чарга:

– К чему мне он, князь? А вот научить кое-чему могу… Но если ты боишься… – кудесник развел руками.

Боюсь! – решил для себя Словен, но вслух ничего не сказал. И все же… не запретил Волхову встречаться с Чаргом. Хотя как он мог сделать это, не сажать же взрослого мальчишку под запоры на смех остальным родовичам? Оставалось надеяться, что скоро весна и они уйдут из этих заколдованных мест.

Втайне от всех, даже от отца, Волхов все же ходил к болоту и подолгу слушал Чарга и Мару, обещавших наделить его властью над людьми, если парнишка сам на это решится.

– А неужели нельзя постепенно? Тимар меня учил понемногу…

При упоминании волхва Мару передернуло, но она тут же взяла себя в руки и заговорила-запела сладким голосом:

– Хочешь убедиться в том, что и сам сможешь? Выпей, – она протянула Волхову какое-то снадобье. А чтобы не усомнился, что это не отрава, глотнула тоже.

Парнишка выпил, ничего не произошло, а кудесники отправили его домой.

Волхов пытался понять, изменилось ли в нем что-нибудь, и ничего не чувствовал. Стало даже чуть досадно, что он за волхв, если ничего не может?

И вдруг однажды понял, что ему стали подвластны если не мысли людей, как Тимару, то некоторые их поступки! Ни с того ни с сего захотелось повелеть идущему куда-то Ворчуну вернуться. И старик подчинился! Повернул обратно, долго стоял подле Волхова, скреб затылок, растерянно объясняя:

– Куда-то шел, а куда – не помню…

Волхов едва не рассмеялся, но Тимар заметил блеснувший лукавством взгляд ученика и вмешался:

– Иди, Ворчун, иди, куда шел, все вспомнишь.

А вот Волхова потащил за руку подальше от остальных глаз и строго спросил:

– Твоя воля?

– Ага! – довольно кивнул парнишка, надеясь, что Тимар станет хвалить его за силу внушения. Но произошло обратное: глаза волхва побелели, а на скулах заходили желваки. Он даже не сразу пришел в себя и стал говорить. Волхов испугался гнева учителя: с чего бы? Неужто злится, что он сам дошел до такого умения?

– Запомни навсегда: волхв наделен силой не для того, чтобы делать дурное людям! Если я пойму, что ты пользуешься знанием для вот такого, перестану учить!

Несколько дней Тимар даже не смотрел в сторону Волхова, но потом позвал к себе и снова попытался поговорить. К этому времени парнишка уже твердо уверовал в то, что волхв завидует. Да, попросту завидует ему, молодому и сильному!

– Волхов, кому дана сила, с того больше спросится. Пойми, не все могут такую силу получить, но немногие могут правильно использовать. Навредив кому-то даже в мелком, ты вредишь себе. У волхва должна быть чиста душа, иначе ей не будет места в Ирии. Если не чувствуешь себя в силе совладать с искушением управлять людьми по своей прихоти, лучше не учись. Не о себе боюсь и даже не о них, – Тимар кивнул в сторону сидевших у костра родовичей, – о тебе. Не хочу, чтобы твоя душа вверглась во мрак. Мы на Земле недолго, а душа вечна, не пачкай ее, Волхов.

Старику так хотелось, чтобы ученик проникся его словами, чтобы понял, что, вредя другим, он прежде всего вредит себе. Парнишка стоял, опустив глаза. Ему стало страшно, он вдруг увидел перед собой разверстую пропасть! Но одновременно со страхом появилось страшное искушение в эту пропасть шагнуть…

Некоторое время Тимар ничему не учил Волхова, все жертвы приносил сам, гадал тоже сам, рядом была только Илмера. А парнишка, все же испуганный его внушением, не просил. Но потом все постепенно стало как прежде…

Как ни настаивал Тимар, как ни требовала Илмера, они все сидели и сидели в этой веси. Уже прошел лед по реке, сошел снег, зазеленела трава, а родовичи словно и не собирались уходить. Сонная одурь сильнее и сильнее забирала под себя весь Род.

И если бы не беда, кто знает, что с ними сталось бы…

Волхов теперь ходил к Чаргу, почти не скрываясь.

Перед болотцем кустились черная ольха и тальники. Вкусно пахло можжевельником, у него особый запах. Но Илмера искала травы. Правда, искала в этот раз странно, то и дело беспомощно озираясь и явно думая о чем-то другом.

– Смотри, это одолень-трава…

Уля не могла понять, что происходит с Илмерой, она настолько рассеянна, что зовет одолень-травой плакун! Где это видано, чтоб перепутали?!

И вдруг Илмера замерла, словно прислушиваясь к чему-то далекому. Испуганно остановилась и девочка.

– Уля! – вдруг схватила ее за руку Илмера. – Ты найдешь отсюда дорогу домой?

– Нет! – затрясла та головой.

– Улечка, ну смотри, дойдешь до родничка прямо, не сворачивая, а там против течения выйдешь на поляну, за которой осинки, помнишь, мы там грибы с тобой собирали? Через осинки напрямик будет наш ручей. Беги, девочка.

– Нет! – Чувствуя что-то неладное, Уля вцепилась в руку Илмеры. Та вся тряслась.

– Уля, мне некогда тебя провожать, я не успею.

И все же проводить пришлось. Она тащила ревущую малышку за руку, уговаривая по пути:

– Ничего не бойся, я тебя до самых осинок доведу, а там всегда кто-то ходит…

Руки у Илмеры холодные-холодные, точно неживые, девочке было очень страшно.

– Смотри, видишь осинки? Беги туда! Беги, Уля, я потом догоню…

В голосе Илмеры слышались такие мольба и отчаянье, что девочка побежала. Оглянувшись, она увидела, что Илмера стоит столбом, даже не махнув ей рукой. А когда обернулась у самых осинок, старшей подруги уже не было видно.

Илмера действительно со всех ног бросилась обратно в лес. Ломая кусты, царапая кожу ветками, разрывая одежу, падая и вставая, она мчалась к одной ей известной цели. В голове стучало: только бы успеть! Только успеть!

Уля хорошо знала осинки, за последние месяцы не раз бывала там с Илмерой или подружками. Недалеко от дома, грибов много в любое время, с одного края приткнулся березнячок и за ним большой малинник… Но даже в знакомых осинках было страшно. Слышался крик Илмеры:

– Беги…

Она бежала. Когда девочка примчалась в стан, на ней не было лица. Первой увидела ее Порусь, схватила за плечи:

– Что случилось?!

У малышки дрожали губы, ее всю трясло:

– Илмера… она сказала, чтобы я бежала домой…

– А сама Илмера где?

– Не знаю… она убежала куда-то…

Немного погодя девочку отпаивали теплым отваром, а по ее следу в лес мчались несколько сильных мужчин. Все, что смогла рассказать Уля, сводилось к тому, что Илмера вдруг побелела и отправила ее домой, а сама убежала обратно и все боялась куда-то не успеть.

Волхову стало страшно, так страшно, как никогда еще не было в жизни. Перед глазами закрутился черный омут, затягивая в себя, и не хватало сил сопротивляться. Умом понимал, что поддаваться нельзя, вспоминал все, чему учил Тимар, а поделать ничего не мог! Откуда-то сзади слышался довольный смех Мары, та, видно, пританцовывала, бормоча над его ухом:

– Ничего не бойся… ничего… ты наш!.. Наш!..

И вдруг мглистую тишину прорезал крик Илмеры:

– Чарг, остановись! Силами света заклинаю: остановись! Верни Волхова его Роду!

Чарг заверещал от злости:

– Пошла вон! Не мешай!

Невыносимо хотелось открыть глаза, чтобы увидеть солнечный свет, но вырваться из страшного омута не получалось…

– Чарг, отпусти мальчика!

– Не-ет…

– Возьми меня взамен!

– Те-ебя-а?.. Мара, возьми ее!

Небесный свод прорезала молния, и раздался страшный грохот. Или это Волхову только показалось? Вспышка света была последним, что он успел заметить. Дальше чернота, но воронка омута уже не затягивала. Едва проскользнула вялая мысль: он уже на дне этого омута?

Первым на поляну выскочил Рус и замер от ужаса. Посреди нее возле большого пня лежал совершенно белый Волхов, а перед ним, точно прикрывая собой, – Ильмера. Лицо ее поцарапано, одежда порвана, волосы растрепаны.

За Русом к лежавшим бросились остальные. Сначала показалось, что они мертвы, но потом Радок приложил ухо к губам Волхова:

– Кажись, дышит…

Метнулись к ручейку, принесли воды, побрызгали в лицо, обтерли. На всякий случай это же сделали и с Илмерой, хотя было ясно, что бесполезно, девушка погибла. Ее тело оказалось выгнуто дугой, руки словно пытались от чего-то оттолкнуться, на лице застыло выражение дикого ужаса. Стало страшно. Что произошло на этой поляне? От кого спасала Илмера Волхова?

Рус огляделся. Сама поляна была жутковатой, ельник вообще не самое веселое место – темно, пусто, особенно здесь, где половина елок с побелевшими от старости лапами, все в сизом мху. Ели не дали расти подлеску, только по краю у нескольких тонких сосенок брусничник, да и тот хилый.

Как вообще оказались здесь Волхов и Илмера? Кого они увидели? Деревья стояли молча, берегли тайну. От темного леса вокруг, от выражения ужаса на лице сестры страстно захотелось скорее бежать из проклятых лесов. Ведь предупреждал же Тимар, что здесь добра не будет! Но до поры этого не понимали.

На сердце у всех было очень тяжело, недобрым оказалось это богатое место. Никого не радовали ни россыпи грибов и ягод, ни обилие птицы на озере, ни множество рыбы и дичи, ни звонкий ручей со сладкой водой… Страшную цену заплатил Род за год на этой земле. Людям хотелось одного – поскорее покинуть злосчастные места.

Это была не первая гибель, они уже многими заплатили, но стоило вспомнить выражение отчаянья на лице Илмеры, и становилось страшно. Теперь в лес не желала идти ни одна женщина, детей не отпускали от себя.

Волхов пока лежал, не приходя в себя, но дышал уже ровно и даже чуть порозовел. Может, очнувшись, он расскажет, что произошло?

Тимар долго смотрел в застывшее с выражением ужаса лицо княжеской сестры, потом так же долго вглядывался в лицо Волхова. Что он понял – неизвестно, но князьям сказал одно:

– Отсюда надо уходить…

– А как хоронить Илмеру?

– Пустим ее на плоту по реке, вода сама разберется.

Трудный разговор был у Тимара с братьями.

– Что там произошло, Тимар?

– Я пока не ведаю.

– Все ты знаешь, только говорить не хочешь…

– Словен, я предупреждал, что здесь добра не ждать. Эти места под кудесниками, их сила и их воля. Уходить надо было раньше, а то и вовсе не останавливаться.

– Но ведь год же хорошо жили!

– Вот и заплатили… – проворчал Тимар.

– Есть ли земли, где не придется платить?

– Есть.

– Как далеко до Рипейских гор?

– Далеко, но плыть надо, обратного пути уже нет.

Всю ночь в стане горели большие костры, всю ночь Тимар что-то бормотал над телом погибшей девушки, потом ее положили на плот, окружив цветами, и пустили по реке.

С рассвета на реке в плоты меж собой поспешно вязались бревна домов (кому они тут нужны?). Собрались быстро, быстрее, чем когда-то в Треполе. И немного погодя Рус оттолкнул первый плот от берега. Уплывали, стараясь даже не оглядываться, настолько тяжело было на сердце. Смотрели, пожалуй, только вниз по течению, куда река унесла Илмеру.

Словен был мрачнее грозовой тучи, сын все еще лежал без памяти, сестра погибла, Родам снова пришлось искать новое место… Эта земля их не принимала. А есть ли такие, что примут?

Глядя вслед удиравшим родовичам, Чарг с Марой скрипели зубами. Но немного погодя колдунья все же объявила:

– Ничего, у них остался наш Волхов! Пока он не так силен, но придет время, и он перетянет душу отца, а потом и все остальные. Род вернется в наши земли и будет послушен многие годы…

Чарг откликнулся эхом:

– Как и все, кто был до них…

Волхов очнулся на второй день. Еще не успев открыть глаза, он услышал тихий плеск воды вокруг, голоса сородичей, почувствовал легкое покачивание и понял, что лежит на плоту.

Почему? Куда делись Чарг с Марой? И почему кричала Илмера?

Видно, он шевельнулся, потому что почти сразу над его лицом склонился Тимар:

– Очухался?

– А… где Илмера?

– Теперь, пока никто не слышит, расскажи мне, что произошло? Почему погибла Илмера, и что ты натворил?

Волхов прикрыл глаза. Илмера погибла?! Значит, Мара забрала ее. Вместо него?

– Это Чарг?

Вздрогнув, Волхов открыл глаза. Хотелось вцепиться в Тимара, умоляя, чтобы не отдавал его страшному колдуну. Но глаза старого волхва смотрели требовательно, и Волхов попросту струсил.

– Я… не помню…

Он снова прикрыл глаза.

– Ты лжешь… ты связался с Чаргом, хотя я и запретил ходить к колдуну. За тебя заплатила Илмера. Послушай, Волхов, если эта смерть тебя ничему не научит, то ты станешь таким же, как Чарг, и будешь проклят людьми на веки вечные. Подумай, ты уже очень многое знаешь, очень силен, чтобы использовать свои знания во вред, но если будешь это делать, то заплатишь своей душой. Другую плату черные силы не принимают.

Волхов лежал, не решаясь открыть глаза. Тимар немного помолчал, потом продолжил:

– Я знаю, что ты слышишь. Пока буду жив, постараюсь оградить тебя от черных сил, но я уже стар, Волхов. Об одном прошу: не губи свою душу, не пользуйся тем, чему уже успел научиться у Чарга с Марой.

Не дожидаясь ответа, Тимар вышел из шалашика, сооруженного для Волхова на плоту. Парнишка услышал, как он сказал кому-то, скорее всего, Русу:

– Чудище встретили, Волхов так испугался, что упал беспамятно, а Илмеру вон как изодрали.

Отозвался отец:

– Это он рассказал?

– Не спрашивай Волхова ни о чем, захочет – сам скажет. Илмеру жалко, конечно, но малец тоже перепугался…

Волхову бы порадоваться, что Тимар не рассказал о его вине отцу, а он фыркнул. Возмутили слова «малец» и «испугался без памяти». Теперь все будут считать его трусом! У Волхова росла злость на Тимара, к ней добавлялась досада на то, что тот все понял, и даже на то, что не отругал, а просто попенял.

Парнишку не трогали, ни о чем не расспрашивали, словно ничего и не произошло.

Потом все если не забылось, то чуть сгладилось, потому что приходилось сначала поскорее уплывать от проклятого места, потом искать новое для зимовки и обустраиваться. За делами боль немного притупилась, только люди боялись ходить в лес, особенно женщины, да Волхов стал совсем нелюдим.

В душе Волхова боролись добро со злом. Отныне он чувствовал себя зависимым от Тимара – вдруг расскажет отцу правду? И это добавляло парнишке черных мыслей. Иногда становилось страшно самому: неужели Чарг и Мара все же умудрились посеять в нем плохое?

А еще было обидно, что, явно не доверяя ему, Тимар попросту перестал учить. Наверное, поступал верно, потому что давать силу и знания парнишке, способному применить их против людей, не стоило. Но Волхова такое недоверие сильно задело. Появлялись предательские мысли научиться всему самому, хотя понимал, что это будет за учеба… Чарг и Мара подсказали, как получить то, от чего постоянно предостерегал Тимар. В душе Волхов уже знал, что рано или поздно поддастся этому искушению.

Тимар несколько раз пытался поговорить с парнишкой откровенно. Он не расспрашивал о произошедшем, просто рассуждал, словно сам с собой, о том, что любой волхв, который получает знания, подвержен опасности стать добычей темных сил. И от самого зависит, будет ли их добычей душа. Напоминал, что жизнь скоротечна и за Калиновым мостом каждый будет держать ответ и попадет в Ирий либо к той же Маре.

Мог бы и не говорить, Волхов прекрасно понимал все сам. Когда рядом были Тимар, отец или даже Рус, Волхов чувствовал себя словно защищенным, но наступала ночь, и приходили дурные мысли. Думалось, что, используя полученную силу, можно иметь власть над каждым. Зачем эта власть, не знал и сам.

То ли Тимар все же умел читать мысли, то ли ему подсказали боги, но однажды волхв завел такой разговор. Причем не наедине, а при всех. К слову заговорил о власти, о том, что не все умеют ею пользоваться, а потому она страшна.

– Жизнь создана светлыми силами, а власть – темными.

Взвился, как и ожидалось, Словен:

– Но как же без нее?! Если я не властен распоряжаться, то какой же я князь? Моей властью держится в Роду многое, если ее не будет, завтра каждый станет делать, что захочет. Вот тогда мы погибнем.

– А власть не в том, Словен. Если ты распоряжаешься разумно, то это просто опыт и мудрость. Власть – это когда ты заставляешь делать людей что-то только потому, что можешь заставить, и доволен этим. Или даешь им не по заслугам или надобности, а по своей прихоти. Или наказываешь так же.

Слушавшие родовичи замерли, насколько же прав Тимар! Действительно, издревле князья у Родов были просто самыми разумными и сильными, и их правом было только первыми подставлять плечо, если нужно, отдавать свое и брать себе в последнюю очередь.

Задумался и Рус. Каким же должен быть князь, чтобы оправдать свое право распоряжаться людьми?

После гибели Полисти Рус сильно изменился, исчезла юношеская нетерпеливость, куда-то делся щенячий восторг, молодой князь перестал быть торопыгой. Теперь он сначала думал, а потом делал. Правда, если была нужна его помощь, то не раздумывал вообще, плечо подставлял сразу. Рус все так же был одним из самых сильных в Роду, неутомим в работе и неистощим в выдумках, он учил мальчишек, подолгу возился с ними вечерами, но уже не барахтался в ребячьей куче, как раньше, не скакал козликом. Рус повзрослел.

И теперь слова Тимара о власти и обязанностях были ему к душе не просто как вечные слова о добре и зле, о праведности и справедливости, а как учеба. У мальчишек глаза блестели, каждый представлял, каким бы он был благородным и справедливым князем, а Рус спокойно думал о том, что сделал за день не так, учился оценивать свои собственные поступки и запоминал ошибки.

Все подмечавший Тимар радовался такой учебе. Придет время, и Рус возьмет под себя Род, пусть не вместо Словена, но рядом с ним. Хорошо, если к всегдашней готовности молодого князя помочь добавится и мудрая рассудительность.

Полисти больше не было, но жизнь продолжалась. Рус возрождался к жизни…

Прошло несколько долгих тяжелых зим и не менее тяжелых весен и лет, а родовичи все шли и шли… Вставали на зимовки, приносили богатые дары духам лесов и рек, просили Великую Богиню-Мать о рождении потомства, а еще богов о защите от колдунов и разной нечисти. Теперь они хорошо знали, что сладкие речи могут запросто погубить, стоит только подпустить колдунов к себе слишком близко. И к Тимару, единственному ведуну, оставшемуся в Роду, относились особо бережно.

Сам Тимар проводил много времени не с Волховом, которого вовсе перестал учить, а с Порусью, стараясь, чтобы та не забыла учебу Илмеры. Юная девушка очень старалась, ведь именно ей Илмера передавала свои знания в последние месяцы своей жизни.

Но больше никакие кудесники перед ними не появлялись, и постепенно беда забылась, ощущение горя чуть притупилось. Верно говорят, что время делает радость большой, а горе маленьким.

Вперед.

Пока добирались к Дивногорью, казалось – ползут, по рекам плыли – точно на месте стояли, но теперь поняли, что просто летели. Предстояло прорубаться сквозь стоявший стеной лес. Здесь не было не то что степного простора, даже просвета между деревьями! Густой подлесок превращал все в непроходимую чащу. Неужто дальше нельзя плыть, пусть медленно и тяжело, но по воде?

Но раздумывать некогда, за многие годы пути родовичи научились сразу приступать к делу. Никто им не приготовил ни жилья, ни очагов, ни вкусной еды, все сами, рассчитывать можно лишь на себя да на помощь богов, которые пока все больше устраивали испытания.

Когда сошли с плотов и отпустили их обратно вниз по течению, Тимар снова долго сидел поодаль, что-то бормоча и то и дело поднимая голову на небо. Родовичи успели вырубить кусты на берегу, развести костры, даже наловить рыбы в холодной речке, а волхв все не подходил.

Когда он появился у костров, головы разом повернулись в его сторону: что скажет, не ошиблись ли, не заплутали?

Голос Тимара был взволнованным, отчего у родовичей побежал мороз по коже.

– Боги говорят, что Рипейские горы скоро. Но до земель, которые мы ищем, еще очень далеко и долго. И дорога будет трудной.

После пережитого родовичи не боялись уже никаких трудностей.

– Эх, хоть бы одним глазком на них глянуть, на эти Рипейские горы… А потом и помирать не жалко, – мечтательно протянул Ворчун.

Ему отозвался Добрила:

– Не-е… я до конца пойду! До самой Земли предков. Там и умру.

Словен поморщился:

– Чего гадать-то? Тимар, успеем до зимы к горам прийти?

Тот лишь руками развел:

– Пойдем на полуночь, а там как получится.

Рус закрутил головой:

– Похолодало, куда пойдем? Сдается, здесь Морена раньше наступает, как бы вскоре снег не полетел. Словен, надо место для зимовки искать.

– Вечно ты!.. – проворчал старший брат. Конечно, не настоял бы однажды Рус на срочной остановке, им бы всем не выжить, но ведь по лунам еще время листопада, какая зима? – Нам, может, несколько дней пути осталось, несколько переходов.

– Какие переходы, Словен, ветер с полуночи, вокруг лес стеной стоит, ни полянки, ни пригорка сухого. А если дальше болота сплошные? И где зимовать будем, у Рипейских гор? Тимар, ты же сам твердил, что там холодно!

– Замерз?! – взъярился старший брат. – Оставайся здесь, а мы пойдем к горам!

И впервые за много лет между родовичами не стало единства, они разделились на тех, кто осторожничал, как Рус, и тех, кто желал идти во что бы то ни стало, как Словен. Забыли даже о рыбе, которая чуть не сгорела в углях костров, спорили до хрипоты, едва не пошли друг на друга с кулаками, хорошо, разум пересилил. Спать улеглись почти врагами.

Неизвестно, чем бы закончилось, но к утру все вокруг оказалось… укрыто снегом! На взошедшем солнышке он быстро растаял, но теперь никто не сомневался – в этих землях большую часть года зима.

Словен смотрел на белесые кусты и припорошенные ветки деревьев с мрачным видом. В который раз осторожный Рус оказывался прав! Неужели он, Словен, потерял способность здраво мыслить?

Родовичи поглядывали на младшего князя, ожидая, что Рус от души посмеется над укорявшим его почти в трусости Словеном, но Русу было не до того. Он вдруг позвал всех к костру:

– Вчера много недоброго наговорили, забыть бы все надо. Не время делиться и врозь что-то делать. Этот снег, думаю, к полудню сойдет, но новый и настоящий ждать недолго. Нужно место для зимовки искать и строиться быстро, но с умом, не так, как тогда.

Родовичей поразило, что он ни словом не упомянул Рипейские горы и обидные слова, которые про себя услышал. Сейчас для князя важнее устроить зимовку. Словен настороженно смотрел на младшего брата, стоит ему сказать, что старший не годен в князья, и родовичи поддержат. Но Рус повернулся к брату:

– Словен, что ты молчишь? Говори, что делать надо, здесь дни короткие.

– Ты все сказал, ты и дальше распоряжайся.

– Словен, не время обидами считаться, вдруг завтра большой снег ляжет? Говори людям, что делать!

Вокруг раздались голоса:

– Говори, Словен.

– Говори, где станем дома рубить…

Понимали, что настоящие большие уже не успеть, оставалось снова ставить стены тыном и верх крыть толстым корьем да ветками. Конечно, холодно, мокро, но по-другому не успеют. Зима-Морена и правда рядышком, вот-вот свое возьмет. Главное – защиту от ледяного ветра сделать да крышу, чтоб очаги не гасли.

Тут же отправились искать подходящую полянку, чтоб и не затопило по весне, и вода неподалеку была, и защита какая-никакая. Хотя даже с самой высокой сосны не увидели ни одного дыма, кто знает, что за люди здесь и что за звери. Смутился дикий лес, услышав перестук топоров да человеческие голоса. Непривычно это для его обитателей. Любопытные белочки выглядывали своими глазками-бусинами, дивились про себя: что за невидаль, зачем они здесь?

Перво-наперво огородились тыном, очертив свою территорию. Потом принялись ставить также тыном стены будущих жилищ. Работали все: от мала до велика. Не обошлось без жертв – не в меру любопытного мальчонку придавило деревом. Отходили, но, уложив его ногу в лубок, Тимар горестно качал головой:

– Не выправится…

Дичи в лесу оказалось столько, что хоть руками лови, рыба пока не уснула, голод им не грозил. А вот холод…

До глубокого снега только-только успели сделать крышу над головой. Все хоть и прочно, но в щели дуло так, что внутри за ночь наметало маленькие сугробы. Шкур, чтобы укрыть стены снаружи, как делали на предыдущих стоянках, у них уже не было. Оставались только те, что на плечах. А ведь морозы еще не начинались, даже лед на речке пока не встал.

Очаги горели день и ночь, люди не уходили от огня, но помогало мало, все тепло просто выдувало. Эта зима оказалась самой страшной из всех.

Казалось, Рипейские горы нарочно загораживаются стужей, метелями, глубокими снегами. Таяла надежда не только пройти их, но и вообще дойти. А ведь за горами перед Землями предков еще ледяная пустыня, как там выжить?

Стали недужить дети, с надрывом кашлял провалившийся в полынью Инеж, распухли ноги у Ворчуна, совсем плох был Добрило… Слегла в горячке Уля, она металась в бреду, звала мать и обещала скоро прийти. Медвежьего жира бы, да где его взять? У них нет доброй одежды, нет хорошего оружия, нет обуви.

И все же отец Ули ушел в лес. Когда об этом узнал Инеж, бросился к Русу:

– Князь, Ратмир один ушел!

– Куда?!

– За болотцем есть медвежья берлога, мы ее давно приглядели, да зверь больно крупный, не рискнули брать. Я хотел всем вместе идти, но он, видно, один отправился.

Князь долго не думал, но, пока оделись и похватали оружие, времени прошло немало, да и вышел охотник много раньше их. Следы действительно вели вокруг болотца. Родовичи, готовые сразиться с сильным зверем, уже приготовили имеющиеся у них топоры, но было поздно. Неподалеку от развороченной берлоги лежал растерзанный Ратмир. По кровавым следам можно было понять, как он разбудил зверя, как огромный медведь пошел на охотника, как подломилось единственное копье и раненый зверь подмял под себя человека.

Но и тогда Ратмир не сдался, его нож глубоко вошел в брюхо зверя, вспоров наполовину. Это стало ясно, когда увидели недалеко ушедшего хозяина леса. Огромный зверь лежал на залитом кровью снегу, глядя пустыми неподвижными глазками.

У медведя отрубили голову и лапы и сожгли их вместе с убитым Ратмиром.

Медвежий жир помог многим, и Уле тоже, но зверь взял страшную плату. Сильных мужчин, способных добыть пищу, защитить, тащить тяжелый груз, рубить деревья, становилось все меньше. Конечно, подрастали парнишки, и каждый из них старался помочь Роду как мог, но мог-то пока мало. Когда еще станет взрослой молодая поросль…

Рус поймал себя на том, что думает так, словно сам совсем недавно не был таким же юнцом. Еще в Дивногорье Словен выговаривал ему, что дурачится, как мальчишка, раков ловит, плавает наперегонки, под водой сидит на спор, а ныне словно и нет того бесшабашного молодого князя, который и князем-то себя не чувствовал.

Совсем недавно норовил спрятаться за спину брата, отдавая ему первенство во всем, а ныне все чаще спорит со Словеном, гнет свое. Но ведь верно гнет! Не остановись они хотя бы здесь, как вынесли бы морозы?

И все чаще родовичи с любой бедой бежали не к Словену, а к Русу. Вот и теперь Инеж про Ратмира сказал младшему князю, а не старшему. Русу было немного совестно, но он чувствовал, что не делает ничего плохого. Словену тяжело, очень тяжело. Наверное, он единственный, кто еще верит в далекие Земли до конца, остальные просто слушают рассказы Тимара или самого Словена как сказку. Не из-за этого ли их беды последних лет? Боги не любят, когда люди предают мечту.

От таких мыслей стало страшно: если мечту предадут все, Род погибнет.

Зима-Морена сделала твердой всю воду в округе; чтобы добраться до нее, нужно прорубить на речке лед. По ночам замерзала и вода внутри жилищ. Если так будет дальше, то они сами скоро превратятся в ледышки. Как ни укрывались шкурами, как ни садились ближе к огню, холод пробирался всюду. Сквозняками насквозь продувались наспех построенные дома.

Однажды Рус вдруг показал брату:

– Словен, а что, если накидать снег близко к стенам?

– Чтоб еще холодней было?

– Нет, он не даст ветру попадать внутрь. А чтобы сам снег не проваливался и не тек от тепла, давай стены сначала ветками завалим.

Его мысль поддержали, весь следующий день родовичи ломали еловый лапник и стелили на тын и на крышу. А потом снаружи еще прикидывали снегом. На крыши укладывали большие жердины, связывая их меж собой, наверху и внизу прикрепляя к стенам. Жердины надежно удерживали лапник даже при сильных ветрах.

После первого же дня работы стало ясно, что это помогает, ветер уже не выдувал тепло очагов, было куда приятней. Впервые переночевав без страшных сквозняков, люди работали весь следующий день с куда большим рвением.

Свое быстро внес и снег, окончательно завалив и стены, и лапник, и даже крыши. Их дома стали похожи и вовсе непонятно на что – сугробы, из которых торчали еловый лапник и концы жердей. Зато внутри стало тепло.

И все равно зимовали трудно, запасов-то никаких. Все давно забыли, а некоторые дети и не знали вкуса каши, молочка… Много лет они шли с весны до осени, пробираясь чужими землями. Нигде не сеяли, не сажали огородов, не растили ни капусту, ни репу, ни морковь… А дикие здесь не росли.

Даля с тоской смотрела на семена в заветном мешочке, который все годы несла за пазухой. Живо ли само семя, сможет ли прорасти? Да сможет ли она посадить? Небось в благословенных землях такое и ни к чему, там само растет? И почему-то становилось очень жалко невозможности завести свой огород. Кому бы он помешал, даже если всего много?

Иногда у костров женщины вдруг начинали мечтать, как в благословенных землях наварят полбяной каши, как напекут в огне репы, наварят крошиво… У мужиков слюнки текли, а дети принимались расспрашивать, что это такое.

Но наступили и сильные морозы, деревья трещали, злой ветер хотя и не задувал в жилище снег, но выстуживал сильно. Родовичи уже покаялись, что ради безопасности поставили жилье на пригорке, оно оказалось не защищено от метелей и буранов. До самой весны дети почти не высовывали носы из жилищ, взрослые выходили только по необходимости. Внутри было стыло и тоскливо. За стенами светало поздно, темнело рано, огонь внутри освещал все тускло, насиделись в холоде и сумраке.

Их Роды невелики, совсем невелики и затеряны далеко в глухих лесах. Никого вокруг, никто не поможет, никто не узнает, даже если все погибнут. Иногда при мысли об этом становилось не по себе, начинало казаться, что они вообще одни в мире, других людей попросту нет…

Однажды Рус тихонько спросил у Тимара, стоят ли Земли предков таких жертв? Уже восьмой год родовичи не видят нормальной жизни, только и знают мечты. Волхв долго молчал, потом сокрушенно вздохнул:

– Когда мы выходили, я говорил о трудном и долгом пути. Тогда все казалось нипочем, думали, выдумки старого волхва. Но мы уже почти прошли этот путь, обратной дороги нет. Боги говорят, что Рипейские горы совсем скоро, хотя твердят, что идти нам еще очень долго. Я не знаю, Рус, стоило ли столько трудов, но это наша жизнь, мы ее сами выбрали.

В другой раз молодой князь вдруг засомневался:

– Тимар, когда мы подплывали к Дивногорью, его было видно издали. Хотя ты сказал, что Дивногорье куда меньше Рип. Так?

– Да.

– Мы уже недалеко от Рипейских гор? Почему их до сих пор не видно?

– Мы не настолько близко.

– Я понял: мы должны увидеть Рипейские горы издалека и будем знать, что почти дошли!

Тимар не стал признаваться Русу, что на сердце у него почему-то очень тяжело. И чем ближе они подходят, тем тяжелее. Снова и снова взывал старый волхв к оставшемуся в Дивногорье Молибогу, прося помочь. Ответа не было, но всякий раз волхование показывало, что они почти дошли до Рип!

После разговора с Русом и сам Тимар засомневался, он сообразил, что высокие горы уже должны бы сиять в облаках, но ничего похожего в стороне полуночи не наблюдалось… Расспросы молодого князя зародили в душе волхва нехорошее сомнение. В тот раз он почти всю ночь волховал и волховал. Но что бы он ни делал, боги принимали жертвы и отвечали, что Рипейские горы близко, а идти до своих земель им еще очень долго.

В конце концов Тимар забыл о самих горах и стал думать о второй части ответа. Куда они должны идти дальше? Неужели горы так далеко на севере за Рипами, что им придется долгие годы (получалось, что целых шесть!) брести по ледяной пустыне? Но люди не выдержат. Даже самые крепкие упадут и замерзнут в снегах без еды и защиты.

Наконец, откликнулся Молибог:

– Я слышу твое сомнение, Тимар. Вы верно идете, и все будет так, как должно быть. Не подгоняй события и не сомневайся. Благословенные земли вы найдете, хотя не там, где ищете.

– Что?!

Но лик Молибога растаял в воздухе и больше не появлялся. Волхв все сказал и ничего объяснять не собирался. Сомнения Тимара усилились, стало совсем не по себе. По тому, как вещал далекий волхв, было ясно – все так, да не так!

До самой весны маялся Тимар, не решаясь никому сказать о том, что узнал. Ни к чему им. А весной случилось то, что едва не свело в могилу его самого.

Внутри у Волхова бродили неясные ему силы. Это был уже совсем не тот мальчишечка, которого взялся обучать, уходя из Треполя, Тимар. За прошедшие годы он превратился в рослого, красивого парня, только глаза у Волхова были непривычно коричневого цвета с желтизной. Может, из-за этого девушки побаивались Волхова?

Ему глянулась Терева, но у самой девушки сердце легло к Изоку. Сердцу не прикажешь, протянулась невидимая ниточка от Теревы к любимому и оказалась такой крепкой, что никакому Волхову не под силу разорвать. Было бы не под силу, не вспомни он учебу проклятого Чарга!

Поздно, куда позже, чем в родных местах, зазвенела капель. Солнце днем пригревало так, что растекались лужи, но по ночам снова все замораживало. И все равно люди радовались каждому солнечному лучу, каждому теплому деньку.

Снег сначала сошел на пригорках повыше, потом стал исчезать и в низинах. Под темными елями он все еще лежал ноздреватыми пластами, точно не собираясь таять вовсе. Вокруг пригорка со стоящими жилищами потекло множество ручьев, на время отрезавших его обитателей от остального мира. Пробраться можно было, но велик риск искупаться в ледяной воде. Словен строго запретил соваться без надобности на тонкие мостки, проложенные через ручеек, бегущий к речке.

Вот в такой яркий солнечный день Волхов и увидел Тереву и Изока, стоявших возле этих самых мостков. Собирался ли парень идти к речке или уже вернулся, да увидел девушку, неясно, только у Волхова взыграло ретивое. Только вчера он попытался обнять Тереву, но та шарахнулась, словно обжегшись. А Изок даже рукой по щеке провел, и она позволила!

Внутри у парня что-то заклокотало, зло сузились коричневые глаза, невольно сжались руки. Но тут же правая рука с раскрытой ладонью вытянулась в сторону стоявших влюбленных. Точно повинуясь неодолимой силе, Изок сделал шаг спиной к мосткам. Терева с ужасом попыталась вцепиться в его рукав, но тот отступил еще… До падения в воду оставался всего шаг.

Сзади раздался голос Тимара:

– Не смей…

Волхов поморщился. Отвлеченный Тимаром, он, видно, ослабил хватку, и Изок шагнул вперед. Но тут же снова отодвинулся. Терева едва не закричала.

– Волхов, не смей! – Теперь Тимар уже не шептал, а говорил в полный голос.

– Не мешай! – Волхов с ужасом понял, что кричит голосом… Чарга!

– Остановись!

Парень повернулся к своему учителю, глаза его горели желтым огнем, Тимару стало по-настоящему страшно. Неужели Чарг все же держит над ним власть?!

– Если ты будешь мешать мне, я уничтожу тебя самого!

– Волхов, этому ли я тебя учил? – почти растерянно произнес Тимар.

Тот рассмеялся:

– Ты? Да меня давно учат другие!

Изок не упал, но пережитый ужас заставил Тереву попросту шарахаться от Волхова, а это злило его еще сильнее.

Тимар теперь подолгу сидел в тяжелых раздумьях. Он сам попросил Словена отдать сына в обучение, сам вложил в Волхова многие знания, но всегда старался вместе с ними внушить и то, что волхв несет ответственность за каждое слово, за каждую мысль. И ответственность эта тем больше, чем больше его сила. Тимар должен был признать, что ныне сила у Волхова куда больше его собственной. Больше потому, что к ней добавилась учеба Чарга. Волхв корил себя за то, что не смог удержать мальчика от общения с колдуном, не уберег его от страшного влияния.

Теперь Волхов, видно, сам умеет получать черную силу, и чем это закончится – неизвестно. Тимар лукавил сам с собой, он понимал, чем. Волхова ждала гибель. Когда-то, чтобы спасти племянника от превращения в настоящего черного колдуна, Илмера пожертвовала своей душой. Но, видно, Чарг и Мара справиться с ней не смогли, потому что мальчика отпустили, а Илмеру нет. Пересиль они девушку, и та тоже жила бы среди родовичей, губя все на свете.

Что теперь мог поделать Тимар? Пожертвовать собой? Но он совсем не был уверен, что пересилит нынешнего Волхова, а если этого не произойдет, то и сам Тимар станет его помощником. Тимар вдруг с ужасом понял, что Волхову нужна чья-то душа и он будет такую искать. Чем сильнее, чем одержимей эта душа, тем больше сила у черного колдуна. Значит, и человек, которого будет искать Волхов, должен быть сильным.

Мелькнула мысль: только бы не Рус! Но почти сразу Тимар понял, что с этим князем Волхов связываться не станет. Тогда кто?

Долгие попытки еще раз вызвать Молибога, чтобы спросить совета, ни к чему не приводили. И однажды Тимар попробовал вызвать… Илмеру. Конечно, он рисковал, потому что, окажись та заодно с Чаргом или Волховом, беда была бы самому Тимару. Но Илмера даже по ту сторону Калинова моста осталась честной. Она не была помощницей Чарга, но и не сказала ничего утешительного:

– Я не могу тебе помочь, Тимар. Свою силу я отдала, чтобы тогда спасти мальчика. Держи Волхова, пока сможешь. Тебя самого ждет нелегкое время…

Силуэт Илмеры растаял в воздухе, остался только легкий запах.

– Что, с теткой советуешься, как справиться со мной, глупый старик? – Насмешливый голос Волхова объяснил Тимару, почему внезапно исчезла Илмера. – Не противься, я сильнее.

– Нет, я буду противиться! Пока я жив, не отдам тебя Чаргу!

– Ой, напугал! – расхохотался Волхов.

Договорить им не дал подошедший Рус. Глядя вслед быстро удалявшемуся Волхову, он чуть поежился:

– От племянника холодом веет, как от мертвеца…

Тимар с ужасом посмотрел на молодого князя. Сначала подумалось, не рассказать ли все Русу, потом решил, что этого делать не стоит, пусть хоть Рус не тратит силы на борьбу с Волховом.

И снова они пробивались через лес, изредка останавливаясь на месте чуть больше одного дня. Осваивать округу было попросту некогда, едва успевали заснуть, как нужно подниматься и снова идти и идти.

Болели натруженные и сбитые ноги, плакали дети, но люди упорно двигались вперед. Это уже не был обоз, у них вообще почти ничего не было с собой, только одежда и оружие. Давно брошены горшки, которые когда-то лепили женщины вместе с Русом, нет отменных скребков и топоров, сделанных ими с Вуколом, их тоже пришлось бросить, оставив по одному на каждого сильного мужчину. Кормились тем, что наспех брали по пути у леса, и хотя голода не было, всем уже так хотелось скорее дойти!..

Каждый вечер у костра Тимар рассказывал о Рипейских горах и благословенных землях, это требовалось немыслимо уставшим от бесконечного пути людям.

Но пришел день, когда женщины потребовали остановиться хоть на седмицу. Нужно вымыть детей, дать им отдых, позволив просто порезвиться на травке, а не брести вместе с родителями изо дня в день, поискать травы, чтобы не остаться в зиму без ничего.

С каждым годом все длиннее и морозней становились зимы, все короче лето. Позже прилетали и раньше улетали птицы. Изменилось многое: здесь был другой лес, чаще встречались ельники, совсем перестали попадаться дубы, зато много мхов, все заросло папоротником… Огромные ели своей кроной закрывали свет, и часто в лесу было сумеречно задолго до заката. Реже попадались широкие поляны…

Сивер и впрямь все сильнее городился от незваных гостей.

Они нарубили лапника и ветвей, устроили шалаши, разложили костры, принялись изучать лес вокруг, выискивая нужное. Встали хорошо, почти у берега лесного озера, другой берег которого облюбовали бобры. Подгрызенные ими деревья стояли и лежали на той стороне во множестве. Время от времени было слышно, как ухало очередное подточенное острыми зубами грызунов.

Бобры – это хорошо, если они еще не встречались с человеком, то его не боятся, а мех бобра теплый и защищает от воды. На бобров решили поохотиться. Это примирило с необходимостью остановки и мужчин.

Рус решил пройтись, чтобы посмотреть, нет ли еще чего стоящего в округе. Он охотник и привык двигаться бесшумно и осторожно, приглядываясь и прислушиваясь. Лес затихает только поздно ночью, когда на охоту выходят ночные хищники, и задача каждого, на кого охотятся, сидеть как можно тише. Днем лес полон звуков – птичьих голосов, шуршания, пыхтения, чьей-то возни…

Но сквозь все эти звуки князь услышал нечто другое – на берегу был явно человек! Неужели снова чужие?! Но голос женский, и он что-то напевал…

Рус осторожно подобрался к кустам, плотно охватывающим берег, чуть раздвинул ветки и увидел… девушку! В первое мгновение стало не по себе, он хорошо помнил рассказы бывалых людей о русалочьих проказах. Русалки и водяницы поют нежными голосами, заманивая молодых людей в свои сети, завладевают их сердцами и потом безжалостно сушат.

Но князь тут же позабыл свои опасения, он увидел то, от чего не смог оторвать глаз. Девушка стояла к нему спиной, выжимая волосы, видно, только что выбралась из воды. Освещенная солнцем стройная фигурка вырисовывалась как нельзя лучше. Купальщица чуть повернулась и принялась снимать рубаху, чтобы выкрутить и ее. Руса бросило в жар. Высокая девичья грудь, стройные ноги, крутые бедра… Но, подняв глаза выше, он обомлел окончательно! Это была… Порусь!

Комок в горле никак не желал проглатываться. Порусь выкрутила свою рубаху, но надевать ее пока не стала, разложила на траве, чтоб обветрилась. Девушка стояла, подняв волосы руками и сладко потягиваясь, а князь замер, любуясь тонкой талией, которую можно обхватить одними пальцами, ровной спиной, крепкими бедрами… Наконец Полисть отпустила волосы, и те скрыли всю ее своей волной, оставив на виду только ноги.

То ли почувствовав, что на нее смотрят, то ли услышав его шумное дыхание, девушка чуть присела и принялась быстро одеваться. Боясь спугнуть, Рус перестал дышать совсем. Но Порусь все же оделась и легким шагом отправилась прочь от озера. Князь вжался в куст, за которым сидел. Девушка прошла совсем недалеко, так и не заметив его.

Порусь уже давно скрылась из вида, а Рус все еще сидел, с трудом переводя дыхание. Сколько просидел – неизвестно, но, вернувшись в стан, до конца дня ходил как шальной. А на Порусь и глянуть не мог, казалось, девушка сразу поймет, что подсматривал. Становилось стыдно, но при одном воспоминании об увиденном весь стыд перебивало желание еще раз увидеть девушку обнаженной.

Он косился на Порусь, пытаясь понять, почему раньше не замечал, что так хороша собой? Просто привык видеть ее каждый день с Илмерой или, после гибели сестры, с Тимаром, которому та шила одежду, готовила еду, носила ягоды и орехи… Рус всегда смотрел на Порусь, как на младшую сестренку, и только теперь вдруг понял, что прошло много лет, она выросла и превратилась в красивую стройную девушку. А если бы не подглядел? Так и считал бы ее малышкой.

Но как ни была Порусь хороша, князь о ней как о своей любимой не подумал. Просто давным-давно, после гибели Полисти, дал зарок, что его сердце больше не тронет ни одна женщина.

Он, конечно, брал иногда тех, кто отдавался сам, но это было только уступкой молодому телу, требовавшему своего. Женщины все понимали и не держали на князя зла. Так поступали все, кто не имел семей.

Но как Полисть, он не любил никого. И был совершенно уверен, что не полюбит! А потому постарался выбросить видение у озера из головы. Правда, не очень получалось…

Постояв несколько дней и хорошо отдохнув, снова тронулись в путь. У всех было приподнятое настроение, Тимар твердил, что осталось совсем немного, Рипейские горы рядом. А там, за ними…

И снова не пугали ни густые леса, ни необходимость пробираться болотами, ни тяжелая ноша на плечах. Главное – дойти и увидеть своими глазами сияющие, уходящие в облака вершины, россыпи сверкающих камней, блеск берегов рек, одетых в такое же великолепие! Теперь, когда до сказки оставался всего шаг, никого не надо было подгонять.

Интересно, что они совсем не задумывались, как перейдут эти самые уходящие в облака вершины, казалось, главное – добраться, а там все решится само собой…

И все же люди устали, через несколько дней после той стоянки многие, особенно дети и женщины постарше, едва волочили ноги. Не помогали никакие обещания, что еще чуть-чуть, еще несколько переходов. Все тяжелее поднимались на ноги каждое утро и труднее давался каждый шаг.

Трудно шел и Тимар, все же он был стар. Но волхв не позволял ни ждать себя, ни тем более нести, как уговаривал его Рус.

– Вот еще! Что я, слабее малых детишек? Я способен держаться на ногах!

Рус не разубеждал старика, но при любой возможности старался поддержать его. Иногда хитрость удавалась, но чаще Тимар гневно отталкивал его руку:

– Князь, иди помоги слабым!

Русу очень хотелось спросить у волхва, почему же не видно Рипейских гор, если они так близко, но понимал, что рассердит этим вопросом Тимара, а потому молчал. Какая разница? Забот и без того хватало. Во время переходов нужно было то и дело кому-то помогать, брать на себя груз или просто поддерживать, нести маленьких детей, забирая их у матерей, рубить лес, когда не было видно просвета, укладывать переходы через ручьи и речки, которых здесь было изобилие.

Удивительно, о чем бы ни думал в эти дни Рус, его мысли упорно возвращались к Поруси. Даже зло на себя брало! Что он, девок не видел? Или саму Порусь впервые узрел? И голых красавиц видывал, не мальчик уж давно, и Порусь с малых лет знакома… Конечно, так, как на озере, не видел.

Постепенно злость сменилась мечтательным восторгом: хороша все же девушка… Вся словно умелой рукой выточена, грудь крепкая, высокая, тонка в поясе, крута бедрами… Рус почувствовал, что внутри становится горячо, а руки сами ищут ее тело.

Этого еще не хватало! Так и влюбиться недолго. Он уже влюбился однажды, совсем юнцом, в Полисть, но увидел, что девушка нравится брату, и отступил, даже мысленно никогда не считал ее своей. А потом… то, что было потом, вспоминать больно, и повторения не хотелось.

Полисти давно уж нет на свете, время и заботы лечат, Рус и вспоминал ее теперь все реже. А вот увидел Порусь, и сердце снова зашлось, зазвенело песней. Только что-то князя держало, не давая подойти к понравившейся девушке. Чуял ведь, что любой придется по душе, а словно боялся. Рус, который и на медведя с ножом, и колдовским чарам противился, побаивался девичьих глаз?! Да что же это такое?! – возмутился князь. Скажи он кому, объяснили бы, что влюбился. Где-то глубоко внутри Рус и сам понимал, что это так, но старательно гнал такие мысли, помня слова старшего брата, что от любви и женщин одни беды…

Смятенное состояние Руса, конечно, первым увидел Тимар. Сначала приглядывался, потом осторожно завел разговор о том, что молодым семьи создавать надо, чтобы детки нарождались, чтобы Род не сгинул. Особенно таким, у которых семя сильное, чтобы и потомки сильными были. В первую очередь князьям, а они со Словеном без женщин живут который год.

Рус чуть диковато посмотрел на волхва, хотел промолчать, но не смог. Вот тогда Тимар и услышал от него о бедах, которые от женщин бывают. Волхв ахнул:

– Это кто ж тебе такое сказал?!

– Словен.

– Хм… а ты от кого на свет народился? А сам Словен? Беды, говоришь… Рус, да ведь лучшее, что может быть у человека, – это любовь между мужчиной и женщиной, от которой красивые дети родятся!

Князь упрямо мотнул головой:

– Словен любил Полисть, я любил Полисть, а потом что вышло?

– Не поминай Полисть, не у каждой ее Доля. Тебе не о прошлом думать надо, а о будущем, Рус. Полисть сама долго не могла понять, кого же любит – тебя или Словена, вот и рвалась на части. А от такого никогда ни дети не рождаются, ни счастья нет. Хорошо, что вас с братом не поссорила, не то всему Роду беда.

Немного помолчав, Тимар продолжил наставления:

– Рус, но ведь красивых девушек и теперь в Роду много, неужто ни к одной душа не легла? Они на тебя раньше во все глаза смотрели, а ныне скорее как на старика. Ты дичишься, а кому нужен князь, который и обнять не решится?

Теперь Рус уже ничего не понимал. Волхв знал его потаенные мысли? Ведь сколько раз за последние дни хотелось подойти к Поруси и сжать ее в своих объятьях, чтобы задохнулась.

– Что же делать?

– Да если тянет тебя к девушке душой, хочется ее беречь и ясынькой звать, то не сдерживай себя.

– А… если не люб?

– Лучше уж узнать, что не люб, чем много лет молчать рядом, а потом понять, что поздно.

Но дальше разговор пошел совсем не так, как хотелось бы Тимару. Волхв желал, чтобы Рус решился наконец выбрать себе новую жену, а князь все вспоминал прежнюю и рвался вперед, к Рипейским горам.

Разговор с Тимаром заставил Руса по-другому посмотреть на историю с Полистью и их с братом отношения. Нет, он по-прежнему считал Словена более мудрым и опытным, уважал как старшего, но стал понимать, что та поспешная женитьба поломала жизнь и им, и Полисти.

Но что было бы, возьми ее в жены сам Рус? А ничего хорошего! Сидел бы сейчас рядом с Хазаром, ссорился с ним по пустякам или серьезно, растил детей и потихоньку превращался в ворчливого хозяина большой семьи.

А сейчас? Ни кола ни двора, бредет неизвестно куда неизвестно зачем (хорошо, что Словен не умеет читать его мысли, как Тимар!), ни семьи, ни любимой рядом… И все же Рус чувствовал, что, доведись еще раз принять решение уйти в этот трудный путь, пошел бы снова. Даже зная, сколько вынесет бед, сколько будет потерь, все равно бы решился. Потому что другой жизни уже не мыслил.

Неожиданно подумал, что будет там, за Рипейскими горами? Ну дойдут они, и что? Стало страшно от сознания, что совсем скоро наступит день, когда идти будет больше некуда. Жить спокойно и сытно он уже разучился, что тогда делать? Возвращаться, чтобы рассказать в Треполе об этой стране?

Князь вдруг почувствовал, что… растерян. Интересно, а что думает Словен? Он-то что будет делать в сытых благословенных землях? Всю свою жизнь, пусть не такую длинную и хорошую, они привыкли тяжело трудиться, добывая потом и кровью право есть и пить, спать и даже любить женщин, и не мыслили другого. Что делать, если это все станет вдруг доступно без особых усилий?

Рус понял, что… не слишком хочет дойти, наконец до благословенных земель, где всего вдоволь без усилий! Пока идут, есть цель в жизни, ради чего-то переносят холод и голод, не замечают кровавых мозолей и ран, недуга и пролитого пота, а потом? К чему стремиться потом?

Князь совсем запутался и решил поговорить с Тимаром об этом, только так, чтобы никто не мешал. Удалось не сразу. С самим волхвом творилось что-то неладное.

Но особо приглядываться Русу было некогда. Как всегда. То и дело требовалось сильное плечо, чтобы кого-то поддержать, веселый разговор, чтобы подняли головы те, кто приуныл из-за усталости, тихая беседа с допустившим ошибку (не стоило пенять человеку при всех, лучше сказать тихонько, сам поймет). Рус привычно был то впереди, чтобы рубить заросли для движения людей, то посередине, потому что у кого-то подкашивались ноги, то в самом конце, чтобы взять на свои плечи ношу у уставшего. Родовичи дивились: вот на кого усталости нет! И откуда силы берутся?

Никто не догадывался, что так Рус бежит от все больше пугавших его вопросов, а еще от мыслей о самом себе.

И это горы Рипы?!

Что-то неладное творилось с Тимаром, тот вдруг стал терять силы. Все чаще сидел, молча глядя вдаль, все быстрее уставал, был бледен и тих. Но долго идти уже не мог не один Тимар, у многих силы на исходе. Это раздражало Словена, они и так двигались очень медленно, если сейчас остановятся, то до зимы могут не перейти Рипейские горы. Что тогда, зимовать перед ними, что ли? Рус пробовал говорить, что после стольких лет скитаний один год уже не страшен. Но Словен и слышать не желал о зимовке где-то еще, кроме как на Земле предков! Стояла ранняя осень, пока тепло, нужно быстрее двигаться дальше.

И все же Русу удалось убедить брата остановиться, чтобы немного передохнуть. Все чаще получалось так, что поступали по совету Руса, незаметно младший брат все больше брал решения на себя. Правда, он не кричал, не спорил, спокойно и разумно объяснял, почему надо поступать так, а не иначе. Они со Словеном словно поменялись ролями, когда-то нетерпеливый Рус был готов броситься вперед не раздумывая, теперь, наоборот, забывал об осторожности старший.

Он со скрипом согласился остановиться на пару дней перед невысокими холмами. Измученные люди восприняли это с радостью.

В тот день Тимар долго бормотал в своем построенном для волхования шалашике, а потом, ни слова не говоря, куда-то отправился. Родовичи с тревогой смотрели вслед: совсем плох старик, еле ноги волочит, даже заботливо вырезанный Русом новый посох не помогает…

Солнце уже повернуло на закат, а Тимара все не было. На вопрос, куда ушел, все лишь пожимали плечами и кивали в сторону ближайшего холма:

– Туда…

Рус забеспокоился: волхв слишком немощен, чтобы вот так расхаживать по незнакомой округе. Помаявшись еще немного, князь все же отправился искать Тимара. Нашел не сразу. Волхв стоял на холме, вглядываясь в даль. Князя поразило то, как смотрел Тимар. Во взгляде было сожаление, даже боль. Чего он боится, не дойти?

Конечно, Тимар стар, вышел немолодым и столько лет вместе с ними мерил шагами длинный путь, греб на плоту, прорубался сквозь лесные заросли. Сейчас волхв не машет топором, как сильные мужчины, но никогда не сидит без дела.

Сзади подошел и Словен, его, видно, тоже беспокоило поведение старого Тимара. Впереди немало тяжелых дней, Родам нужна его мудрость, его помощь, Волхов еще слишком молод и неопытен, чтобы заменить Тимара во всем.

Видно услышав шаги князей, Тимар оглянулся. В его глазах впервые за столько лет братья увидели… слезы!

– Что?!

Волхв помолчал, потом показал рукой на холмы, густо заросшие лесом:

– Там… были Рипейские горы…

Оба князя даже не сразу поняли, о чем он. Наконец Рус сообразил:

– Как… были?

Тимар снова кивнул на холмы:

– Это то, что когда-то было Рипами.

– А… Земля предков?! – Шепот Словена от ужаса стал свистящим.

– Возможно, там…

Словен вдруг схватил Тимара за грудки, почти приподнял, зашипел в лицо:

– Ты хочешь сказать, что ни Рипейских гор, ни благословенной земли нет?!

Волхв остался невозмутим:

– Я говорю только то, что сказали боги. Здесь когда-то были сверкающие горы Рипы. А за ними лежала Гиперборея.

Князь отпустил руки, и Тимар едва удержался на ногах. Рус подхватил пошатнувшегося волхва, помог опуститься на большой камень.

– Тимар, а боги не сказали, куда делись горы?

Тот сокрушенно покачал головой.

– А куда мы теперь должны идти? Не возвращаться же…

– Не знаю…

Словен сидел, обхватив голову руками. Его голос был глух и грозен:

– Кто еще знает, что гор Рипы больше нет? Кому ты еще говорил?

Впервые Рус видел Тимара растерянным, казалось, волхв ведает обо всем, он всегда находил нужные слова и не терял присутствия духа в самых сложных случаях, но сейчас Тимара словно подменили. У молодого князя мелькнула страшная мысль, что боги больше не хотят разговаривать с Тимаром! Или он их не слышит! Это страшно для Рода, если волхв прогневал богов, значит, проклят и должен погибнуть весь Род.

– Никому…

– Вот и молчи! – Перед Русом и Тимаром снова стоял уверенный в себе, даже жестокий Словен, каким князь поневоле стал за время тяжелого пути. – Никто не должен знать того, что мы услышали! Никто не должен догадаться, что вот эти холмы и есть Рипейские горы!

– Но куда мы пойдем, Словен?

– Вперед, через эти холмы на полуночь! И будем идти до тех пор, пока не найдем Землю предков!

Тимар сокрушенно покачал головой, а Рус со страхом поинтересовался:

– А если мы ее не найдем? С каждым днем становится все холодней, люди могут не пережить зиму в снегах.

– Пусть погибнут! Все погибнут, но с пути не свернут! Я не вернусь назад и никому не позволю этого сделать!

– Словен, ты не должен гнать людей вперед в снега. Скоро зима, давай хотя бы перезимуем здесь, а весной решим, что делать дальше.

– Чтобы за зиму кто-нибудь понял, что мы их обманули? – Горечь в голосе князя могла поспорить со вкусом полыни. Он почти застонал: – Мы должны найти Землю предков… должны…

– Ее больше нет… как и Рипейских гор… – Казалось, Тимар вмиг состарился на много-много лет. Он едва держался на ногах, Русу пришлось снова поддержать волхва.

– Тогда ты лжец, заманивший нас в эту ледяную пустыню! Лжец, из-за которого погибнет наш Род!

– Словен, ты не можешь так говорить с Тимаром! Не его вина, что боги подсказывали путь сюда.

– Боги?! Ты веришь в то, что он разговаривал с богами?!

Русу очень хотелось резко ответить брату, но что? Однако молодому князю было жаль старого волхва, который и без того едва дышал. Он вдруг подхватил Тимара, перекинул через плечо и стал спускаться в сторону стана.

– Мой Род не пойдет вперед, а если ты решишь повести свой, то я расскажу о том, что услышал! Сначала подумай, Словен, а потом решай. От тебя зависят жизни людей.

Словен остался на холме, а Рус со своей ношей вернулся в стан. В своем шатре он осторожно опустил бесчувственного волхва на подстилку из травы и шкур, укрыл потеплей и крикнул Славуте, чтобы тот принес воды.

Парень примчался быстро, с тревогой глядя на бледного, безжизненного Тимара, испуганно прошептал:

– Он… умер?

– Нет, живой. Помоги мне напоить его отваром. Стар уже Тимар, трудно ему. Разожги огонь, я пока поговорю с людьми.

Рус очень боялся, чтобы вернувшийся в стан Словен не наделал глупостей. Старший брат, конечно, прав, сердясь, но Русу почему-то верилось, что Тимар не виновен. Только легче от этого не становилось. Теперь, когда столько пережито, столько людей погибло, столько трудностей вынесено, узнать, что мечта не существует!.. У кого угодно взъярится сердце.

И все же! У любого может взъяриться, только не у князя! Князь должен оставаться сильным и твердым, несмотря ни на что, не это ли твердил ему Словен, когда Рус на что-то злился или отчаивался? Неужели сам Словен сломался? Рус тряхнул головой, даже если это так, он не даст брату упасть духом, не позволит погубить Род и погибнуть самому. Пришло время его, Руса, встать во главе! Пусть не насовсем, только на время, пока не придет в себя старший брат…

Многие заметили, как князь тащил волхва, обеспокоенные родовичи стали собираться к шатру Руса. Потому, когда он вышел наружу, то увидел перед собой добрую половину сородичей. Это хорошо, не будет терять время на сбор.

Князь поднял руку, призывая к молчанию. Но этого не требовалось, толпа и так притихла. Неужели что-то с Тимаром?! Все так привыкли к его мудрым советам, к его всезнайству, случись что с ним, почувствовали бы себя сиротами.

– Тимар уже стар, а потому немощен. Ему нужен отдых. Да и всем нам тоже. В Родах много больных и обессиленных, а впереди трудный путь. Уже осень, мой Род пока не пойдет на север, найдем хорошее место и перезимуем. А весной решим, что делать дальше.

В полной тишине раздался голосок Зоренки:

– А Тимар не умрет?

– Нет, он выдюжит, он сильный! – заверил всех Рус. В ту минуту он поверил в это и сам. Тимера просто свалило понимание, что Рип больше нет. А еще Рус решил не позволять старику столько ходить и работать наравне с молодыми. Пусть лучше учит, но не одного Волхова, а нескольких, того же Славуту. – Сегодня поздно, а поутру решим, куда отправить людей на поиски хорошего места для зимовки.

– Рус, но до зимы еще далеко, мы могли бы пройти еще часть пути…

Конечно, Аней прав, по воздуху только полетели паутинки, на деревьях много зеленой листвы, даже самые мелкие лужицы ни разу не покрылись ледком, и изо рта днем не идет пар, и птицы не улетели, как делали все прошлые годы. Но Рус помотал головой:

– Дальше на север холодней, там зима уже наступила. Нужно оставаться здесь или чуть подальше, но не на полуночь, а в стороне. Мы обойдем эти холмы… слева! – вдруг показал он рукой на закат. – Но встанем, как только найдем удобное для зимовки место. Я не хочу, чтобы еще кто-то погиб от холода или упал без сил!

Люди согласно загалдели. Конечно, когда они прошли уже такой путь, хотелось поскорее добраться до Рипейских гор и хотя бы посмотреть на них, но Рус прав, за одну возможность увидеть перед собой долгожданные сверкающие вершины не стоило рисковать множеством жизней.

Вдруг кто-то сообразил:

– Рус, а как Словен?

Князь лгать не стал:

– Он пока думает.

– Так что же, Родам делиться?

– Завтра решим.

Когда Словен все же нашел в себе силы спуститься к стану, его встретили сообщением:

– Рус решил, что его Род не будет пока искать горы Рипы, а поищет место для удобной зимовки! А мы как?

Люди смотрели напряженно, за столько лет все так перемешались, что сейчас делить Роды – резать по живому. Словену очень хотелось сказать, мол, Рипейские горы искать не стоит, их нет, но он промолчал. Только кивнул:

– Подумаем.

Но в шатер к Русу не пошел, не желал видеть обманщика Тимара. Теперь никто не смог бы переубедить Словена, что Тимар не таков! «Пойдем на полуночь! Пойдем на полуночь!» – мысленно передразнил он волхва. Завел в студеные леса, а сам упал без сил. И спроса с него никакого. Небось был бы здесь Нубус, того камнями бы закидали.

Мелькнула злая мысль, что, узнай родовичи правду, не поздоровилось бы и Тимару.

Словен понимал, что Рус прав в одном – злостью беде не поможешь, пока не успокоится, решение принимать нельзя. Но досада глушила все разумные мысли, потому князь отправился куда глаза глядят с одним луком за плечами. За ним осторожно скользнул Волхов.

В стане, конечно, заметили, что Словен вернулся отдельно от младшего брата и к тому в шатер проведать Тимара не зашел, а потом и вовсе куда-то исчез в одиночку. Родовичи решили, что братья поссорились, небось твердый Словен требовал идти вперед, а Рус, пожалев недужного Тимара и еще многих, решил пока остановиться. Так уже бывало не раз, именно по настоянию Руса Роды останавливались, когда еще можно было бы идти вперед. И Рус всегда оказывался прав, не подготовься они к суровой зиме на шестое лето, некому было бы и сейчас ломать головы над тем, как быть, погибли бы тогда все.

Но люди понимали и Словена, уже невтерпеж дойти наконец и своими глазами глянуть на эти сверкающие вершины, за которыми благословенная Земля предков. Только дивились – как получилось, что ныне Рус оказался мудрее старшего брата? Видно, время учит многому, а годы, прожитые в тяжелой борьбе не просто за себя, но и за жизнь Рода, воспитали из Руса настоящего мудрого князя. За его Род можно только порадоваться.

Конечно, это не горы Рипы, но места благодатные. В лесу видимо-невидимо дичи, в реках и многочисленных озерах рыбы, на берегах птицы, под ногами ягод, сколько угодно травы для скота… Никакого намека на засуху, напротив, иногда дождей даже много. Как и мелких мошек, немилосердно жалящих лицо, руки, шею. Но к этому можно привыкнуть.

Если найти места посуше, то вполне можно жить. Но как же тяжело расставаться с мечтой о благословенных землях! Им много раз встречались места, где можно сытно жить, только трудись, не ленись. Роды могли остаться и там, но упорно шли вперед в поисках заветных Рип. И что теперь? Как сказать людям, что таких нет?

Словен даже не позаботился приглядеться, куда идет. Такого с ним никогда не случалось! В незнакомых местах, а теперь все вокруг такие, он примечал каждое дерево, каждую ложбинку, каждый ручеек и возвращался обратно, ни разу не заплутав. Но на сей раз князь был настолько подавлен услышанным, что шел и шел, не заботясь о возвращении. Если честно, то даже возвращаться не хотелось, хотелось лечь, смотреть в осеннее небо, следя за белыми облачками, и ни о чем не думать.

Словен устал, очень устал за много беспокойных лет, когда не позволял расслабиться ни на минуту ни себе, ни родовичам. Все было подчинено одной мысли: дойти до Рипейских гор и найти Землю предков! Ради этого положено немало сил и даже жизней. Он забыл, что значит любить женщину, ласкать детей, забыл о милосердии, о доброте, он забыл самого себя. Все время требовал и требовал, гнал и гнал Роды вперед за мечтой. И все для того, чтобы, увидев эти холмы, узнать, что здесь когда-то были горы Рипы?!

Отчаянье сжимало сердце Словена ледяной рукой, он на ходу обрубал ветки, попадавшиеся под руку, швырял их в сторону, топтал многочисленные грибы, сбивал ягоды. Ничто не могло обрадовать князя. Наконец, упершись в берег лесного озера, обессиленно присел на большой валун. С тех пор как они покинули Треполь, осень одиннадцатый раз устилала землю листьями. Вырос Волхов, виски самого князя посеребрила седина, безусый Рус превратился в крепкого мужчину. Умерла Полисть, погибла Илмера, нет больше старого Добрилы, медведь задрал отца Славуты, а сам мальчишка превратился в красивого рослого парня, на которого заглядываются девки… Многих нет, немало народилось и детишек, которые не знают, что такое Треполь и большие дома, не ведают степного запаха полыни, никогда не увидят родных для их родителей мест. А сами родители?

Мелькнула шальная мысль – повернуть обратно, пройти снова этот путь и увидеть Треполь! Но что он там скажет? Что Тимар ошибся и столько лет потрачено зря? Да и как объяснить людям, что их мечта сузилась до невысоких холмов?

Словен долго сидел, глядя на гладь озера, на стаи уток, одна за другой опускавшиеся на воду, на заросли ивняка по берегам. Вдруг он заметил, что стало темнеть, и, оглянувшись, осознал, что не представляет, где находится и даже в какую сторону ушел от стана. Это открытие было неприятным. В незнакомых местах так легко не просто заблудиться, а попасть в беду. После того как в болоте на их глазах утонул большой лось, родовичи побаивались ходить без оглядки. Вспомни Словен, что по пути обломал немало веток, он легко бы нашел дорогу обратно, но князь делал это не задумываясь, а потому и запомнить не мог.

И вдруг услышал голос Волхова:

– Отец!

Сначала решил, что просто почудилось, но от дальних кустов к нему двинулась фигура сына.

– Ты откуда здесь?

Волхов не ответил, лишь присел рядом на валун и тоже задумчиво уставился на воду. Солнце уже скрылось за верхушками деревьев, пора возвращаться, но Словену совсем не хотелось признаваться сыну, что он не знает дороги. Видно, сам Волхов шел за ним тайком, не догадываясь, что отец идет бесцельно.

– Я знаю, что гор Рипы нет. И страны за северным ветром тоже.

– Откуда?! – ахнул Словен.

– Я тоже волхв.

– Давно знаешь?

– Да.

Словен ахнул:

– Чего же молчал раньше?

Глаза сына стали насмешливыми:

– А ты мне поверил бы?

Повисло тяжелое молчание.

– Тимар… лгал раньше?

– Нет, боги действительно вели нас сюда.

– Зачем?

– Это их воля.

– Что теперь делать?

Впервые Словен вообще просил у кого-то совета, а уж тем более у сына.

– Рус прав, нужно искать место для зимовки.

– А потом?

– Не знаю.

Словен вскочил:

– Я не могу оставаться здесь! Видеть вот это!.. – он показал на дальние холмы.

– Рус сказал, что его Род пойдет на заход солнца искать место для зимовки.

– Он пойдет!.. Ишь какой! Решил за меня!

– Он за тебя не решал, сказал, что ты подумаешь до завтра.

Еще немного посидели молча. Словену было досадно, что в такую минуту младший брат оказался разумней и спокойней его. Но сердце все равно жгла досада от несправедливости, хотелось кричать от отчаянья, а приходилось мириться и жить дальше.

Вдруг Волхов поднялся:

– Пора идти, не то потом не найдем дорогу обратно.

– А сейчас найдем?

– Ты столько кустов наломал, что, пока не стемнело, найти можно.

Словен оглянулся, и впрямь, его путь отмечали обломанные ветки. Стало смешно, но смех все равно был горьким.

В стан вернулись уже в темноте, пару раз то один, то другой все же проваливались в ямы, а потому промокли и перепачкались. Хотелось в тепло, к огню и… к людям.

Род понял отчаянье Словена по-своему. Все решили, что тот рвется скорее к заветной цели, а Рус и Тимар придерживают князя, заставляя зимовать, не дойдя до Рипейских гор.

Родовичи понимали, что Рус прав, но они жалели и Словена.

Сам Словен утром подошел к шатру Руса, но входить не стал, только окликнул:

– Выйди.

Вышел Славута:

– А где князь?

– Ушел купаться.

– Как он?

Кивок в сторону шатра означал, что вопрос относится к Тимару.

– Ничего, очухался. Старый он все-таки…

Едва сдерживаясь, чтобы не обругать недужного волхва, Словен повернулся, чтобы уйти, но из шатра раздался голос самого Тимара:

– Словен, зайди.

Волхв лежал бледный, как снег, под глазами темные круги, губы синие, седые волосы растрепались.

– Сядь… скажу что…

Что он еще мог сказать, кроме того, что Словен уже услышал?! Но уважение к старости, тем более к старому волхву, заставило гневливого князя подчиниться. Ждал, что Тимар станет оправдываться или уговаривать согласиться с Русом, но тот сказал другое:

– Волхов еще молод, нельзя ему вместо меня… Если придется, то пригляди за ним, беды наделает…

– Как ты?

– Нет, для своей души наделает… Словен, не позволяй ему знаться с черными силами, пусть не таит зла на людей…

Словену стало обидно за сына, фыркнул:

– С чего ты взял, что он злой?

– Я все вижу, Словен. Волхову легче с темными силами, это плохо. Ему бы совсем не волховать, да нельзя, я уже стар и немощен, один он остается. И Илмеры нет…

– А что Илмера?

В сердце Словена снова заползло то давнее подозрение, что сестра погубила себя, чтобы спасти племянника.

– Собой она его тогда спасла…

– И ты не остановил после этого Волхова?!

– А как я мог? Он уже достаточно знает, чтобы волховать самому. И теперь Волхов сильнее меня. Потому и прошу – как отец постарайся оберегать его от злости, чтобы душу не губил, ее так легко испачкать. Я держал, пока мог, теперь твоя очередь.

На сердце у Словена стало совсем темно. Мало того, что мечта разрушилась, так еще и сын с темными силами знается!

Метнулся в свой шатер, даже забыв поблагодарить Тимара. Волхов сидел, прикручивая жилкой наконечник стрелы к древку. Почему-то вспомнилось, как всегда торопился Рус и как часто потом переделывал. Волхов не таков, у него витки ложатся, как у отца, медленно, зато ровно. А еще пришла мысль, что сыну пора жениться, только как, если тот волхв? Эту мысль перебила другая, и Словен поинтересовался:

– Волхов, у тебя ни к одной зазнобе сердце не легло? Может, женить тебя?

Пусть лучше совсем перестанет волховать, женившись, чем связывается с темными силами!

Парень поднял изумленные глаза на отца, усмехнулся:

– Это тебе Тимар подсказал, чтобы я не волховал?

Если честно, Словен растерялся, неопределенно дернулся плечом:

– Что Тимар, сам вижу, что пора…

Волхов встал, они оказались совсем рядом, оба рослые и крепкие, очень похожие, только у старшего седина в волосах, а у молодого нет. Глаза младшего насмешливы, хотя где это видано, чтобы сын насмехался над отцом, да еще и князем?!

– Поздно, отец. Волхвом я уже стал и с темными силами знаюсь. Если уж тетка Илмера не удержала, то вам с разиней Тимаром и вовсе не по силам!

На миг показалось, что взгляд Волхова сверкнул волчьим глазом, стало жутко. Душа Словена содрогнулась: неужели за время пути он потерял сына?! А тот обошел стоявшего столбом князя и уже у выхода безразлично бросил:

– А Тимару передай, пусть на моем пути не встает, я теперь сильнее.

Словена обожгла догадка:

– Ты у него силы отбираешь?!

– Я!

И тут в князе всколыхнулась вся злость последних дней, сжав кулаки, он приблизился к сыну, голос хрипел от гнева:

– Не смей трогать старика! Не посмотрю, что ты волхв!..

Что-то в отцовском гневе испугало сына, отступил, протянул примирительно:

– Ладно-ладно, не трону я вашего старикашку, пусть живет…

Словен вылетел вон и снова помчался куда глаза глядят. Когда он упустил сына?! Неужели там, в лесах, когда, занятый своими мыслями, не заметил, а Илмера все поняла и даже пожертвовала собой? Ему бы за волосы тащить сына от старого колдуна, как просил Тимар, а князь только смеялся, мол, сильнее будет!

Волхов долго смотрел в след отцу невидящим взглядом. Для себя он уже понял, как сможет пересилить князя и подчинить его волю своей. Только делать это надо постепенно и осторожно, не как сегодня. Поторопился, понадеялся, что злость на Тимара пересилит, что отец подчинится без усилий. Не получилось, теперь Волхов знал, что нужно делать, чтобы заполучить отцовскую душу в свое распоряжение.

Но прежде всего избавиться от Тимара и Руса! Эти двое будут мешать. Просто убить их нельзя, даже старый волхв теперь должен жить, иначе с отцом не сладить. Значит, надо разделить Роды, чтобы каждый пошел своим путем.

Что ж, ждать Волхов тоже умел, а впереди у него было еще много времени… очень много…

Маялся не один Словен, Рус тоже не зря отправился купаться в холодной воде. Хотелось освежить мысли и принять, наконец, решение. Принеся Тимара, он не сказал родовичам страшную правду, язык не повернулся. Но постепенно все больше понимал, что лгать не годится. Зимовать прямо здесь? Но ежедневно видеть невысокие холмы, зная, что это и есть бывшие Рипейские горы, за которыми уже ничего не лежит…

А что он скажет людям весной, когда снова возродится их надежда?

Рус долго плавал саженками, не замечая ни холода, ни времени. Когда выбрался из воды, решение уже созрело. Быстро одевшись, поторопился в стан.

Тимар уже чуть пришел в себя, но лежал еще бледный, как снег, с впалыми глазами, в которых плескалось разливанное море горя. Рус присел рядом, рука легла на сухую руку волхва:

– Как ты?

Тимар ответил вопросом на вопрос:

– Что решил?

Рус долго молчал, глядя на пляшущие в очаге языки пламени, потом помотал головой:

– Я никогда не лгал людям, не стану и сейчас. Лучше пусть знают правду, чем потом корят меня за обман. Не бойся, я смогу тебя защитить.

– Рус… я не боюсь за себя. Больно думать, что люди могут потерять всякую надежду.

Князь вдруг оживился:

– Скажи, Тимар, боги действительно говорят, что мы должны найти хорошие для жизни земли?

– Да, но через много лет.

– Но ведь должны?

– Да.

– Ты можешь волховать?

– Что ты хочешь знать? Есть ли за этими холмами Земли предков?

– Я помню, что нет. Хочу знать, в какую сторону нам теперь идти.

– Ты веришь в мое волхование?

У Руса изумленно раскрылись глаза:

– А почему нет?

– Но я завел вас в непроходимые холодные леса.

– Не ты завел, а боги. Значит, так было нужно. Помнишь, ты сам не раз твердил, что ничего в жизни не происходит просто так, все для чего-то. И если человек ничему не научился на одной беде, боги посылают ему другую, похожую. Может, нас так долго вели сюда, чтобы мы что-то поняли? – Он вдруг начал рассуждать сам с собой: – Мы поняли. Что в одиночку нельзя, что каждый должен помогать другому, что главное не леса, полные дичи, реки, кишащие рыбой, а помощь родовичей… Что жить без дела на всем готовом скучно, человеку руки и голова на то даны, чтобы польза от них была… Мы же поняли это, Тимар, значит, теперь сами Рипейские горы и Земли за ними не так уж важны. Знаешь, – глаза князя вдруг заблестели, – а ведь я даже рад, что их нет!

– Чего нет?

– Ни Рипейских гор, ни Земель, где все достается без усилий. Там скучно жить, я бы оттуда сбежал, наверное…

Тимар едва не засмеялся: нет, Рус все равно в душе мальчишка, но как же ему было хорошо рядом с этим мальчишкой!

– А я понял главную ошибку своей жизни.

– Какую? – С князя мигом слетела вся веселость.

– Не Волхова я должен был учить, а тебя.

– Не… это не для меня!

– Рус, издревле с богами разговаривали самые разумные в Роду. Это необязательно старшие и наученные, но обязательно лучшие. Это князья, Рус.

– Ну какой я князь? Князь вон Словен, его учи.

– Ты давно князь, Рус, только пока этого не понял. К кому идут за советом и помощью люди? Кому готовы открыть душу и кого слушают?

– Но всем распоряжается Словен.

– Это потому, что ты не пробовал.

– И не хочу пробовать. Помочь могу, посоветовать тоже, пожалеть могу, а заставлять… Нет, не могу.

Тимар едва сдержал улыбку.

– И не надо, Рус. Ты только подскажи, люди тебе верят и все, что скажешь, сделают без окриков. Ведь так бывало, и не раз.

Рус немного посидел, соображая. Тимар говорил правильно, уже не раз бывало, что родовичи противились даже распоряжениям Словена, но легко выполняли его собственную просьбу. Но Рус все равно не привык считать себя князем. Только сейчас мысли были не об этом. Он поднялся:

– Тимар, я скажу родовичам правду, они не заслужили, чтобы их обманывали.

– Скажи.

Рус стоял перед собравшимися людьми и думал, каково им будет узнать, что мечта растаяла, точно лед на солнышке. Чуть в стороне за ним напряженно наблюдал Волхов. Словена не было в стане, старший князь снова где-то бродил в одиночестве.

– Много лет назад я позвал вас искать Земли предков, что за Рипейскими горами. Мы прошли трудный путь, многое повидали, много испытали. Часто мечтали об этих Землях, где реки текут в золотых берегах, где все растет без людских усилий, где люди не знают бед и забот и им не нужно трудиться, не нужно добывать пропитание в поте лица… Боги вели нас сюда, по пути научив многому. Кто хотел – тот научился, кто задумывался – многое понял.

Но теперь я хочу сказать вам самое главное. Вы можете обвинить меня в обмане, в том, что завлек в холодные края и заставил страдать. Вы можете… изгнать меня из Рода, но лгать я вам не хочу. Вы достойны знать правду. Рипейских гор и благословенной Земли за ними давно нет! Нет Земли, откуда когда-то ушли далекие предки!

Сказал, словно бросился в холодную воду, и теперь стоял, открыто глядя в лица сородичей. Его вина в том, что позвал, но не его вина, что не знал о том, что Земель нет. Рус напряженно ждал решения своей участи. Если скажут, что достоин изгнания, он подчинится. Как станет жить – неизвестно, но подчинится, родовичи имеют право покарать бывшего неразумного мальчишку, бросившего клич, сорвавший с места столько людей и приведший их в холодные, хотя и богатые края. Хотел просить только помочь Роду вернуться, а уж потом уходить. Он силен, сильнее многих, его руки нужны ослабевшим людям.

Стало так тихо, что слышно, как шелестит ветер в верхушках деревьев. И вдруг раздался почти мечтательный голос Ворчуна:

– А по мне, так и хорошо, что ее нет, этой самой Земли, где все дармовое! Чем самим-то заниматься? Лежать да жрать? Не-е… это не по мне.

Вокруг засмеялись, как показалось Русу, с облегчением.

– Верно, день полежишь, другой… через седмицу так спину заломит, что обратно попросишься, – это уже Инеж.

– А оттуда небось и не выпускают. Давненько уже никого не видывали из этой Земли.

– Нам туда не надо.

– И пусть, что ее нет, Рус.

– Ты только скажи, куда нам дальше-то? Не обратно же.

У Руса так перехватило горло, что впору заплакать. С трудом поборов вставший внутри ком, он помотал головой:

– Я думал, вы меня разорвете…

– С чего это?

– Так ведь я позвал эту Землю искать.

– А хоть и позвал, у самих головы на плечах были, могли бы и не идти! – великодушно решили родовичи.

– А я не жалею, что пошел. Чем дома сидеть да с соседями лаяться, лучше вот так, как мы, – трудно, но дружно!

Ответом на эти слова Радока были дружные крики одобрения. Никто не корил за потерянные годы и силы, никто не пенял на несбывшуюся мечту.

Галдели долго, наконец Ворчун опомнился:

– Ты только, князь, вот чего скажи: куда нам теперь идти?

Рус даже растерялся: мало того, что не пеняют, еще и совета спрашивают! За него ответил Инеж:

– Никуда мы ныне не пойдем, разве что место получше для зимовки выберем, а по весне решим, Рус ведь уже говорил.

И снова родовичи поддержали. Говорили о том, что надо найти земли, где потеплее, чтобы какой-никакой хлебушек родился, чтобы овощи растить можно было… Про огороды особо настаивали женщины, которым надоело перебиваться одними лесными травами и мясом.

В стороне стоял Волхов, недобрым взглядом глядя на родовичей. И чему радуются? Им сказали, что земель, где можно жить припеваючи и ничего не делая, не существует, а они довольны! Радоваться тому, что хлеб сам не сыплется с неба, а вода не течет в рот? Молодому волхву стало не по себе, он понял, что не осилит, не подчинит себе этих людей. Чем можно запугать тех, кто верит, что трудные испытания – подарок богов?

Пока галдели, почти стемнело, вдруг кто-то сообразил, что старшего князя нет, снова ушел невесть куда.

Словен действительно отправился в лес. На сей раз он не мчался, не разбирая дороги, но и нарочно путь не примечал. Возвращаться не хотелось вовсе, он просто шел и шел. Потом долго сидел на краю болота на поваленной березе.

Разрушилось все, о чем он мечтал, вся основа его жизни. Нет Рипейских гор, нет Земли предков, нет сына… Родовичи вправе спросить с него за все, но они еще не знают самого страшного, в чем он виноват. И это не погоня за призрачными горами и землями, это сын Волхов, который так стремится стать врагом Рода!

Как просил его Тимар не пускать мальчика к колдунам! Как ссорились они с Илмерой из-за дружбы Волхова с Чаргом и Марой! Не послушал ни волхва, ни сестру. Конечно, будь Тимар потверже, настоял бы, но волхв слишком мягок. А он сам? С огнем играл, хотел, чтобы у сына больше силы волховской было, а о том не подумал, что молод еще Волхов, что не удержится на тонкой грани добра и зла… Теперь это обернулось бедой, которая и была самой страшной для отца. С него спросится за гибель сыновней души, и неизвестно, примет ли его после этого Ирий. А уж о Волхове и думать нечего – не примет. Словен даже застонал от мысли о том, что помог сгубить вечную душу сына.

Среди болотной тины вдруг вздулся и лопнул большой пузырь. Князь невольно вздрогнул, точно это сама черная сила напомнила о себе. На мгновение страшно потянуло туда, в болотную черноту, шагнуть и забыться вечным сном. Словен даже головой затряс, отгоняя жуткое видение. Так проще всего, но это боги не приемлют совсем. Мелькнула мысль, что если Илмера отдала свою душу, чтобы вытащить Волхова, то и он может пожертвовать своей, спасая сына. Для этого надо спросить Тимара, что делать.

Но одного воспоминания о волхве было достаточно, чтобы тяжесть раздумий навалилась вновь. И все же Словен поднялся с поваленного дерева, на котором сидел. Пора возвращаться.

Вокруг было уже темно, и Волхова на сей раз рядом не оказалось. Сломанных веток тоже. Словен понял, что куда идти попросту не представляет, и даже рассмеялся: хотел пожертвовать собой? Жертвуй. Ночью у болота мятежной душе самое место, чтобы погибнуть. Только это будет зряшная гибель, которая никому не принесет ни пользы, ни покоя.

Показалось или чуть подальше сверкнули огоньки хищных глаз? Нет, не показалось, огоньки снова мелькнули, но уже ближе. За ним наблюдали, и теперь он знал, что это не дивьи глаза, это обычные волки. Серые хищники хорошо почувствовали одиночество и беззащитность человека, а потому подходили медленно, словно предвкушая роскошный пир!

Волки осенью страшны, как и зимой. А с собой даже ножа толкового нет. И не знает, в какой стороне стан. Солнце зашло, небо затянуто тучками, ни по солнышку, ни по звездам не поймешь, в какой стороне родовичи.

Нет, он просто так не сдастся! Потянул носом, не повеет ли дымом костра или запахом еды. Ничего… Слишком далеко ушел. Голосов не слышно, и шума никакого, только ветер гулял в высоких верхушках сосен и берез. Если хотя бы понять, в какую сторону идти…

Оглянувшись, Словен приметил себе большую березу, на которой можно попытаться пересидеть до утра, а там видно будет. Отступал к ней осторожно, стараясь не выпускать из вида эти огоньки. И все же едва успел: волки тоже были не промах и упускать лакомую добычу не собирались.

Сильное тело послушно рванулось вверх. Высоко забираться не стал, боясь, что дерево не выдержит, сел на первом крупном суку, стараясь не вертеться, чтобы не оказаться на земле, к радости серых хищников. Вообще-то волкам и без Словена хватало еды, осень все же не зима, но, видно, и впрямь почуяли беззащитность двуногого.

Стало уже совсем темно, Словен скорее догадался, чем разглядел двух матерых волков под своим деревом. Лук бы со стрелами, снял бы обоих даже в темноте, по одной догадке. Но никакого оружия не было.

Сначала сидел спокойно, понимая, что хищники до утра ожидать не станут, и без него добыча найдется. Но одно неловкое движение свело все надежды на нет, сук, на котором он устроился, слегка треснул! Еще одно – и он полетит вниз. Осторожно придвинулся ближе к стволу, прижался к нему, готовый в любой миг вцепиться. Когда чуть успокоился, нашарил ветку, что чуть повыше, и понял, что на нее рассчитывать нельзя. Береза оказалась не такой крепкой, как виделась в темноте.

Еще выше был другой сук, но, чтобы до него дотянуться, надо не просто встать на слабый нижний, но и слегка подпрыгнуть. Прыгать по веткам в темноте – занятие не слишком подходящее, но пока тот, на котором он сидел, не обломился совсем, нужно сделать хоть что-то.

Словен осторожно, стараясь не вертеться, распоясался, примерился и попробовал перекинуть кожаную полоску через крепкий сук наверху. Получилось с третьего раза. Потянул за концы, определяя, выдержит ли вес его тела. Сук даже не качнулся. Это уже хорошо. Связал меж собой концы, чтобы в темноте не упустить, зацепился и стал подтягиваться.

Внезапно раздался треск, сильное тело Словена взлетело на верхний сук раньше, чем успел понять, что это обломился нижний сук, на который он слишком сильно оперся. Здесь сидеть оказалось неудобно, но выбора все равно не было. Чтобы не свалиться, Словен привязал себя, сделать это пришлось за руку, потому что пояса не хватало обхватить ствол и его тело. Хорошего мало, но все лучше, чем быть разодранным волками. Он постарался привалиться к стволу и найти удобное положение, все же сидеть до света долго.

Только теперь, когда до серых хищников внизу было достаточно далеко, Словен прислушался. Показалось или откуда-то донеслись людские голоса? Но ветер дул в другую сторону, и верхушки деревьев шумели довольно сильно.

Когда стало темно, а князь не вернулся, забеспокоился не один Рус. Родовичи принялись обсуждать, куда тот мог уйти. Спросили Волхова, тот лишь плечами пожал:

– Не знаю.

Словен не малое дитя и способен защитить себя сам, но у Руса почему-то было беспокойно на сердце. Видя, что уже не сумерки, а попросту ночь, он зашел к Тимару:

– Ты можешь подсказать, где Словен?

Волхв чуть помолчал, потом обеспокоенно произнес:

– Он у большого болота и в опасности.

– С какого края?

– Я не знаю, Рус. Но ему что-то угрожает.

Уже через несколько мгновений родовичи собирались на розыски. Запалили сделанные из толстых веток факелы, договорились не терять друг дружку из вида и по знаку Руса останавливаться и замолкать, может, услышат голос Словена.

Когда прошли половину пути до болота, Рус посигналил, чтобы встали, и крикнул на весь лес:

– Слове-ен!..

Сколько ни вслушивались, ветер не принес ответа. Только захлопали крылья побеспокоенной ночной птицы, заухал чуть подальше недовольный филин, из-под куста, не выдержав напряжения, метнулся заяц. Если бы охотились, взять серого не составило труда, но сейчас не до него.

Немного погодя Рус снова закричал:

– Словен!

Вдруг показалось, что на сей раз ветер принес крик старшего князя:

– Эгей!

Радок усомнился:

– Вдруг водяной или лесной шалит? Ночь все же…

– Словен, откликнись!

– Я здесь…

Кто бы там ни был – водяной или лесной дух, – он кричал голосом Словена, потому направились на этот голос.

Волки внизу тоже услышали человеческий крик, но еще раньше почуяли запах, хотя люди и шли с подветренной стороны. Незнакомый запах совсем не нравился серым хищникам, тем более к нему примешивался запах огня! Когда Словен снова глянул вниз, горящих огоньков там уже не было.

– Рус, здесь волки! Осторожно!

Словен вдруг сообразил, что если брат один или их всего двое, то может быть беда. Но немного погодя разобрал несколько голосов, родовичи сообразили не ходить в малознакомый лес поодиночке, не то что их князь.

К тому времени, когда Рус с родовичами добрались до болота, Словен уже слез с дерева, но навстречу двинуться не решился. Все казалось, что хищники рядом. Так и было, только напасть и даже подойти ближе волки не решились, их пугал запах горящих веток. Да и не были столь голодны, чтобы связываться с таким числом людей, какие вышли к березе.

– Ты чего это?

Словен кивнул на березу:

– Волки. Пришлось на дереве сидеть.

Рус посветил наверх, увидел, как высоко сук, покачал головой:

– Высоко, как и забрался?

– Жить захочешь – заберешься, – усмехнулся старший брат и подумал, что жить все-таки хочется.

Когда вернулись обратно и Словен поблагодарил родовичей за спасение, Инеж неожиданно произнес:

– Ты, князь, того… ты не переживай, что этих гор нет! Ну нет и нет! Без них проживем. А то ходишь, будто твоя вина, что у нас задарма жить не получится.

Вокруг согласно загалдели:

– Чего мучиться-то было?

– Второй день по болоту лазить…

– Точно мы без этих гор себе жизни хорошей не добудем…

А Рус вдруг добавил:

– Помнишь, ты говорил, что если там так хорошо, то тоже тесно? Наверное, боги потому туда дорогу и закрыли, чтоб не все лезли. А нам и не надо!

И снова согласно галдели родовичи.

– И Тимар чуть не помер от расстройства, что без труда жить не получится!

Хохотали до слез, радуясь, что не придется бездельничать до конца жизни. Словен смотрел на сородичей и думал, какой они удивительный народ. Лишились мечты, из-за которой перенесли столько тягот и бед, но смеются, как дети.

Будто услышав его слова, Рус вдруг помотал головой:

– Нет, Словен, многим эта мечта и не нужна была. Что за жизнь, если делать нечего? С тоски через седмицу помрешь. – Подумал и добавил: – Я бы и раньше. Мы решили искать место для зимовки где-нибудь недалеко, а по весне решать, куда идти дальше.

– А домой?

– А где он, тот дом? В Треполе нас не ждут… Нет, нам нужен свой. Где найдем место, чтоб и к душе легло, и боги одобрили, там и будем его ставить. Это будут новые города, Словен. Наши с тобой.

Постепенно родовичи затихли, привлеченные разговором братьев, а потому последние слова младшего услышали все. И у каждого защемило сердце: действительно, им предстояло найти новые земли, поставить новые города, дать жизнь новым большим Родам. О Рипейских горах было попросту забыто. У людей появилась новая цель в жизни, которая не обещала безделья и достатка без труда, наоборот, сулила много иногда непосильной работы, но людским рукам работа привычней, чем ничегонеделанье. Они не боялись трудностей, тяжелей была безвестность и никчемность. Человеку можно посулить самый трудный путь и испытания, но если он будет знать, зачем и куда идет, а еще лучше, если ему эта цель по душе, то не испугается ничего, все вынесет и не попеняет.

У родовичей наступала новая жизнь. Она не была легче прежней, не сулила беззаботных лет, но она была простой и понятной – найти хорошие земли и поставить города, в которых будут жить их дети и внуки. Этого хватало, чтобы с рассветом снова отправиться в путь, засучив рукава, валить деревья, строить дома, добывать пропитание… В этом суть человеческого существования – сделать так, чтобы было где жить твоим детям и внукам, и вырастить их такими, чтобы они, в свою очередь, сделали то же для своих детей и внуков.

И все же Словен приходил в себя от потрясения долго, гораздо дольше, чем даже Тимар, на время точно забыл, что он князь и старший из братьев, позволив Русу распоряжаться. Словен почти безразлично согласился на предложение уйти в сторону захода солнца, найти хорошее место и перезимовать там, а уже по весне думать, как быть дальше.

Вот тут родовичи вдруг поняли, что младший не просто силен и добр, но и очень толков! Долгие годы тяжелого пути многому научили Руса, теперь он доказывал, что не зря столько времени приглядывался, слушал, запоминал, глядя на брата и других старших.

Они снова двинулись в путь, но уже не куда попало, а по разведанному. Рус отправлял чуть вперед нескольких человек, чтобы посмотреть, не зайдут ли в топь, не придется ли далеко обходить речку или озеро. Но главное, было сказано смотреть сухую поляну, годную для зимовки.

Так и двигались – от ночевки до ночевки, высылая вперед разведчиков. Наконец очередные вернулись с добрыми вестями: впереди по ходу лесное озерцо с хорошими ручьями, ровная, чистая поляна, и лес добрый, не гнилой и не корявый. Есть где зимовать.

Было решено назавтра отправляться на эту поляну. Вечером к Русу вдруг подошла Порусь:

– А спроси, растет ли там плакун-трава?

Князь с изумлением посмотрел на нее:

– Зачем тебе? Рвать уж поздно, теперь лета ждать надо.

– Я не рвать, у меня запасено. Там, где растет плакун-трава, там не место нечисти.

– Что ж ты раньше молчала?!

– Почему молчала? Я всегда это говорила. Мы искали такие места.

Разведчики, конечно, не могли припомнить, видели ли эту траву, а потому, едва придя на поляну, Порусь отправилась сама искать травку. Рус уже и забыл о ее заботе, потому не сразу понял, когда вдруг раздался довольный голос девушки:

– Есть! Вон ее сколько!

Тимар подтвердил:

– Плакун-трава – лучшее средство от колдовства, всем травам мать.

Удивительно, но поляна совсем не понравилась Волхову, тот долго ворчал, ища всяческие изъяны, но молодого волхва не слушали, видно же, что хорошее место нашлось, чего еще искать?

Поляна оказалась и впрямь доброй, легче почувствовал себя Тимар, словно проснулся Словен. Рус не мог нарадоваться: жизнь снова налаживалась. Он надеялся, что в заботах и труде брат скорее забудет о несбывшейся мечте. Словен действительно стал прежним – с рассвета до темна был на ногах, работал со всеми, не чураясь ничего.

Чигирь и Мста.

Роды остановились на зимовку, хотя до холодов было еще очень далеко. Пересилил Рус, убедив сородичей, что лучше подготовиться к зиме сейчас, пока еще не улетели птицы, пока не растеряли нагулянный за лето жир звери, пока есть ягоды и травы, можно сделать запасы. Люди легко дали себя уговорить, все понимали, что молодой князь прав, зима обещала быть очень суровой, ее без подготовки не пережить.

Только возникли споры, чем заниматься сначала – делать запасы или строить жилье. Тут сказал свое слово Словен, конечно, сначала запасы, деревья для жилья никуда не убегут, они будут тут стоять, какие-никакие шалаши у них есть, а вот если не запастись, то многое уйдет под снег.

Вот и уходили с утра мужчины за добычей, носили сотнями убитую птицу, бросая связками к ногам усталых женщин. У тех пальцы рук уже не разгибались, нужно было ощипать и выпотрошить множество уток и гусей, чтобы не было голодно в зимние дни, залить жиром большие горшки, плотно набить мясом бурдюки.

А еще ягоды. Их собирали в огромные туеса, раскладывали на последнем осеннем солнышке сушиться, гоняя хитрющих птиц. На болотце неподалеку нашлась кислая красная ягода, которая оказалась вкусна после первых морозов. Порусь помнила, что Илмера утверждала, мол, она хорошо хранится на холоде до самой весны.

И только когда добрая половина шатров была забита припасами, князья, наконец, решили, что пора строить жилье.

Для него выбрали пригорок, очистили от кустарника и принялись валить лес вокруг. И поляна от этого увеличилась, и деревья таскать недалеко. Дело привычное, сколько раз за время долгого пути вот так ставили жилье, чтобы на следующий год бросить все лесным обитателям! Сколько раз они оставляли почти обжитые места, стремясь все дальше и дальше на север к Рипейским горам! И не раз рождалась мысль: а стоит ли? Но ее побеждала другая: стоит! Словен не позволял потерять надежду, не давал расслабиться или забыть, куда шли.

Только однажды они прожили два года на одном месте. И они закончились бедой: на реке погибла Полисть, а потом Илмера. После этого Словен торопил сородичей, словно за ними кто гнался.

Женщины возле костра перед шалашами вели неспешную беседу, ловко работая проколышами. У мужчин снова порвалась одежда, приходилось даже не чинить, а шить новую. Хорошо, что родовичи прекрасные охотники, множество выделанных шкур сохло рядом с шатрами. Чуть подальше рядами вялились ощипанные и выпотрошенные утки, в углях костра стоял большущий горшок с варевом для зимних дней. Пахло, конечно, противно, но они уже знали, что нужно терпеть, чтобы сохранить зубы, зимой придется не раз глотать это вонючее месиво из медвежьей крови и ягод.

Со стороны будущей веси доносился стук топоров – там рождалось новое жилье.

Порусь размышляла. Много ли человеку надо, чтобы быть счастливым? Уверенность в том, что завтра снова взойдет солнце и будет новый день, что сможешь добыть еду себе и детям, будешь защищен от холодов… А еще чтобы любимый был рядом! Потому что новая жизнь должна быть защищена. Конечно, Род никого не даст в обиду, если ребенок останется сиротой, его всегда накормят и согреют родовичи, но все же мать и отец куда лучше. Особенно такой отец, как Рус, подумала Порусь и тихонько вздохнула; о князе и тем более ребенке от него оставалось только мечтать…

Вот этот проколыш когда-то для нее сделал Рус, и этот скребок тоже его рук. Но князь всегда относился к ней, как к сестре, вернее, никак, попросту не замечал. Разве так смотрел он на Полисть? Нет, Поруси не дождаться такого взгляда – радостного и зовущего одновременно! Так смотрят влюбленные мужчины, а не просто те, кто хочет взять себе женщину. Если честно, то Полисть и правда была красавицей. И, наверное, ласковой, но почему же тогда она изводила Руса?

Порусь постаралась заставить себя не думать ни о погибшей Полисти, ни о князе. Мысли о Полисти послушно исчезли, а вот о князе никак не пропадали. Всякую минуточку девушка думала о нем, однажды даже представила себе, как бы Рус заметил, что она тоже хороша, что давно уже из тонконогого олененка превратилась в девушку… Как сделать, чтобы Рус разглядел синие глаза, крепкую грудь, стройные ноги? Порусь вздохнула – никак! Сердцу не прикажешь и не подскажешь, если не замечает, значит, так тому и быть.

Сам князь с топором в руках стоял на крыше будущего дома и прилаживал одну из плах. Вдруг его внимание привлек… небольшой дымок вдали. Что это?! Дым – это люди, а встреч с людьми после гибели Илмеры они боялись едва ли не больше встреч со зверем. Неужели места не пустые?

Снизу орал Словен:

– Ну чего ты зеваешь?!

Рус кубарем скатился вниз, стараясь, чтобы никто не услышал, тихо объяснил:

– Словен, там дым!

– Какой дым?

– Там вдали дымок. Там люди.

И непонятно, хорошая новость или плохая.

– Далеко?

– Да, за большим лесом.

– Один?

– Один. Больше не увидел.

Но князь зря прятался, дым увидели и без него, родовичи тут же собрались вокруг братьев. Предстояло решить, что делать. Уходить дальше не хотелось, скоро зима, у них большие запасы, которые трудно унести с собой, да и дым далеко. Решили остаться, но внимательно следить, не приблизятся ли неизвестные люди и не станет ли дымов больше.

От женщин ничего утаить не удалось, те сразу поняли, что что-то случилось, и стали требовать рассказать. Конечно, известие не из лучших, но деваться все равно некуда.

– Один дым – это не страшно.

Несколько дней беспокойно вглядывались в горизонт не только с крыш строившегося жилья, но и лазая на самые высокие деревья. Дымок появлялся, но был все там же – далеко на закат солнца.

– А чего мы ожидали, что все земли пустые?

На поляну не спеша вышел крупный лось. Размах ветвей его рогов говорил о том, что животное пережило много зим и встретило немало весен. Лось действительно участвовал во многих боях за самок, всегда выходил победителем и пока не собирался сдавать свои позиции, хотя ему все тяжелее давались схватки с противниками. Но в последнее время в округе появились новые незнакомые звери. Они вели себя совсем не так, как остальные, и пахли иначе. Почему-то лось чувствовал, что от них исходит опасность, хотя сами животные были малы и слабы. Но уходить, оставляя чужакам свои владения, он не собирался.

Словно подтверждая его опасения, ветерок принес запах опасности. На сей раз это не были волки или лось-соперник, пахло именно новичками. Лось беспокойно дернул головой, чувство тревоги подтолкнуло его вперед, животное метнулось в сторону, и стрела, выпущенная охотником, цели не достигла, лишь попятнав красавца. Вернее, она проткнула кожу на шее, но не задела ни жилу, ни вену, однако застряла в шкуре, раненое животное унесло ценное орудие охоты на себе. Страх и боль заставляли лося лететь быстрее ветра, спасаясь от преследования и не разбирая дороги. Даже волки не смогли бы гнать его скорее. С волками все ясно, те давние враги, но лось знал, как спастись, а здесь боль пришла неожиданно и не отпускала долго, хотя ни один зверь не смог к нему приблизиться. Зацепившись за кусты, стрела с костяным наконечником наконец вырвалась, оставив на шее лося пусть небольшую, но сильно кровоточащую рану. Это плохо, запах крови привлечет хищников, а достать рану губами лось не мог.

По следу к кусту, на котором застряла стрела, вышел человек. Он взял свою ценность, с сожалением покачал головой, разглядывая запачканный кровью костяной наконечник, потрогал жилку, которой тот был прикручен к древку, и помчался дальше за своей несостоявшейся добычей. Человек надеялся, что, ослабев, лось остановится или хотя бы станет бежать медленнее, а в запасе у охотника еще есть стрелы, и второй раз он не промахнется. Преследовать пришлось долго, охотник даже засомневался, не вернуться ли ему восвояси, как вдруг заметил, что следы изменились. На свою беду, лось еще и оступился, его нога попала на покрытый мхом валун и, видимо, соскользнула. Животное, прихрамывая, замедлило бег. В ответ человек ускорил свой. Вторая стрела попала точно в цель, и ослабевший от потери крови и бега лось уже не смог уйти далеко.

Охотник спешил разделать тушу, все, что останется на месте, быстро будет уничтожено хищниками, запах крови уже наверняка привлек этих разбойников. Справившись с этой работой, человек подвесил срезанное мясо в кожаном мешке на сук повыше и огляделся, ища что-то. Просто в погоне за лосем он ушел слишком далеко от своего дома и теперь искал дерево повыше и покрепче, забравшись на которое мог разглядеть дым родного очага.

Обнаружив наконец такую сосну, человек пристроил под деревом свой заплечный мешок, поправил лук и колчан со стрелами на спине и принялся взбираться вверх. Достигнув того уровня, когда дерево уже начало угрожающе раскачиваться, но еще не потрескивало, он огляделся. Где и ожидал, увидел голубое пятно озера и родные дымы. Поняв, что не ошибся в своих расчетах, охотник уже собрался спуститься, как вдруг в другой стороне… тоже увидел дымы!

Сначала не поверил увиденному, даже глазами поморгал, но дымы от этого никуда не делись. До них было гораздо дальше, если идти вокруг большого болота, что на пути, так и вся седмица получится. Но дымы все же вились там, где совсем недавно ничего не было. Это не пожар, а явно костры или очаги.

Осторожно спустившись, охотник некоторое время стоял, что-то соображая, потом надел заплечный мешок, подхватил на плечо мешок с мясом лося и шагнул в лес. Дома будет о чем сообщить. В той стороне появились люди. Что за люди, откуда они и не опасны ли? Всякое могло быть, потому следовало держаться осторожней.

Предыдущая зима была тяжелой. Чем дальше на север, тем раньше она начиналась, в Треполе еще листопад, а здесь уже снега лежали по пояс. Переметало за ночь так, что к утру из жилищ не выбраться. В прошлый раз встали на зимовку поздно, когда уже снег лег и все льдом сковало. Жилье построили наспех на высоком берегу реки, ледяные ветры продували его насквозь, согреться не получалось и под шкурами. Намерзлись так, что когда услышали весеннюю капель, то едва не плакали от радости.

На сей раз учли все: и запасы сделали большие, и дров припасли, и жилье прочное да теплое, и очагов много, чтоб не трястись от холода долгими ночами. Шкур, правда, не очень, но ими можно запастись зимой, когда настанет время охоты на зверей.

Но стоило устроиться, как Рус завел разговоры о том, что надо сходить к дальним дымам и посмотреть, что за люди там живут. Это предложение больше всего испугало женщин, Даля почти шепотом стала уверять, что слышала, будто есть люди, которые убивают других, чтобы их съесть! А вдруг там живут именно такие?! Родовичи даже огляделись вокруг: не услышали ли злые силы страшных речей женщины.

Рус фыркнул:

– Подавятся!

И все же настырный князь добился своего: было решено, что к дальним дымам пойдут родовичи. Только самого Руса туда пускать отказывались наотрез, как бы он ни возмущался. И тогда князь объявил, что если родовичи не согласятся добром, то он просто уйдет насовсем, пусть даже к людоедам!

Тимару пришлось приносить хорошие жертвы духам леса, чтобы те не рассердились на запальчивые слова князя и действительно не увели его к таким страшным людям. Духи жертвы приняли и даже обещали, что поход будет удачным, но все пойдет не так, как хочется… Волхв раздумывал: говорить ли об этом родовичам? Решил ничего не говорить если человек ждет неприятностей или бед, они обязательно случатся. Ни к чему заранее бояться. Знай родовичи, сколько бед и страданий вынесут, сколько намерзнутся и наломают хребты по пути сюда, разве вышли бы из дома?

Правда, теперь Тимар не был вполне уверен, стоило ли это делать, Рипейских гор и Земель предков-то не нашли…

Но он твердо верил, что, если боги ведут Род или даже человека, значит, надо поступать по их воле.

В конце концов в путь отправились трое – все же сам Рус, бывалый охотник Давор и Тишек, которому родители явно поспешили дать такое имя, потому как тихим парень вовсе не был. Вышли споро, надеясь дойти быстро и вернуться до больших снегов. Зима-Морена уже схватила все заморозком, но снега еще толком не было. Не самое лучшее время, чтобы лазить по лесам, но выбирать не приходилось.

Глядя им вслед, Тимар почему-то понял, что этот поход сильно изменит всю жизнь Родов. И снова ничего не стал говорить родовичам. Теперь ему вовсе не хотелось ничего предрекать: очень боялся ошибиться, как с Рипейскими горами.

Впереди шел Тишек, даром что назван тихим, лез напролом дуром, не очень разбирая дорогу. Они шли уже четвертый день, когда стало ясно, что впереди большое болото.

Зимой по болотам, если с умом, ходить можно как по землице. Но то зимой и с умом, а пока Морена еще не все воды крепким запором схватила, ледок тонкий, не всякого мужика выдержит. Надо бы болото обойти, Рус даже свернул в сторону, но Тишек, а за ним и Давор заартачились. Никакие слова о том, что лед тонок, не помогали, Тишек махнул рукой:

– Да мы и ступать-то почти не будем, от кочки до кочки.

Князь предложил нарубить хотя бы слеги.

– Руби, а мы тебя вон на том островке подождем.

До островка полсотни шагов по тонкому льду, и что под ним – не понять, даже кочек толком не видно. Только ближе к островку на чем-то примостилась чахлая березка. И слеги бесполезны, не станешь же лед пробивать, чтобы перед собой трясину прощупать?

Давор, видно, все же сообразил, замешкался нерешительно, но Тишек глянул насмешливо, и тот тоже ступил на лед. Ничего не произошло, лед держал. Чуть потоптавшись, товарищи резво зашагали в сторону островка. Им хотя бы действительно пробираться от кочки до кочки, но, поверив в свою удачу, Тишек шел уже почти вольным шагом. Рус спешно ломал деревца на слеги, с тревогой глядя вслед.

До островка оставалось совсем немного, чуть больше десятка широких шагов, когда вдруг раздался треск ломавшегося льда и Тишек с головой ушел вниз, едва успел коротко вскрикнуть! Давору замереть бы, а он от неожиданности шарахнулся и тоже провалился, но не как товарищ, а стал барахтаться, погружаясь в трясину!

Теперь было хорошо видно, что Тишек выбрал неудачный путь – через самую топь. Чуть правее оставалась на кочке одинокая березка. Только добраться до нее Давору уже невозможно. Лед треснул по всей цепочке их шагов, и не то что идти, на него ступить нельзя. Но Рус не раздумывал, он бросал одну за другой наломанные слеги перед собой, ложился на них и полз к погрузившемуся уже по плечи Давору. Второпях князь не сбросил на берегу заплечный мешок, и тот страшно мешал, пришлось скинуть его в воду. Все их запасы булькнули, остался только привязанный к поясу нож и кремень в кожаном мешочке.

Давор кричал, чтобы не смел, что и его не спасет, и сам погибнет, но Рус упрямо полз к трясине. И все же… до тонущего Давора не хватило двух лесин, и взять их посреди болота негде! Спасти товарища не было никакой надежды, над болотной жижей торчала уже только голова, но князь принялся развязывать пояс, надеясь добросить хотя бы его конец и совсем не задумываясь, как станет тащить Давора из трясины.

– Уходи, Рус! Уходи… погибнешь! – отплевывая болотную жижу, крикнул Давор, дернулся глотнуть воздуха в последний раз и скрылся…

Рус в ужасе смотрел на болото, поглотившее его товарищей, и вдруг осознал, что сейчас последует за ними. Он лежал, распластавшись в болотной жиже, и чувствовал, как постепенно погружается и его слега. Ни развернуться, ни ползти задом наперед возможности не было. Стало тоскливо: так глупо погибнуть всем троим! И никто не узнает где и как.

Но сдаваться Рус не собирался. Пока трясина им еще не завладела, значит, надо попробовать выбраться. Совсем рядом, в шаге, кочка с березкой, но до нее зыбь, и сделать этот шаг князь не мог. Хилая, как все болотные деревья, березка почти до воды склонила веточки с несколькими не облетевшими листьями. До листьев рукой дотянешься, но, чтобы шагнуть, надо встать, и тогда трясина заберет к себе! И все же Рус осторожно потянул за листик, потом за веточку, умоляя ее не обломиться…

От усилия слега под ним провалилась сильнее, трясина начала подбираться к третьей жертве. Выбора уже не было, и, ухватившись за ветку березки, Рус изо всех сил рванулся в сторону кочки. Что-то, видно подломившаяся слега, больно ударило по ноге, но князь не обратил на это внимания. Единственной мыслью в тот миг было: только не сломайся, только выдержи!

Выдержала, обессиленный человек упал рядом со спасшей его березкой, обнимая ее, как родную. Деревце все еще качало ветками, словно дразня трясину.

Но долго лежать не пришлось. Ледяной ветер дал о себе знать, Рус почувствовал, что сильно замерз. Весь в болотной грязи, он лежал на сырой кочке посреди трясины один-одинешенек на весь лес и не ведал, как выбраться обратно. А солнце уже почти коснулось верхушек самых высоких деревьев.

Ночевать на кочке невозможно, надо скорее выбираться на берег и разводить костер, иначе гибель. Только как это сделать? На поверхности болота оставались его слеги, те, по которым он полз на выручку Давору. Бесполезно полз, но даже сейчас, трясясь от холода, не пожалел об этом.

Как добраться до этих слег? Та, с которой он рванулся к кочке, сломана, она не выдержит, нужно как-то попасть к следующей. До нее совсем недалеко, но не прыгнешь, тоже подломится. Рус с тоской огляделся. Быть в шаге от спасения и не иметь возможности этот шаг сделать…

На кочке росла только березка, она вполне годилась для небольшой слеги, но как поднять руку на свою спасительницу? И все же ему пришлось это сделать. Почти со слезами просил у нее прощения, потом выдернул и положил на трясину. Попробовал, держит ли. Березка держала, она еще раз спасала князя.

Как выбирался обратно на берег, и не помнил. Очухался только на твердой земле и тут осознал, что окоченел и если немедля не разведет костер, то зря спасался с кочки, мог бы там и оставаться…

С трудом разыскав голыш и наспех сложив сухой мох и маленькие веточки, Рус принялся высекать огонь. Когда веселые язычки пламени захватили, наконец, валежник, стало уже смеркаться.

Там, где что-то ударило, штанина оказалась прорвана и залита кровью. Значит, поранился сильно. Князь с тоской огляделся: вокруг стеной стоял лес. Ни человеческого голоса, никакой надежды на спасение, рассчитывать можно только на себя.

Он понимал, что не так далеко от стана, но ведь искать не будут еще целую седмицу! Когда уходили, сказали, что вернутся через две седмицы. Прошла только половина одной, до дома, как он мысленно звал стан, шагать еще три-четыре дня. Но он и ползти не сможет, пока не затянется рана. Раненый человек один в лесу легко станет добычей хищников, а из оружия только нож, остальное утонуло.

Но пока человек жив, он думает о жизни. Рус разделся, развесил рубаху и штаны на куст, чтобы просохли у огня, и стал осматривать рану. Сразу понял, почему так больно двигаться – в тело глубоко вошла не просто заноза, а длинная щепа. Казалось бы, что за беда – вытащить, и все. Но стоило взяться за нее, щепа подломилась, и как ни пытался ухватиться за ушедший глубоко в мясо кусок, не мог. Это плохо, очень плохо. Не из-за боли, которую заноза причиняла, а из-за того, что тело начнет нарывать. Вырезать бы ножом, но Рус понимал, что потеряет слишком много крови и на ее запах сбежится множество хищников.

Оставалось ждать, пока нагнившая заноза попросится наружу и выйдет сама. Будь он дома, давно бы приложил травы, но здесь нужного ничего под рукой не находилось. Кроме того, стремительно заканчивался день, в лесу темно становится быстро, и оглянуться не успеешь, как все укроет ночь. Безоружному, измотанному борьбой с болотом человеку на земле оставаться нельзя.

Рус собрал чуть обветрившуюся, но все еще мокрую одежду, натянул ее на себя, старательно затоптал костер и, морщась от холода, поковылял искать пристанище на ночь.

Оно нашлось неподалеку: в дереве на высоте почти его роста виднелось большое дупло. Кое-как добравшись до него, князь заглянул внутрь. Пусто, только ветром нанесло кучу мусора. Как мог выгреб, у ближайшей ели наломал ветвей потоньше, забросил в дупло. Подумал, добавил еще. С трудом подтянувшись, перевалился сам, получилось, словно мешок упал.

Внутри не было тепло, но дерево хотя бы защищало от ветра. Кое-как устроившись на половине лапника, Рус прикрылся второй и попробовал задремать, все равно пока ничего сделать нельзя.

Но стоило закрыть глаза, как перед ним появилось лицо тонущего Давора. Хоть и кричал родович, чтоб не подходил к нему Рус, но в глазах метался ужас. А Рус не успевал, никак не успевал! Если выживет, до конца своих дней будет это помнить! Понимал, что нет его вины в гибели сородича, но все казалось, что мог бы помочь, что не все сделал. Тишек хоть быстро потонул, только и успел вскрикнуть, как затянуло, а Давор пытался выбраться.

Незаметно Рус все же заснул, сказалось напряжение проклятого дня. Проснулся он совсем окоченевший, мокрая одежда держалась дыбом и сильно холодила кожу. Плохо, что полностью высушить не удалось. Придется это делать сразу, как сойдет роса.

Рус выглянул из дупла. Поляна невелика, но густо утыкана ягодником. Князь вспомнил, что давно ничего не ел. Конечно, что за еда ягода, но другого пока не ждать. В ноге уже давала о себе знать заноза. Место, куда вонзилась, и не найти, если бы не стало оно горячим. Вокруг затвердело, даже вздулось. Это означало, что плоть борется с чужим, попавшим в нее. Теперь только ждать, пока тело само не начнет выталкивать вонзившееся дерево прочь. Значит, придется сидеть в дупле до срока, никуда не денешься.

Выбираться из укрытия, пока солнце не разогнало ночной туман, тратя силы, не стоило. Поэтому он снова свернулся клубком, стараясь не терять тепло. И вдруг услышал знакомый голос – на поляну, хлопая большущими крыльями, опустилась точно такая же птица, какую он когда-то показывал Полисти. Тетерев, видно, решил подкормиться подмерзшей брусникой. Появление большой птицы было одновременно и радостным, как напоминание о погибшей любушке, и горестным. Не ее ли это привет?

Пока смотрел на жирующую птицу, солнце поднялось повыше, разогнало туман и пригрело всю поляну. Тетерев хорош, но надо было выбираться. Если не высушит рубаху и штаны, то, пожалуй, ночью околеет, и так все стылое. Птица не сразу сообразила, что за шум за ее спиной, крутанулась, глянула недовольно, потом захлопала крыльями, тяжело поднимаясь на ветку.

Рус выбрался наружу, пристроился на солнышке и снова разделся. Все тело тут же покрылось пузырями, точь-в-точь как у ощипанной утки. Развесил одежду по кустам и, чтобы не замерзнуть окончательно, принялся растираться ладонями. Нечаянно задел ранку и едва не вскрикнул от боли. Горячей стала уже почти вся нога, наступать на нее трудно. Рус не боялся боли, никогда не жаловался, привык ко многому, но сейчас эта рана внутри тела мешала двигаться.

Такие дни бывают очень теплыми. Солнышко, словно зная, что скоро придет Зима-Морена, отдает последнее тепло земле и всему, что на ней. От травы и мелкого кустарника на поляне повалил пар, снежок, покрывавший ее, быстро сошел на нет. Но Русу было все равно, он сидел, привалившись голой спиной к сосне и глядя на залитую солнцем поляну пустым взглядом. Не хотелось ничего, только мучила жажда, голова тоже стала горячей, перед глазами поплыл туман. Чтобы хоть как-то утолить жажду, он сорвал горсть ягод, бросил в рот и снова уставился немигающим взором в даль.

И вдруг на другом конце поляны появилась… Полисть! Рус протянул к ней руку, хотел крикнуть, чтобы не уходила без него, что он сейчас пойдет тоже, вот только встанет и пойдет… Но женщина скорбно покачала головой:

– Нет, Рус, тебе не время. Ты должен жить, Рус!

– Я… не могу… – прохрипел князь.

– Ты сильный, ты сможешь. Не сдавайся!

Рус все же попытался встать, чтобы пойти следом за исчезавшей в кустах Полистью, но упал без сил. Как долго лежал – не понял, наверное, долго, очнулся от холода. Солнышко уже повернуло, и теперь тень от деревьев начала накрывать небольшую полянку. Князь даже не сразу сообразил, где он и почему лежит на брусничнике раздетым.

Чуть придя в себя, стащил с куста подсохшую одежду, долго не мог попасть в рукава, но еще труднее оказалось надеть штаны. Рана уже не просто болела, она горела, и внутри начинало дергать. Все тело и голова были горячими, очень хотелось пить. Ягоды уже не могли выручить, потому пришлось едва ли не ползком добраться до большой ямы, что ближе к краю поляны. Там после дождя сохранилась вода. Пил жадно и много, не чувствуя не слишком приятного вкуса.

Набрать бы с собой в дупло, да в чем? Но в чем сохранить воду все же нашлось. Нащипал мха, отделил верхушки, чтобы не попадала земля, из оторванного у березы куска бересты соорудил туесок, намочил мох в той же яме и сложил в этот туесок. Конечно, протечет, хватит ненадолго, но все лучше, чем ничего. Хотелось есть, но еще больше спать, потому Рус поплелся обратно в свое дупло.

В этот раз забираться оказалось куда как труднее, на ногу уже и ступить не мог, любое движение отдавало сильной болью. Рана по-прежнему была плотной и горячей, как и все остальное тело. Пылала голова, стало тяжелым дыхание. Свернувшись клубочком, Рус попытался согреться, но ничего не получалось, тело бил озноб, зуб не попадал на зуб.

Долго лежал, дрожа и время от времени выдавливая в рот воду из мха. Сколько так промучился – не знал и сам. День перемешался с ночью, князь метался в бреду, звал то Полисть, прося подождать его, то Тимара, чтобы показал дорогу, то совсем уж из детства – мать. Но некому было услышать этот зов, Полисть и мать давно покинули эту Землю, а Тимар слишком далеко.

Когда очнулся, было сумрачно. День ли, ночь – не понять. Но по светлой полосе на небе понял, что рассвет. Который после того, как он засел в дупле?

Хотелось пить, но мох куда-то запропастился, да и была ли в нем вода? Рус потрогал рану, она уже перестала так гореть, сильно помягчела и выдала наружу острие, точно нарыв. Это и был нарыв. Ждать, пока сам прорвет? Но кто знает, сколько он уже сидит и сколько это еще продлится? Князь решил помочь дереву выйти из раны.

Стиснув зубы, выбрался из своего укрытия, приполз к яме.

Единственное его оружие – нож – было достаточно остро, чтобы вскрыть тело, пусть и свое. Нагреть бы на огне, но его сначала надо развести, а у Руса ни камня подходящего, ни сухой травы. Мысленно махнув рукой, он на ощупь нашел серединку раны и изо всех сил ковырнул ее ножом. И взвыл от боли! В глазах замелькали и не желали исчезать белые мушки. Но Рус сквозь эту боль, не вполне сознавая, что делает, с силой надавил на вскрытую рану. Оттуда хлынуло что-то теплое и липкое. Надавил еще раз. Сильная боль опрокинула его на бок, но Рус все давил и давил. Наконец из раны вместо гноя пошла кровь, это значило, что нарыв вышел весь.

Пробил ледок, зачерпнув рукой воды, промыл рану, приложил желтый, облетевший с дерева лист и попытался привязать поясом. Торопился напиться, во рту сухо, словно в степи без дождей. Жадно пил, потом умылся, нарвал мха, намочил его, как и предыдущий раз, и пополз к дуплу, по дороге еще подщипывая мох, чтобы остановить кровь.

Когда взошло солнце, Рус уже лежал в своем укрытии, прижимая к ране мох. Стало много легче, уже не кружили перед глазами мухи, не горела голова, не очень болела и нога. Решил, как только остановится кровь, немедля отправляться в стан. Там Тимар и залечит быстрее, да и родовичи небось беспокоятся. Как он расскажет о гибели двоих, ушедших с ним?

Боль от раны ушла, зато вернулась та, другая, еще сильнее от горя из-за гибели родовичей.

К полудню Рус уже мог ходить, хотя и сильно хромая. Выбрался из дупла, вытащил подсохший за эти ночи мох, разложил будущий костер. Теперь предстояло высечь искры, чтобы разгорелся огонь. Два камня-голыша нашлись довольно быстро, но вот мох загораться никак не хотел. Но упорства Русу не занимать, хотя пришлось долго колотить один камень о другой, пока наконец от сухих веточек, положенных поверх мха, не потянулся тоненькой струйкой дымок. Боясь спугнуть, князь принялся раздувать огонек. Веточки тоже подкладывал осторожно: если маленький огонек потухнет, придется все начинать сначала.

Теперь, когда у него был и костер, можно окончательно обсушиться и подумать о еде. Рус уже понял, что до следующего утра никуда не пойдет. Чтобы отправляться в путь, нужно залезть на сосну и посмотреть, в какой стороне стан, топать лишние версты ему не под силу. Но и забраться высоко, пока не затихла нога, тоже не мог. Несколько лет назад князь и не подумал бы осторожничать, полез бы наверх и наверняка свалился, все же после перенесенной горячки голова еще кружилась. Сейчас он стал куда серьезней и не совершал необдуманных поступков, правда сам этого не замечал.

Но нужно было что-то есть. Убить животное или поймать кого-то силками Рус пока не мог, ни лука со стрелами, ни силков у него не было. Оставалось ловить рыбу. Когда пробирался к поляне, заметил небольшой ручей чуть в стороне, решив половить там, он подгреб костер, чтобы, если потухнет, остались хоть горячие угли, и побрел к ручью. Идти было куда легче, рана уже не дергала, хотя и болела.

И рыба нашлась, и наловилась легко, правда для этого пришлось снова снимать рубаху и делать мешок из нее. Подбросив в костер валежника, Рус одновременно сушил мокрую рубаху, пек в углях с краю рыбу и обсыхал сам. Насытившись, он оделся, разыскал на краю поляны небольшую сосенку и, попросив у нее прощения за погибель, сломал почти у корня. Потом отделил нужную часть как мог, заострил один конец и обжег его в огне – получилось подобие копья. Конечно, не так бы, и острие корявое, и сама сосенка не слишком прямая, но какое-никакое оружие.

Ночью спал уже без горячки, но беспокойно. Снились то родовичи, то вообще непонятно что. К утру на душе было тревожно, но одновременно словно томило ожидание чего-то радостного.

Едва рассвело, полез на сосну, выбрав такую, чтоб была не толстой, но и не тонкой. Долго вглядывался в даль, пока не заметил далеко в стороне дымы. Это стан, но до него оказалось дальше, чем думал. Мало того, идти быстро Рус все еще не мог, нога болела. Да и обувь расползлась, ведь с одной ноги он утопил в болоте, а то, что смог соорудить из коры, долго не продержится. И все же пора было идти, не сидеть же в дупле до весны!

Рус корил себя, что позволил Тишеку ненужной мальчишечьей горячностью погубить себя и Давора, князь понимал вину, ведь мог не пустить, хотя бы пока не нарубит слег. Но кори не кори, а люди погибли.

В лесу в начале зимы много голосов, но нет самого нужного – человеческого. Рус крикнул, чтобы услышать хоть себя, голос пошел по лесу и вернулся. От этого еще сильней заныло сердце.

Самая опасная встреча в такую пору – с хозяином леса медведем. Летом медведь добрый, если его не тронешь, лучше уйдет, а вот в такое время, нализавшись сон-травы, он готовится залечь в берлогу. Но снега еще не достаточно, чтобы укрыться с головой, вот и сердится зверь, что покоя нет. Полусонный, он может задрать просто так, потому что попался навстречу.

Но Русу повезло – хозяина леса не встретил. Зато увидел много других зверей: вот под деревом наследила белочка, это ее шелуха от шишек, вот заячий помет, а вон покрупнее – лосиный… Устойчивого снега пока не было, потому и не все следы хорошо видно. Чуть позже по следам можно читать все, что происходило, как ползла, подбираясь к жертве, куница, как вел свое стадо крупный секач, как петлял бедолага заяц, уходя от лисы…

Чтобы не думать пока о гибели товарищей и о том, что тело все сильнее охватывает жар, Рус занимал мысли всем, что видел вокруг, стараясь не сбиться с пути, чтобы не плутать и не ходить лишнее.

Лес богатый, только холодный. Всего ничего постояли теплые денечки, на Непре едва начался листопад, а здесь давно Зима-Морена. Страшно захотелось в тепло, понежиться на солнышке на песчаной косе, поплескаться в реке, даже засуха стала казаться не такой страшной… Человеку всегда нужно то, чего у него нет.

Превозмогая боль и слабость, Рус шел уже третий день. Он не выждал, пока нарвет само, вскрыл рану раньше срока, сначала показалось, что все прошло, но теперь она болела снова, и краснота растягивалась на всю ногу. Наступать на ногу было все труднее, а голова у Руса горела и просто раскалывалась от боли. Это очень беспокоило князя, он помнил, как погиб родович, вот так же поранившись. Его нога начала гореть жаром, а потом и сам человек сгорел в бреду. Потому Рус торопился хотя бы дойти до стана, чтобы рассказать о гибели Давора и Тишека, уже не надеясь, что Тимар сможет спасти его самого.

Ночевал то в таком же дупле, то у костра, борясь со сном. От этого терялись силы, но выхода все равно не было. Осень окончательно уступала свое время зиме, на следующий же день после его ухода от первого дупла, ночью, все же прошел снег. А у Руса все утонуло, ни одежды, ни обуви, ни того, чем их можно добыть! Он спешил, понимая, что за седмицу на холоде и бескормице просто окончательно потеряет силы и упадет, не дойдя до стана совсем немного.

Хуже всего было то, что у него начался сильный жар, сказалось и долгое лежание в ледяной воде, и незатянувшаяся рана, и невозможность по-настоящему высохнуть и отогреться. Рус чувствовал, что с каждым шагом все больше слабеет и впадает в какой-то горячечный полусон.

Но он упрямо шагал от дерева к дереву, хватаясь за них, чтобы удержаться. Падал, поднимался и снова шел. Казалось, быстро, но выходило очень медленно… Голова горела и очень плохо соображала, в ней цепко держалась одна мысль: дойти!

В голове все спуталось, потому, заметив неподалеку человека, совсем не удивился. Какая разница? А когда незнакомец приблизился к нему, даже отодвинул руками, тот закрывал просвет к следующему дереву, к которому надо было дойти, сделав еще пять шагов…

Но человек уходить не желал, напротив, он попытался остановить Руса! Князь посмотрел на негодника затуманенным взглядом, сделал шаг, чтобы обойти, если нельзя отодвинуть, и… провалился куда-то. Сквозь забытье услышал, как женский голос закричал:

– Чигирь!..

Зима еще не встала, но о себе уже заявила. Глубокий снег пока не лег, а вот вода уже затвердела. Худое время, в лесу полно медведей, которым некуда ложиться, бродят, выискивая себе жертвы. Болота не промерзли, но и кочек под тонким ледком тоже не видно. По ночам подмораживает сильно, а днем на солнышке все исходит паром, от пара становится влажно и сыро. Уж лучше бы укрыло снегом да замерзло совсем. Тогда можно встать на лыжи и бежать быстро.

Но Чигирь с Мстой все же решили идти. Они умели легко двигаться в любую погоду, недаром Мсту звали мужчиной с косой, девушка знала лес не хуже любого охотника. Лес знали все сородичи Мсты, но не все девушки решались уходить очень далеко в одиночку даже с собакой. А она не боялась. Не страшилась ни встречи с большой дикой кошкой – рысью-пардусом, ни с волком, ни даже с хозяином леса медведем. Поговаривали, что слово тайное знает. Мста не объясняла, только загадочно улыбалась.

Когда вдали за большим лесом увидели дымы, Мста порывалась идти сразу, но задержала необходимость подновить к зиме жилище. И все же мысли девушки были там, у непонятных дымов. Прикинули, получалось, что идти до них едва ли не седмицу, тем более придется огибать большое болото. Девушка часто уходила одна на такой срок, но на сей раз Чигирь названую дочь не отпустил. В другое время Мста и не подумала бы послушаться, однако тут что-то подсказало подождать, пока доделает срочные дела отец.

Шли они не друг за дружкой, а широко раскинувшись, только голосом позвать можно. Но это ничего, оба люди опытные, зря на рожон не полезут. До дымов оставался примерно день пути спорым шагом, но они шли не торопясь, больше посматривая по сторонам: мало ли кто там?

Выбравшись из ельника, Мста беспокойно огляделась, прислушалась. Чуть в стороне через лес кто-то упрямо ломился. Но это не лось, те ходят иначе. Неужели шатун?! Встретиться с медведем, совсем недавно нализавшимся дурман-травы, чтобы залечь в спячку, но не уснувшим… такого и врагу не пожелаешь!

Издали показалось, что небольшой медведь, но шел как-то странно, да и не пахло зверем. Мста осторожно наблюдала, стараясь не привлекать внимания, и вдруг поняла, что это… человек. Только шел он странно: шатался, бросками передвигаясь от одного дерева к другому, точно тоже нализался дурман-травы. Мсте вспомнились рассказы о людях-медведях. Говорили, что убил человек зря медведицу, разорив ее берлогу и бросив на погибель маленьких медвежат, вот и прокляли его боги, превратив в вечного шатуна. От этого человека-шатуна пошел и Род такой же – не то люди, не то медведи.

Но девушка не испугалась, подкралась чуть ближе… Нет, на медведя не похож, рослый, крепкий, пожалуй, даже выше ее отца и шире в плечах, только одет странно – в тонкие шкуры. Разве так можно ходить по лесу зимой, даже только начавшейся? Вчера наконец выпал большой снег, но у незнакомца на ногах непонятно что…

Человек ее не замечал, он упорно двигался от дерева к дереву, качаясь, цепляясь, падая и снова поднимаясь. Двигался в сторону дымов. И вдруг Мста поняла, что тот болен и ему нужна помощь. Что-то толкнуло девушку к незнакомцу, но человек не только не удивился, увидев перед собой чужую, наоборот, даже сделал попытку отодвинуть ее в сторону! Его синие, как весеннее небо, глаза горели упорством, но было прекрасно видно, что человек охвачен жаром и мало что понимает.

Когда отодвинуть Мсту не получилось, он попытался ее… обойти. Но, сделав шаг без опоры, начал падать. Девушка едва успела подхватить крупное тело, закричала, зовя отца:

– Чигирь!..

Незнакомец впал в беспамятство, и справиться с ним в одиночку Мста не смогла бы. Они с отцом быстро развели костер, устроили незнакомца на еловом лапнике ближе к огню, укрыли, чем могли. Мало того, что одет легко, так еще рубаха и штаны задубели, видно единожды намокнув и не будучи высушены полностью. Человек метался в бреду, прислушавшись, Мста разобрала слова «Полисть» и «дойти»… Что они значили – непонятно.

Когда пламя охватило побольше веток и рядом с огнем стало достаточно тепло, Чигирь все же раздел незнакомца и, достав из своего мешка запасную одежду, с помощью Мсты натянул на него. Уж на что Чигирь не мал, но этому все оказалось не впору.

– Велик, – с уважением пробормотал Чигирь. Мста согласилась:

– Не маленький…

Его одежда пахла болотом, стало ясно, что искупался в жиже, а высушиться не смог, потому и недужен. Но до болота три дня быстрого хода, неужели так и шел без хорошей одежды, без обуви и даже без топора?!

С трудом разжав зубы лежавшего в беспамятстве незнакомца, Чигирь влил ему приготовленный Мстой отвар, снова уложил ближе к огню, укрыл.

Но близилась ночь, сидеть у такого костра нелепо, туда придется то и дело подкладывать валежник, это значит, надо не спать. Куда лучше устроить нодью, чтобы сама поддерживала огонь всю ночь. Это понятно без слов, потому, когда Чигирь, подхватив топор, шагнул в лес, Мста даже головы не повернула в его сторону, продолжая растирать травки, вынутые из мешочка. К чему слова, если знаешь, что будет делать отец?

Чигирь выбрал стоявшее чуть отдельно от других подсохшее на корню дерево, прикинул, с какой стороны просвет пошире, подрубил кусты и принялся за само дерево. Довольно быстро свалив его, сбил сучья и удар за ударом расколол бревно почти по всей длине. Туда надо бы загнать клинья, но это он сделает чуть позже. Приподняв дерево на больших сучьях, Чигирь сложил костерок под хлыстом. Наблюдая, как весело разгорается под тонкой частью дерева пламя, он накидал лапника вдоль всего ствола и довольно крякнул. Хорошая вышла нодья. Теперь дерево будет медленно гореть всю ночь, только успевай переползать за огнем. Выгорит до самого комля, но тепла хватит до утра, а сам огонь убережет от незваных гостей с горящими хищными глазами.

Потом они с Мстой перетащили к новому огню незнакомца, устроили поудобней и, перенеся остальное, принялись готовить еду. Пока возились, все накрыла темная ночь. Но у Мсты уже был ощипан и выпотрошен большой тетерев, в плошке у огня весело бурлил растопленный снег, туда кинули горсть трав, а птицу пристроили запекаться чуть в стороне в углях, тоже напичкав травами.

Пока запекался тетерев, быстро нарубили несколько клиньев, вдвоем вставили их в широкую часть ствола, чтобы, дойдя до плотного комля, огонь не задохнулся.

Если человек знает, что ему нужно в лесу, и хорошо запасется, то никакая стужа и темная ночь не страшны. Те, кто родился и вырос среди леса, знают. Привычные к долгим походам Чигирь и Мста все делали быстро и ловко и не сговариваясь, каждый понимал следующий шаг второго.

Свет от горящей нодьи натыкался на сплошную стену деревьев, выхватывая из темноты морщинистые лапы елей, укрытый снегом подлесок, сизые от старости стволы, мох… Тихо… только потрескивало в огне дерево да шипел попавший в огонь снег. Казалось, в целом мире никого, кроме них троих, но людям не страшно. Боится тот, кто не привычен к лесу.

– Будет лежать два дня, – кивнул в сторону найденыша Чигирь.

Мста согласилась:

– Слабый очень. Хотя сильный.

– Выживет?

– Выживет, если до сих пор не помер.

Дважды за ночь пришлось переползать вдоль ствола, чтобы быть поближе к огню. Так же не сговариваясь, перетаскивали и спящего незнакомца.

Утром Мста ушла поохотиться и пощипать сосновой коры, а Чигирь остался присматривать за незнакомцем. Оставлять его одного нельзя, скоро очнется, как бы не ушел снова. Выпотрошив второго тетерева, пойманного накануне Мстой, Чигирь пристроил его жариться, проткнув длинным прутом. Немного погодя вкусно запахло мясом.

Очнувшись, Рус не понял, где находится. Он лежал на лапнике, укрытый чем-то теплым, тело не горело, голова была ясной и пустой, казалось, даже звенела. Боли в ноге тоже не было. Почти рядом горел костер и жарилось мясо. Внутри все заныло, очень хотелось есть, а еще пить.

Князь попытался вспомнить, как попал сюда, но ничего не получалось. Нет, он хорошо помнил гибель Тишека и Давора, помнил, как выбирался из болота, как сидел в дупле, как потом долго и мучительно топал по застывшему лесу… И вдруг его обожгло еще одно воспоминание: человек, шагнувший от кустов в его сторону!

Чуть поведя глазом, Рус увидел другого человека, сидевшего перед огнем, это он поворачивал на длинной веточке кусок мяса, чтобы то прожарилось ровнее.

Незнакомец был примерно такого же роста, что и сам Рус, тоже светловолосый, одет в кожаные штаны и рубаху, только на голову накинуто еще что-то. Русу бросилось в глаза, что вся одежда мехом внутрь, даже то, что было на голове.

И вдруг он осознал, что и сам лежит весь в меху. Видно, на него надели, пока лежал в беспамятстве.

– Эй! – Голос князя от многодневного молчания и волнения был хриплым. – Эй, ты кто?

Сидевший встал, подошел к Русу и принялся внимательно в него вглядываться. Князю это совсем не понравилось, приподнялся на своем ложе, снова строго спросил:

– Кто ты?

– Я Чигирь.

Вот так просто: Чигирь, и все тут, словно пришедший в эти леса с Непры Рус должен был знать всех Чигирей на свете! Хотя куда больше Руса потрясло то, что незнакомец не только понимал его речь, но и сам говорил так же! Чуть посоображав, князь решил, что попросту бредит, а в бреду чего не привидится!..

Однако, ущипнув себя, он почувствовал боль, оглядевшись, видел все совершенно отчетливо, без тумана, в голове не было горячечного жара, только сильная слабость. Немного побаливала рана, знобило и сильно хотелось есть. Значит, он все же не бредит? Но тогда откуда в далекой лесной глуши сородич?!

– Откуда ты здесь?

– Я здесь живу.

– А… нашу речь откуда знаешь?

– Вашу? – удивился необычный знакомый. – Я своей говорю.

Рус даже застонал от невозможности понять, что происходит. Где-то в дне пути отсюда стан, который они поставили, придя в эти места с Непры. Непра далеко, так далеко, что и помыслить трудно, родовичи пробирались много лет, а теперь перед ним у костра сидел человек, который говорил их речью и утверждал, что эта речь его!

– А кто ты?

– Я Рус.

– Недужен? – заботливо поинтересовался незнакомец. – Почему…

Вот следующего слова Рус не понял. Заметив это, Чигирь пояснил:

– Ты одной ногой так делаешь, – и показал, что князь хромает.

– Да, рана здесь. В болоте чуть не утонул. Нарыв на ноге, потому хромаю.

Он хотел сказать, что до дома уже недалеко, но осекся – стоит ли выдавать, где их стан? Правда, тут же подумал, что это глупо, дымы видны издалека, все равно найдет, если захочет. Чигирь, видно, понял его сомнения, усмехнулся, кивая в сторону стана:

– Ты оттуда?

– Оттуда. А ты откуда? Где живешь? Где твой Род?

Чигирь помотал головой:

– Много говоришь… Надо кушать и спать. Потом скажешь.

Руса удивило, что Чигирь ведет себя так, словно у них в лесу каждый день появляется кто-то чужой невесть откуда да еще и едва живой. Он, видно, подбил тетерева и теперь протягивал князю половину птицы:

– Ешь.

То ли приправленный какой-то травкой тетерев был действительно необычайно вкусен, то ли Рус оголодал на подмерзших ягодах и несоленой рыбе, но он с удовольствием вгрызся в сочное мясо.

Чигирь ел спокойно. Заметив, что князь успел съесть свою часть и даже быстро обглодать косточки, протянул Русу еще большой кусок. Тот воспротивился:

– Нет, ешь сам.

– Я много ел, ты голодный. Ешь, силы нужны. Завтра домой идти будем.

– К тебе или ко мне? – осторожно поинтересовался князь.

Чигирь вытаращил на него глаза:

– К тебе. Ко мне далеко, слабый, не дойдешь.

– И то хорошо, – пробормотал Рус.

Тем временем Чигирь поставил к огню какую-то плошку и сыпанул в нее из мешочка горсть травы. По поляне разнесся приятный сладковатый запах. Отодвинув плошку концом большого сука, незнакомец накрыл варево большим листом и поднял глаза на Руса:

– Сил у тебя нет. Пить надо. Немного поспишь и будешь сильный.

– Нет, – замотал тот головой. – Пить не буду.

– Не бойся. Я не колдун. Смотри, – Чигирь отпил из плошки сам, показывая, что это не отрава и не сонное снадобье. Русу стало стыдно, человек помочь старается, а он не доверяет. Но все же пробормотал:

– Я верю, только сначала поговорить хочу.

– Говорить будем потом. Пей.

Снадобье было горьким, но Рус слишком ослаб, чтобы что-то чувствовать. Засыпая, он подумал, что сам, пожалуй, мог и не дойти до дома.

Когда к костру вернулась Мста, Рус уже снова спал. Вдвоем они наполовину раздели чужака, Мста осмотрела рану и покачала головой:

– Нескоро поправится, долго ходить не сможет. Много дней прошло, не заживает.

– Через два дня метель, холодно…

Мста привязала к ране распаренные травы, но их было слишком мало, чтобы полностью снять красноту. Оставалось только ждать, когда сильное тело Руса само справится с болезнью.

Вдруг Мста поднялась:

– Утром пойду туда, – она кивнула в сторону дымов, – скажу, что он здесь.

Чигирь только кивнул, другого выхода у них не было. Человеку нужно в настоящее тепло, нужны травы и снадобья, чтобы побороть недуг, он слишком долго был на холоде и без помощи, ослаб и мог погибнуть. Иначе краснота перекинется с ноги на все тело, тогда беда, тогда смерть. Тащить Руса до его дома слишком тяжело, а Зима-Морена уже взялась за землю не шутя. Скорее Мсте сбегать за помощью.

Девушка притащила двух зайцев, большую куропатку и еще одного тетерева. Потом они вместе приготовили еще две нодьи, одну за другой чуть подальше, натаскали туда лапника и даже устроили шалашик около второй. Кто знает, сколько проходит Мста? Идешь на день, с собой бери на седмицу… Лес щедрый, да только Чигирю несколько дней от недужного хода никуда не будет, станет сидеть как привязанный.

Рус просыпался, в полудреме выпивал снадобье и снова валился на лапник, от него пока толку никакого. Но так лучше, во сне тело набиралось сил, а снадобье боролось с горячкой.

Утром Мста привязала к ногам лыжи и, махнув рукой, заскользила в сторону стана. Чигирь остался с Русом дожидаться помощи.

Словен с Инежем, Радоком и Аболей рубили сухостой для очагов. Уже лег снег, а подморозило еще раньше, и хотя запасов валежника пока хватало, было решено лучше добавить сейчас, пока не приходилось лазить по сугробам по пояс.

Началась девятая зима с тех пор, как они покинули родные места. Леса, где жили теперь, другие, приходилось к чему-то привыкать, а от чего-то отвыкать.

Здесь многое было иначе, раньше ложились снега и начинались морозы, позже приходило тепло. Росли немного другие ягоды и травы, ходили другие звери. А научить их некому, никто не мог подсказать, когда можно опускать семена в землю, чтобы взошло хоть на огороде. В первый раз посеяли слишком рано, почти все пропало, оставшееся пустили на семена для следующего посева. Теперь решили не спешить, выждать, пока морозы не прекратятся совсем.

Также никто не мог подсказать, как охотиться на малознакомых зверей. Зайцев, куропаток, больших птиц брали легко силками, на еду хватало. Но нужны были и крупные, для шкур.

В этих лесах также брали лося, кабанов, медведей. Иными были лисы – серые, со словно поседевшим мехом. Родовичи не сидели без дела, год за годом они сами придумывали новые силки, новые охотничьи хитрости.

Но нигде не жили подолгу, всякий год на новом месте, потому главной бедой было холодное жилье. К чему строить хорошее жилье, если по весне его бросать и уходить? Да и для строительства нужно много времени, а его обычно не хватало. Пока подбирали место, пока вставали, едва успевали возвести хоть какую-то крышу над головой.

Они все время торопились за горы Рипы в Земли предков, а потому были готовы терпеть холод и тяготы пути. Но ныне им спешить оказалось некуда, потому за жилье взялись всерьез.

Родовичи быстро отказались от обмазанных глиной стен домов, на морозе глина осыпалась, и сквозь оголенные ветки легко проникал ветер. Стали ставить стены тыном, укрывать сверху корьем и ветками, утаптывать снаружи снегом. Но нутром понимали, что это негодное для тутошних холодов жилье, нужно ставить другое. Потому на сей раз щели между бревнами туго забили мхом, наверх в несколько слоев настелили ветки с жердями и укрыли лапником, снаружи тоже привалили лапником. Оставалось только утоптать снегом.

Если бы кто-то посмеялся над таким сооружением, его бы не поняли. А как же иначе? Пока родовичам в голову не приходило, что жилье нужно утеплять и снизу. Дома этого не требовалось, там долгих суровых зим не бывало, потому и в пути такого не делали.

А вот дровами запасаться научились. Лучше по легкому морозцу нарубить побольше, чтоб потом в самую стужу не мучиться, вгрызаясь топором в трещащее от холода дерево.

Словен поплевал на ладони и занес топор над очередным высохшим деревом. От его медного топора скоро останется только рукоять. Что делать тогда? Может, где-то и были медные камни, да им все недосуг поискать, все торопились вперед. Теперь придется.

У другой срубленной сосны возились Инеж с Радоком. Аболь обрубал ветки у сваленного до этого. Сосна вкусно пахла, попадая в огонь, правда, сгорала быстро. Работа спорилась, от всех четверых валил пар, мокрые от пота волосы липли к шее и лбу, а вот ноги явно мерзли.

Вдруг краем глаза Словен заметил глубже в лесу какое-то движение. К ним частенько выходили лоси, спокойно стояли, смотрели, потом уходили. Пока была еда, их не били, человек не брал лишнего, иначе потом лес не даст еще. Но это не лось, между деревьями споро двигался… человек!

Словен остановился, опустив топор, это заметил Аболь и тоже замер. Опустили топоры и Инеж с Радоком. Рус с Давором и Тишеком ушли больше седмицы назад, но им вернуться рано. Да и человек шел один. Словена невольно поразило то, как легко он двигался, почти бежал, словно ноги не проваливались в снег!

Рука князя невольно потянулась к луку со стрелами. К ним шел чужак! Но как уверенно шел, словно не боялся, знал, что они здесь. Сзади к Словену подошли все трое, встали, напряженно приглядываясь.

Незнакомец был куда ниже их ростом, коренастый, скорее даже толстенький, весь закутан в мех. И двигался странно: не шагал, а просто передвигал ноги, толкая их вперед. Но, приглядевшись к его ногам, родовичи поняли почему – к ним оказались привязаны широкие полосы не то коры, не то дерева. Ай да хитер! Вот почему он не проваливался в снег.

Человек действительно шел прямо к ним. Приблизившись, крикнул:

– Рус там!

Голос молодой, почти детский. Но раздумывать над голосом было некогда, Словен с родовичами метнулся навстречу:

– Где Рус?!

– Там, – рука указала на след на снегу, оставленный ногами пришельца.

– Далеко?

– День пути. – Подошедший посмотрел на ноги Словена и остальных и помотал головой: – Так нет. Так надо! – рука указала на свои полозья.

А Словен вдруг сообразил, что понимает речь незнакомца и тот понимает его! Вытаращив глаза, он смотрел на подошедшего, и тут у князя зародилось сомнение: женщина?! Даже головой затряс, чтобы прогнать видение. Так же, оторопев, стояли и остальные.

Рука незнакомца сбросила накидку с головы, и подозрения Словена подтвердились: перед ними стояла молодая девушка! Не дождавшись ответа от оторопевших родовичей, она повторила:

– Там Рус. Недужен. Нужно забрать.

Говорила не совсем правильно, но вполне понятно. Голос резковатый, требовательный.

Сзади раздался голос Аболя:

– Словен, они втроем ушли. Почему один Рус? Может, снова колдуны? В лес заманивают…

Всем четверым стало жутковато, но речь Аболя услышала и девушка, насмешливо сверкнула глазами:

– Рус был в болоте. Встретили недалеко, день пути. Там Чигирь остался, я бежала помощь звать.

Словену стало стыдно: а вдруг и правда Рус в беде, а они раздумывают? Мотнул головой:

– А ты кто?

– Я Мста.

– Откуда нашу речь знаешь? Волховица?

Та снова помотала головой, насмешливо глядя:

– Нет. Это речь моего Рода.

– Где твой Род?! – Теперь уже в лицо девушки впились все четыре пары глаз.

– Там, – кивнула девушка в сторону далеких дымов.

– Рус дошел до вас?

– Нет, попал в болото.

– Вы завели?

Блеснули светлые глаза:

– Сам попал. Мы встретили недалеко. Он недужен, нога… и весь горячий.

Недоверчивый Аболь вдруг поинтересовался:

– А вы-то как здесь оказались, если живете там?

– Сюда шли, посмотреть, кто живет.

– Похоже на правду.

– Рус не может идти, помочь надо. – Похоже, незнакомку начало раздражать тугодумие сородичей Руса. Сама она уже давно мерила бы версты, выручая своего сородича.

– Ну? – поинтересовался у родовичей Словен. Инеж прошептал:

– Она не лжет. Видно, Рус и впрямь где-то лежит больной.

Девушка почти раздраженно потребовала:

– Идти надо!

Но Словен покосился на закатное солнце и помотал головой:

– Нынче поздно.

– Завтра утром. Рано.

Развернулась и, скинув заплечный мешок, принялась отвязывать свои деревяшки с ног, явно готовясь устраиваться на краю поляны!

– Ты чего?!

– Здесь подожду!

– Пойдем в наше жилище, здесь недалеко.

Но девушка почти строго повторила:

– Здесь ждать буду. Идите.

Она так и осталась, не приближаясь к стану, а ошарашенные родовичи отправились восвояси. Мста смотрела им вслед с сожалением: глупые люди, брести по колено в снегу, когда можно встать на лыжи!

Немного погодя Словен с товарищами услышал сзади стук топора. Она что, деревья рубит?! Поспешили к Тимару, может, тот сможет что узнать?

Волхв выслушал озабоченно, кивнул:

– За Русом надо идти, он был в беде, но сейчас уже нет. А к девке я сам схожу, посмотрю, не волховица ли.

С Тимаром порывались любопытные: интересно увидеть девку, что говорит их речью, но живет так далеко от Непры. Но старик потребовал, чтобы отправился только Словен, нечего пугать человека.

Подходили осторожно, кто знает, что там, а приблизившись, подивились.

Мста не стала дожидаться, пока стемнеет, выбрала себе пихту для нодьи, свалила ее и устроила знатный ночлег. Пока родовичи ходили к стану и возвращались обратно, она развела огонь под вершиной и принялась разделывать подбитого глухаря.

Словена поразила нодья, но главное – умение девушки так ловко справиться с немалым деревом. А самой Мсте очень не понравились сородичи Руса: несколько рослых мужчин явно побаивались ее, обыкновенную девушку! Сам попавший в беду Рус ей нравился куда больше.

Разговор у нодьи получился долгим… Зато после него родовичи многое знали о здешних местах и Роде самой Мсты. Говорили трудно, с остановками, не все сразу понимали, но постепенно привыкли, речь потекла легче.

Сговорились со светом троим выйти на помощь Русу. Порывался сам Словен, но князя не отпустили, пошли Радок, Выр и Могута. Тимар убедил родовичей, что девка не опасна и речь понимает хорошо.

Глядя на Мсту, родовичи и себе привязали на ноги большие куски коры, конечно, не то что у нее, но все же не проваливались по колено.

Рус открыл глаза и огляделся. Все так же горело, чуть потрескивая, большое бревно, сидел у огня Чигирь, вокруг темно, искры взлетали в черное небо и гасли. Где-то вели свою злую песню волки. Но волчья ночь еще не пришла, они не приближались к огню, выли далеко.

Его спаситель чиркал по кости, видно что-то вырезая. Снова вкусно пахло мясом, у Руса свело пустой живот, но как попросить?

Чигирь оглянулся:

– Поспал? Вставай, кушать будем.

Князь почувствовал, что жар спал и нога уже не горит тоже. Видно, Чигирь знал свое дело, его снадобье помогло. Он протянул Русу полтушки зайца:

– Ешь.

– Благодарю.

Рус взял, мысленно клянясь, если выживет, щедро отблагодарить Чигиря. Только вот чем, если у него самого, кроме потрепанной одежды, ничего нет?

Прикончив зайца и еще раз поблагодарив своего спасителя, Рус все же принялся задавать вопросы:

– Чигирь, где ты живешь? Здесь есть жилье поблизости?

Слово «поблизости» Чигирь явно не понял, пришлось объяснить. Вообще, он понимал не все, как и Рус его слова тоже. Но если прислушаться, то получалось вполне сносно.

– Мой Род далеко, там, – Чигирь махнул в сторону дальних дымов. – Я пришел посмотреть, кто здесь.

– Вы давно здесь живете?

– Нет, пришли.

И снова Рус едва не ахнул: неужели кто-то из дальних родовичей проделал тот же путь, что и они, но только раньше? Значит, многих не пустили Рипейские горы?

– Давно? Откуда?

– Оттуда, – теперь Чигирь махнул в сторону заката. Заметив, что Рус смотрит недоверчиво, еще раз показал: – Оттуда.

Это была явно не сторона Непры и Треполя.

– А туда давно пришли?

– Туда?

– Ну, откуда вы туда пришли?

– Здесь жили…

– Давно?

– Всегда.

Вот теперь Рус уже ничего не понимал совсем. Сколько ни выспрашивал Чигиря, по словам спасителя получалось, что его Род, вполне сносно говорящий речью самого князя, всегда жил на этих землях! Ну, не совсем на этих, а чуть подальше, но ни о какой Непре или соседях Треполя Чигирь слыхом не слыхивал. Объяснить, из какой дали явились они сами, не получалось, новый знакомый не понимал, что далеко-далеко есть земли, где нет леса. Как это леса может не быть? А что есть? Степь. Что такое степь? Это где больше травы и мало деревьев.

Чигирь довольно закивал, он знал, что есть такие земли, и даже однажды бывал там! Не успел Рус подивиться и обрадоваться, что Чигирь с сородичами, оказывается, тоже бывал в степях, как тот добавил, что ему степь не понравилась.

– Почему?

– Холодно, ветер ледяной, только снег да снег. В небе красиво, и Матка над самой головой, но все равно в лесу лучше.

Рус снова потерял дар речи:

– Где Матка над самой головой?

На всякий случай он ткнул в небо, показывая на звезды: мол, ты это имеешь в виду? Чигирь кивнул:

– Да, там в небе так делает… – он выписал сложную дугу. – И светит, как радуга летом, но там только зимой. И долго-долго сначала день, а потом ночь. Когда день, солнце не уходит совсем, а когда ночь, не появляется. Плохо, Чигирь не любит, когда темно.

Несмотря на то что Русу приходилось напрягаться, чтобы разобрать, что говорит новый знакомый, он все же сообразил, что речь идет о… Землях предков?! Голос Руса снова захрипел от волнения:

– Ты… там бывал?

– Бывал.

– А за снегами что?

– Что?

Рус замотал головой:

– Чигирь, повтори еще раз. Есть горы, за которыми ледяная пустыня и страна за северным ветром.

Про ледяную пустыню и страну Чигирь понял, а вот про горы никак!

– Нет гор!

Князь вспомнил про исчезнувшие Рипы, кивнул:

– Были.

– Были, – согласился Чигирь.

– А за ними? Есть Земля, где всегда тепло, где живут счастливо…

Чигирь смотрел на Руса сочувственно:

– Земли предков?

– Да!

– Их нет. Там только снег и лед. – Чигирь что-то посоображал и покачал головой: – Вы искали эти Земли?

Князь вздохнул:

– Искали…

Чигирь поворошил угли в костре, подбросил еще веток и усмехнулся:

– Туда нельзя идти без одежды. А где твои степи?

– Далеко на полудень. Очень далеко. Там нет столько снегов, там тепло…

Видно, в голосе основательно намерзшегося за эти годы Руса прозвучало такое сожаление, что Чигирь фыркнул:

– Почему ушли?

Что нашло на князя, к чему было рассказывать незнакомому человеку, встретившемуся в диком холодном лесу, их родовые беды?! Но он сказал, почему-то почувствовав, что с Чигирем отныне связан на всю жизнь:

– Тесно стало. Мало земли, много людей…

– Земли не может быть мало, ее очень много.

– Там мало.

Они еще долго беседовали о разных землях. Постепенно Рус забыл, что сидит у ночного костра с чужаком, обогревшим и накормившим его, казалось, знакомы давным-давно.

Огонь по стволу перебрался дальше, пришлось передвинуться и им. Сама придумка Русу очень понравилась, горит ровно и подкладывать не нужно. Укрывшись с другого бока, можно спать у огня всю ночь. Только не забывай поворачиваться и переползать за самим огнем. Стало понятно, почему вдоль всего ствола набросан лапник.

Наконец, Чигирь посоветовал:

– Спи, завтра твои сородичи придут. Домой пойдешь, сил много надо.

– Кто придет?!

– Мста ушла к твоим сородичам, сказать про тебя.

– Мста – это кто?

Чигирь немного подумал и объяснил:

– Дочь.

Рус вспомнил женский голос, позвавший Чигиря. Вот кто его спас!

– Ушла одна через лес?

– Она много ходит.

– А волки?

– Ее не тронут.

Мста бежала впереди, время от времени останавливаясь и поджидая, остальные шли по ее следу. Сама она тоже старалась держаться своего следа, чтобы не плутать и не искать по лесу Чигиря с Русом.

Когда среди деревьев мелькнула одинокая фигура Мсты, Рус спал. Чигирь напряженно вглядывался в приближавшуюся дочь. Почему она идет одна? Не нашла сородичей Руса, или они не захотели забрать больного товарища? Он оглянулся на спящего сладким сном парня. Внутри сразу созрело решение: если сородичи от него отказались – забрать с собой! Долгая ночная беседа убедила Чигиря, что перед ним хороший человек. Ничего, он сильный, выдюжит, а немного погодя встанет на ноги и сможет, хоть и медленно, идти сам…

Мста уселась у огня, отвязывая лыжи. Чигирю, конечно, хотелось спросить, как сходила, но дочь молчала, молчал и он. Наконец девушка справилась с завязками, небрежно кивнула в ту сторону, откуда пришла:

– Там… идут. Лыж нет, идут по снегу. Медленно.

Немного погодя среди деревьев и впрямь показались трое, послышались голоса. Чигирь тронул за плечо Руса:

– Вставай, сородичи пришли.

Радок смотрел на князя и едва узнавал его. Похудевший от многодневной горячки, почерневший от пережитого, Рус казался старше самого себя на десяток лет.

– Рус!

Тот приподнялся на подстилке, но встать не смог.

– А где Тишек с Давором?

– Там… в болото провалились…

– Чего вы в болото полезли, обойти нельзя?

Негоже князю жаловаться на погибших товарищей, доказывать, что не послушали. Значит, плохо удерживал, если не удержал! Рус только сокрушенно помотал головой.

– Если б не Мста и Чигирь, и меня бы не было…

– Они из болотины вытащили?

– Нет, вылез сам, а Давора вытащить не смог. Тишек сразу провалился.

Чуть в стороне Мста что-то рассказывала отцу, видно жаловалась на сородичей Руса и на их неумение ходить быстро. Князь кивнул в ее сторону:

– Меня Мста нашла. И не помню как. Очнулся вот с Чигирем. Они хорошие люди и нашего языка.

– Это мы уже знаем. Тимар сказал, что они живут в этих краях издревле и что Земли предков давным-давно нет, там пустыня ледяная.

– Я знаю.

Мста настаивала на том, чтобы возвращаться обратно, мол, Руса заберут его сородичи, но Чигирю уж очень хотелось посмотреть, как живут пришедшие с князем люди. Девушке они очень не понравились, и идти к стану еще раз ей совсем не хотелось. В конце концов договорились, что встретятся через седмицу на этом же месте.

Хотя решили выйти с первым светом, разговоры вели допоздна. Снова и снова расспрашивали Чигиря о ледяной пустыне на сивере, о радуницах, полыхающих по ночам, о его Роде, рассказывали о своем.

Уже пришедший в себя Рус был счастлив встрече с родовичами, его глаза блестели, как самые яркие звезды. Время от времени он ловил на себе ревнивые взгляды Мсты, не понимая, чего это она? Похоже, девушке не слишком хотелось, чтобы он возвращался в свой Род.

Но утром, не простившись, Мста исчезла. Радок подивился: и как девка не боится ходить по лесам одна? Чигирь пожал плечами:

– Она выросла в лесу, слово знает…

Рус попытался встать, но быстро понял, что опереться на ногу пока толком не может. Пришлось соорудить волокушу и тащить его лежа. Это мучило князя, но что он мог поделать? Так все равно быстрее, чем если станет ковылять по снегу на одной ноге.

К вечеру того же дня доползли до стана. Чигирь давно дошел бы, но приходилось тащиться вместе со всеми. Он смотрел на родовичей Руса и дивился: глупые люди, носят одну одежду мехом наружу. Внутри получалось стыло и к телу шершаво. Куда лучше одну внутри из тонкой шкурки соболя, а вторую наружу, выворачивая мехом по-разному, когда тепло или холодно. И лыж у них не было… Не ходили много по снегу? Но Рус говорил, что они уже много лет в пути. Неужто не догадались?

Как они выдержали такой далекий путь, если такие глупые? Но, наверное, глупые не все, Рус вон какой умный!

Вовремя они вернулись в стан, в тот же вечер началась поземка, к утру закружившая такой метелью, что и другой край поляны не виден. Русу тут же наложили распаренные травы, напоили отварами и устроили снова спать. Сначала он отказывался, мол, так выспался за последние дни, что до самой весны не захочется, но видно была добавлена в снадобье Тимара сон-трава, потому что голова у князя все же поникла и он притих. Снилась Русу на сей раз не Полисть, а… серые глаза Мсты, которая строго спрашивала, почему он лежит, когда надо идти.

– Куда? – вопрошал Рус, но девушка только смеялась в ответ и махала рукой, зовя за собой.

Пока князь спал, его новый знакомый осваивал стан.

Пользы от Чигиря оказалось много. Для начала он обошел все постройки, внимательно оглядывая каждый угол, качая головой и цокая языком. Похоже, что понравилось не все, обнаружил и недоделку. Не зная, как объяснить, подозвал к себе Вукола, тыкал пальцем в износившуюся петлю от двери, мол, что же ты, не видишь?! Тот со вздохом разводил руками: да вижу я, а где взять металл, если последнюю криничку берегут пуще своего глаза. Вот раскует ее, и тогда что?

С места гибели Илмеры удирали так, что ни одну петлю от двери не сняли, все оставили, когда вспомнили, было поздно, не возвращаться же в страшный лес. Использовали уже все, что когда-то взяли с собой из Треполя, и даже то, что дали в Дивногорье. Больше брать неоткуда. Вукол, правда, хотел бы поискать, но они нигде не стояли так долго, чтобы хватило времени.

Немного погодя Чигирь долго вертел в руках ту самую последнюю болванку, которую Вукол принялся расплющивать большим камнем. Наблюдал за действиями коваля, кивал, что-то бормоча.

Что там себе понял Чигирь – неизвестно, только на следующий день исчез, как не бывало. Словен заволновался, но Вукол показал на оставленный им большой куль с разными приспособлениями:

– Куда денется? Вернется.

Чигирь появился через три дня, на волокуше на сей раз лежал небольшой мешок, но по глубине оставленного следа было ясно – там что-то очень тяжелое. Помогая втащить в жилье, Рус ворчал:

– Ты что, камней принес, что ли?

Чигирь что-то объяснял, только как поймешь? В мешке действительно громыхали камни. Но стоило Вуколу глянуть, что это, как он едва не бросился обнимать охотника. Чигирь притащил откуда-то медные камни!

– Где взял?!

Охотник махнул рукой в сторону холмов:

– Там много.

Но это оказалось не все потрясение; когда камни из мешка вывалили на пол, рты раскрылись не у одного Вукола. Вперемешку с желтым металлом лежал и серый, и даже блестящий! Одного этого мешка бы хватило, чтобы скупить половину Треполя. Все подумали одно и то же: каковы же были Рипейские горы, если так хороши их остатки?!

На следующий день Чигирь вдруг прислушался и бросился к выходу из жилища.

– Что ты?

– Там… там Мста!

– Что-то со Мстой?

– Нет, пришла.

Рус удивился:

– Вы же договорились встретиться на поляне через два дня?

– Она пришла сюда.

Чигирь уже стоял перед внешним тыном, Рус едва поспевал за ним на своей больной ноге. Почему-то князь волновался из-за встречи со своей спасительницей. Неужели из-за строгих серых глаз во сне?

Снаружи никого не было, но Рус уже прекрасно понял, что между Чигирем и Мстой есть какая-то особая связь, они хорошо слышат друг дружку издалека.

– Мста!.. Мста!..

Вот теперь и князь увидел, что между деревьями мелькает силуэт девушки. Она бежала споро, значит, ничего не случилось? Чигирь не захотел объяснять, почему Мста ушла одна.

Девушка тащила за собой волокушу, на которой лежало что-то большое… Русу стало смешно: неужто еще один спасенный? Но оказалось – матерый секач! Как убила, рассказывать не стала, просто кивнула, мол, заберите. Рус заметил, что оставшиеся у них две собаки ни на Чигиря, ни на Мсту не залаяли, точно чувствовали хозяев.

Родовичи выскочили наружу и принялись обсуждать, как могла девка убить здоровенного кабана. Чигирь объяснил:

– Мста много кабанов била. Секрет знает.

Родовичи только головой качали. Женщины смотрели на Мсту с настороженным любопытством. Сняв в доме верхнюю рубаху, она оказалась стройной и довольно высокой – выше плеча самого Руса. Светлые волосы замотаны вокруг головы непонятным узлом, но это девушку не портило. Серые глаза внимательно и строго оглядели все вокруг, губы чуть презрительно усмехнулись. Мсте явно далеко не все нравилось в жилище.

Как выяснилось, и Чигирю тоже. Он показывал на бревна, образующие стены дома, и отрицательно качал головой:

– Не так надо…

– А как?

Чигирь что-то изображал, размахивая руками в воздухе, пытался чертить палочкой на снегу, но помогало мало. Родовичи поняли одно – деревья взяли не те. Новый знакомый подвел Словена к огромному дереву, ткнул в него:

– Вот для дома.

Родовичи, уже пытавшиеся срубить такую махину, прекрасно знали, что его топор не берет. Словен показывал:

– Рубить как?

Чигирь в ответ разводил руками: мол, старайтесь. А еще он упорно твердил, что рубить деревья надо зимой!

– Хорошо тебе, когда можешь в мороз выйти из дома, а мы всякую зиму сиднем в домах сидели.

– Почему? Почему у вас нет теплой одежды, теплых домов?

– Чигирь, мы много лет в пути, все с собой не унесешь, на каждой стоянке старое бросали, чтобы идти налегке. И жилье строить на одну зиму тоже ни к чему.

– Теперь ходить не будете?

Рус вздохнул:

– И теперь будем. Надо найти удобное место для жизни.

– Надо дом хороший ставить! Тогда везде будет хорошо.

– Вот найдем, где такие ставить, и поставим.

Они пробыли всего два дня после прихода Мсты и спешно засобирались обратно. Но уйти не получилось, все вокруг скрыла метель. Это была уже не поползуха, а настоящая, та, в которую нос наружу лучше не высовывать. Пришлось задержаться еще на три дня.

Жар у Руса уже давно спал, нога почти не болела, лишь изредка напоминая о себе, он с удовольствием проводил все время с новыми знакомыми. Чигирь и Мста показали ему несколько хитрых силков, научили иначе делать острие остроги, по-своему шлифовать на камне костяные крючки и даже топоры.

Но самым важным оказалось другое. Глядя, как Вукол плавит медный камень и заливает в слепленную форму, чтобы получился топор, Чигирь сокрушенно покачал головой, деловито порылся в притащенном от холмов мешке, достал оттуда еще какой-то серый камень и вдруг отодвинул коваля в сторону:

– Погоди.

Вукол с интересом наблюдал, как Чигирь добавляет в расплав серый, чуть поблескивающий камешек.

– К чему?

– Крепче будет.

Расплав был привычно разлит в форму, остужен и готовый топор вынут. Вукол потрогал еще теплый кусок металла. Даже в таком виде чувствовалось, что он чуть иной. Как-то будет точиться и рубить?

Едва дождался, пока остынет окончательно. Точился новый топор хорошо, не хуже медного, а вот рубил куда лучше и гнулся меньше! Это было настоящим подарком!

Узнав об этом, к Чигирю метнулся Рус:

– Покажи, что добавлял?

– Смотри, вот медный камень, вот серый блестящий. А есть еще другой, тоже серый, только он редко встречается.

А Мста попыталась научить женщин кроить шкуры, чтобы получались такие накидки на головы, как у них с Чигирем. Если Чигирю родовичи были рады, то к Мсте относились слегка ревниво. Почему-то казалось, что эта рослая девушка обязательно заберет у них молодого князя! Не волховица ли? А то привяжет княжью душу и будет тянуть, пока тот к ней не уйдет.

Чувствуя такое отношение, Мста и сама держалась чуть настороженно, но учить учила.

Через седмицу метель улеглась окончательно и Чигирь с Мстой все же собрались уходить. Свидятся ли когда с родовичами? Многие уже жалели деловитого, толкового Чигиря, поговаривали, мол, оставался бы…

Назавтра решили уходить, не сидеть же в гостях до лета? В тот вечер особенно долго шли разговоры о том, как все же лучше ставить дома. Чигирь вдруг помотал головой:

– Самим бы поглядеть!..

И тут Русу пришла мысль, от которой сердце Поруси облилось кровью:

– А не сходить ли с вами? Рана зажила, идти могу… Половину пути уже проходил.

Слова про половину пути вызвали смех. А сама мысль показалась интересной. Сходить, посмотреть, как живет Род Чигиря и Мсты, может, чему научатся? Сами отец с дочерью тоже кое-чему у родовичей научились.

Чигирь с удовольствием согласился:

– Пойдем! По пути сделаем затесы, чтобы обратно не плутать, оставим запасы, нодей наделаем.

Но никто Руса одного отпускать не собирался, с ним увязались еще трое – на сей раз Радок, Могута и Телень. Порывался и Вукол, но у коваля работы слишком много. Все давнее источилось, Чигирь принес много камней, надо бы обновить…

Пришлось остаться еще на день, пока соберутся и родовичи. Прежде всего им сделали лыжи, пусть не такие, как у Чигиря со Мстой, но вполне толковые. Привязали к передкам тонкие ремешки, чтоб было удобней крутиться в лесу, сами передки как могли выгнули. Женщины спешно шили всем четверым толстые рубахи с накидками на головы, тоже как у Чигиря и Мсты.

Порусь шила такую для Руса, обливаясь слезами. Сердечко ныло, вдруг не вернется милый, заплутает его душа с этой чужой… Но однажды заметив, как смотрят друг на дружку Мста и Волхов, вдруг повеселела. Сам князь, казалось, не замечал страданий Поруси, он радовался предстоящему походу, точно мальчишка. Родовичи снова видели перед собой юного Руса, только теперь этот рослый, крепкий мальчишка не совершал глупостей. А ведь едва не погиб при первой попытке, неужто не боялся идти еще раз? Хотя все понимали, что опытный Чигирь и его такая необычная дочь не дадут погибнуть их князю. И на людоедов тоже не похожи…

Наступил час, когда все выбрались из домов провожать князя с товарищами в далекий путь. Перед этим Тимар весь вечер волховал, были принесены хорошие жертвы, произнесено множество молитв об успешном походе, ведь первый оказался таким неудачным…

Наконец Тимар кивнул:

– Жертвы приняли. Иди, добро будет.

В прошлый раз отпускали спокойно, а обернулось вон как, ныне почему-то переживали все, но чувствовалось, что все пройдет удачно.

Наконец путники один за другим скрылись в лесу. Первой шла Мста, за ней Рус, потом Радок, Могута и Терень, замыкал цепочку Чигирь.

Не сразу родовичи научились споро ходить на лыжах, но природная сила и ловкость взяли свое, уже к середине дня они держались на полосках коры достаточно уверенно.

Время от времени останавливались, делали затесы на стволах деревьев, так, чтобы снятую кору было видно издали. Когда пойдут обратно, эти знаки помогут не плутать. Встав на первую ночевку, сложили не одну, а целых две нодьи, вторую снова про запас на обратный путь. Устанут возвращающиеся, а для них и нодья готова, останется только разжечь под ней костер. Запасную щедро укрыли лапником, он тоже пригодится.

Когда оказались неподалеку от большого болота, сердце у Руса зашлось, махнул рукой:

– Там Тишек с Давором погибли.

– Рус, ты никогда не рассказывал как. Расскажи?

Князь словно снова пережил весь ужас от невозможности спасти тонущего Давора…

– А сам-то как выбрался?

– Сломал березку, что на кочке росла, по ней добрался к своим слегам, а там до берега. Правда, и не помню как. Сколько дней шел, пока меня Мста не спасла, тоже не знаю.

Мста, вспомнив, как упорно пытался отодвинуть или обойти ее Рус, рассмеялась. Родовичи, впервые услышав смех девушки, подивились – смех-то приятный, хотя вся она точно еж колючками загородилась. И чего боится, вроде не пугливая…

Шли споро, куда быстрее, чем Рус с товарищами в первый раз и они сами обратно, таща недужного князя. Конечно, петляли, обходя болота, хотя и по ним можно было идти, зыбун замерз, как остальная вода, но после гибели Тишека и Давора даже соваться на болото не хотелось. Чигирь с Мстой, видно понимая страдания новых друзей, не настаивали.

Наконец вечером пятого дня Чигирь махнул рукой:

– Там, за лесом, дом. Завтра придем.

В ту ночь родовичи спали беспокойно: как-то их встретит Род Чигиря?

Встретили по-разному. Большинство хоть и настороженно, но радушно, а старухи во главе с одной, видно самой опытной, взглядами поедом ели! Особенно почему-то Руса. И что им не понравилось?

В ответ на такой вопрос Мста рассмеялась, а Чигирь махнул рукой:

– Не смотри на них, Ибица всегда недовольна! У нее и дочь была такой же, сколько кровушки попила, хуже овода…

Оказалось, что Чигирь был женат на дочери Ибицы, потому старуха считала себя обязанной даже теперь, после нескольких лет со дня смерти дочери, следить за Чигирем. Это, видно, сильно отравляло бедолаге жизнь. Понаблюдав, как постоянно ворчит на него Ибица, Рус от души посочувствовал новому другу.

Странным показалось отсутствие мужчин, вернее, их явная нехватка по сравнению с женщинами. Услышав такие сомнения, Чигирь от души расхохотался:

– Первак с охотниками на лося ушли! У нас много сильных мужчин, не меньше чем у вас. – Немного подумал, что-то прикинул и честно сознался: – Меньше. Но тоже много.

Любопытным в этой веси было многое. Прежде всего сами жилища. Рус с товарищами долго ходили, разглядывая. Бревна домов не стояли торчком, как тын, а лежали друг на дружке! Щели между ними были щедро заткнуты мхом.

– Как не скатываются?

– Смотри.

Бревна действительно точно цеплялись между собой по углам, вставая одно в выемку другого, но для крепости стены все же подперты снаружи толстыми бревнами, поставленными наклонно. А очаги внутри, как и у них дома, – глиняные.

Сами жилища словно вросли в землю, заглублены чуть не на половину своего роста. Двери открываются внутрь. Все разумно, так теплее, и если занесет снегом, то не окажешься запертым в своем жилье, как было в первую зиму у родовичей.

Руса потрясло жилище коваля, даже вздохнул:

– Эх, Вукола бы сюда!

Здесь можно было работать круглый год. Одол, как звали коваля, металл лил, конечно, не в доме, а вот камни точил здесь. И, похоже, камни нравились ему больше!

У очага, поближе к теплу и свету, лежала большая гладкая плита – то, чего у родовичей давно не было, не таскать же такую тяжесть с собой. А ведь на плите так удобно шлифовать камень! На краешке насыпан мелкий речной песок, рядом стоял горшок с водой. Чуть в стороне заботливо разложено множество кремневых желваков. Русу не надо объяснять, для чего они, сам не одну сотню раз отжимал такими края камня для наконечников.

Одол с удовольствием наблюдал, как горят глаза у молодого гостя, как тянутся руки – потрогать богатство. Рус в руки не брал, но гладил пальцами восхищенно. Молодец мастер, все отбито так ровно, что ни единой щербинки не найдешь. Князь хорошо знал цену такой работе – семь потов сойдет, пальцы рук разгибаться перестанут, пока отшлифуешь острие каменного топора вот так!

– Русу нужно хорошее копье, Одол!

Тот внимательно оглядел князя с ног до головы, видно прикинув, что подойдет к его росту, проковылял в угол жилища и притащил оттуда целую связку готовых древков для копий. Не говоря ни слова (к чему болтать?), он протянул связку Русу. Но и князю не нужно объяснять, выбрал древко по своему росту, примерил к руке, кивнул:

– Это.

Теперь надо насадить наконечник. На сей раз Одол разложил перед Русом наконечники. Князь невольно залюбовался. Отдельно лежали металлические, явно не просто из медного камня, а с добавками того серого, что принес Вуколу Чигирь. Но ему куда больше понравились каменные. Они были настолько точно отбиты и отшлифованы, что острием легко поранить палец, только прикоснувшись. Князь показал:

– Этот.

Одул довольно кивнул, он тоже больше любил каменные, чем литые. Взялся за древко, чтобы насадить и примотать наконечник. И тут у Руса взыграло, тоже ведь не раз это делал, попросил себе:

– Дай мне?

Седая бровь Одула чуть приподнялась, но рука протянула древко и наконечник гостю. Даже место свое уступил, чтобы удобней работать. Но помогал – подвинул ближе к огню горшок со смолой, показал, что в теплой воде в другом горшке мокнет тонкая полоска кожи. Рус кивнул, понимая, для чего это все.

Пристроив древко, князь прикинул, насколько нужно увеличить уже слегка вынутую выемку под наконечник, сам себе кивнул и принялся за работу. Древко оказалось из плотного дерева, пожалуй, он и не встречал такого! Сначала боялся испортить работу и стать посмешищем для хозяев, но постепенно обо всем забыл. Руки почувствовали дело, и стало неважным, что кто-то смотрит, главное – точно сделать отверстие, иначе наконечник будет болтаться и толку от него окажется мало.

Одул и Чигирь наблюдали – первый с любопытством, второй с напряженным опасением. Постепенно любопытство Одула сменилось удовольствием, а Чигирь вздохнул с удовлетворением – руки Руса не только не боялись работы, но и были умелыми.

Когда углубление стало достаточно большим, он обмакнул в смолу черенок наконечника, вставил в выдолбленное углубление сначала кончик кожаной полоски и принялся приматывать оставшейся кожей. Вдруг Русу вспомнилось давнее учение Словена: не тот скор, кто быстро делает, а тот, кто не переделывает. Прошли те времена, когда Рус торопился, теперь витки ложились медленно и ровно, плотно прижимая наконечник к древку. И все же он не тянул, примотать надо, пока смола не схватилась. Виток к витку, виток к витку, и кончик ремешка тоже приложить плотно и смазать смолой, чтоб не растрепался даже со временем.

Когда князь закончил, наконечник сидел в древке так, словно всегда там и был. С удовольствием оглядев собственную работу, Рус вздохнул: получилось! И только тут вспомнил, что за ним наблюдают Одул и Чигирь, чуть смутился. Одул взял готовое копье из рук князя, долго разглядывал сделанное, потом поцокал языком, довольно покачал головой:

– Хороший мастер…

Чигирь облегченно вздохнул, хлопнул Руса по плечу:

– Справился!

Теперь Одул показывал Русу свои сокровища совсем иначе, он не хвалился готовой работой, а обращал внимание на инструменты. Этот гость знает толк в хороших отжимниках, понимает, что значит умело сваренная смола, как осторожно надо доводить почти готовое изделие, чтобы его не испортить. Одул заметил, что Рус все делал не торопясь, но и не переделывая. Так поступают только настоящие мастера!

Чигирь, увидев, что эти двое заняты разбором оперений для стрел и не обращают на него никакого внимания, махнул рукой и ушел восвояси.

Когда Рус все же уходил от нового друга, обвешанный отличным оружием и всевозможными приспособлениями, у него слегка кружилась голова: так много узнал от Одула! Вукол, конечно, хороший мастер, но ему далеко до этого… Вот у кого поучиться бы подольше!

А Одул смотрел вслед шагавшему к дому Чигиря Русу и сокрушенно качал головой. Эти руки не должны делать ничего другого, а гость сказал, что он не мастер и делает такое только иногда.

Одул долго не спал в тот вечер, вертелся, пытаясь придумать, как задержать, оставить в Роду этого человека. Сам он стар и очень хотел бы передать свое умение именно такому – не просто рукастому, но и умному. К утру у мастера был готов план.

На охотников, пристроившихся в засаде, шло лосиное стадо. Старый самец, рога которого тяжело оттягивали голову, вел за собой трех самок, две из которых были с лосятами. Чуть позади держались еще два молодых лося, видно пока не ушедших от семьи юнца, и один крупный молодой. Но что-то смутило вожака: не дойдя на полет стрелы, он вдруг остановился, прядая ушами и напряженно принюхиваясь. Неужели почуял людей? Хотя охотники в засаде обложились лапником, перед тем основательно на нем потоптавшись, и по одежде тоже потерли раздавленными хвоинками, хвоя не смогла перебить запах то ли жилья, то ли огня. Лоси вполне могли уйти в сторону, тогда долгое сидение в снегу в засаде оказалось бы бесполезным.

На лосей охотиться трудно, у них хороший нюх, лоси чуют человека издали и ни за что не пойдут на засаду. Редко кому удается в одиночку подбить крупного лося. Но человек хитрее. Чтобы направить зверя в сторону засады, Плав сбоку быстро развернул и встряхнул мокрую волчью шкуру. Олений вожак быстро учуял тяжелый, страшный запах, его ноздри тревожно раздулись, в глазах появился ужас. Еще мгновение, и стадо, повинуясь животному страху, рванется в сторону, сметая все на своем пути. Это людям тоже ни к чему, Плав так же быстро шкуру свернул мехом внутрь и приложил свежесрубленными еловыми ветвями. Запах хвои быстро приглушит даже волчий.

Вожак снова втянул ноздрями воздух, но волком не пахло. Тревожно потоптавшись, он все же повернул в засады, видно решив держаться подальше от опасного места. Этого люди и добивались. Со стороны засады затенькали тугие луки, запели стрелы, подлетая и впиваясь в оленьи шеи. Пока стадо сообразило и метнулось в другую сторону, главное было сделано – на снегу остался лежать крупный самец и еще один молодой лось унес на себе стрелы, которые не позволят ему уйти далеко.

Охотники бросились вдогонку, нельзя оставлять раненых животных недобитыми, это сулит им мучительную смерть от лесных хищников или потери крови. Догнали быстро, добили тоже. Побитых животных притащили на поляну и сразу принялись свежевать. Лес не терпит проволочек, да и возвращаться к веси надо засветло.

Вырезанные внутренности складывали в еще теплые, только что снятые шкуры, сами туши рассекали на части и складывали в заранее припасенные кожаные мешки. Кровь собирали в большие, крепко зашитые и залитые смолой желудки. Все пойдет в дело… Охотники знали, что есть люди, которые пьют свежую кровь и едят сырое мясо только что убитого животного, это добавляет силы, но у самих душа не лежала, лучше уж притащить к веси и там зажарить.

Вскоре волокуши были набиты мешками с вкусным мясом. Пора домой, нельзя оставаться в лесу с таким грузом, от волков не убережет даже огонь.

Но сначала надо было попросить и у лося, и у леса прощения за это убийство. Кровь лося, собранную в деревянную плошку, лили на камень перед сложенным костром, на него же выложили жир и хорошие куски мяса. Охотники прекрасно знали, что все это станет добычей держащихся неподалеку падальщиков, но это потом, а сначала духи леса и дух лося поймут, что люди не жадные, готовы делиться, кроме того, они не тронули ни лосих с детенышами, ни молодого сильного лося. Он станет вожаком взамен убитого старого. Это тоже неплохо, иногда стадо долго водит старый опытный самец, не подпускающий к самкам более молодых и сильных. Тогда рождаются слабые лосята и стадо может вымереть.

Так уговаривал духа лося старший охотник. Люди ушли не оглядываясь, назад смотреть нельзя, чтобы ненароком не увидеть самих духов, пришедших забирать дары. Наверное, духи поняли и простили, дорога обратно была легкой.

Встречали их в веси радостно, быстро разобрали мясо и шкуры, но еще до того, как охотники зашли под крышу, несдержанные женщины поспешили сообщить, что вернулись Чигирь и Мста и привели с собой чужих, которые говорят их речью! По тому, что в веси не видно паники или страха, стало понятно, что чужаки совсем не плохи.

Старший охотник Первак (так его назвали родители, потому как был первым сыном после трех дочек, но он со временем оправдал данное имя) с интересом смотрел на чужих. Все четверо рослые, сильные, светловолосые и синеглазые. На языке вертелся вопрос: откуда такие? Но охотник не женщина, чтобы молоть языком, он выдержал паузу, потом с достоинством поведал об удачной засаде и убитых лосях и только после этого вопросительно уставился на Чигиря, ожидая разъяснений.

Чигирь, казалось, чуть смутился. Тогда Рус решил сказать сам. Он уже понял, что от этого человека в Роду многое зависит, что он сродни князю, и хотя не был ему ничем обязан и нисколько не боялся, счел нужным все же объяснить свое появление.

– Наш Род пришел издалека, – Рус кивнул в сторону, где, по его мнению, находился Треполь. – Искали Земли предков.

Рус внимательно вгляделся в лицо Первака: если бы тот хоть чуть усмехнулся, то дальше и говорить не стоило. Но охотник кивнул:

– Наши предки тоже искали. Этих Земель нет.

– Мы знаем.

– Дальше ледяная пустыня, а за ней Ледяное море, туда хода нет.

– Но возвращаться обратно слишком далеко, да и там нас уже не ждут.

– Живите здесь, – Первак обвел взглядом вокруг. – Хорошая охота, много птицы, рыбы, жить можно.

– Холодно…

Первак чуть улыбнулся:

– Холодно, когда не умеешь одеться. Даже у Ледяного моря живут люди, там совсем морозно и ветры сильные, но они все знают… Мы тоже не сразу научились. Что сами знаем – покажем.

Рус чувствовал, что здесь их принимают не как несмышленышей, по глупости ушедших далеко от дома, а как братьев, которым нужно помочь. От этого ощущения стало тепло и даже радостно. Родовичи уже поняли, что этот Род много опытней, потому что всегда жил в этих местах.

Позже, когда они сидели у огня, наевшись лосятины, и разговаривали, Первак снова обвел глазами вокруг:

– Следующей зимой уйдем отсюда. Приходите, живите. Чигирь сказал, у вас жилища плохие. Здесь хорошие.

– Куда уйдете?! – ахнул Рус. Даже думать, что такие соседи вдруг куда-то денутся, не хотелось!

– Мы тоже не из этих земель, здесь живем… – Первак показал три пальца, – столько зим.

– Откуда вы пришли?

– Оттуда, – показал на заход солнышка охотник.

– А там лучше?

– Родные места всегда лучше. Почему вы ушли?

– Места мало стало…

– На земле не может быть мало места.

– Там мало. Тесно, овец негде пасти, охотиться негде.

Про охотиться Первак понял, а вот про овец нет. И про волов тоже, и о лошадях ничего не слышал.

Вот теперь родовичи почувствовали себя на высоте. Собравшиеся вокруг, раскрыв рты, слушали их рассказы о засухе, о высохшей степи, где почти нет леса, о том, что на солнце без дождей трава становится серой и сохнет на корню, и еще много о чем…

Приговор был единодушным: правильно сделали, что ушли! Конечно, здесь холодно и зима очень длинная, зато летом дни долгие, травы на всех хватает, как и земель, охота отличная… А к холоду и привыкнуть можно.

– Не, – помотал головой Рус, – есть то, к чему нельзя.

– К чему?

– Хлебушка хочется…

Теперь пришлось долго объяснять, что такое хлеб. Первым понял Чигирь, он принялся втолковывать сородичам про какое-то растение, которое есть там, откуда пришли они сами! Только никому не приходило в голову растирать с водой его колосья и запекать в огне.

Все закивали, а Рус снова принялся расспрашивать, что за места такие, откуда пришли они. По рассказам выходило, что там гораздо теплее и зимой снега меньше. А леса тоже хорошие, и реки красивые, и озера с рыбой…

– Чего ж ушли?

Этот вопрос поставил в тупик всех. Долго пытались втолковать, но потом махнули рукой:

– Возвращаемся!

Но Рус понял главное – там появились люди другого языка, и Род решил лучше уйти, чтобы не воевать, ведь тех больше.

Первак с таким выводом согласился:

– Наши Роды так раскиданы по всему миру, что один другому помочь не может, потому ни с кем ссориться нельзя. Если будет большая ссора, Род может погибнуть.

Они смотрели друг дружке в глаза и думали похоже: их Роды должны объединиться! Тогда им не страшны никакие встречи с чужими. Но вслух ни один ничего не сказал, рано. Пока меж ними только слова, а наговорить человек может что угодно. Сначала надо посмотреть, каков он в деле.

Вдруг Одул решил напомнить, что Рус хороший мастер, он даже попросил князя показать прикрепленный наконечник. Тот смутился:

– Да кто ж этого не умеет?

– Умеет всякий, да не всякий хорошо сделает. А ты сделал очень хорошо, – наставительно произнес мастер. Такая похвала сильно порадовала Руса, но и ввела его в смущение. Не привык князь, чтоб его хвалили прилюдно.

Уходя от своих, они обещали вернуться, когда прилетят первые птицы. Могли бы, конечно, и раньше, но лучше не говорить лишнего, кто знает, как повернет… А потому не торопились, тем более у новых друзей было чему поучиться.

Им рассказали, как лучше выводить лес на месте будущего жилья. Нужно подрубить кору и корни у больших деревьев и оставить засыхать. Этого не стоит делать у лиственниц, корни слишком раскидистые, лучше выбирать бор, там и подлеска меньше, и всегда суше. Сухое дерево легче рубится – с этим родовичи согласились.

Новые друзья показали, как делают лодки, чтобы плавать по озеру. Также подрубалось большое дерево, валилось, когда уже высохло, и его середину выжигали раскаленными камнями. Получалось большое корыто, которое осторожно выдалбливали теслами. Это не удивило, лодки родовичи тоже делать умели. Как и многое другое. Больше приглядывались к тому, чего не знали, понимая, что хозяева, прожившие в этих лесах много лет, лучше знают все особенности.

Рус шел от жилья Первака, с которым засиделся в неспешной беседе о смысле жизни, к Чигирю, у которого жил. Ярко светила полная луна, заливая серебром всю поляну. И вдруг… он едва успел спрятаться в тень дома, заметив, что у соседнего с нужным ему жилья стоят двое. Негоже мешать чьей-то любви. В том, что это любовь, сомневаться не приходилось – парень крепко обнимал девушку, а та обхватила руками его шею.

Пробираясь с другой стороны дома, Рус все же услышал их голоса и улыбнулся снова – это внучка коваля Елица со своим Отрадом. Рус замечал их откровенные переглядывания. Князь невольно вздохнул, Елица чем-то напоминала Полисть… Или Порусь? Рус и не знал, кого больше.

В тот вечер князь долго не мог заснуть, но не только потому, что увидел влюбленных, постепенно мысли вернулись к разговору с Перваком. Впервые они откровенно признались в желании… если не объединить Роды, то хотя бы поселиться рядом. Так гораздо легче.

Первак обвел рукой вокруг:

– Приходите сюда. Места много, лес хороший, лучше, чем там, река есть, большое озеро далеко, но и к нему весной за красной рыбой ходить можно. Все есть…

Он не договорил еще об одном – есть девушки и парни, для которых нет пары, потому как давно все родственники. Это тоже печаль Первака. Стали рождаться слабые дети, нужна чужая кровь. А Род Руса хоть и чужой, но вроде свой.

Князь договорил за нового друга:

– И невест с женихами тоже много, как раз для наших!

Смеялись долго. Первак смотрел на Руса и думал: какая воля привела этого парня со своим Родом в такие далекие края, чтобы встретиться здесь с его Родом?

Рус обещал уговорить родовичей прийти жить поближе.

Но так думали Первак и рус, а вот Одул решил иначе: нельзя отпускать руса, он может не вернуться. Пусть его родовичи придут сами, небось не хилые, доберутся! А князя надо привязать к своему Роду сильнее, у него что голова, что руки, что семя сильное!

– Рус…

Князь оглянулся, его догоняла внучка Одула Елица. Она похожа на девушек их Рода, такая же светловолосая и крепкая, только глаза серые. Рус замечал внимание Елицы к себе, которое вдруг проявилось в последние дни. С чего бы?

– Рус, завтра праздник – проводы Зимы.

– Какие проводы?! Весной и не пахнет!

Девушка рассмеялась:

– Зиму надо проводить пораньше, чтобы она поняла, что пора уходить, и вовремя покинула наши места. Мы ее угостим и проводим. Она по пути встретит весну, расскажет, как весну ждут люди, звери, птицы, рыбы…

Елица говорила, Рус кивал, но что-то в ее голосе не нравилось князю. Радость от завтрашнего праздника была точно вымученной. Показалось или девушка действительно невесела?

Заглянул в лицо:

– Тебя что-то печалит?

И сразу подумал, что лезет не в свое дело. То вчера подглядел за ней с Отрадом, то теперь вот расспрашивает. И подглядывать нельзя, и в душу лезть тоже, человек, если захочет, скажет сам. И все же ему было жаль красивую Елицу, неужто разлад с Отрадом? Так и есть, решил Рус и открыл рот, чтобы посоветовать не ссориться с любым, но девушка вдруг чуть воровато оглянулась, словно убеждаясь, что их никто не видит, и… прижавшись к Русу, попросила:

– Возьми меня в жены…

– Что?! – оторопел князь. А руки Елицы уже обвили его шею, губы прижались к губам.

К нему, давно не видевшему женской ласки, прижималось молодое крепкое тело, его обнимали женские руки, но внутри князя вдруг все всколыхнулось: она вчера так же обнимала Отрада!

Снял руки с шеи, чуть отодвинул от себя:

– А как же Отрад, Елица? Ты же его любишь?!

Девушка покраснела и вдруг… разрыдалась! Она кивала, закрыв лицо руками.

– Так зачем тебе я?

Сквозь всхлипывания едва разобрал:

– Дед… велел…

– Де-ед?!

И тут Рус расхохотался: он понял, что Одул решил таким способом задержать его возле себя.

– Елица, но ты-то сама что? Ты же Отрада любишь?

– Люблю, – прошептала девушка.

– Вот его и проси в жены взять.

– Он готов, – вытирая слезы, снова всхлипнула Елица, – да дед…

– Деду я сам скажу, что у меня любушка дома есть, ждет не дождется. И я жду. И не плачь, чего ревела-то?

Елица подняла на него блестевшие счастливым блеском глаза:

– Боялась, что ты согласи-и-ишься…

Рус не знал, смеяться или плакать. Но тут же подумал, что, пока он тут ходит, Порусь там кто-то может запросто сманить за себя. Очень захотелось домой, как они уже привыкли называть свою весь.

Новые сородичи.

Шло время, а Рус с товарищами все не возвращался от Чигиря. Родовичи стали поговаривать, что остался князь там или вовсе погиб, не всякий же раз из болота чудом выбираться? Когда однажды такой разговор зашел вечером у очага, Порусь, не выдержав, крикнула:

– Неправда, живой он!

Инеж сокрушенно покачал головой вслед метнувшейся прочь девушке. Как поможешь? Ни для кого не секрет, что у Поруси сердце давным-давно легло к красавцу князю, но тут любые советы бессильны.

А сама Порусь шла и шла, глотая горькие слезы. Хотелось скрыться от всех, никого не видеть. Как они могут думать, что Рус не вернется?! О том, что князь погиб, она даже не помышляла. И вдруг сердце обожгла мысль: а вдруг там его соблазнила какая другая? Может, потому и не торопится обратно?

Родовичи зря говорили, что его держит там Мста, Порусь сразу увидела, что самой Мсты сердце потянулось к Волхову, как и у него к девушке тоже. Но разве без Мсты красавиц мало? Стало горько-горько. Пусть уж был бы с другой, но только рядом, чтоб всякий день видеть синеву его глаз, слышать родной голос, украдкой следить за крепкой фигурой, понимать, что он лучше всех…

Вдоволь наплакавшись, Порусь вернулась обратно. Никто не должен видеть ее слез, мало ли кому еще князь нравится, что ж теперь?

Тихонько пробралась на свое место и сразу услышала, что жена Радока Иля тоже не спит. И для нее такие разговоры точно острый нож по сердцу, муж-то вместе с князем в дальнем пути.

– Порусь, не верь, они вернутся.

– Я знаю…

– Ты подошла бы к князю, да сама сказала, что ли, если он не решается…

– О чем сказала? – ужаснулась Порусь.

– Да что сердечко он твое себе забрал.

– Вот еще!

– Порусь, так ведь и он с тебя глаз не сводит.

Девушка замерла. Не может быть! А Иля тихо рассмеялась:

– Вы точно два щенка друг перед дружкой… глупые…

Порусь не могла заснуть до самого рассвета. Неужели Иля права?!

Но князь не спешил домой, это значило, что его сюда вовсе не тянуло, так ли бывает, если человек любит? И Порусь снова засомневалась.

Пришла весна. И хотя лед на озерах и озерках еще не сошел, там уже стоял немолчный птичий гвалт. Такого родовичи не видели нигде. Птицы, словно зная, что лето будет недолгим, старались поскорее вывести птенцов и поставить их на крыло. На каждом свободном клочке берега, на каждой кочке кипела жизнь. Несметное количество гусей, уток, лебедей торопилось продолжить свой род.

Родовичи уже не брали утиную мелочь, ни к чему, лебедей тоже жалели, вполне достаточно крупных гусей. Их били и били, снося добычу в оговоренные места, откуда мальчишки стаскивали валившимся с ног от усталости женщинам. Руки женщин болели от немыслимого количества выщипанных перьев. Зато полнились пухом кожаные мешки, на них будет очень мягко спать ночами, а выпотрошенные тушки подвешивались над дымящими кострами – коптиться.

У костров тоже возились мальчишки, распоряжался ими Славута. На следующий год парнишке проходить посвящение в охотники, а пока он старший над маленькими, руководит ими с толком. Коптить гусей не такая легкая работа, как могло показаться. Костры должны гореть ровно и при этом желательно сильно дымить. Именно дым прокоптит мясо.

Но не всякие ветки подойдут для такого костра, в него нельзя кинуть сосновый или еловый лапник – вкус будет безнадежно испорчен запахом хвои. Вот и следит Славута, чтобы мальчишки таскали не что попало, а только нужное, сам подкладывает валежник, подгоняет ленивых, придерживает торопыг. Хотя ленивых нет, слишком дорого время, когда можно запастись едой на следующую зиму. Всем надоело перебиваться чем придется, каждый старается внести свой вклад в общее дело.

Не успели набить гусей, как пришло время рыбы. И снова с утра до вечера горели коптильные костры, а женские руки разделывали и разделывали теперь уже рыбьи тушки.

Родовичи поняли, что если не лениться, то голод не грозит, лес и вода не прокормят только самого ленивого, а среди них таких не было.

Еще не сошел снег, а на пригорках, что посуше, из-под земли уже выглянули снежно-белые звездочки седмичника. Радовали глаз и зеленые побеги плывуна, густая зелень брусники… Вот-вот зацветет кислица, тогда ее листочки женщины будут добавлять в варево, и оно приобретет приятную кислинку.

Конечно, не все в этом лесу такое, как дома в Треполе, но уже подросли дети, и не ведавшие другой жизни, кроме как походной лесной. Они раньше взрослых освоили съедобные ягоды и растения, научились отыскивать то, что можно без опаски сунуть в рот. Не всегда это проходило безболезненно. Еще до Дивногорья Славута проглядел, и две овцы наелись зверобоя, пришлось их срочно прирезать, пока не подохли. Не раз кто-то из ребятни совал в рот даже волчьи ягоды, и сначала Илмере, а потом Поруси приходилось вызывать у них рвоту и подолгу отпаивать разными отварами. Однажды не справилась, и маленький Елень не выжил. Но такое случалось и дома.

Но постепенно слово «дом» у них все больше связывалось с каким-то будущим жильем, а не с Треполем. Словно до дома еще нужно дойти.

Небо с утра высокое, чистое, без облачка. Проснувшийся лес дышал туманом, значит, быть хорошему, погожему деньку.

Лес, он добрый: и накормит, и напоит, только не ленись брать, да не хватай лишнего. Этот закон люди знают хорошо – брать столько, сколько нужно, чтобы не пропадало зря. Тогда в следующий раз еще дастся. А начнешь зря зверя или птицу бить, зря рыбу сетями таскать, а потом оставлять тухнуть на берегу, вот и отвернется от тебя лес, закроется. Тогда страшно, тогда погибель.

Делают, конечно, запасы ягод, грибов, шишек, сушат травы, копают корни. Но это для студеной зимы, чтобы было из чего взвар сделать, чем хворь лечить, что в варево добавить. Умные хозяйки много разных отваров и секретов знают, много трав в купальскую ночь, да и в остальное время берут.

Когда-то такой была Илмера, казалось, каждую травинку, каждый листок ведала, не было для княжьей сестры секретов. Илмера погибла, но многое успела передать Поруси. Еще девочкой, когда только вышли в дальний путь, Илмера каждую минуточку рассказывала и показывала смышленой Поруси разные растения, старалась, чтоб запомнила, когда какое рвать, как применять. Словно чувствовала свою раннюю погибель.

Теперь уже Порусь собирала травы пучками, развешивала сушиться, в свою очередь, показывала родовичам, чтоб тоже учились, не все же одной ей ведать. Многие травы еще в Треполе хорошо знали, но много было и незнакомых, все же далеко от родных мест ушли. Иногда помогал Тимар, подсказывал, что чем лечить, как лучше смешивать.

Потому Порусь каждый погожий день в лесу, даже зимой, не все же собирают летом. Порусь сирота, ее взяла с собой в дальний путь тетка, но сама померла в первый же год, а девочка осталась с семьей Радока. Мягкая, ласковая жена Радока Иля смотрела за ней, как за своей собственной. Пока была жива Илмера, Порусь много времени проводила с ней, потом жила как все – трудилась, мечтала и шла, шла, шла…

За те девять лет, что прошли после ухода из Треполя, Порусь из тоненькой маленькой девочки превратилась в рослую красивую девушку с нежным румянцем на щеках, толстой косой ниже пояса, большими синими глазами, опушенными густыми ресницами. На нее заглядывались парни, кое-кто даже пытался прижиматься. Но сердце девушки давно и навсегда было отдано младшему князю.

Еще когда совсем девчонкой собирала травы вместе с его сестрой, густо краснела от одного нечаянного взгляда Руса. Но кто же замечал девчушку? Даже разумная Илмера не разглядела этот интерес Поруси к князю.

Только что для него Порусь? Рус не просто князь, он действительно лучший в Роду. Рослый, сильный, красивый, всегда веселый и готовый помочь, его обожали мальчишки, в него влюблялись девушки, его ценили старшие. За ласковый взгляд синих глаз Руса готовы были отдать все многие, и кто знает, что было бы, не будь Рус однолюбом. Ни для кого не секрет, что его сердце всегда принадлежало Полисти. Но даже после гибели женщины Рус не стал ни к кому ближе. Князю давно пора жениться, при одной мысли об этом у девушек замирали сердечки, а тот все тянул и тянул.

О том, что пора думать о семье, поговаривала со своей питомицей и Иля. Девушка старалась уходить от таких разговоров. Сердцу не прикажешь, пустить в него кого-то другого вместо Руса она не могла, но сам князь казался недостижим. Оставалось только вздыхать и собирать травы, чтобы быть полезной Роду.

Она рвала кислицу для варева, собирая ее в небольшой туесок, сделанный из березовой коры. Вдруг по стволу мелькнули два беличьих хвоста. Видно, подружки играли, радуясь весне, солнцу, жизни. Одна из белочек замерла, любопытно уставившись глазками-бусинками на Порусь, но девушка не делала резких движений, чтобы не спугнуть малышку. Та чуть посидела, потом решила, что опасности нет, и продолжила игру. Вокруг ствола снова замелькали пушистые хвостики, а мысли девушки снова занял… князь, никуда от него не деться!

Порусь так задумалась о синих очах Руса, что забыла и о времени, и обо всем на свете. Она стояла, прикрыв рукой глаза от солнца, и смотрела наверх, где бельчата уже почти скрылись в ветвях. Вдруг сбоку послышался шум, но это был не зверь, шел человек. Порусь повернулась и увидела… того, о ком только что думала. На полянку спорым шагом (он вообще не умел двигаться медленно и лениво) вышел Рус. От неожиданности Порусь вздрогнула, собранное рассыпалось.

Они вернулись неожиданно для Рода. Вынырнули из леса и остановились, оглядываясь. Вроде ничего не изменилось, но как же хорошо показалось в своей веси! Дома у Первака лучше, жить куда удобней, но тут было все свое, а главное – родовичи, которые после крика Славуты «Рус!» высыпали отовсюду, побросав свои дела.

Видя, как радуются им родовичи, князь и его товарищи едва не прослезились. Их оглядывали, хлопали по плечам, еще не веря, что вернулись живыми и невредимыми. Рус понял, что дом может быть где угодно, главное, чтобы там жили родные тебе люди и были рады твоему возвращению.

Заметив, что он ищет глазами кого-то, Иля тихонько произнесла:

– Порусь пошла кислицу рвать…

Вроде как кому-то сказала, но князь услышал. Чуть поговорив со Словеном, Тимаром и остальными, он, словно устав сидеть, поднялся, распрямил плечи:

– Пройдусь по округе, а то забывать стал…

Его проводили понимающими взглядами. Пусть идет, давно пора…

Князь не знал, где женщины собирают кислицу, он просто шел, снова задумавшись о Поруси. После того случая девушка не выходила у него из головы. Даже события последних недель не смогли заставить ее забыть. Стоило вспомнить стройную фигурку, упругую высокую грудь, толстую косу, липнущую к спине, как сердцу становилось одновременно горячо и тоскливо. Кто он для нее? Младший князь? Почему-то казалось, что таких не любят, ведь не сложилась же любовь у Словена, да и у Хазара тоже. Без семьи Тимар, Нубус, все, кого он знал. Неужели необходимость думать и заботиться о многих не позволяет делать это об одной любимой женщине? Неужели и ему суждено быть одиноким?

Если бы кто-нибудь спросил Руса, почему он просто не подойдет к Поруси и не спросит саму девушку, князь бы не ответил. Он помнил совет Тимара поговорить, но почему-то не относил его слова к себе.

Обогнув осинник, Рус углубился в лес и у полянки невольно приостановился. Чуть подальше стояла Порусь, задрав голову и наблюдая за кем-то вверху. Девушку освещало солнце, она словно парила в лучах. Сердце молодого князя забилось, живо вспомнилось то ее купание, когда невольно подглядел и потом два дня ходил шальной. Порусь, почувствовав на себе взгляд Руса, обернулась. Оба почему-то густо покраснели.

Рус быстрыми шагами приблизился к девушке, сам не зная, что будет говорить и вообще зачем идет.

Девушка невольно прошептала:

– Вернулся…

Видимо, было в его взгляде что-то такое, что Полисть от неожиданности чуть дернулась, рассыпав немного собранных листьев. Князь бросился поднимать, невольно задел руку девушки, и… вся остальная добыча Поруси оказалась в траве!

– Экой ты, князь…

Они присели, каждый стараясь спрятать свое смущение и пунцовое лицо, столкнулись лбами и вдруг расхохотались!

Находясь так близко, Рус почувствовал волнующий запах ее волос, заметил нежную голубую жилку, бьющуюся на шее, пухлые губы… а еще… совсем рядом выпуклости девичьих грудей, выпиравших сквозь одежду. Вспомнилось, как они выглядят без рубахи. Стало жарко…

Поднявшись, они оказались почти вплотную, князь рывком притянул девушку к себе. Порусь уперлась в его грудь руками:

– Какой ты… быстрый!

Рус растерянно замер:

– Какой же быстрый, если я по тебе сколько уж сохну?

– Сохнешь? – недоверчиво переспросила Порусь.

Князь вздохнул:

– Сохну.

Теперь Порусь уже сама прижалась к груди Руса, спрятала полыхавшее жаром лицо:

– И я по тебе…

– Ясынька моя!

Руса захлестнула волна нежности и желания, он подхватил Порусь на руки, та не противилась.

Даже если бы весна и не пришла в эти края, то ради двух влюбленных поторопилась непременно. И небо было синее-синее, и птицы пели свои весенние песни, и лес тоже приободрился, словно людская любовь слилась со всеобщей весенней…

– Что ж ты раньше не сказала, что люб тебе?

– А ты?

И они смеялись весело и радостно.

Когда вернулись в стан, девушка смущенно спряталась за широкую спину своего любимого. Рус, хотя и сам смущался, гордо объявил:

– Порусь отныне моя жена!

Противных не нашлось, это только они не замечали влюбленности друг дружки, остальным давным-давно все было ясно. Что ж, у молодого князя хорошая жена! И самой Поруси повезло с мужем. А если всем хорошо, то что же тут плохого? Конечно, не одно девичье сердечко всплакнуло, Рус многим по душе, но все видели, что ему самому люба Порусь, только князь, испытав однажды боль, словно боялся обжечься еще раз…

Обрадовались и Тимар со Славутой. Волхв растроганно проворчал:

– Давно бы так, а то все глазел и глазел…

– Кто глазел?

– Кто? Да ты глазел! Таращился на девку, а себе взять не решался! Я уж думал, надо ее к нам за руку привести, чтоб ты решился.

Рус ахнул:

– Ты давно все понял?!

– Да разве я один? Весь Род не мог дождаться, пока вы слюбитесь наконец.

Рус и Порусь стали пунцовыми, а Славута довольно рассмеялся. Теперь Порусь будет жить с ними!

Порусь хозяйка хорошая, но хозяйство ей досталось тяжелое – трое мужчин, давно не видевших женской заботы. Едят что попало и из чего попало, одежда залатана неряшливо, в жилье беспорядок…

Немного погодя гора сора и обглоданных костей была вынесена изнутри наружу, шкуры сушились на солнце, а из горшка, стоявшего в углях остывающего костра, умопомрачительно пахло варевом. Мужчины вздыхали: такого они не помнили со дня гибели Илмеры…

Но долго хозяйничать у этого очага Поруси не пришлось. Князь с товарищами столько рассказали о Роде Первака, что не оставалось сомнений – надо идти туда. Тем более тот Род не против принять у себя новых друзей.

Обсуждая как быть, родовичи твердили, что вместе садиться не стоит, но можно же найти хорошую поляну неподалеку? Здесь лес пустой, места много, никто никому мешать не будет, зверя, дичи и рыбы на всех хватит. А быть рядом с давно живущими в этих краях опытными соседями всегда хорошо.

Была еще одна задумка. Уже подросла молодежь из тех, кто вышел когда-то в путь совсем мальчишками и девчонками. Им нужно создавать семьи, а где брать невест и женихов? Среди своих все если не родные братья и сестры, то совсем недалекие родичи. Для семей это плохо, дети будут слабыми. Вот и воспрянули духом родовичи: может, найдутся любушки там? Рус, смеясь, соглашался:

– И любушки найдутся, и добрых молодцев немало! Много новых семей будет.

Он вспоминал разговор с Перваком о том, что Родам нужно меняться молодыми, чтобы не вымереть, и радовался не меньше самих парней и девок.

Выходить решили сразу, потому что до зимы нужно поставить дома, обжить округу. Теперь родовичи и не вспоминали Рипейские горы и далекие Земли, куда так и не смогли добраться. Жизнь брала свое, не позволяя долго горевать о том, чего не случилось.

И снова они шли, но только теперь точно знали куда, и знали, что там их ждут. Рассказы Руса и остальных убедили родовичей, что лучше уйти к месту жизни Рода Первака, даже если те сами решат сняться с места.

Жилища бросали с жалостью, все же впервые за много лет у них было хорошее жилье, но привычка весной сниматься с места и уходить оказалась сильна, собрались быстро. Затесы, сделанные еще зимой, когда их вели Чигирь с Мстой, были видны издалека, поэтому дорогу искать не пришлось.

Рус видел, как волнуются родовичи и прежде всего Словен. Поэтому у первого же костра принялся рассказывать, как много умеют их будущие соседи, как они прижились в этом лесу…

Князь шел впереди. И хотя он по-прежнему считал старшим Словена, кому, как не Русу, вести сейчас за собой, часть пути проходил дважды, помнил все затесы и места ночевок. Уже совсем скоро за этим соснячком поляна, где живет Род Первака. Но что-то смутно беспокоило князя…

И вдруг он понял, что именно, – не было ни запахов, ни звуков близкого жилья. Сделав знак остановиться, Рус подозвал к себе Радока:

– Мы ведь не ошиблись, за этим бором поляна?

Тот кивнул:

– Да, князь.

– Почему тихо?

– И сам не пойму.

Подошел Словен:

– Что встали, Рус?

– Словен, за этим бором большая поляна, где жилье Первака, но оттуда ни звука, ни дыма…

– Может, просто далеко?

Рус помотал головой:

– Бор невелик, а мне тревожно второй день. Останьтесь, мы сходим вперед, посмотрим, что там.

Теперь тревожно стало не одному князю.

Они осторожно скользили от дерева к дереву, с каждым шагом беспокойство росло. Уже между соснами видно дома, но дымом по-прежнему не пахло.

И вот Рус замер на самом краю поляны – та действительно была пуста! Не горели костры, не бегали дети, не вился дым очагов из домов… Род Первака ушел?! Дыхание у князя перехватило. Они ушли, не дождавшись родовичей?! Неужели испугались, что Роды Словена и Руса помешают? Но ведь так хорошо все начиналось… Так хотелось жить рядом… Стало безумно горько и тоскливо.

С сокрушенным видом Рус вышел на поляну, огляделся и замер. А сзади из кустов за ним наблюдали родовичи. Отчего князь вдруг встал? Что-то не так?

Было действительно не так: Род Первака ушел как-то странно, словно сорвавшись с места вдруг. Спешно затоптанные костры, брошенные вещи, сорванные с входов шкуры… Рус уловил это мгновенно, чувство тревоги сменилось ощущением близкой опасности. Он уже сделал осторожный шаг обратно к кустам, где прятались Инеж с Радоком, как вдруг услышал голос Чигиря:

– Рус…

Князь огляделся:

– Чигирь, ты где?

– Рус, это ты?

– Я, я! Что случилось?!

– Не кричи, тише! – Из зарослей на другом конце поляны выбрался Чигирь и, без конца оглядываясь и припадая на одну ногу, поспешил к князю. По пути он знаками показывал, чтобы Рус молчал. Перебежав поляну, Чигирь потянул Руса за собой в кусты:

– Ты один?

– Нет, мы всем Родом, как и договаривались. Что у вас тут творится?!

Подбежали Радок и Инеж. Чигирь лишь кивнул им и затараторил:

– Злые люди… Они пришли и разорили весь. Рус, они захватили Елицу, Тигоду и… Мсту!

– А Первак где?!

– Охотники все на большом озере, туда много дней пути.

– Когда это случилось?

– Вчера. Девушки копали корешки у озера, когда на них напали. Маленькую Таю не заметили, она прибежала и сказала.

Вернулись к родовичам, Чигирь снова рассказал о случившемся. Оказалось, что Первак увел охотников на большое озеро бить рыбу, идущую на нерест. Туда седмица пути. А вчера невесть откуда взялись чужаки, их много. Напали сначала на девушек, уведя их с собой, а потом разыскали весь. Хорошо, что Тая сумела предупредить, а Чигирь, недавно повредивший ногу и хромавший, не ушел с мужчинами. Он успел увести оставшихся женщин и детей в укромное место. Когда чужаки пришли в весь и никого не нашли, то не стали утруждать себя поисками, люди им ни к чему. Зато забрали все, что смогли унести! К озеру за Перваком убежал гонец, но пока охотники вернутся…

– Куда ушли чужие?

Чигирь только развел руками:

– Берег каменистый, и у них лодки…

– Они могли далеко уйти?

– Нет, слишком много награбили. Они вернутся – унесли не все.

– Как их найти? – вмешался Словен. – Время не ждет.

– Не знаю, я ходил по следам, но там камни. – Тихо, чтобы не услышали другие, Чигирь вдруг прошептал Русу: – Знаешь, были те, кто говорил, что это ты привел чужих…

– Ты что?! – вытаращил на него глаза князь.

– Я твердил, что нет, ты не мог, ты хороший.

– А кто говорил?

– Старая Ибица. Что взять с глупой старухи?

Вдруг Рус заметил, что шкура с входа в дом Одула тоже сорвана.

– А Одул где?

– Со всеми ушел. Давно не ходил, а тут вдруг пошел.

В голосе Чигиря было столько горя! Ведь он не смог ни предотвратить беду, ни выручить соплеменниц. А среди них была его собственная дочь Мста!

Услышав имя Мсты, поближе подошел Волхов:

– Мста с ними? Я попробую понять, где она.

Волхов шагнул ближе к поляне и остановился, вытянув вперед ладони. Все затихли. Некоторое время парень стоял с закрытыми глазами, потом повел правой рукой в сторону и заявил:

– Они ушли туда.

– А точнее можешь?

– Они за мысом на берегу. Три девушки связаны, много награбленного.

– Да уж…

– Хитрые, – откликнулся Чигирь, – там следов не найдешь, каменисто.

– Ты знаешь, где это?

– Да.

– Далеко?

– Не очень.

– Надо идти, пока не уплыли.

– Их много, – каким-то безжизненным голосом вдруг протянул Волхов.

– Сколько?

Парень чуть подумал и трижды показал растопыренные пальцы обеих рук.

– Ого! – Словен вздохнул. – Но идти все равно надо.

Они отобрали десять сильных охотников, которых возглавил Рус. Порывался идти Вукол, но его не пустили: кто будет делать хорошие орудия, если с ним вдруг что-то случится? И вдруг Волхов заявил, что тоже идет.

– Зачем, Волхов? Мы сами справимся.

Русу возразил Тимар:

– Пусть идет. Пригодится.

Парень только зыкнул на него, но промолчал.

Как ни хромал Чигирь, а двигался по лесу быстро и тихо, родовичи едва поспевали за ним. Наконец он сделал знак остановиться.

– Там, за ольшаником, берег.

– Волхов, они там?

Тот кивнул.

– Нужно решить, как будем нападать.

– Сначала посмотреть…

Рус не узнавал Волхова, тот был одновременно и безжизненным, и твердым. Но все почему-то подчинились, хотя чего же возражать, разумно говорит.

К обрыву, нависавшему над берегом, скользнули Чигирь и Рус с Волховом. Они притаились, разглядывая в щели между камнями людей, возившихся на берегу. Тех было действительно много, даже больше, чем сказал Волхов. У берега стояли четыре большие доки, в каждую из которых легко поместится столько человек, сколько пальцев на двух руках, да еще и грузу место останется. Чужаки все рослые, сильные, таких одолеть даже при внезапном нападении очень и очень трудно. Рус с тоской подумал, что если и удастся победить, то слишком большой ценой, мало кто из сильных охотников вернется к родовичам. О себе не думалось совсем.

Но и не пытаться тоже нельзя. Дело не в награбленном, в стороне сидели связанные девушки. Кроме того, уйдя с добычей, чужаки обязательно вернутся вновь, а это значит, что спокойной жизни больше не будет. Роды найдут и уничтожат либо подчинят себе, превратив в рабов. Поэтому перебить врагов нужно любой ценой, чтобы хоть дети смогли жить без страха.

Да и девушек тоже жалко, что их ждет с такими хозяевами? Рус заметил, что, увидев Мсту, Волхов побледнел сильнее обычного. Видно, не зря Порусь приметила что-то между ними. И как эти женщины все видят?

А Волхов вдруг сделал знак молчать и вперился взглядом в двоих чужаков, что тащили к лодкам мешки. Рус был готов поклясться, что в глазах парня словно что-то полыхнуло, и свет этот не был добрым! Волхов чуть вытянул вперед ладонь правой руки, а потом медленно повернул ее. И словно повинуясь этому движению, сначала один, а потом и второй чужак… улегся на землю! На них изумленно уставился третий, что-то прокричал, но это не помогло, те двое лежали, словно вокруг был не берег и копошащиеся товарищи, а мягкая подстилка у очага!

Товарищ еще раз крикнул, потом даже пнул одного из них ногой, но ничего не изменилось. А ладонь Волхова уже оказалась направлена на него. Вытаращив глаза, Рус и Чигирь смотрели, как и этот послушно пристраивает свою голову на животе у спящего друга, укладываясь поудобней.

В душе Руса восторг боролся с ужасом, он вдруг осознал, какая сила в руках у Волхова!

Теперь переполошились на берегу многие. Они топтались, пытаясь разбудить спящих мертвецким сном товарищей, галдели, пинали их…

Волхов сделал Русу знак, чтобы быстро уходили к лесу. Скрываясь в зарослях, Рус краем глаза успел заметить, как парень с усилием толкнул большой камень, едва державшийся на самом краю, и мысленно похвалил: молодец, валун обязательно покалечит хотя бы кого-то! И действительно, снизу раздались крики ужаса и боли.

Но чужаков так просто не взять: едва сам Волхов успел скользнуть к прятавшимся сородичам, как наверх уже выскочили трое. Они оглядывались, пытаясь понять, откуда опасность. Но ничего не заметили. Только чуть покачивался куст, видно задетый вспорхнувшей птицей, и слышны были голоса лесных обитателей.

Один из чужаков остановился спиной к обрыву, всматриваясь в заросли. И тут у Волхова снова зло блеснули глаза. Рус понял, что сейчас что-то будет. Так и есть, парень вытянул вперед руку, а чужак вдруг сделал назад один шаг, потом другой… Он упорно сопротивлялся неведомой силе, толкавшей к обрыву, но эта сила была больше. Что-то в ужасе кричал второй, не имея возможности помочь товарищу. Глаза Волхова чуть сузились, и чужак с воплем отчаянья полетел вниз на камни! Двое других бросились прочь.

Русу стало страшно:

– Волхов, хватит! С остальными справятся наши стрелы и копья. Они уже достаточно напуганы.

– Не мешай!

Слова доносились из уст Волхова, но это был не его голос! Низкий голос показался Русу знакомым, но где слышал, вспомнить не смог.

Волхов снова скользнул к выступу, жестом остановив Руса и Чигиря. У Чигиря от ужаса не попадал зуб на зуб.

Спрятавшись за другим камнем, Волхов окинул взглядом берег. И сразу увидел того, кто ему нужен, – перепуганные чужаки скрывались кто за щитом, кто за лодками, и только один стоял, крепко расставив ноги и всматриваясь в край обрыва. Было ясно, что это вожак, если подчинить его, остальные пойдут, как овцы за пастухом, несмотря на всю их мощь и силу. Этот человек явно презирал опасность и даже саму смерть и был готов сразиться с неведомым. От фигуры веяло несокрушимой мощью.

Рослый, крупный, даже крупнее Словена, человек попирал ногами землю, зная себе цену и понимая свою силу. Широкие плечи переходили в затылок так, словно шея вырастала из спины, на руках и ногах буграми вздувались привыкшие к напряжению мышцы. Но не это делало вожака таким страшным, весь его облик говорил о жестокости и готовности уничтожить каждого, кто пойдет поперек его воли! Напротив Волхова стоял достойный противник!

Сначала нужно поймать его взгляд. Это оказалось несложно, человек словно сам искал глаза Волхова, нет, он не видел парня за камнем, но упорно смотрел в расщелину. Зацепившись за его взгляд, Волхов стал осторожно гнуть свое, подчиняя волю чужака. Это оказалось трудно, тот не был ни колдуном, ни волхвом, но был очень волевым и жестоким, сам подчинившим очень многих. Тем интересней с ним справиться.

Казалось, прошло очень много времени, прежде чем Волхов почувствовал, что перебарывает! Стержень противника не должен сломаться, кому нужен побежденный вожак, которого никто не будет слушать? Нет, Волхову было необходимо его послушание, а не гибель!

Еще чуть, и вожак приказал бы своим людям садиться в лодки и уплывать, бросив награбленное и девушек. Волхова совершенно не интересовало ни то, ни другое, для него существовал только вот этот человек и его сопротивление.

И тут… все испортил Инеж! Это Волхову казалось, что прошла целая вечность, в действительности все было очень быстро. Родовичи услышали грохот падающего камня, крики и метнулись на помощь. Остальных успели перехватить Рус с Чигирем, а Инеж выскочил прямо к лежавшему на краю Волхову и тут же упал, сбитый стрелой. Рана оказалась не смертельной, пробило плечо, но вожак отвел глаза, и связь с Волховом была потеряна!

Берег мгновенно закрылся щитами, ощерился копьями и стрелами. Теперь их не взять совсем.

Волхов сообразил также мгновенно. Он больше не владел волей вожака и, увидев его звериный оскал, словно вызывающий на бой, понял, что второй попытки не получится. Парень собрал все силы, и… Инеж потом клялся, что из глаз Волхова полыхнуло настоящее пламя. Вряд ли его увидели чужаки, но их вдруг охватила паника. Сильные, много повидавшие мужчины никогда не испытывали такого дикого, всепоглощающего ужаса!

Единый жуткий вопль-рев разнесся по берегу, поднимая на крыло всех птиц в округе. Чужаки бросали щиты, копья, топоры и мчались к воде, но не прыгали в лодки, а пускались вплавь, одержимые каким-то невообразимым стремлением оказаться как можно дальше от этого места!

Только вожак не поддался всеобщей панике, пытаясь остановить безумие, он что-то кричал, размахивал оружием. Его сбили с ног, а когда поднялся, какой-то огромный, как медведь, сородич ударил вожака своим топором в висок, угомонив навсегда.

Прошло немного времени, и берег был пуст, только мертвый вожак, трое мирно спавших набежника да связанные девушки. Можно быть уверенными, что если кто-то и выплыл, то навсегда закажет дорогу к страшному месту своим сородичам.

Родовичи спустились к воде в смятении. Сильный, жестокий враг был изгнан без единой выпущенной стрелы, единого удара копьем, для этого хватило только умения Волхова. Но от этого умения становилось так страшно, как не было перед врагом.

Сам Волхов лежал ничком там же, за камнем. Рус наклонился, осторожно спросил:

– Как ты?

– Уйди! – И снова Рус не узнавал голос. В хриплом рыке слышалось что-то звериное.

Девушки были связаны по рукам и ногам, а в рот Мсты даже набит мох, видно, чтобы не кричала. Они с трудом пришли в себя, напуганные не только похищением, но и непонятным бегством своих мучителей.

Не забирая ничего с берега (вернутся потом), родовичи отправились обратно. Немного погодя, когда на большой поляне собрались вперемешку хозяева и родовичи Руса и Словена, чуть пришедшие в себя девушки рассказали, как было дело.

Мста не собирала травы вместе с Елицей, Тигодой и Таей, она ходила сама по себе, а возвращаясь, услышала шум. Тихонько подкравшись, девушка увидела, что подруг схватили какие-то здоровенные мужики. Не раздумывая, кто это и почему, Мста с криком набросилась на них и успела поранить двоих из трех, пока ее саму все же не скрутили. Она так кричала и кусалась, что ей действительно набили рот мхом.

Связанные девушки уже не чаяли, что будут спасены, когда вдруг на берегу стало происходить что-то непонятное. Сначала ни с того ни с сего прямо посреди снующих сородичей улеглись спать двое чужаков, потом к ним присоединился третий, а потом… Елица с содроганием вспоминала, какой ужас был на лицах у бежавших чужаков! Казалось, люди увидели перед собой разверзшуюся бездну… Девушки испугались этого дикого ужаса, если бы не были связаны, то, пожалуй, побежали бы вместе со всеми.

Слушая рассказ о чародействе Волхова, остальные перепуганно жались друг к дружке, а вот Мста смотрела широко раскрытыми глазами, словно впитывая каждое слово Инежа. Это заметили Рус и Чигирь, но они не успели углядеть, когда девушка вдруг исчезла с поляны. Рус понял, что между Мстой и Волховом не просто тоненькая ниточка, а крепкая нить.

Понял он и другое – теперь Волхов стал колдуном, и его будут бояться и избегать. Подошел к Тимару:

– Что делать?

– Теперь уже ничего, думать нужно было тогда, когда он ходил к Чаргу.

– Неужто Волхов и впрямь знается с темными силами?

– А ты думаешь, светлые могут внушить такой ужас?

Рус помотал головой.

Чуть помолчав, Тимар с надеждой добавил:

– Может, Мста удержит его?

– Они любят друг дружку?

– Рус, ты вспомнил, что в жизни есть любовь?

– Я что, бревно осиновое? – почти обиделся князь.

Мста действительно искала Волхова. Парень не остался лежать у обрыва, он ушел глубоко в лес и сидел, прижавшись спиной к дереву, обессиленный, опустошенный. Ради победы над врагом Волхов отдал себя во власть Чарга, и, хотя его душу отпустили, он понимал, что это пока. Теперь он чужой в обоих Родах, ему нет места среди людей, его удел жить отдельно и ловить на себе боязливые взгляды. Тимар был прав – темные силы берут страшную плату за свою помощь.

Но Волхов не обманывал сам себя, он уже понял, что, доведись еще раз, он снова проделал бы то же самое. Слишком заманчивой оказалась эта власть над людьми, жалел только о том, что не удалось подчинить вожака.

Мста остановилась на обрыве, где недавно лежал Волхов, но никак не могла почувствовать, куда тот делся. Следов на камнях не оставалось, да и все вокруг так истоптано множеством ног…

– Волхов, ты где? – Безмолвный клич понесся по лесу. Ответа не было. – Ты где?! – Мста выставила перед собой ладони и принялась медленно поворачиваться, словно к чему-то прислушиваясь.

Волхов услышал этот зов, но отвечать не торопился. И все же его естество помимо воли откликнулось на призыв девушки. Она поняла, где парень, двинулась в ту сторону. Но самому Волхову никого не хотелось видеть, даже спасенную им Мсту, слишком тяжелым был день.

Поняв, что парень бежит от нее, Мста вздохнула и отправилась обратно в весь.

– Отец, – голос у Волхова чуть хриплый, незнакомый, – мне жилище поодаль нужно.

– Что ты, Волхов, все забудется.

Тот помотал головой:

– И сам чую, что нет. Помоги поставить, колдуны испокон века чуть в стороне жили.

– Пути обратно нет?

И снова сын помотал головой:

– Теперь нет. Но я не жалею, то моя Доля. Не бойся, вредить не стану и Тимара не трону.

Волхов и сам не мог понять, что изменилось в нем. Совсем недавно хотелось уничтожить Тимара и Руса, подчинить себе отца, а вот после поединка с вожаком такое желание пропало. Словен силен, но он не жесток, а теперь Волхову был интересен только такой противник, как погибший вожак! Это спасло и Словена, и Тимара, и даже Руса от злой силы, поселившейся в Волхове. Пройдет немало лет, прежде чем эта сила снова вырвется наружу.

Молодому колдуну действительно поставили жилище чуть в стороне. Каждый день Порусь относила к большому пню ближе к его полянке еду, оставляла там и поспешно уходила. Первые два дня Волхов даже ничего не забирал, Порусь пожаловалась Тимару, и волхв пришел к бывшему ученику сам.

Но волхву нельзя входить к колдуну, позвал издали:

– Волхов, выйди.

Тот показался из-за ели, подошел, усмехнулся:

– Что, пришел посмотреть, каким я стал, превратившись в колдуна? – Голос у Волхова чужой, чуть хрипловатый.

– Ты им и был давным-давно, только силы своей не знал, а ныне знаешь.

– То не моя сила…

– Я не об этом, Волхов. Людей не чурайся, в одиночку погибнешь.

– Это они меня чураются.

– А как ты думал, такое увидеть? Но почему еду не берешь?

Колдун помолчал, усмехнулся:

– Не хочется ничего…

Они долго сидели, глядя на двух синичек, деловито сновавших туда-сюда. Лес звенел тысячами голосов, всюду что-то пищало, ползало, свистело, перекликалось… Жизни не было дела до них и их забот, она текла своим чередом.

– Мста сама не своя ходит. Чего от нее бегаешь?

– Жаловалась?

– Нет, из нее слова не вытянешь. Сам вижу.

– Ни к чему ей с колдуном знаться! – Волхов поднялся с пня, на котором сидел. – Скажи, чтоб не подходила и меня не искала!

Тимар тоже встал.

– Ничего я говорить не стану! Мста не телок, чтоб ее куда на веревке тащить или за ногу привязывать. – И уже уходя, вдруг бросил: – Она не дочь Чигиря, у Мсты отец колдуном был.

– Стой! – Волхов бросился следом за Тимаром. – Откуда знаешь?

– Сама сказала. Видно же, что и в ней ведьмино есть…

– А… где отец?

– Не ведаю. Погиб, что ли…

– Все одно, скажи, чтоб держалась подальше.

Топая к веси, Тимар ворчал:

– Ничего я говорить не буду…

Первак с охотниками вернулся быстро, словно они бежали всю дорогу. Принесли далеко не всю рыбу, что добыли, много бросили недокопченной, не до нее. А выбравшись на свою поляну, замерли – ее население словно удвоилось! И только увидев рослую фигуру Руса, Первак понял, что пришли их Роды.

Рус пошел навстречу, радостно улыбаясь:

– Низкий поклон хозяевам. У вас гости нежданные, но мы недолго, уже свои дома ставим спешно.

Первак крутил головой, не совсем понимая. Если страшными чужаками, испугавшись которых отправил гонца Чигирь, были сородичи Руса, то их зря сорвали с хорошей ловли?

Подошел сам Чигирь, кивнул на Руса:

– Они нас от смерти спасли, Первак. – Помотал головой, словно что-то вспоминая: – Если б не они…

– Что тут было?

– Да уж все быльем поросло. Потом расскажем. Ты прости, что распоряжаюсь, точно ты гость, а я хозяин, но вы с дальней дороги, разреши попотчевать сначала, – Рус повел рукой, приглашая к костру.

К охотникам уже бросились их родные, галдя, принялись рассказывать, видно, что-то страшное.

А к князьям с другой стороны поляны спешил Словен. Перваку и объяснять не нужно, кто это, одного взгляда достаточно, чтобы понять – брат Руса.

И снова стояли три князя – сильные, рослые, лучшие в своих Родах. Родах, два из которых уже поневоле слились за время долгого пути, а теперь предстояло объединиться и с третьим. И от мудрости этих троих во многом зависело, будет ли крепким новый Род, сможет ли выжить и противостоять нападкам врагов. Станут тянуть каждый на себя – пропадет Род, сумеют править мудро – окрепнет. Смотревшим на своих князей родовичам так хотелось, чтобы все получилось.

Жизнь потекла своим чередом. Перетаскали с берега и из лодок все награбленное, оказалось с прибылью, у чужаков нашлось немало и своего – хорошие сети, гарпуны, ножи, много шкур, но главное – оружие! Такого у родовичей не было…

Задумчиво глядя на него, Первак покачал головой:

– Они вернутся, пройдет время, и они вернутся…

– Они так перепугались, что надолго забудут дорогу сюда, если вообще остались живы!

– Если хоть один выжил, то запомнил, что здесь богатая весь, найдутся те, кто не поверит рассказам, а эти люди привыкли грабить и убивать.

– С чего ты взял? – Рус спросил, просто чтобы что-то сказать.

– Ты на их оружие посмотри. С таким топором на медведя или лося не ходят и деревья им не рубят. Таким только убивать…

Рус и сам обратил внимание на страшные топоры врагов. Они вызывали ужас и восхищение одновременно. Прекрасно отполированный камень выточен умелой рукой, отверстие, в которое вставляют рукоять, гладкое, от всего оружия веяло такой же мощью, какая была в самих людях, его державших. Тяжелым топором не всякая рука не то что ударит, даже замахнется, силища нужна огромная. Да, таким оружием только убивать, причем не зверя – человека.

А это значило, что путь к их веси нашли убийцы, которые обязательно вернутся, пусть не сейчас, не в следующем году, но Первак прав – пройдет время, оставшиеся в живых забудут пережитый ужас и поведут следующих за добычей и рабами.

И выхода было всего два – либо самим браться за такое же грозное оружие, окапываться рвами, защищаться тынами и жить в страхе перед нападением, либо… уходить из этих мест.

Но пока беда не пришла, нужно продолжать жить. Снова спешно ставились дома, теперь уже с помощью родовичей Первака. Тем странно обзаводиться жильем наспех, пытались показывать, как ставить на века. Но рубить огромные лиственницы некогда, лето коротко, можно не успеть обзавестись крышей над головой.

Снова запасались и запасались, стараясь не думать о будущей опасности, не терять ни одного погожего денька… Коптилось мясо, птица, сушились травы, стучали топоры, весь жила общей жизнью всех трех Родов. Хозяева поляны решили, что пришлым ни к чему селиться отдельно, да и выживать легче сообща. Произошло то, о чем загадывали родовичи еще у себя в веси: молодежь быстро слюбилась меж собой, как рвать по живому, если видно, что дочь готова уйти к пришельцам, а сын привести к себе любушку оттуда же? Не лучше ли поселиться вместе?

Пар действительно образовалось много, парни и девушки словно ждали этой встречи. Вот и приходилось сразу учитывать будущие семьи, ставя жилища и для них. Князья смеялись: как же вырастет Род на следующий год?

Но заботы были радостные, если бы не воспоминания о нападении, жить да жить…

Ливень, не слишком частый для этих мест, начался, как всегда, неожиданно. Сначала зашуршало где-то вверху, потом капли застучали и по нижним листьям, и, наконец, полилось рекой. Звери укрылись в норах, кустах, уползли в траву, люди спрятались под крыши, и только одинокая фигура пробиралась через мокрые заросли. Кому это не сиделось в доме?

Волхов сидел в своем жилище, чиркая костяным ножом по шлифовальному камню, – даже колдун должен иметь хорошее оружие. Он ни с кем не собирался биться, но резать мясо тоже чем-то нужно. Одиночество – вот отныне его судьба. В Треполе от колдунов шарахались, не подпуская близко к жилью. Волхова никто не гнал, но он сам решил уйти. Постепенно закрадывалось сомнение: а может, не стоило уходить? Но вернуться он уже не мог, разве когда-нибудь позже… Скоро закончится теплое лето, наступят ненастные осенние дни, потом все заметет снегом, а он будет один. Страшную цену предстояло платить Волхову за помощь Чарга. Успокаивало только сознание, что не для своего ублажения попросил эту помощь, помогал родовичам.

Только легче от этого не становилось.

И вдруг Волхов напрягся, снаружи, кроме хлеставшего ливня, ничего не было слышно, но он нутром почуял, что у входа кто-то есть. Медленно поднялся, тревожно глядя на вход и перекладывая нож в руке. Шкура, загораживающая дверь, отодвинулась, и в жилище шагнула… женская фигура.

С Мсты ручьями текла вода, волосы прилипли к лицу, она дрожала неизвестно от чего – холода или возбуждения.

– Ты?!

– Волхов, я пришла… Не гони меня…

– Мста…

Ее мокрые пальцы закрыли его рот:

– Не гони меня, я все равно не уйду.

Она не стала ждать, пока Волхвов ответит, обвила руками его шею, губы прижались к губам. Волхов обхватил послушное горячее тело, гладил мокрые волосы, плечи…

Когда они опомнились, ливень уже прекратился, только с листьев все еще звонко падали отдельные капли. Девушка встала и подошла ко входу как была – нагая, все еще мокрая. Откинув шкуру, она остановилась в полосе света и вдруг радостно объявила:

– Радуга!

Волхов прикрылся набедренной повязкой, подошел тоже. После ливня в небе сияла яркая цветная полоса.

Мста глянула в глаза любимого и еще раз повторила:

– Я не уйду!

Волхов счастливо засмеялся впервые за несколько лет:

– А я тебя и не отпущу.

Его руки снова обвились вокруг ее тела, а губы слились с губами. Горячая рука нашла грудь, она не сопротивлялась, напротив, сама взялась за его повязку.

Радугу увидели не только Мста с Волховом, дети, которым невмоготу усидеть под крышей, когда можно шлепать по лужам, выскочили на поляну, как только сильный ливень закончился, отдельные капли никому не страшны, и счастливо закричали:

– Радуга! Радуга!

Взрослые тоже поспешили увидеть это небесное чудо. Но радуга оказалась не одна, в небе одна под другой сияли целых две!

Это сулило счастье. Теперь наружу выбрались уже все, стояли, любуясь, пока сначала вторая, меньшая, а потом и большая радуга постепенно не погасла…

Но какое счастье бы ни сулила небесная краса, думать о будущем приходилось. На зиму сделали хорошие запасы, поставили достаточно теплые жилища, принялись за заготовку лыж, чтобы не остаться без такой полезной вещи, когда все завалит снегом.

В повседневных заботах шли день за днем, теплые весенние денечки сменились летними, но таежное лето недолго, наступила и осенняя пора. Роды уже совсем перемешались, князья правили слаженно, люди меж собой не чинились, пришедшие слушали бывалых местных и многому учили сами. Дома строить пришлось не для всех, многие хозяева попросту потеснились, приняв к себе новых сородичей.

Особенно подружились два коваля – Вукол и Одул, даже поселившись вместе. Рус с Порусью жили в доме Чигиря, где после ухода к Волхову Мсты не было хозяйки. Сначала неприкаянным остался Словен, уступив свое жилье двум молодым парам, но потом и он нашел пристанище у младшего брата. В доме Первака жили Инеж с Далей, у некогда сердитой на Руса Ибицы поселился… Тимар! Всем нашлось место и тепло у новых сородичей.

Быстро не только образовались новые семьи, но и наметились будущие дети – к зиме утицей ходила Порусь, счастливо блестели глаза у Елицы, радовалась будущему дитю от сына Радока Летослава Тигода… Еще несколько молодух горделиво поглядывали на незамужних, вызывая у тех зависть. Великая Богиня-Мать одобряла объединение Родов, столько детей никогда не ожидалось ни у тех, ни у других.

Но одобрила она не только живущих в веси, дите ждала и Мста. Когда молодая женщина поняла, что тяжела, долго не решалась сказать Волхову. Но радость, плещущую в глазах, не скроешь, сам заметил.

– Чему ты радуешься?

– А чего мне не радоваться, коли все у нас хорошо?

Было и впрямь хорошо, Волхов все еще держался в стороне от веси, но любовь Мсты словно отогрела его, стал нормальным голос, отпустил вяжущий по рукам и ногам страх, что власть Чарга вернется, появился блеск в глазах. Они оба не ленились, потому запасов хватало и в этом доме. Но главное – Мста ни на мгновение не оставляла любимого наедине с собой, словно чувствуя, что только так сможет уберечь его. Вместе ходили на охоту, вместе ловили рыбу, валили деревья, собирали травы, горячо обнимались по ночам, каждую минуту Мста была рядом.

И Волхов успокаивался, не зная, что ему еще многое предстоит.

Но пока они были счастливы!

Когда еще завывали ночами злые метели, занося дома снегом по самые крыши, у Поруси родилась дочь! Старая Ибица придирчиво осмотрела девочку и объявила, что все в порядке, у новорожденной есть все, что нужно для жизни. Когда счастливая мать впервые вынесла малышку к очагу, Тимар, как положено, поинтересовался, как родители хотят назвать дитя, чтобы узнать, согласны ли боги с таким именем.

Рус не успел ответить, первой воскликнула Порусь:

– Полистью!

По тому, как обернулся к ней муж, стало ясно, что Порусь так решила сама. Верно, это право матери выбирать имя девочке.

Родовичи замерли, хотя о Полисти давно не вспоминали, но и забыть не забыли. Люди Рода Первака с удивлением смотрели на новых сородичей, но вопросов не задавали, понятно, что с этим именем было связано что-то необычное…

– А если еще будет, назову Илмерой!

– Пусть будет Полисть, – согласился Тимар.

Так в Роду появилась новая маленькая Полисть, как напоминание о той, погибшей…

Чуть позже Рус смущенно спросил жену:

– С чего ты так?

– Рус, ты любил Полисть, пусть это будет память о ней.

– Но это будет и тебе напоминание.

– Я не забывала Полисть и не ревную тебя к прошлому. Знаешь, Рус, я и тогда любила тебя, только ты меня не замечал.

– И тогда? – с сомнением покосился на жену князь.

Порусь рассмеялась:

– Ты, Рус, слепой и глухой! Я с тебя глаз не спускала от самого Треполя. И теперь не спущу! Ты мой и только мой!

Князь обнял любимую так крепко, как только мог, чтобы не причинить ей боли.

– А ты моя! А дочерей и сыновей у нас еще будет много-много!

Весной родила и Мста. Своего живулечку они с Волховом назвали Желотугом. Всю зиму Волхов упорно держался подальше от родовичей, а Мста постепенно стала приходить все чаще. Но весной они вдруг пришли вдвоем. Сверток в руках у Мсты все объяснил, родовичи собрались вокруг, стали обрадованно интересоваться: кого родили? Но счастливые родители молчали. И только подойдя к Тимару и князьям, Волхов вдруг взял из рук жены малыша, протянул волхву и, блестя глазами, произнес:

– Сын родился. Примите в Род.

Тимар важно кивнул:

– Как назвали?

– Желотугом.

Все три князя поднялись, шестеро рук приняли от Волхова его драгоценность, чуть подержали и вернули обратно:

– Род принимает Желотуга!

Ни от кого не укрылось, как смотрела на все эти действия Мста, готовая в любой миг броситься на защиту сына, да и сам Волхов глядел не на отца, Руса или Первака, а на спеленатого сына.

Немного позже Словен попросил:

– Внука-то покажите.

Вокруг вдруг сообразили, что Словен стал дедом! Рус глянул на брата и заметил седину в его волосах. Словен заметно сдал за эти годы, пережив крушение своей мечты, но за ним опыт и мудрость лет.

Хотя если бы спросили родовичей, то те бы ответили, что у самого Руса опыта уже не меньше. И все же Словен, как и Первак, был старшим князем, а Рус младшим. Хорошо, что его это не беспокоило, иначе не миновать беды. Правда, и брат с Перваком прислушивались к младшему. Его слово иногда бывало главным.

И снова пришла весна, а за ней лето и осень. Постепенно забывалось страшное происшествие прошлого года, иногда казалось, что это был просто сон.

В новом Роду теперь было много детей, а потому прибавилось забот. Но это приятные заботы, для чего человек живет на этой Земле, если не для заботы о детях? А еще о стариках.

Произошло много радостных событий, но были и грустные. Один за другим умерло несколько стариков, видно, пока шли, это и держало их на свете. Среди умерших был Тимар, который пережил подругу своих последних дней Ибицу всего на полгода.

Тимар, понимая, что ему уже недолго топтать Землю-матушку, исподволь, незаметно готовил Руса к мысли, что взять на себя большинство его обязанностей придется именно князю. Сначала Рус и слышать не хотел, он слишком хорошо помнил, что бывает иногда с волхвами.

– Рус, я не хочу, чтобы ты становился волхвом, это не обязательно. Но ты должен многое запомнить и передать следующим. Подумай, что было бы, не обучи Илмера Порусь? То, что узнали отцы и деды, не должно пропасть, иначе каждое поколение будет начинать все сначала. Ты должен учиться, Рус!

Видя, что князь задумался, Тимар настаивал:

– Я однажды уже говорил тебе, что издревле с богами говорили самые достойные в Роду – князья.

Рус помнил такой разговор. Он тогда был еще совсем молодым и главное, что понял, – князь должен быть достоин!

– Сейчас ты не мальчик, Рус, многое вынес и многому научился, ты должен стать настоящим князем!

– Но у нас два князя, их учи.

Тонкая, словно иссушенная временем рука Тимара легла на запястье князя:

– Я знаю, что наступит день и князем, старшим в своем Роду, станешь ты! Твой Род будет славен в веках, по твоему имени назовут новых людей. Будь достоин этого, князь Рус!

Рус смотрел на старого волхва, вытаращив глаза. Тимар уже не раз твердил ему, что именно его Род оставит множество потомков и будет славен, но молодой князь думал, что это все просто чтобы он не забывал своих обязанностей. Но теперь, незадолго до своего ухода в Ирий, Тимару не должно говорить впустую, значит, он действительно в этом уверен?

– Уверен, Рус. И в тебе, и в будущем твоего Рода тоже.

После того разговора Рус с Полистью забрали к себе двоих стариков и все вечера слушали и слушали их наставления. Услышав приглашение перебраться к ним, Ибица сморщилась от нахлынувших слез:

– Рус, а ведь я о тебе плохо думала…

Тот рассмеялся:

– Я знаю. Хорошо хоть не прокляла!

Старуха засмущалась:

– Ты чужой был, а еще… я боялась, что ты погонишь всех старых, чтобы освободить дома для молодых.

Раскатистый хохот был ей ответом. Не выдержав, рассмеялась и Порусь, потом Тимар и, наконец, сама Ибица.

И вот не стало сначала Ибицы, а потом и Тимара. Рус чувствовал себя осиротевшим, Порусь тоже. Вредная старуха оказалась на поверку вовсе не такой уж вредной, просто она желала, чтобы молодые жили по заветам старых, а многое делалось не так!

И снова все накрыло снежным покрывалом… Шла одиннадцатая зима с тех пор, как родовичи покинули берега Непры и вторая после прихода их к Роду Первака. Роды слились тесно, не разберешь, кто чей, но этого и не требовалось.

Славута с такими же, как он, молодыми парнями, едва получившими допуск к охотничьим секретам, отправился к дальнему кряжу, там видели берлогу с большой медведицей. Настоящим охотник может считаться только тогда, когда убьет либо медведя, либо лося. Это не обязательно, зверей не берут просто так, но каждый желал иметь на шее медвежий зуб, либо укрываться лосиной шкурой.

Снег, солнце, легкий морозец, хорошие лыжи и, главное, надежные товарищи – что еще человеку нужно, чтобы чувствовать себя счастливым? Славута был счастлив. Парню шел семнадцатый год, его еще не коснулось молодое томление, когда сердце тянется к сердцу, не накрыла собой волна влюбленности, все было впереди, пока хватало и повседневных забот. Они шли вдоль берега реки, но по верху, чтобы не ломать лыжи на камнях и не снимать их то и дело.

И вдруг Гудок впереди замер. Остальные встали тоже: если остановился ведущий, значит, увидел кого-то, кого нельзя спугнуть. Но парень сделал знак, чтобы спрятались. Свернув в лес, они едва дождались появления самого виновника задержки. Гудок был взволнован:

– Там люди!.. Идут по реке в нашу сторону!

Только тут парни вспомнили, что как раз в этих местах когда-то Волхов напугал чужаков!

– Много?

– Я увидел только двоих.

Решили разделиться, двоим бежать в весь, а троим наблюдать, но в драку не ввязываться.

Славута с Гудком залегли у камней, где когда-то лежал Волхов, а третий, Рядик, пристроился подальше. Если с этими двумя что случится, он тоже метнется в весь сообщить.

Напряженно вглядываясь в даль, парни затихли, стараясь дышать в рукавицы, чтобы пар от дыхания не заметили с реки. Солнце слепило глаза, но они терпеливо наблюдали. Время тянулось невыносимо медленно, Славута уже открыл рот спросить, не померещилось ли Гудку, как на речном льду действительно появились трое. Они шли явно с опаской, оглядываясь на обрыв.

Парни замерли совсем, слившись с камнями. Чужаки остановились, один из них принялся показывать на обрыв и на берег, видно рассказывая о событиях полуторалетней давности. Ясно, значит, привел к богатой веси тех, кто решил рискнуть. Сколько их? Пока трое, а позади?

И вдруг Славута вспомнил рассказ Руса о том, как Волхов столкнул камень с обрыва. С этого начался весь ужас для чужаков тогда. Вернее, начался с улегшихся спать, но такое Славуте и Гудку не по силам. А вот столкнуть камень вполне можно, пара хороших валунов совсем рядом с обрывом. Парень показал на камень Гудку, тот, видно, подумал похоже, кивнул.

А чужаки все стояли, разглядывая берег, и, казалось, подходить не собирались. Сбить бы стрелами, да далеко, не убьешь, только попятнаешь. Тот, что показывал, шагнул ближе, потом еще ближе… За ним товарищи. Славута с Гудком налегли на камень. Тот оказался тяжелым, понадобилось немало усилий, чтобы сдвинуть его с места. Зато и летел хорошо!

Все трое чужаков метнулись обратно на реку, в испуге остановились. Только теперь парни пожалели, что не побили их стрелами, уже не достать, а ближе больше не подойдут. Незваные гости долго глазели на обрыв и… вдруг двинулись дальше по реке. Пришлось спешить по берегу, но бесшумно делать это было трудно. И все же они успели добраться до Рядика и изготовить луки.

Сказалась юношеская горячность, им бы выждать и захватить этих троих, а парни решили побить, чтоб больше не совались. Но чужаки не промах, видно тоже охотники бывалые, издалека учуяли опасность, подходить на полет стрелы не стали, снова остановились. Гудку надоело, и он все же метнул стрелу. Попятнал одного, но не убил, все трое бросились обратно.

Бежали споро, пока парни выбрались на лед и бросились за ними, тех уже и след простыл. По оставленным следам от лыж шли не очень долго, чужаки, видно, выбрались на камни и ушли берегом. Сколько ни искали, не нашли. Вся их добыча – брошенный раненым чужаком каменный топор, снова такой же, какие тогда нашли на берегу!

А от веси к ним уже спешили охотники. Выслушав объяснения, принялись обследовать все вокруг, но поземка быстро перемела следы. Сколько ни искали, никого и ничего не обнаружили. Было ясно, что те трое приходили на разведку.

Снова наступили дни тяжелых раздумий. Если вернулись, значит, придут еще. Не зимой, когда двигаться без лодок трудно, а весной, когда откроется вода. Придут большим числом, нападут, и защищаться от них будет трудно.

Рус размышлял. В Треполе было мало земли, пришлось уйти, чтобы не бороться со своими же сородичами за каждый клочок травы. Они ушли. Но, пройдя столько верст, забравшись, казалось, в самую далекую даль, где дальше только снега и льды, снова вынуждены уходить. Здесь достаточно места, богатые леса прокормят всех, только трудись, не жалея себя. Но нашлись те, кто трудиться не желает, а норовит отобрать у других, лишив их крова, а то и самой жизни.

Есть ли такие земли, где живут мирные, не знающие оружия люди? К чему биться, если можно, как они с Перваком, жить дружно?

Конечно, можно быть всегда настороже, выделив родовичей, которые больше не будут ходить на охоту, а станут только следить за рекой, ждать нападения, будут готовы защитить Род. И это должны быть самые сильные, других просто перебьют люди с топорами, Первак прав, такое оружие создано только для убийства.

Но если самые сильные будут только стеречь покой, то кто же будет кормить самих охотников? Кто убьет зверя, наловит рыбы, построит жилища для остальных? Род быстро разделится на тех, кто воюет и кто охотится. Что будет тогда с самим Родом?

Рус не подозревал, что это будущее всех его потомков – одним защищать своих сородичей, землю, дом, а другим кормить этих защитников. Что и спустя тысячелетия люди будут задаваться тем же вопросом: неужели нельзя жить мирно и дружно, и во все века будут находиться те, кто лучше пойдет с боевым топором на соседей, чем станет вместе с ними растить хлеб, охотиться, трудиться, чтобы прокормить своих детей.

Но откуда Русу знать столь далекое будущее? Он просто пытался понять, стоит ли бросать уже почти обжитые места и снова уходить в поисках лучшей Доли. И вдруг ему пришло в голову, что это то, чем должны отличаться благословенные Земли предков! Не дармовым изобилием, когда ничего не нужно делать, а тем, что там никто никому не враг, всем достаточно места и пищи! Сразу стало страшно – если нет Рипейских гор, значит, таких Земель нет вообще? И нигде не будет покоя? Нигде нельзя жить, не боясь за своих будущих детей и внуков?!

Рус уже давно не бегал с каждым вопросом к Тимару, как было в юности, он попробовал понять сам. Снова и снова искать такие Земли нельзя, иначе у них вырастут дети, не ведающие жизни на одном месте, это тоже плохо. Род и так уже растерял много обычаев, их невозможно соблюдать в пути. Но Род без обычаев обречен, как и без детей тоже. Значит, надо где-то оседать насовсем.

И все же он задал этот вопрос Перваку и Словену. Князья долго засиделись в тот вечер за трудным разговором. Но как ни размышляли, получалось, что нужно уходить, и лучше в те места, откуда когда-то ушел Род Первака. Там теплее, а лес такой же богатый, и люди живут мирные. Словен не слишком верил в незлобливость кого-то, но с необходимостью ухода согласился.

Родовичам не привыкать, столько прошагали за долгие годы, готовы каждую весну сниматься с места и уходить, а вот родовичи Первака от дальних походов отвыкли. А уходить пришлось гораздо раньше, чем ожидали. И снова подхлестнула беда…

Парни ошиблись: чужаков было не трое, а десяток, и на пятерых из них вскоре наткнулись Первак с Таланом. Бой был тяжелым и коротким, двое против пятерых – слишком мало, и хотя уложили четверых, пятый смог уйти. Но погиб и Талан, а сам Первак был тяжело ранен.

Он замерз бы ночью или стал добычей волков, не приди вдруг Словену в голову чуть ни к ночи отправиться проверять дальние силки. И силки не его, а Первака, и солнце уже клонилось к закату, а зимний день короток, но князь почему-то пошел. Своего нового друга Словен увидел уже беспамятным, лежащим на окровавленном снегу, и притащил в весь. Только к утру Первак смог рассказать, как все было…

Он твердил одно:

– Они вернутся весной!

Даже в горячечном бреду повторял и повторял это же.

Одул долго смотрел на впавшего в беспамятство Первака, потом крякнул:

– Он прав, уходить до весны нужно.

– Как идти зимой-то?! – ахнула прикладывавшая мокрую тряпицу ко лбу князя Порусь.

– Весной растают болота, и вовсе не пройти… А зимой по снегу быстро бежать можно. И следы переметет.

Как ни ломали голову, получалось, что так. Если не уйти по снегу, то потом деться будет некуда. Чужаки со страшными топорами уже поняли, что в веси есть что брать, и не остановятся, пока не порушат здесь все. Конечно, можно было бы уйти туда, где в последний раз вставали Роды Словена и Руса, но что-то подсказывало, что надо уходить уже навсегда.

Рус вздохнул: Тимар бы спросил богов, а теперь некому. Плохо, когда у Рода нет человека, разговаривающего с богами. Придется думать самим.

После двух дней раздумий все же приняли решение выходить, причем немедленно. Позже можно не успеть добраться до хороших мест, застрять в болотах на год. Начались невеселые сборы в дорогу.

Очнувшийся на третий день Первак с трудом сообразил, где он и что произошло. Сначала полыхнула мысль, что не предупредил об опасности сородичей! Потом понял, что лежит дома и в тепле, значит, все в порядке.

У очага сидела с какой-то работой Порусь, тихо потрескивали поленья в огне, было тихо и спокойно. Сколько же он пролежал и где остальные?

Порусь, заметив, что князь зашевелился, отложила в сторону шитье и подошла:

– Лежи, не шевелись, сейчас попить дам.

Питье было приятным, но Перваку не до того.

– Позови князей.

– Они далеко в лесу. Готовятся. Мы уходим, Первак.

Первак почти с горечью усмехнулся: все верно, к чему Родам Словена и Руса пропадать вместе с ними? Но, оставшись одни, сородичи самого Первака пропадут. Им не справиться с громилами с каменными топорами. Что ж, новые друзья имеют право покинуть эти места, жизнь дороже.

А Порусь, заботливо поправляя шкуру, которой укрыт князь, что-то рассказывала. Прислушавшись, Первак обомлел. Уходить собрались все вместе, причем немедленно, чтобы не застрять в растаявших болотах. Перваку стало тоскливо: он идти не сможет, значит, обречен? Отвернулся к стене, делая вид, что спит, лежал и вспоминал молодые годы, когда был силен как бык, мог в одиночку ходить на медведя, не знал усталости…

Князь повспоминал, а потом и не заметил, как снова уснул. Проснулся, услышав чьи-то голоса. К Словену и Русу пришли трое – Чигирь, Одул и Ворчун. Потоптались у входа, дали себя уговорить пройти и сесть, долго не могли решиться начать разговор. Потом Одул вдруг рубанул рукой воздух, словно отсекая все сомнения:

– Мы… остаемся!

– Чего?!

– Остаемся мы. – Это уже Чигирь. – Ты, Рус, не смотри так, мы же понимаем, что старые, хромые, не дойти, а быть обузой не хотим.

– Нам по снегам не пройти ни на лыжах, ни без. Лучше детей сберегите, мы свое отжили, – встрял и Ворчун.

– Все сказали? – расхохотался Рус. – А теперь слушайте меня. Повозок видели сколько сделали, на большие лыжи поставили? Вот в них и поедете вместе с детьми! Укроем вас шкурами, укутаем, чтоб не померзли, и поедете.

Старики заметно смутились:

– Да к чему мы вам… тяжко тащить-то будет…

– Не на себе же, по снегу потащим.

У Ворчуна слезы навернулись на глаза, стал растирать тыльной стороной ладони:

– Ты… князь… – а что, сказать так и не смог. Видно, старики уже примирились с тем, что останутся помирать в брошенной веси.

Первак понял, что и он не пропадет. Глаза тоже вдруг непривычно защипало. Никогда в жизни Первак не плакал и теперь не мог понять, почему щиплет.

Снова дальний путь, правда, никогда родовичи не ходили зимой, но жизнь все заставит делать.

Собравшись идти, весь разорили сами, чтоб вражинам по весне ничего не досталось. Скарб, что не увезли, сложили в один большой костер, дым поднялся до небес, унося с собой многое любовно сделанное человеческими руками.

Наконец пришло время отправляться, еще раз оглядели весь, посмотрели друг на дружку, обговорили, как станут идти, и Словен махнул рукой, чтоб двигались. Как и раньше, впереди шли самые сильные, пробивая снежный путь, и замыкали тоже сильные – если кто обессилеет или отстанет, чтобы поддержать.

Рус шел одним из последних, вместе с Вуколом таща большую повозку с медными и серыми камнями. Кто знает, придется ли такие найти? Порусь в середине обоза везла Полисть, как и остальные женщины своих ребятишек. На первом же привале князья просили об одном: передним не торопиться, остальным стараться не отставать, длинный обоз тяжело охранять, и ему тяжело помогать.

Они пробирались глухоманью, где если и ступала нога человека, то так давно, что лес позабыл об этом. Непуганые звери и птицы, нетронутые места. Иногда лес так городился буреломом, что у людей холодело на сердце от мысли о том, какие великаны накидали огромные деревья. Иногда подлесок стоял сплошной стеной, пролезть сквозь которую можно едва ли юркому собольку. Тогда приходилось делать большие обходы.

Уже после первого привала порядок изменили: теперь Рус ушел вперед, пробивая путь не своими лыжами, а широкой повозкой, которую потом бросал и возвращался помогать отставшим. Для родовичей привычно, князь двигался так все эти годы, а новым сородичам диво. Родовичи довольно смеялись:

– Это же наш князь!

В самых разных повозках – больших и совсем маленьких – ехали укутанные, так что видны одни носы, дети.

Двигались не столько медленно, сколько недолго, на ночевку остановились рано, пока готовили шалаши, нодьи, стемнело, уставшие люди засыпали с кусками во рту.

Рус подошел к Словену:

– Нужно не так. Мы с первым светом выйдем вперед, пробьем путь, но не чуть, а много дальше, подготовим все для ночевки.

Теперь самые сильные были распределены иначе: трое вместе с Русом ушли далеко вперед, таща за собой широкие повозки, по их следу двинулся остальной обоз. Порусь почти не видела мужа, тревожно билось сердце: куда это он ушел? Но князю не до своей семьи, на его плечи снова ложилась ответственность за слишком многих, чтобы он мог думать только о Поруси и Полисти.

Четверых, ушедших вперед, действительно не видно, только широкая полоса утоптанного снега под ногами. Смотрели на нарисованное на бересте охотниками, сравнивали с тем, что видели, и пробивались к реке, по льду идти будет легче. Пусть получалось не прямо, зато не нужно рубить лес и перетаскивать повозки через пеньки или обходить лесные завалы.

Выбравшись на лед, пошли быстро. Конечно, ременные лямки от повозок набили плечи, но как без них? На себе много не утащишь, а уж детей тем более. Рус шел и думал, что, сколько будет жить, столько придется постигать новое. Они много лет шли, только когда тепло, приходилось ждать, пока все подсохнет, потом тащиться через болота и продираться сквозь густой лес, потому что плыть против течения невозможно. А нужно было идти зимой по льду! Пришла мысль, что в повозки вот так же можно запрячь лошадей! Но у родовичей не было теплой одежды, они не умели ставить нодьи, а без этого никак. Верно: век живи – век учись.

Широкая полоса вывела родовичей на лед небольшой речки, крепкий мороз сковал ее воду, бежалось легко и даже весело. Повозки перестало трясти, и убаюканные дети быстро заснули. Легче пошли повозки, легче стало людям. Правда, не обошлось и без падений, и без слез тоже.

Порусь все тревожно вглядывалась в даль: где там Рус? Не выдержала, догнала Словена, спросила.

– Он ушел вперед, как всегда, Порусь, ты что, князя забыла?

Солнышко уже почти коснулось верхушек деревьев, а Словен все не объявлял остановку для ночлега. Передние убежали далеко, их не было видно, что ж теперь, всю ночь за ними гнаться? Этот вопрос возник у многих, помнили, сколько провозились, готовясь к первой ночевке.

Но за поворотом речки вдруг услышали… стук топоров и увидели Руса с товарищами, ставящих шалаши! Вот почему они так торопились…

На ночевке Рус подошел к жене:

– Как вы, Порусь? Полисть не замерзла?

Порусь смотрела на мужа, о котором услышала за день столько слов благодарности, и думала, что ей достался самый лучший мужчина на свете!

После первого дня пути Порусь с тоской смотрела на свою повозку: еще несколько дней пути, и та не выдержит. Придется нести маленькую Полисть на закорках, а там дитю замерзнуть запросто, как бы мать ни старалась ее согреть.

Поутру к ней вдруг подошла Мста:

– Порусь, моя повозка крепче, дети у нас малы, положим их в мою повозку, а скарб в твою и привяжем позади. А тащить станем вместе.

Попробовали, получилось, теперь Полисть и Желотуг лежали, укрытые множеством мехов в повозке Мсты. Налегая на постромки, Порусь радостно улыбалась. У Мсты повозка хоть и потяжелее, да сделана не из корья, а из лиственницы, передок хорошо выгнут, тащить удобно. Увидев такую придумку, Словен кивнул женщинам:

– Может, еще кто так сделает?

Сделали не только женщины, теперь дети ехали вместе со стариками и недужными в крепких возках новых сородичей, а скарб тащился позади. На льду получалось хорошо, а выберутся снова в лес, там будут думать.

Постепенно двигаться стало если не легче, то привычней, привыкли к постромкам плечи, к лыжам и снегу ноги, к однообразному движению люди. Уже не так уставали, приходя к готовым стоянкам, не засыпали, едва присев, а подолгу сидели у нодий, слушая побасенки Ворчуна. Старик, вдоволь высыпавшийся и намолчавшийся за день в своем возке, готов был развлекать сородичей хоть до утра. Но Словен запретил такие посиделки: все же Ворчуну с утра спать да спать, а остальным топать.

Но сердце радовалось, когда слышались у костров детские голоса, веселый смех. Жизнь продолжалась, хотя и снова неприкаянная, бездомная.

Найдут ли они когда-нибудь свое место на этой Земле, где можно будет поставить дома, не боясь, вспахать и засеять поле, рожать детей, зная, что это и их дом на многие годы, что не придется снова и снова топать, уходя то от колдунов, то от врагов?.. И каждому верилось, что найдут.

Когда-то родовичи искали Рипейские горы и Земли предков, теперь о таких было забыто. Людей больше не интересовали благословенные Земли, где всего вдоволь без труда, им были нужны такие, чтобы, политые потом, они щедро отплатили за труд. Вот и налегали плечи на постромки, упирались в снег лыжи, таща и таща самое дорогое – детей и стариков – к новой мечте.

На одной из стоянок утром Чигирь вдруг позвал князя:

– Рус, посмотри.

Ворчун лежал, не желая просыпаться. Он не замерз, просто окончился земной срок Ворчуна, старик заснул и не проснулся. Его лицо было спокойным, как у человека, достойно прожившего свою жизнь и ушедшего в Ирий с чистой совестью. Всем бы такую смерть…

Были и тяжелые потери. Как ни замерз лед на реке, а полыньи бывают даже на самом крепком льду. В одну такую угодил со своим возком Могута. Пытаясь вытащить закутанную в шкуры жену, он погиб и сам.

Словен распорядился внимательно осматривать лед. Рус и идущие с ним впереди при малейшем подозрении ставили большие ветки, обозначающие опасные места. Лучше перестраховаться, чем еще кому угодить в полынью.

Но как бы ни было трудно, обоз упорно полз и полз вперед.

Останавливались не только на дневки. Когда вдруг с полудня потянуло теплом, как бывает в самой середине зимы, князья, посовещавшись с лучшими охотниками, решили встать и устроить облавную охоту. Пора пополнять запасы еды.

На следующий день прошли всего ничего, как вдруг на берегу показалась подготовленная Русом и товарищами стоянка. С чего бы? Хотя уставшие люди радовались возможности передохнуть. Повеяло теплом, снег стал волглым, идти по нему тяжело, а уж тащить возки тем более. И все же удивительно, ведь широкий след от лыж Руса тянулся дальше. Все разъяснилось сразу: назавтра облавная охота. Хотя говорить об этом вслух громко не стали, чтобы ветер не разнес по всему лесу и звери не услышали о беде.

У зверя лучше слух, лучше нюх, он издалека услышит и почует человека, потому строго соблюдались давние правила – молчать и постараться не пахнуть. Для второго люди наломали еловых ветвей, растерли хвою между ладонями и старательно вымазали ею свою одежду. Если человеческого запаха звери здесь пока не боялись, то запах дыма им хорошо знаком, его надо перебить.

Наутро в стане остались только женщины, старики, дети и несколько человек для охраны. Мста ушла вместе с мужчинами, никто и слова не сказал против, все хорошо знали охотничье умение этой женщины. Первак, который уже мог ходить, но пока в облаве только помешал бы, сидел возле огня, мысленно представляя, что там происходит. К князю подсел Чигирь, чуть помолчал, потянул носом, словно мог что-то понять по запаху, и вздохнул. Его хромота тоже не позволила пойти с охотниками. Сидели на крепкой привязи и собаки, они при облаве не помощь, как на охоте, а помеха, лаем спугнут зверя раньше времени.

Не выдержав напряженного молчания, Чигирь поинтересовался:

– Дошли?

Словно Первак мог видеть, что творится у охотников. А он действительно видел, вернее, понимал каждый шаг и ждал. Вот они подошли к месту начала облавы, вот оставили засаду, на нее и погонят зверя. Разделились на две руки: левую повел опытный Охоч, он и прозван так за свою неуемную тягу к лесной забаве, правую – Радок. Рус и Словен как простые охотники, князья на облаве не главные. Даже своевольная Мста смирилась, тоже следит за каждым знаком Охоча. Иначе нельзя: если хоть дрогнет или сделает по-своему один, то зверь уйдет именно в этом месте и весь труд многих будет зряшным.

Время выбрали для облавы удачное: просевший снег не скрипел, в лесу тихо, эта тишина словно прятала звуки, укрывала. Из-за оттепели на иголках сосен и пихт повисли росинки, с огромных еловых лап время от времени ухали большие пласты слежавшегося снега, кажется, крикнешь – и лес заберет голос без возврата. Но никто не кричал.

Руки облавы расходились, оставляя на местах охотников – сторожить. Как только они сомкнутся где-то там, в глубине леса, облава начнет сжиматься, осторожно гоня зверей на засаду. Вот мелькнули идущие первыми, Охоч увидел Радока, сделал знак, что видит. Чуть послушали тишину, и Охоч как главный махнул рукой: пора! Никогда далекий безлюдный лес такого не слышал! По нему вдруг пошли тихий свист и постукивание. Насторожились звери, высунулась из дупла любопытная белочка, беспокойно прянули ушами кормившиеся на полянке лоси, дрогнуло пугливое заячье сердечко.

Но свист не только не проходил, он становился громче, а топоры застучали обухами по деревьям еще сильнее. Дерево отзывалось где-то звонко, где-то глухо. Мужики мысленно отмечали: это пора на сруб, но сейчас не до деревьев и рубки, животные начали пугаться, теперь не упусти. Следующий знак Охоча уже свистом сообщил облавникам, что пора, еще чуть, и звери рванутся через облавную нить прочь.

Охотники засвистели и заулюлюкали в полный голос. Смутился глухой лес, заметались, как безумные, звери, бросились прочь те, кто не смог спрятаться в глухие норы или забиться в дупла. А куда бежать, если этот свист вокруг? Вот теперь бей, не пропусти, сколько успеешь удачно выпустить стрел, бросить копий, столько и получишь добычи! Пока она в облавном круге, она твоя, бери, если сможешь.

Услышав свист и крики, Первак с Чигирем напряглись, даже привстали, точно хищники на охоте. Глядя на них, испугавшиеся было женщины успокоились. Это облава.

Взяли много, среди добычи были и лоси, и волки, и лисы, и большой секач, и пара поменьше, попались и кунички, и два соболька, пять оленей… Всего и не счесть. Теперь женщинам была работа выделывать шкуры и коптить мясо.

Пришлось оставаться еще на несколько дней, но никто не жаловался, удачной охоте всегда рады, а труда руки не боялись.

Чигирь завистливо расспрашивал дочь об облаве, та скупо рассказывала. Отец даже обиделся:

– Экая ты!

Рус позвал бедолагу к себе:

– Чигирь, иди расскажу, как чуть под лосиные копыта не попал…

– Ты что?! – ахнул старик.

Рус рассказывал, не замечая, как побелела Порусь, сидевшая рядом со скребком в руках. Зато это увидел Радок, подошел, почти оборвал князя:

– Ты, Рус, сказки рассказывай, да не заговаривайся. Не ты там был, а Отрад, не тебя бык чуть не затоптал, а его.

Князь явно смутился, крякнул:

– Да какая разница.

– А такая, что твоя женка ни жива ни мертва, а тебе и дела нет!

Рус обернулся и, увидев действительно обмершую от страшного рассказа Порусь, смутился окончательно. Обхватил жену руками, прижал к себе:

– Что ты, любушка, то и впрямь не я был!

– Зачем же наговаривал на себя?

– Не хотелось про Отрада такое рассказывать.

Порусь почувствовала, что у нее совсем ослабли ноги и не держат скребок руки.

Все добытое поделили по справедливости: шкуры тем, у кого свои похуже, мясо – общее…

Так и двигались дальше, останавливаясь, охотясь, правда, облав больше не устраивали, пробивая дорогу и пережидая сильную непогоду. Дважды метели загоняли их в лес под защиту шалашей и заставляли сидеть, пока не стихнут.

Были обмороженные, некоторым удальцам казалось, что если в движении жарко, то можно и вовсе не беречься. В основном это были молодые парни, похваляющиеся перед любушками, за бахвальство поплатились, побелевшие места долго болели, хорошо, что с собой был кожаный мешок, набитый медвежьим жиром, другой с барсучьим и третий – с гусиным. Порадовались своей запасливости родовичи.

Долго бежали по льду, но всему хорошему приходит конец. Река превратилась в ручей, пришлось выходить на берег. Двигаться по лесу трудно, но не только из-за чащоб, но и потому, что дала о себе знать весна. Промучившись несколько дней, князья снова собрали родовичей.

Глядя на сидевших и стоявших сильных мужчин, Рус удивился: пока жили в Треполе, главное слово было у женщин, они распоряжались у очагов, у них была еда, их решение и было последним. А в трудном пути основная тяжесть легла на мужские плечи, еду по-прежнему готовили женщины, но добывали ее мужчины, они охотились, они утаптывали снег впереди, тащили самые тяжелые возки, они решали, куда и как идти. За прошедшие годы власть женщин как-то сама собой ограничилась стоянками, да и то не во всем. Во главе Рода уверенно стояли князья, и никому в голову не приходило, что облавой может командовать Мста…

Вот и теперь женщины сидели в стороне и слушали, как мужчины обсуждали, каким путем двигаться дальше.

Обсуждение завело в тупик, выход виделся один – вставать и ждать следующего снега. Как ни крутили, а иначе не получалось. До следующей реки в оттепель по болотам не пробиться.

– А там? – спрашивал Рус.

Откликнулась неожиданно Мста:

– А там речка, по которой после перекатов плыть можно.

– Что за перекаты?

– Точно порожки скалистые. Их посуху пройти, дальше поплывем.

– Далеко?

– Поплывем? До самого озера.

– А до речки?

Рус спросил не просто так: рисунок на бересте у Первака обрывался, не доходя до речки с перекатами. Как ее искать? Это Тимар вставал к солнышку руками и слушал, что боги подскажут, а им что делать?

Но Мста закрутила головой:

– Найдем! За лето сбегаю, поищу.

– Чего?! – возмутился Волхов. Конечно, его жена не простая женщина, но не ходить же одной по лесам, когда рядом столько сильных мужчин.

Но Мсту просто так не возьмешь, рассмеялась:

– А ты со мной!

Волхов, отвыкший жить среди множества людей и тосковавший по их с Мстой одиночеству в дальней избушке, вдруг обрадовался:

– Пойду!

Пришлось и впрямь искать подходящую поляну и устраивать новое жилье. На сей раз непривычно было всем – родовичей всегда беспокоило то, что жилье холодное, а новые сородичи и вовсе много лет таким не баловались, разве что охотничьи шалаши ставили. Но Словен согласился:

– А шалаши и нужны. Нам бы только от непогоды укрыться, не в зиму же встаем.

И снова, в который уже раз, все закрутилось. Ставили тын для защиты от непрошеных гостей, только теперь это были лесные обитатели, осваивали окрестности, ища места рыбной ловли, охотясь, примечая хорошие ягодники…

Семьи ставили отдельные шалаши, все же истосковались друг по дружке за дорогу. Молодежь тоже время не теряла, сговорился с Тиной Славута, нашла себе любого дочка Радока Велка. Не остался в стороне и… Словен! Князь, давно с тоской посматривающий на брата, которого всякий вечер с любовью обихаживала Порусь, стал все чаще поглядывать в сторону вдовой Надеи. Рослая, крупная, под стать самому Словену, Надея тоже косила глазом на князя, но никаких знаков не давала, себя блюла гордо. Словен подошел первым. Присел на большой камень возле ее шалашика, помолчал, а потом крякнул:

– Надея… пойдешь за меня?

Женщина подняла светлые серые глаза и вдруг улыбнулась, точно солнышком осветила:

– Пойду, Словен.

– И добре…

В тот же день шалашик был перестроен, вернее, рядом поставлен больший, потому как у самой Надеи дочка уже скоро заневестится. Родовичи сделали вид, что ничего не заметили, вернее, приняли как должно. Всякому человеку семья надобна, и Словену тоже, сколько лет уже один живет…

Рус радовался за брата:

– Словен, давно уж пора бы! Все ходил вокруг да ходил. Думали, вовек не решишься.

Тот проворчал:

– Кто бы говорил.

Братья посмотрели друг на дружку и расхохотались!

Без женки жил Первак, но тот уж стар семьей обзаводиться, да и привык один. Вдовым так и остался Чигирь. А в остальном жизнь брала свое.

Снова рождались дети, зачатые еще там, в прежней счастливой жизни на большой поляне. Но и здесь, в лесу, далеко от людей, без жилья, не зная, что их ждет в будущем, люди были вопреки всему счастливы! Видно, счастье не зависит от достатка и покоя, оно может быть беспокойным и трудным, но от этого не перестает быть счастьем.

Как только сошел снег и чуть подсохло, Мста напомнила, что они с Волховом собирались идти искать речку с порогами. Ее попытались отговорить, но женщина стояла на своем.

– А дите с кем оставишь? – Чигирь хитро прищурился может: хоть Желотуг заставит сумасшедшую мать бросить свою затею?

Мста усмехнулась:

– А у него вон какая заботница есть! И князья своего внука не оставят.

Мста была права: на стоянках с Желотугом больше возилась Порусь, пока сама мать охотилась вместе с мужем и другими.

Сначала Порусь не могла понять, почему Мста не может хотя бы на время оставить своих охотничьих замашек, но когда собирались охотиться облавой, женщина вдруг стала горячо просить:

– Порусь, посмотри завтра за Желотугом, я со всеми пойду.

– К чему тебе, Мста? Живулечка же кроха совсем, ты ему нужнее.

Мста сжала руку Поруси:

– Не могу я Волхова и на минуту одного оставлять, понимаешь, а на охоте тем более, все время неподалеку быть должна.

Глядя в чуть диковатые глаза подруги, Порусь вдруг поняла, что Мста попросту держит Волхова, не позволяя ему скатываться во мрак, и быстро кивнула:

– Иди.

– Только никому ничего не говори, о чем догадалась, слышишь?

Стало чуть страшно, но Порусь снова согласилась.

И вот теперь Мста и вовсе оставляла на нее малыша. Потянуло весной, и с Волховом происходило что-то неладное, он стал мрачным, подолгу недобро смотрел на возившихся у огня родовичей, вот жена, видно, и решила увести его от людей на опасное время.

Но Порусь ошибалась: это не Мста захотела сынишку бросить, это Волхова вдруг повело куда-то. Впервые после долгого времени услышав странные звериные нотки в голосе любимого, женщина поняла, что борьба за Волхова не закончена, темные силы не собираются оставлять его в покое. Пока жили в избушке, Мста, даже родив дитя, ни на минуту не оставляла Волхова одного, понимая, что только так может удержать его по эту сторону добра. А за время пути ни быть постоянно рядом, ни уединяться почаще не удавалось, кроме того, сказывался холод, и Волхов стал снова погружаться во мрак. Боясь, чтобы муж не натворил чего с сородичами, Мста и предложила уйти искать реку. Почему этому обрадовался Волхов – непонятно.

Глядя вслед уходившему в заросли сыну, Словен вдруг почувствовал, что это последний раз, когда он видит Волхова нормальным. Стало тяжело и страшно, но посоветоваться не с кем, Тимара уже не было в живых. Не раз Словен проклинал себя за то, что не послушал тогда волхва и сестру, но ничего изменить уже было нельзя.

Сзади подошел Рус, вздохнул:

– Словен, он не вернется?

– Вернется, только лучше бы погиб!

Руса ужаснуло это заявление брата: как же можно так о собственном сыне?!

– Он давно стал колдуном, а у колдунов нет земных отцов, Рус.

Некому помочь, некому подсказать… Раньше всегда можно было спросить Тимара, а тот спрашивал богов, что делать, ему подсказывали духи, а теперь? Даже Волхов и тот ушел.

Род не остался без покровительства, иначе давно бы уже сгинул, но как говорить с богами, не знал никто. И князей это сильно беспокоило.

Волхов уверенно пробирался вперед, даже не оборачиваясь к Мсте. Женщине стало немного не по себе, хотя шел он в правильном направлении.

– Волхов, куда ты спешишь? До зимы еще далеко, мы успеем.

Муж не ответил.

– Волхов, я не могу так быстро.

Даже привычная к движению по лесу Мста едва поспевала. Какое-то время она боролась, пытаясь догнать мужа, но потом вдруг разозлилась и остановилась. Пусть идет! Если он снова во власти темных сил, то ей не справиться.

Однажды, после того как Волхов стал жить отдельно, Мста ходила к Тимару и расспрашивала его о Волхове. Тот сначала долго упирался, но потом, видно осознав, что девушка спрашивает не просто из любопытства, подробно рассказал и о Чарге с Марой, и о гибели Илмеры. Мста усмехнулась:

– Мара?.. Это мне знакомо.

– Откуда?

– У меня отец был колдуном. Стал случайно, когда пытался спасти от смерти мою мать, пообещал Маре, если та выпустит жену, помогать колдунье во всем. И мать все равно померла, и отец пропал.

– Как, Мста?

– Когда понял, что не совладает с Марой и от нее не избавится, бросился с обрыва вниз. Нашли с переломанной шеей.

– Потому держись от Волхова подальше.

В ответ Мста как-то странно посмотрела на Тимара и фыркнула:

– Вот еще! Не всем же Маре доставаться!

Тогда она сумела вырвать Волхова из лап Чарга с Марой, взяла любовью, рождением сына, ежеминутным вниманием. Волхов вернулся к людям. И вот теперь все надо начинать сначала. Но у нее нет тех сил, да и как это делать?

Стоило остановиться Мсте, встал и Волхов. Оглянулся:

– Пойдем.

Голос низкий, чужой.

Мста помотала головой:

– Нет.

– Пойдем…

Глаза загорелись нехорошим желтым огнем. Мста по-настоящему испугалась, еще мгновение, и она бросилась бы бежать, как когда-то чужаки на берегу под взглядом Волхова. Но ей вдруг стало жаль мужа, быстро подошла, провела рукой по лицу, словно снимая маску злости и жестокости, коснулась губ:

– Волхов, любимый, что с тобой?

У него дрогнуло в глазах. Мста, как когда-то в избушке, обвила его шею руками, прижалась губами к холодным губам. В первые мгновения показалось, что целует мертвеца, настолько безжизненными и ледяными были его уста, потом они дрогнули и потеплели. И его руки в ответ обнимали все горячей и горячей. Мста знала чем брать, горячее тело прижималось к телу Волхова, пробуждая в нем мужское желание. Наконец, волна захлестнула его, понесла, заполнила чем-то светлым и радостным.

Целуя ожившего после смертельного холода мужа, Мста клялась, что, если понадобится, она будет жить с Волховом в лесу безо всяких сородичей, только чтобы он каждую минуту был рядом, чтобы снова не попал под власть Мары.

Сам Волхов долго лежал обессиленный, глядя в голубое весеннее небо с плывущими пушистыми облачками, потом вдруг тихо посоветовал:

– Возвращайся.

Голос нормальный, свой, только такой, словно человек после тяжелой болезни.

– Нет, я с тобой.

– Возвращайся, и меня не спасешь, и сама пропадешь.

– Ну это мы еще посмотрим! – Мста не собиралась отдавать любимого Маре!

Дальше шли молча, Волхов все так же впереди, правда уже не спешил, но шел уверенно. Мста поняла, что где-то там его и правда ждет Мара.

Они вышли к речке с порогами в середине дня. Шум перекатывающейся по камням воды был слышен издалека. Мста вдруг почувствовала, как ее сердце зашлось ужасом – на высоком берегу стояла женщина. Не нужно было объяснять, что это Мара. Она спокойно следила, как подходят Волхов с Мстой. Женщине очень хотелось взять мужа за руку, но тот не позволил.

Только оказавшись рядом с Марой, Мста вдруг поняла, что проиграет, что у нее не хватит сил противостоять колдунье!

– Пришел? Не забыл? – Голос почти сладкий, приветливый. Не знать, что за ним стоит звериный оскал, так и обрадуешься. – Зачем ее привел?

– Сама пошла.

Мста наконец опомнилась:

– Мара, отпусти моего мужа. Совсем отпусти. Ты уже забрала мать и отца, достаточно.

– Я сама знаю, кто мне нужен, не тебе решать! – С Мары слетела вся ее ласковость, в глазах появился желтый огонек, а в голосе звериная хрипотца, как бывало у Волхова. – За тобой должок твоего отца, придет время, спрошу…

Волхов заслонил Мсту собой:

– Оставь ее. Чего ты от меня хочешь?

– Чего хочу?! – расхохоталась Мара грубым мужским голосом. – Душу твою в полное владение. Забыл, как чужаков одолеть помогли? Плати, Волхов, время пришло.

– Ты и так мной правишь.

– Не-ет… ты женился, дите родил… Так те, кто со мной знается, не живут. А могу не твою, а ее душу взять, – она показала на Мсту. – Выбирай, ты или она?

Мсту обуял ужас, она хотела крикнуть «нет!», но только беззвучно открывала рот, кажется, из него не вылетало ни звука.

– Выбирай, Волхов, ты или она?

Повинуясь какой-то неведомой силе, Мста сделала шаг спиной к обрыву. Она изо всех сил пыталась сопротивляться, но что-то невидимое толкало ее к краю, где внизу каменные перекаты реки.

– Ты или она?!

Волхов сжал невыносимо болевшую голову руками. Голос Мары грохотал сильнее воды на скалах. Еще чуть, и женщина полетит вниз, ломая кости. Мста уже была на самом краю, когда Волхов крикнул:

– Я!

И невидимая сила сразу отпустила, Мста сумела отпрянуть от края обрыва. В ужасе оглянувшись, она увидела, что Волхов сидит, обхватив голову руками, а Мара куда-то исчезла, только огромная черная птица на камне чуть подальше не сводила с них глаз.

– Волхов…

– Не подходи.

Снова голос был низким и страшным. Мста разрыдалась, она упала на землю и плакала от пережитого ужаса и от бессилья. Птица тяжело взлетела, сделала небольшой круг над обрывом и исчезла с глаз. На камне осталось только большое черное перо.

Они долго молча сидели на берегу, потом Мста вдруг робко предложила:

– Волхов, давай уйдем от людей? Они сами найдут эти перекаты…

– Нет. Раньше надо было, теперь поздно.

– Не сдавайся, Волхов, ты сможешь вернуть.

– Что вернуть, душу? – вдруг расхохотался тот. – Мста, это моя черная душа улетела вслед за Марой! – он показал на перо на камне.

Немного погодя он вдруг уставился в глаза Мсты долгим неотрывным взглядом. Женщина сначала чуть испугалась, но потом подчинилась, стала смотреть также, не мигая. Как долго это продолжалось – неизвестно, но когда Волхов наконец отвел глаза, его лоб был мокрым, а Мста спокойно поднялась и потянулась:

– Нам пора, Волхов, люди заждались.

– Пора, – вздохнул тот.

Волхов с Мстой вернулись достаточно быстро, толково нарисовали на куске бересты, как пройти к речке с перекатами, получалось, что и летом проходимо. Родовичи немного подумали и решили идти. На сей раз вел всех Волхов, он был молчалив, отвечал только «да» или «нет», и то кивками. Словен забеспокоился, все же он знал о сыне то, чего не знали остальные. Что произошло там, в лесу? Но попытки расспросить о чем-то Мсту не удавались, женщина только пожимала плечами:

– Там речка, камни…

И смотрела так, словно была во сне.

Порусь бросилась к мужу:

– Рус, с Мстой происходит что-то странное! К Желотугу не подходит, сама словно неживая…

– Может, с Волховом поссорились?

– Да нет, он с нее глаз не сводит. Поговори с Волховом.

Разговора не вышло, племянник как-то странно посмотрел на князя и отмахнулся:

– В тяжести баба!

И снова Руса удивил голос Волхова.

– А ты чего хрипишь так?

– В воду упал ледяную.

Какую ледяную, если весна и вода не такая уж холодная? Но больше Волхов ничего объяснять не стал.

Объяснения про беременность Мсты Поруси понравились:

– Вот и хорошо, им с Волховом деток много нужно, а то какие-то странные оба.

А вот Русу не понравилось, не верилось, что у Волхова и Мсты все в порядке, только попросил Порусь получше смотреть за Желотугом и к матери лучше не подпускать. Та ахнула:

– Да как ты можешь, она же мать?!

Но малыш и сам не шел ни к Волхову, ни к Мсте.

Чигирь тоже забеспокоился:

– Рус, с ней что-то не так!

– Отстаньте от бабы.

– Мста никогда такой вялой не была, ходит, точно спит.

Но раздумывать оказалось некогда, снова снялись с места и пошли, продираясь через лес.

Наконец и родовичи вышли к речке, но Волхов повел их не прямо к ней, а чуть в сторону, обходя пороги по суше. Дальше река текла уже ровно и плавно, по такой сплавляться – одно удовольствие.

– Первак, эта река?

– Она…

Застучали топоры, готовя плоты, на берегу горели костры, на всю округу вкусно пахло мясом и рыбой, звенели голоса, суетились люди…

В тот день Мста долго смотрела на обрыв над порогами, словно что-то вспоминая, а потом вдруг исчезла. Волхов, который молча махал топором рядом с Радоком, заметил это не скоро. Беспокойно закрутил головой:

– Где Мста?

Елица удивленно покосилась на мужа Мсты: странные они какие-то, то она с него глаз не спускала, то теперь он. Махнула рукой:

– Вон с Порусью рыбу чистят…

Волхов на время успокоился, потом снова принялся оглядываться. Но работа не терпела, большое подрубленное дерево легло чуть не так, как хотели, пришлось срочно обрубать крупные ветки и перетаскивать. У мужиков хребтины трещали от усилий, пока сумели справиться с гигантом. Словен ругался:

– К чему такое большое брать, поменьше не нашлось? Как мальчишки!

Управились, когда уже почти стемнело, весенний день хоть и не зимний, а тоже короток. Приладив бревно, чтобы не унесло течением, Волхов отправился искать Мсту. Но на берегу, где женщины уже пекли в горячих углях начищенную рыбу, щедро обмазав глиной, ее не было.

– Куда Мста ушла?

Порусь пожала плечами:

– Не знаю, я ее давно не видела.

– Она с вами рыбу чистила.

– Только чуть, а потом вдруг встала и куда-то пошла. Ты же ее знаешь, Волхов, Мста никогда не скажет, куда идет.

– В какую сторону пошла?

– Туда… – махнули руками женщины на обрыв и пороги.

Внутри у Волхова все похолодело. Но сделать он ничего не успел, на берег вдруг вышли люди! Мгновенно мужчины Рода встали впереди, загораживая женщин и детей от чужаков. Но в руках у тех не было оружия, они несли… Мсту!

К жене метнулся Волхов, остановился, в ужасе глядя на изуродованное от падения на камни тело, так же как когда-то Рус на Полисть, спросил:

– Зачем?..

Человек, положивший на землю погибшую Мсту, что-то сказал, видно спросил. Рус развел руками:

– Не понимаем. Кто вы?

Внимательно прислушавшись, незнакомец кивнул и, с трудом подбирая слова, произнес:

– Упала сверху… Плохо. Разбилась…

Потом оказалось, что Мста выбралась наверх, долго стояла, словно что-то вспоминая, а потом вдруг шагнула с обрыва.

Волхов поднял на руки тело жены и пошел прочь, никто не стал его останавливать, только сокрушенно смотрели вслед. Слишком странными были оба после возвращения из леса, родовичи нутром чуяли, что будет какая-то беда.

Принеся Мсту наверх обрыва, Волхов вдруг заметил, что в кулаке жены что-то зажато. С трудом раскрыв холодные пальцы, он увидел… большое черное перо. Из горла Волхова вырвался рык:

– Мара! Мара, ты же взяла меня вместо нее! Почему она погибла?!

Тут же на обрыве невесть откуда появилась женская фигура, насмешливый голос произнес:

– Она сама… Видно, вспомнила что-то?

Голова Волхова упала на грудь погибшей жены, он заскрипел зубами, в бессильной ярости сжимая кулаки. А женщина рассмеялась и снова исчезла, только захлопали черные крылья.

А внизу незнакомцы пытались объяснить, откуда взяли Мсту, мол, упала с обрыва. Родовичей дивило другое: люди снова говорили на их языке! А вот самих незнакомцев не удивило. Один из них показал пальцем на Руса и стоявших за ним людей:

– Криви?

Князь пожал плечами:

– Родовичи. А вы кто?

Последовало незнакомое слово.

– А речь нашу откуда знаете?

Теперь пожал плечами чужак:

– Криви так говорят.

– Криви – это кто?

– Соседи.

– Ваши?

– Да.

– Где живут?

Рука обвела круг:

– Везде.

– Та-ак…

Снова пришли на занятые земли?

От дальнего костра к ним, прихрамывая, спешил Первак. Услышав говор чужаков, вдруг закивал:

– Нерти?

Те согласились:

– Нерти, нерти…

– Первак, ты откуда их знаешь?

– Да не знаю я, просто по говору слышу, что это люди, которые привозят солнечные камни.

– Что за камни?

Сами чужаки закивали, мол, все верно.

Но узнать про камни не успели, Порусь вдруг показала наверх обрыва. Подняв глаза, все увидели, как с края взлетает огромная черная птица.

Чужаки сокрушенно покачали головами:

– Мара…

Это имя заставило вздрогнуть многих, прежде всего Словена. Значит, Волхов все же не смог избавиться от власти Чарга и Мары?

Сам Волхв виднелся на круче, он сидел, прижимая к себе погибшую жену, точно баюкая ее. Давняя беда повторялась, только теперь вместо Илмеры и Полисти была Мста. Женщины в ужасе бросились разбирать детей и уносить их в наспех построенные шалаши.

Чужаки смотрели, все так же сокрушенно качая головами, а вот Первак и его сородичи не могли ничего понять, хотя чувствовали, что случилась не просто беда, а что-то непоправимое.

Наконец Рус вспомнил о людях, что принесли Мсту. Жестом пригласил к костру, но те возразили:

– Лодки забрать… потом придем.

Глядя им вслед, Рус осторожно поинтересовался у Первака:

– Они не могут быть связаны с Марой?

– Они нет, а вот?..

– А мы – да, – вздохнул Рус. – Волхов еще мальчишкой угодил к ней в сети, теперь не выпутается никак. И Мсту погубил.

– А еще раньше Полисть и Илмеру, – добавил Словен.

Рус в ужасе оглянулся на брата. Тот кивнул:

– Да, Рус. Илмера погибла, платя собой за него, да и Полисть, я мыслю, топиться пошла не просто так.

– Что же делать?

На берег опускались сумерки, и так тоскливо, так неприкаянно стало на душе, что хоть волком вой! Очень хотелось одного – уйти отсюда поскорее, но как пойдешь ночью?

Немного погодя по берегу послышались шаги и тихий говор: это их новые знакомые тащили мимо перекатов свои лодки. Рус, привыкший всем и во всем помогать, поспешил навстречу. Остальные тоже, работа отвлекала от тяжелых мыслей.

Но лодка оказалась одна, и самих чужаков всего четверо, троих из которых родовичи уже видели. Они присели у костров, снова покачали головами, глядя на темный силуэт Волхова на скале, потом стали объяснять, что они зимой были у криви, носили солнечные камни, теперь возвращаются.

– Что за солнечные камни?

Один из чужаков протянул Русу на ладони какой-то желтый камень. Князь покрутил в пальцах. Камень был немного странный, вроде даже теплый, и почти прозрачный. Действительно солнечный… Приглядевшись, Рус увидел внутри… вроде мушка или комар? Но как она попала внутрь камня?!

Чужаки рассмеялись:

– Иногда внутри бывают мушки… Эти камни выбрасывает на берег море. После бури их можно найти, если поискать.

Родовичи обратили внимание на украшения чужаков, многие были из такого камня.

– Привозим криви, они нам дают другое…

– Вы часто плаваете по этой реке?

Чужаки скорее догадались, чем поняли, что спросил князь, закивали:

– Часто.

– Она куда течет?

– В озеро. Большое озеро, только мелкое.

– Жить можно?

– Да, да!

– Вы там живете?

– Нет, мы ближе к морю.

– А у озера кто?

Немного подумали, пожали плечами:

– Никто.

– Никто не живет?

– Никто.

– А земли хорошие?

– Наши лучше! – горделиво вскинул голову старший. Рус усмехнулся: свои всегда лучше.

– А вы откуда?

Как объяснить, что они от Непры, если и сами не помнят, когда оттуда ушли? Скоро четырнадцатое лето, как покинули родные земли. Неопределенно махнул рукой:

– Оттуда.

Постепенно выяснилось многое: впереди у озера и правда хорошие земли, болот немного, зато много зверя, птицы, рыбы, хорошие леса, но никто не живет. Рус вдруг нутром почувствовал, что это его будущие земли!

– Словен, нам нужно туда!

– Завтра и поплывем.

Впереди плыла лодка новых знакомых, а за ней вереница плотов родовичей. Река петляла, но не так как та, первая, перед Дивногорьем, болотистые берега густо заросли лесом. Глядя по сторонам, родовичи чуть ежились: от берега до берега на полет стрелы, если захотят побить, то не спасешься. Но на берег выходили только лесные обитатели, лоси поднимали увешанные огромными рогами головы, с изумлением и тревогой глядя на проплывавших людей, в нескольких местах спугнули бобров, долго наблюдала за невидалью лисица, то и дело всплескивала под плотами рыба… Видно, и правда места обильные и богатые.

Люди с янтарными камнями двигались уверенно, хорошо знали путь, они же показали и удобную стоянку, где лес отступал от берега, освобождая песчаную косу. Встали на ночевку, снова у костров вели долгие разговоры о землях, о жизни, обо всем. Говорили медленно, не всегда понимая друг дружку, но чувствовалось, что это мирные люди. Говор у них мягкий, мягче, чем у родовичей.

Но утром новые знакомые вдруг сообщили Русу:

– Дальше сами плывите. Мы вперед быстрее пойдем. С вами долго.

Как возразить? На плотах, конечно, медленно, только куда они торопятся? Глядя вслед уплывавшей лодке, Рус вдруг забеспокоился:

– Первак, они соберут своих и подождут нас за первым поворотом.

Тот рассмеялся:

– Рус, это люди без оружия.

– Все мы без оружия.

– Ты не понял, их прозвали людьми без оружия, они его просто не знают и не желают иметь. А живут действительно далеко, своих звать – много времени нужно, мы до озера доплыть успеем.

Князь вдруг уставился ему в лицо:

– А теперь скажи честно, почему вы ушли из этих земель, если там так хорошо?

Первак взгляд выдержал.

– Мы ушли из-за криви.

– Но ведь криви люди твоей речи?

– У них оружие.

Князь глубоко задумался, потом все же покачал головой:

– Знаешь, Первак, я мыслю, оружие иметь нужно, не то так и будем от любого жадного бегать. Сколько можно, я уже устал.

Вечером, обхватив руками Порусь и прижавшись подбородком к ее затылку, он размечтался:

– Найдем хорошее место, поставим град, обнесем крепким тыном, чтобы не всякий напасть решился, поставим большие дома, станем жито сеять, охотиться, рыбу ловить, у этих камни солнечные брать, когда привозить станут.

– Детей растить, – откликнулась жена.

– А как же? Ради них все и будет. И ради их детей, и ради детей тех детей… Самим нам и шалашика в лесу хватит.

– Шалашика? Ну нет! Меньше как на шалаш я не согласна!

Рус, сначала напрягшийся из-за возмущения жены, рассмеялся.

– Тебе отдельный шалаш поставлю.

– Отдельный? А сам где жить станешь?

Они еще долго веселились, уже представляя счастливую жизнь на новом месте. И вдруг Порусь вспомнила про Волхова:

– А он как же? Ему и раньше рядом с людьми трудно было, а нынче невыносимо. Сидит на плоту, съежившись, точно стужа вокруг.

– Ты только Желотуга ему не давай. Пусть с нами живет.

– Ага. Рус, – вдруг зашептала на ухо мужу Порусь, – мне эти чужие солнечный камешек для Желотуга дали, сказали, чтоб на шею повесила, только никому не говорила. Это вроде как от темных сил оберег.

– Ты сделала?

– Ага.

– Вот и молчи.

– Я и молчу.

– И молчи!

– И молчу!

– Нет, не молчишь! – Рус хорошо знал, что жена очень боится щекотки, и принялся ее щекотать. Порусь завертелась ужом, изо всех сил стараясь сдержать смех. – Ты хохочешь.

– А ты не щекочи!

Дальше пошло барахтанье, которое так любила Порусь, Рус руками пробегал по всему ее телу, вызывая одновременно смех и сильное желание. Но на сей раз он, стянув с нее рубаху, вдруг замер.

– Что?

– Знаешь, а ведь я тебя видел голой…

– А как же? – удивилась Порусь. Всякую ночь, считай, видит.

– Нет, я тебя в девках видел… Ты в озере купалась, а я подглядел…

Порусь ахнула:

– Когда у бобрового озерца стояли?!

– Ага.

– Вот чуяла я, что кто-то смотрит!

– Глядел, – князь принялся с удовольствием гладить ее тело. – И эту грудь видел, и ноги…

– Как ты мог одновременно и грудь и ноги видеть?

– А ты повернулась. И зад видел, – руки ласково поглаживали округлые ягодицы. Русу явно понравилось вгонять в краску жену, даже в темноте было понятно, что та покраснела, как вареный рак. – И то, что между ног, тоже видел… Ты за рубашкой наклонилась, а я увидел…

Через десять лун, в положенный срок, у Поруси родился мальчик, названный Тимаром…

Не один Волхов был мрачен и молчалив, похоже вел себя и Словен. Сначала он еще как-то разговаривал с чужаками, но постепенно тоже замкнулся и равнодушно соглашался со всем, что предлагал Рус. Русу снова приходилось принимать решение за всех, тем более снова крепко занедужил Первак. Но задумываться особо не приходилось, они плыли туда, куда влекла река.

Не выдержав, Рус ушел на первый плот: если что и случится, то он не может прятаться за спины родовичей. Вдруг впереди, насколько хватало взгляда, раскинулась водная гладь! Озеро…

Князь подал знак, чтоб встали. С трудом нашли сухое место, чтобы сойти на берег. Теперь нужно решать, в какую сторону поворачивать. По обоим берегам стеной стоял лес, тянуло легким ветерком, озерную гладь заметно рябило. Скоро закат, и в камыши неподалеку одна за другой опускались стаи уток, гусей, пролетели лебеди… В реке и озере вовсю плескалась рыба. И тишина вокруг стояла такая, что единственными нарушителями ее были они сами.

Первак лежал в горячке, ему ни до чего, значит, решать двум братьям. Словен хмуро разглядывал незнакомые берега. Рядом встал Рус:

– Словен, это наши места, я чую.

– Завтра будем думать. Утро вечера умнее.

Старший брат ушел к своему костру, постепенно стан затихал, а Рус все смотрел и смотрел, сначала как садится солнце, потом на алую полосу заката над лесом за озером, потом просто на темное небо с первыми звездами. Неужели пришли?

Этот вопрос задала и подошедшая сзади Порусь. Князь обнял жену, зарылся носом в ее густые волосы, счастливо пробормотал:

– Пришли, Порусь… Надо только решить, куда по берегу поворачивать.

– А ты как мнишь?

– Меня тянет по левому, но еще надо посмотреть, где лучше, вдруг там болота.

Большую часть ночи не спал никто, уверенность князя, что пришли, сразу передалась людям. Взволнованные родовичи говорили обо всем и ни о чем, не было речей только о здешних местах, словно кто-то мог подслушать и все испортить.

Рус вспомнил, как Тимар всегда выходил на рассвете, протягивал руки к солнцу и о чем-то его просил. Не выдержав до конца ночи, Рус осторожно освободил руку из-под головы Поруси и выбрался из шалаша наружу к костру. Порусь проснулась, но останавливать мужа не стала и за ним не пошла. Бывают минуты, когда человеку лучше побыть одному.

У костра Рус долго глядел на пламя, Огонь-Сварожич тоже хороший помощник. Недаром говорят, что, если хочешь понять, говорит ли человек правду, веди беседу у огня, он лжи не терпит, обязательно подскажет. Князь вспоминал пройденные земли и прожитые годы…

Когда вышли из Треполя, был совсем мальчишкой, всего год как получившим доступ к охоте. Бросил всем клич про Рипейские горы и Земли предков и никак не ждал, что самым ярым сторонником станет осторожный, обстоятельный Словен. Именно он до самого конца верил в возможность дойти, он же тяжелее всего переживал, когда поняли, что ни гор, ни Земли больше нет. Дорого дались Родам эти поиски, погибли Илмера, Полисть, еще сколько родовичей не дожили до нынешнего дня.

Рус вдруг принялся считать тех, кто когда-то встал под его руку. Получалось совсем немного, и у Словена чуть больше. Но как отделить тех, кого встретили в веси Первака, кто родился в пути? Большой стал Род, сильный. Если хорошо сядут, построят дома, поставят тын, можно не бояться нападений.

Мысли вернулись к завтрашнему дню. Предстояло решить, где встанут те самые обещанные когда-то брату свои собственные города.

Полоска неба на востоке светлела, вот-вот взойдет солнце. Рус вдруг быстрым шагом направился к ближайшему холму. Пусть невысокий, но с него все равно лучше видно. Взлетев наверх, едва успел перевести дыхание и попросить:

– Солнце светлое, подскажи, куда идти дальше!

Ладони вытянутых рук обратились к восходящему солнышку, как когда-то делал Тимар. Почувствовав, что неведомая светлая сила наполняет его радостью, а ладоням становится тепло, Рус еще раз бросил клич:

– Помоги!

И в этот миг брызнули первые рассветные лучи! Но не во все стороны, как часто бывает, то ли облачко набежало с одной стороны, то ли еще что, лучи осветили сначала ту сторону озера, к которой легла душа у самого Руса.

А с берега на князя, стоявшего с поднятыми к солнцу руками, смотрели сородичи. Мощная фигура Руса на фоне красного солнца запомнилась всем и надолго. Солнечные лучи заиграли на воде, заблестели в каждой капельке росы, солнечными зайчиками проникли в самые темные уголки леса. Нет ничего красивей и радостней первых рассветных лучей.

Обернувшись, Рус увидел сородичей, молча стоявших внизу. На лицах была радость, вот теперь люди поверили, что дошли.

– Словен, солнце подсказало, что нам идти туда, – Рус протянул руку к левому от них берегу озера.

– Волхва из себя кажешь? – почему-то неприязненно спросил Словен.

– Ты что? Я просто солнцу порадовался. А куда ты хочешь идти?

И тут на Словена точно что-то нашло, фыркнул:

– В другую от тебя сторону!

Было слышно, как протянул кто-то из сородичей:

– Да как же это так?

Старший князь и сам не мог бы объяснить, почему вдруг заартачился. Просто стало до боли обидно, что давняя мечта сначала оказалась пустым звуком, а потом обернулась болотистым берегом мелкого озера. Чему Рус радуется?! Возможности поставить свой город на этих топких берегах?

Не выдержав, князь высказал это вслух:

– Как можно жить в болоте?

– Но может, там и нет болота?

– Вот и поищем каждый себе сухое место, ты слева, я справа. Когда найдешь, позови, Рус. А не найдем, придется идти дальше! – Словен со злостью отмахнулся от назойливого комара, впившегося в щеку.

Радость от встречи солнышка и начавшегося дня была безнадежно испорчена, и Рус разозлился:

– Я найду хорошее место, Словен! Мой Род найдет!

Когда-то, когда выяснилось, что Рипейских гор больше нет, Рус своим разумом и спокойствием сумел удержать Роды от развала, почему же теперь он не остановился, не подчинился воле брата? Просто Рус вдруг почувствовал, что все может сам, сам способен быть главным в Роду, сам уже давным-давно князь, как твердил Тимар. И если для этого придется рвать по живому, значит, будет рвать! Пусть родовичи и Первак со своими сородичами выбирают, с кем они!

Как когда-то в Треполе, Рус поднял руку, призывая к вниманию, хотя этого не требовалось, все и так стояли молча.

– Те, кто моего Рода или хотят стать моим Родом, пусть готовятся отправиться со мной. Никого не неволю, но и отказа тоже не будет.

Говорил и не мог понять, почему они не рады? Родовичи тяжело молчали. Они столько лет были единым целым, столько вместе вынесли мук и трудов, столько пережили, как же теперь расставаться?

Не выдержал тяжелого молчания Радок:

– Рус, а надо ли врозь? Мы уже стали единым Родом.

– Мы были вместе, пока была нужда, ныне каждый Род сам по себе.

Порусь тоже стояла, едва не плача: что на Руса нашло, что он говорит? Снова подошел Словен, встал рядом с братом, усмехнулся:

– Мой Род пойдет по правому берегу, Род Руса – по левому. Родовичам Первака выбирать, с кем они или вообще сами по себе.

– Да что на вас нашло, князья?! Полно делиться, столько вместе правили…

Но не было мудрого Тимара, некому остудить горячие головы братьев, уперлись оба хуже тупых баранов. И вдруг раздался веселый голос Чигиря:

– А я так мыслю: пусть делятся и каждый ищет хорошее место для жизни! Чье окажется лучше, там все вместе и жить будем!

Это было так просто, что вокруг довольно рассмеялись. И правда, пусть каждый князь со своим Родом ищет место получше, а какое действительно окажется лучшим, там и жить! Люди согласно галдели.

Словен повернулся к брату:

– Ну что, договорились?

Рус протянул ему руку:

– Мой берег лучше!

– Там увидим…

Теперь делились уже спокойно, казалось, что это на время, потому переживали мало. Скарба особого не было, но кое-кому поплакать все же пришлось. И первой – Поруси. К ней подошел Словен:

– Порусь, отдавай Желотуга, он с отцом пойдет.

– Да ведь у него матери нет, как же?

– Надея справится, обещала.

Возражать было нечего, Порусь со слезами на глазах отдала мальчишечку, к которому за время зимнего перехода так привыкла, что считала своим.

Когда уже расходились каждый в свою сторону, вернее, Словен со своими уплывал, им идти несподручно, больно берег топкий, старший брат вдруг окликнул:

– Рус, а как мы узнаем, кто где сел и чье место лучше?

Рус чуть подумал и прокричал в ответ:

– Как лед крепкий встанет, встретимся здесь или людей пришлем.

– Добро!

У Ильменя.

Прошло несколько месяцев.

Рус со своим Родом встал у соленого Студенца, где оказалась на удивление вкусная вода. Неподалеку от озера на мысу, в месте слияния двух небольших рек, они поставили свои дома. Снова спешили, чтобы успеть до холодов. Старательно смотрели во все стороны – нет ли дымов? Дымов не было, люди с солнечными камнями правы, здесь пустые берега. Почему? – ломал голову Рус. Он уже понял, что в хороших местах обязательно кто-то живет.

Озерная вода мутная, слегка зеленоватая, речная чистая и прозрачная. Но особенно хороши оказались некоторые ручьи, что нашлись неподалеку. С высокого пригорка, где встали, хорошо видна округа. Но сначала главной для них была соль в Студенце. Такой подарок… Истосковавшиеся без соленой пищи люди солили без меры, пока Порусь не стала ругаться, твердя, что так можно отравиться.

Здешние леса словно нарочно собрали все, что было родовичам дорого на берегах Непры и в последней веси: дубы и сосны, березу и липу, клены, ясени, вязы… Спели знакомые ягоды: черника, малина, брусника, смородина… Росли знакомые травы, в траве под деревьями прятались знакомые грибы… Всего вдоволь: зверья, птицы, рыбы, трав. Родовичи уставали собирать, понимая, что, сколько бы ни брали, всего не выберут.

Пока побаивались ходить далеко окрест, стараясь держаться в пределах голоса, но хватало и этого, нетронутый человеком лес с непуганым зверьем щедро одарял пришельцев.

А вот что с озером надо быть осторожными, узнали быстро. Озеро кишело рыбой, причем такой, какую и не всегда едали, но вся вкусная. Но рыбаков, чуть отплывших на небольшом плоту, едва совсем не унесло в озеро, когда начался ветер, дувший от берега! Пришлось бросать плотик и выбираться вплавь. Это запомнили и больше на плотах без привязи в озеро не совались. Видно, Озерный дух здесь сердитый.

Незадачливые рыбаки твердили, что слышали, как возился в глубине Озерный, вздыхал, что потревожили его… Сгоряча решили больше там не ловить, но потом принесли большие дары Озерному, попросили прощенья за беспокойство, обещали делать так и впредь, то есть без спроса не соваться, и все пошло как надо.

А чуть позже и сами поняли, когда начинает дуть ветер с берега на озеро. Видно, в это время и поворачивается Озерный с бока на бок, не стоит старого будить.

Человеку ко всему надо приспособиться, понять, что и когда делать, только тогда он сможет жить, не мешая местным духам. Такое умение и знание приходит не сразу, это понимали все. Но понимали и то, что учиться хотят, а значит, все получится.

Когда пришло осеннее ненастье, уже стояли крепкие дома, лежали запасы трав и кореньев, у Поруси висели пучки сушняка, на тонких жилках досыхали грибы, а у очагов – ягоды. Женщины успели нарвать много одолень-травы и теперь трепали ее, чтобы взяться за прядение и ткачество, не всю же жизнь ходить в шкурах.

Ткать можно бы и раньше, одолень-трава росла всюду, но если все в пути, все на бегу, какой уж тут ткацкий стан?

Под холодным осенним дождем добирали последние грибы, а еще носили камни для будущих скребков и топоров. Такие камни нашлись, а вот медных не видно. Правда, так случилось, что все камни, что тащил в своей повозке Рус, так у него и остались, а оба коваля – Вукол и Одул – ушли со Словеном, но князь честно поделил все поровну, собираясь отдать их половину при встрече.

Первое время, радуясь своим находкам и успехам, без конца твердили, что Рус не ошибся и здесь наверняка самое лучшее место во всей округе. Постепенно восторг сменялся чуть завистливым сомнением: а вдруг у них еще лучше? Однажды Славута объявил, что, даже если там еще и медного камня полно, он все равно останется жить здесь! Родовичи поддержали. Как-то очень быстро место у слияния двух рек легло к сердцу и стало родным.

Но каждый ловил себя на мысли, что, если бы с ними были ушедшие в другую сторону, жилось бы куда лучше…

Осенняя непогода загнала людей под крышу, заставила поближе придвинуться к очагам, заняться домашней работой. Охотиться еще рано, по осени звери хоть и нагуляли жир, да пока лесной хозяин медведь в берлогу не залег, и лоси сердитые, и у зверья шкурка не у всех вылиняла. Подождем, решили родовичи и принялись стучать отбойниками, прясть пряжу, чинить одежду и сети, заготавливать стрелы для зимней охоты… Мало ли дел у каждого?

Поневоле без Вукола и Одула лучшим мастером оказался сам Рус. Но он своего умения не таил, учил всех, у кого руки к такому делу лежали. И как раньше его самого Словен, наставлял молодых, что не то быстро, что поспешно, а то, что не переделывается.

В его Роду оказалось куда больше молодых, чем у Словена. Пожалуй, только Радок был старше самого князя. Когда Роды поделились не поровну, у Руса сердце кольнула обида: со Словеном ушли те, кого Рус привык считать своими. Особенно обидно было из-за троих: Вукола, Первака и Чигиря! С каждым из них проведено столько времени, столько говорено-переговорено, столько пережито…

Вукол объяснил просто:

– Ты, князь, не серчай, я с Одулом, ему моя помощь нужна, а у него внучка, сам знаешь…

Рус знал, что Елица без своего Отрада никуда, а тот со Словена глаз не сводит.

Первак был в беспамятстве, его Словен и спрашивать не стал, а где князь, там и его люди. Потянулись сородичи Первака за Словеном…

С Чигирем Рус даже говорить не хотел, тот сам подошел, помялся, потом объяснил:

– Рус, там Желотуг, внук же…

Вот так у каждого ушедшего со старшим братом нашлась причина, чтобы перейти в его Род. Словен смотрел чуть насмешливо, мол, куда тебе против меня!

Славута постарался успокоить Руса:

– Князь, что мы без них, не проживем?

Но проживать без родовичей и брата Русу совсем не хотелось, и он надеялся на другое: что их место и правда окажется замечательным, Словен разумный человек, хотя и на него иногда находит, поймет и приведет свой Род жить рядом. Даже ставя свои дома, прикидывал, где останется место для Словеновых.

Зато у него было много молодых и сильных. Им нипочем таскать тяжелые лесины, махать топором, много раз на дню спускаться и подниматься по шатким приставкам на будущие крыши. Работы парни не боялись, Русу оставалось только следить за тем, чтобы делали как надо.

Поздняя осенняя пора недаром у людей зовется глухой. Пусто и глухо в лесу, только ветер подвывает в вершинах деревьев, обрывая с их веток последние каким-то чудом зацепившиеся листья. Лес голый, а оттого скучный и мрачный, ждет не дождется, когда его укроет первым снежком. Все живое попряталось от непогоды, притихло до времени.

Люди тоже в домах у очагов заняты работой. Порусь взялась прясть, за столько лет руки от веретена отвыкли, не сразу и наладилось, остальные пока даже не брались, ждали, когда их Порусь научит. Жена Славуты Тина привычно работала скребком, вчера муж случайно подбил куницу, шкурку нужно выделать, пригодится, хотя и мала. Старательно скребла и Лубица, работали руки у Таи…

Мужчины чуть в стороне либо, как Рус, шлифовали наконечники для стрел, либо резали что-то из дерева (ложки тоже нужны), либо чинили порванные непогодой сети.

У каждой семьи свой, хоть и небольшой, дом, но по вечерам у Руса и Поруси не протолкнуться, все норовят собраться именно здесь. Князь рад, что поставил дом с большим очагом, зато всем хватает места. У него придумка зимой добавить еще одну часть нарочно для вот таких посиделок. Когда все вместе, жить легче, даже если сама жизнь уже наладилась, людей все равно тянуло друг к дружке.

Они быстро обжились на новом месте, оставался один вопрос: как там родовичи со Словеном? Принялись обсуждать, кто пойдет на встречу, как договаривались. Русу очень хотелось самому, но тут против были все. Но и сильных парней отпускать тоже не хотелось: впереди зима, кто знает, как далеко ушли родовичи и когда вернутся посланные.

Вдруг Рус напрягся:

– Кричит кто-то?

Прислушались и остальные. Вроде сквозь шум осеннего ветра действительно слышен человеческий голос! Славута выскочил за дверь, закричал оттуда:

– Да!

Выбежали наружу. Порывы ветра доносили чей-то крик. Первой мыслью было: леший шутки шутит, но потом поняли, что нет, человек помощи просит. Парни, махнув рукой на Руса: «Останься, князь, дома», бросились на зов. Потянулись томительные минуты ожидания. Уже никто не мог работать, а Рус и вовсе стоял на верху тына, вглядываясь в темноту.

Вдруг показалось, что внизу зашевелились люди, стало чуть не по себе, но оттуда раздался голос Славуты:

– Князь, мы тебе гостя необычного ведем.

– Несем! – зычно расхохотался Елец.

Гость действительно был необычным, уж его-то Рус никак не ждал. Парни внесли в дом мокрого и замученного… Чигиря!

– Ты откуда?! – вытаращил глаза князь.

Порусь замахала на него руками:

– Потом спрашивать будешь, обсуши да накорми человека сначала.

Вокруг Чигиря засуетились, но один вопрос Рус все же задал:

– Как родовичи? Случилось что?

Еле живой Чигирь махнул рукой:

– Хорошо. Место нашли, встали. Живут.

– А ты чего?

Стуча зубами о край плошки с горячим питьем, Чигирь принялся рассказывать. Хоть он и дед Желотугу такой же, как Словен, но до внучонка не допускали. Надея гнала прочь, точно он безрукий какой. А потом случилась беда.

Плоты прошли по озеру немного, там оказалась мутная, широкая река, решили пройти по ней, вдруг места лучше, повыше и посуше? Встали и впрямь чуть в стороне от озера на этой реке. Пока ставили дома, заняты были все сильные взрослые и за малышней следили старики. За всеми не углядишь, вот Чигирь и не заметил, как Желотуг оказался близко к краю плота…

Волхов на него так рычал!.. А Словен сказал только одно слово: «Вон!» И Чигирь ушел. Опытный охотник, даже хромая, легко мог бы прожить в лесу довольно долго, но с собой у бедолаги оказался только нож. И все-таки он не отчаялся, побрел искать Руса. Все бы ничего, да как-то ночью провалился в большую яму с водой, снова подвернул и без того калечную ногу и с тех пор полз. Уже увидев поставленные дома, понял, что не дойдет, стал кричать. Тут его и услышали.

– И давно ты так ползешь?

Чигирь, не отвечая, махнул рукой. Стало ясно, что давно. Хотя это было видно и так, старый охотник отощал, оброс и был весь в грязи.

– Ладно, – заявил Рус, когда Чигиря уже отмыли, подсушили, переодели и накормили, – нынче спи, завтра рассказывать про их житье-бытье будешь.

На следующий день Чигирь рассказал, что Словен, конечно, никуда не пойдет, он град большой поставил и назвал его своим именем: Словенеском.

Рус смотрел чуть растерянно, надежда все же объединить Роды таяла с каждым словом Чигиря. Зато расхохотался Елец:

– Князь, у них Словенеск, так у нас Руса будет! Наша лучше!

Когда встал лед, все же собрались на встречу с бывшими родовичами. Рус наказывал ничего не говорить о Чигире, если не спросят, а об остальном сказать как есть.

Отправленные парни вернулись нескоро, пришлось долго ждать Словеновых, те припозднились. Князь тоже сам не пришел, прислал троих молодых. Про Чигиря они ничего не спрашивали, о своей жизни рассказывали, похваляясь, мол, все-то у них есть и ничего им не нужно! Хитрый Славута все же знал чем взять, усмехнулся:

– И соли тоже?

– Какой соли?

– А такой, какой еду солят.

– У вас что, соль есть?

– Есть, так ведь и у вас тоже, вы же говорите, что все есть.

– Не… соли нет.

– Ну так у нас лучше!

Много лет Тимар убеждал Руса, что тот будет князем, что у него будет свой Род. Вот теперь он был, пусть маленький, пусть пока слабый, но свой. И что изменилось? Рус, как всегда, первым впрягался в работу и последним ее оставлял, ничего не требовал себе больше, чем было у других, считал себя ответственным за все. Но так было и раньше…

И все же многое изменилось. Теперь Рус временами понимал Словена, когда тот злился, если делали что-то не так. Но Словену было проще, перед родовичами стояла большая цель – дойти до Рипейских гор, и все были готовы ради нее ломать спины и не жалеть сил. А что у Руса? Он не просто князь по названию, не считая Радока, он старший. Остальные смотрят на него и к нему идут за нужным словом. Теперь ему, а не Словену решать, как поступить. И рядом нет Тимара, с которым можно посоветоваться. Нет опытных охотников, которые могли бы повести за собой на ту же облаву, всему предстоит учиться не только молодым родовичам, но и самому князю.

В Роду нет стариков, некому наставлять молодых. Они знают мало обычаев, только те, что помнит сам Рус. Мало того, его Род еще и смешанный, если муж из родовичей, как Славута, то жена из Рода Первака… И они будут помнить только то, что передадут Рус и Порусь. И своим детям передадут это же!

Иногда Русу становилось страшно от такого груза ответственности. Теперь он всякий час добрым словом поминал Тимара, заставлявшего его запоминать и запоминать, казалось бы, ненужные вещи. Теперь пригодилось.

Однажды Рус признался жене в своих трудностях. Порусь вдруг расплакалась, уткнувшись лицом в его плечо.

– Ты чего? Обидел кто?

– Нет, я тоже мучаюсь…

– Чего?

– Я тоже старшая, учить надо, а я сама не все знаю. Хорошо, что Илмера и Тимар когда-то многому научили…

Еще не раз молодые князь и княгиня помянули добрыми словами своих строгих учителей, предвидевших, что придется им наставлять молодежь одним за всех.

Зимой, когда встал прочный лед, князья все же побывали друг у дружки в гостях, и каждый решил, что дома лучше. Роды разделились окончательно.

К жилищам Словена выходили местные охотники, дивились, что люди встали жить в таком месте. Они-то и посоветовали от озера чуть уйти, мол, так разлиться может по весне, что не будешь знать, куда деваться.

– Рус, знаешь, как они это озеро зовут? Кто Мойско, а кто Илмер.

– Как?!

– Да, словно в честь нашей сестры названо. Мы реку, по которой сюда плыли, Мстой назвали, а миста по-ихнему значит черная… И протоку, в которой Желотуг утонул, тоже его именем.

Князь вспомнил, что еще когда только пришли сюда и Порусь стояла с маленькой Полистью на руках, он посмотрел на приникающие друг к дружке речки и засмеялся: «Точно как ты с Полистью!».

– Тогда и наши речки будут Порусью и Полистью!

– Полисть уже есть, Рус.

Оглянувшись на заблестевшие глаза жены, князь махнул рукой:

– У тебя своя Полисть, у меня своя. Словен, стоило столько идти и мучиться, чтобы найти эти земли?

– Стоило. Без нас они еще долго были бы безлюдными…

Конечно, град у Словена больше, чем у младшего брата, потому как людей больше, но Рус не унывал:

– И наш вырастет, дайте срок!

Глядя с холма над Мутной на возившихся на берегу людей, Рус кивнул брату:

– Словен, помнишь, я обещал, что у нас будут свои города? Свершилось!

– Жаль только, что не рядом, а врозь стоят.

– И что на нас тогда нашло? Пошли бы вместе со мной по левому берегу…

– Нет, уж лучше со мной направо!

Братья посмотрели друг на дружку и расхохотались. Видно, и впрямь пришло время делить Роды…

Рус вышел на высокий берег озера и встал, глядя вдаль. Там, на другом берегу, Словенеск, брат со своими сородичами. Вроде и недалече, а не рядом.

Ильмер – озеро с норовом, хоть и мелкое, а капризное, волны бывают такие, каких и на Непре не видывали. Ветер часто дует с их стороны в сторону Словенеска, нагоняя воду туда.

И все равно Словен здесь, а вот Хазар? Как там сложилась его жизнь и жизнь в Треполе? Однажды Рус спросил Илмера, в какой стороне Непра? Волхв кивнул почти на полудень:

– Там.

И теперь Рус отвернулся от озера в сторону города на Непре. Когда-то, уходя, он обещал Хазару дать о них знать, как это сделает – не ведал, но был уверен, что сможет. Князь долго смотрел на полудень, потом вдруг крикнул:

– Хазар!..

Словно заговоренный, ветер с полудня вдруг стих.

– Хазар!..

Постаревший князь пока еще был силен как бык, все так же крепко держал в своих руках Род и округу, соседи не рисковали ущемлять трепольцев, помня о жестком нраве Хазара. Гойтомир по-прежнему ходил в его помощниках, но больше занимался охраной Рода, чем другими делами.

После ухода младших братьев шло пятнадцатое лето. Сначала Хазар, да и все трепольцы часто вспоминали ушедших, потом реже, а теперь и совсем редко, у каждого свои дела, свои заботы. Даже те, у кого искать свою Долю отправились родные, перестали беспокоиться, понимая, что все равно ничем не смогут помочь и даже узнать о судьбе близких.

Но иногда на Хазара словно что-то накатывало – уходил на берег Непры и подолгу сидел, вглядываясь на восход.

Вот и теперь он сидел, захватив колени руками, и пытался представить, как там его братья, живы ли…

Внизу вольно раскинувшись, несла свои воды река. В ближние камыши с шумом опустилась стая уток, со стороны города доносился девичий смех, чьи-то голоса… И вдруг…

Хазар круто обернулся в сторону сивера. Показалось?.. Нет, ветер явно принес голос Руса, окликавшего старшего брата!

– Хазар!.. Мы не нашли горы Рипы, но мы нашли земли, где стали жить! Мы нашли благословенные земли, Хазар!

– Я слышу… – прошептал брат. Хотелось разобрать еще что-то в голосе ветра, но, сколько ни прислушивался, больше ничего не услышал.

Но все хорошо не бывает. У князя вдруг… разладилось с женкой!

А виной тому незваная гостья.

Хорошо поставили свои грады Словен и Рус, хоть рядом и не жил никто, зато мимо ходили многие. То с захода солнышка на восход, а потом обратно шли те, у кого солнечные камни, то с полуночи на полудень от моря к Непре пробивались. Не нарочно, но на оба града натыкались. Родовичи и в Словенеске, и в Русе рады новым людям. Кто из прохожих небывальщину расскажет, кто научит чему дельному, а кто и свое обменяет на съестные припасы… У многих появились амулеты из солнечного камня. Люди ходили разные, но все мирные, видно, не пришло еще время эти земли делить.

Однажды завернули трое таких. На дворе второй день хлестал дождь, словно желая затопить все, потому, когда из леса вынырнули двое, один из которых тащил на себе третьего, им бросились помогать все, кто увидел. С путников ручьями текла вода, они едва держались на ногах, вернее, третий не держался вовсе, видно нога была сломана.

Когда вошли вод крышу и чуть отряхнулись, обнаружилось, что среди них женщина. Крупная, выше Поруси на полголовы, светлая коса с руку толщиной, серые с зеленым отливом глаза смотрели с вызовом… А двое других, видно, ее братья – такие же глаза и губы точь-в-точь.

У одного и правда сломана нога, оступился, полетел в какую-то яму, даже выбраться сам не смог. Куда теперь идти? На одной ноге не поскачешь по лесу… А куда шли? Нежданные гости махнули руками почти туда, откуда пришли сами родовичи:

– Криви…

Рус, вспомнив Первака, поинтересовался:

– Нерви?

Те закивали. Нежданные гости вполне понимали речь родовичей и немного говорили сами. Но их расспрашивать не стали, все потом, сначала Порусь занялась ногой пострадавшего. Чтобы уложить ее в лубок и крепко перевязать, пришлось повозиться, а ведь женщина сама была на сносях, вот-вот родит…

Пришедшей девушке дали чистую рубаху, а мужчинам только порты, накормили и уложили отсыпаться. Утро вечера мудренее, все одно им никуда не уйти с калечным товарищем, завтра все и расскажут.

Когда все улеглись, Рус осторожно поинтересовался:

– Порусь, это надолго?

Та вздохнула:

– Не знаю. Не сломал вроде, только вывихнул, но уж очень неловко, долго встать на ногу не сможет.

Это означало, что нежданным гостям придется жить в Русе. Но родовичи сами много намыкались, хорошо помнили, каково это быть без крова и защиты, потому никому не отказывали в помощи. Решение было единодушным:

– Пусть живут, сколько понадобится.

Чужаков звали Наровом и Латгалом, а их сестру Элмой. Их поселили в доме у Руса с Порусью в той самой части, что пристраивали для общих посиделок. Конечно, там не было очага, еще не сложили, но пока тепло, греться не требовалось. Зато Поруси к гостям ближе.

Элма оказалась не из стеснительных, в первый же вечер она принялась разглядывать родовичей одного за другим. Это не понравилось Тине, прошипела княгине вроде на ухо, но так, чтоб гостья услышала:

– И чего глядит? Совести нет!

Но недовольство хозяек не смутило гостью, та продолжала изучать мужчин, перебирая взглядом одного за другим. Поруси тоже стало не по себе. А Тина пообещала:

– Станет к Славуте приставать, зенки бесстыжие выцарапаю, не посмотрю, что выше меня ростом.

Княгиня нахмурилась: в их Роду пока не бывало таких ссор. Ей бы внимательно присмотреться, на ком задержала взгляд Элма, но Поруси не до того, у хозяйки забот полон рот, особенно если это хозяйка целого города, пусть и маленького, и мать двоих ребятишек. Поднималась до света и ложилась позже всех.

Шли день за днем, Тина, поняв, что Славута Элме не глянулся, успокоилась, и глазам гостьи ничего не угрожало. Зато что-то неладное стало происходить с князем. Элма не стремилась заботиться о лежавшем брате и не спешила помочь хлопотавшей по дому Поруси, точно и впрямь была гостьей. Она занималась тем, что выискивала возможность будто случайно оказаться рядом с Русом. А когда это удавалось, также «случайно» задевала его плечом, а то и грудью. Какой мужчина устоит, если его обхаживает красивая, крепкая девка? Сначала Рус сторонился Элмы, но постепенно стал уступать.

Порусь почувствовала неладное, но спросить напрямую не смогла, гордость не позволила, посмеялась:

– Ох, гляди, Рус, завлечет тебя эта чужая! Она хотя и не рыбачка, а сети ловко плетет.

На пару дней Рус словно опомнился, но вскоре началось снова. Порусь надеялась, что негодные гости скоро уйдут, нога у Нарова почти зажила, можно бы и отправляться, правда, не к криви, а домой. Но не успели…

Порусь уже кругленькая, ходила уточкой, но и минуты не сидела без дела. Она отправилась в большую кладовую, отнести освободившийся горшок. Вошла не таясь, но и не шумя сильно, как привыкла ходить всегда, и замерла… Горшок выскользнул из рук, на звук разлетевшихся черепков обернулись оба, Рус вскочил, мигом став пунцовым, а вот Элма только села, с интересом глядя на княгиню и даже не поправив задранный подол рубахи.

Порусь не произнесла ни звука, не стала ругаться или таскать соперницу за волосы, она просто повернулась и вышла вон. Чуть придя в себя, Рус бросился следом и в доме едва не налетел на жену. Порусь все так же спокойно, не глядя на мужа, сунула под мышку веретено, подхватила на руки маленького Тимара, вторую руку протянула Полисти и вышла вон.

Руса только звалась городом, а была пока весью, да еще и небольшой. От одного дома до другого иногда и десятка шагов не наберется, а из конца в конец несколько сотен. До дома Славуты с Тиной с полсотни, если широким шагом. Порусь шла, держась прямо, никто не должен знать, что у нее на душе…

– Порусь…

Она даже не обернулась, не приостановилась, словно позади и не было растерянно замершего мужа. Лучше бы обругала, накричала, ударила! Все бы стерпел, понимая, что виновен, но только не так – просто забрала детей и ушла.

Сбоку к князю подошла Элма, едва заметно усмехнулась вслед уходящей княгине, коснулась рукой его плеча. Рус вдруг взревел:

– Уйди!

Метнувшись за Порусью, встал перед ней, готовый упасть на колени посреди веси, но женщина чуть недоуменно посмотрела на мужа и… спокойно обошла его. Внутри сильно толкнулся ребенок, низ живота скрутила невыносимая боль, в глазах сразу потемнело. Едва удержавшись, чтобы не упасть и не уронить Тимара, Порусь почти в беспамятстве сделала еще несколько шагов.

От дома ей навстречу метнулась Тина:

– Что?!

– Я… у тебя жить… буду… Не прогонишь?

Видя, что Порусь едва держится на ногах, Тина подхватила Тимара:

– Пойдем, пойдем. На тебе лица нет!

– Худо мне очень…

Дети, словно понимая, что происходит что-то очень важное и страшное, молчали, только в распахнутых, таких же синих, как у матери с отцом, глазенках застыл испуг.

Тина все поняла и без слов, просто так Порусь от мужа бы не ушла, значит, что-то случилось. Но выяснять, что именно, некогда, едва добравшись до лежанки, Порусь бессильно опустилась на нее. На лице ни кровинки, губы посинели, всю трясло…

– Ложись, ложись…

– Тина… худо мне очень… Обещай, прошу тебя, если со мной что случится… не отдавай детей Русу…

– Ты что?!

Порусь схватила подругу за руку:

– Обещай! Он мачеху приведет… лучше уж совсем без родителей…

Тина перепугалась по-настоящему, понимая, что еще чуть и Порусь впадет в беспамятство, закричала на подругу:

– Ты что удумала?! Помирать удумала?! Я тебе помру! Ты детям нужна!!!

От этого вопля Порусь чуть пришла в себя, слабо улыбнулась.

– А ну говори, что делать надо, я же не знаю! Говори, пока жива!

– Если рожу… пуповину перевяжи, как я у тебя, помнишь? Воды согрей, горячую нужно…

Рус сидел возле дома Славуты и Тины прямо на земле, привалившись к стволу дерева, и стонал от душевной боли.

В дом сбежались все женщины веси, оттуда слышались взволнованные голоса, но было ничего не понятно. Вдруг раздался крик, сначала женский, а потом и младенческий. Но и тот и другой тут же затихли. Затихло вообще все.

Рус в ужасе смотрел на дверь, в которой со свертком в руках появилась Тина. Шагнув к князю, она презрительно перекосила лицо:

– Погубил ты своего сына, князь…

– А… Порусь?

– Пока жива, что будет, не ведаю.

Рус закрыл лицо руками, бросился ничком в траву. Но, как ни любили родовичи князя, на сей раз его не было жалко.

К Нарову с братом вошел Радок. С порога жестко произнес:

– Уходите.

Парни кивнули:

– Завтра пойдем.

– Сейчас.

– Ночь скоро.

– Если Порусь помрет, и вы до утра не доживете. – Круто повернулся и уже за порогом добавил: – Сам убью.

Хотя на небе уже высветились первые звезды, а по краю его быстро заволакивали тучи, трое спешным шагом направились от дома Руса прочь из веси. Вслед им смотрели с ненавистью, а Чигирь даже смачно плюнул!

Шли дни, Порусь лежала в беспамятстве, Рус как неприкаянный бродил от их дома к дому Славуты. Но время не терпит, надо и за дела приниматься. К сидевшему на пороге опустевшего дома князю подошел Радок:

– Пойдем, князь, дела ждут.

– Какой я князь? – невесело усмехнулся Рус.

Радок развел руками:

– Другого нет.

– Меня Род никогда не простит.

– Что душу испоганил, так в том сам себя вини и прощенья проси у Поруси. Простит она, простит и Род.

Позже Чигирь, вздыхая, поинтересовался:

– Что на тебя нашло, Рус?

– Сам не знаю, словно помутнение какое, обо всем забыл.

Чигирь сокрушенно покачал головой:

– Э-эх… крепкие мужики, а на передок слабоваты…

Видно, услышав это сожаление, Радок усмехнулся:

– Не на передок, а на голову. Она впереди чресел бежать должна, а не подчиняться.

Порусь словно проваливалась куда-то, хорошо понимая, что если долетит до дна, то обратно не поднимется. А там наверху оставались дети и… Рус.

И вдруг женщина услышала голос Илмеры:

– Остановись! Ты должна вернуться, Порусь.

– Не могу.

– Должна. У тебя дети…

Падение замедлилось, дышать стало чуть легче.

– … и Рус тебя любит…

Порусь едва сдержалась, чтобы не крикнуть: «Нет!» Горло перехватило, а под ногами снова была пустота и бездна. Женщина протянула руку вверх, Порусь не видела Илмеры, но точно знала, что она там:

– Помоги!

Она пришла в себя ночью. Еще не открыв глаза, услышала сладкое посапывание Тимара, сына и дочку почуяла бы всегда. Темно, вокруг явно спали люди. Где она?

Порусь, видно, пошевелилась, к ней тут же подскочила Тина, зашептала:

– Очнулась? Не шуми только, чтоб деток не разбудить, едва уложила.

Хотелось спросить, где она и что случилось, но голос не слушался, губы шевелились, а звук из них не вылетал. Тина поняла, смочила губы водой, стало чуть легче.

И вдруг Порусь все вспомнила сама. Но первой мыслью были не Рус и Элма, а дите, что закричало и замолкло перед тем, как она начала проваливаться в пустоту.

– Как дите?

– Сына ты родила, да не выдюжил, слишком маленький, рано…

По щекам Поруси катились беззвучные горькие слезы. Ей так хотелось, чтоб было много сыновей и дочек… Теперь вот не судьба, видно.

Тина присела рядом, сжала ее руку:

– Порусь, ты не помирай, ты детям нужна. Знаешь, как Полисть возле тебя сидела, ручонками гладила, плакала… Я сама ревмя ревела, на нее глядя. Не сироти детей, подруга.

– Тина, я Илмеру видела. Она мне выбраться помогла. Илмера тоже сказала, что дети ждут.

И ни слова о Русе, как ни ждала Тина. Женщина была зла на князя, как и остальные родовичи. Даже мужчины, и те с Русом почти не разговаривали, а женщины вообще гусынями шипели. Ради какой-то пришлой, пусть и красивой, едва не погубил жену!

Особенно сильно осуждали те, кто видел, что Порусь много лет любила князя и ждала. Нет, не того, что он на ней женится, просто ждала, что заметит, что приголубит. Родовичи так радовались, когда эти двое все же слюбились! И вот из-за минутной слабости Рус погубил все.

Если бы Порусь устроила скандал, подралась с соперницей или поколотила самого Руса, в веси посмеялись бы и забыли, кто из мужиков без греха? Но женщина не вынесла предательства и гордо ушла, а потом и вовсе чуть не погибла. Простит ли когда-нибудь?

Давно ли в этом доме звенели детские голоса, раздавались смех и чьи-то шутки? Давно ли родовичи собирались вместе, чтобы по вечерам заниматься привычной работой у очага?

Пусто и холодно теперь в этом доме. Очаг Рус не разжигает, без Поруси и Полисти с Тимаром дом не дом и очаг не согреет. Князь один много дней.

Чтобы хоть как-то забыться, от света до темноты он трудится – рубит лес, таскает его на хребте в весь, в любую погоду уходит на охоту, носит воду… Все для других, ничего в свой дом, который и не дом вовсе, а просто пустая постройка. Изморозь покрыла стены, у входа целый сугроб намело из-за неплотно прикрытой двери. Но Русу все равно, здесь нет его любимых людей – жены и деток, а самому все ни к чему.

Чигирь повздыхал и зачем-то отправился прочь из дома.

– Ты куда?

Старик отмахнулся от Радока, плотнее запахнулся в шкуру и открыл дверь. Завывала вьюга, мигом переметая следы, в такую погоду никто добрый и во двор не выйдет. Куда это Чигирь?

Со скрипом открылась дверь Русова дома. Внутри темно и тихо.

– Эй, ты здесь?

Чуть прислушавшись, Чигирь позвал снова:

– Рус?

Князь опустил ноги с лежанки.

– Чего тебе?

– Я за тобой, пойдем.

– Куда?

– К нам пойдем, нечего лежать, точно мертвецу, в пустом холодном доме!

Видя, что князь не собирается идти с ним, Чигирь заорал:

– Зиму у нас переживешь, а по весне дом обновишь или новый поставишь, тогда и Порусь вернешь! Нечего тут упырем сидеть в темноте и холоде!

Чигирю удалось хотя бы вытащить Руса к людям. Тот, как и после гибели Полисти, долго молчал, но хотя бы работал и жил в тепле.

Росла гора наконечников и скребков, сделанных руками князя, копились и копились его мысли, одна тоскливей другой.

Он поддался ласкам Элмы, взыграло мужское, изменил, не думая, что делает, а для Поруси это оказалось смертельно.

Лишь к весне женщина смогла выбираться на двор, заниматься делами. Порусь сильно изменилась, похудела, синие глаза ввалились, став от этого еще красивей. Вокруг губ легла скорбная складка. Не о Русе грустила Порусь, а о погибшем сыночке. Мужа она словно оставила там, в бездне, куда едва не свалилась.

Однажды к сидевшей на солнышке с привычным шитьем в руках Поруси подошел Рус. Не говоря ни слова, опустился рядом у ног, глянул снизу вверх:

– Порусь, не прошу простить, позволь только быть рядом, помогать, видеть тебя с детками всякий день.

Рус вдруг уткнулся лицом в колени жены. Рука Поруси помимо ее воли легла на светлые кудри.

– Я не виню, Рус. Только вернуться не смогу.

– Никогда не сможешь простить?

– Не то, я теперь бесплодна, как и Полисть была.

– Порусь, у нас есть Полисть и Тимар.

День за днем по капле возвращалась жизнь в синие глаза Поруси, становился похожим сам на себя князь… И в его глазах появился живой блеск. А однажды, подкидывая высоко вверх радостно верещавшего Тимара, князь расхохотался и сам. Губы Поруси, следившей за малышом, тоже дрогнули в улыбке. Сбоку к ней прижималась маленькая Полисть, как напоминание о былом счастье.

Стало горько и страшно: вдруг это счастье никогда не вернется? В эту минуту высоко в небе закурлыкали журавли – весна возвращалась к Ильмень-озеру.

Родовичи простили своего князя, он смог снова завоевать их доверие. Любовь к жене и детям победила. Она растопила лед и в сердце Поруси, пришло время новой весны для нее. И то ли Порусь ошиблась, то ли Великая Богиня-Мать пожалела свою дочь, только через два года в семье Руса и Поруси снова раздавался детский плач – новорожденный малыш требовал своего!

Не все хорошо было и по другую сторону Ильменя.

Бедой обернулась для Словена и для всего его Рода давняя дружба Волхова с колдунами. Его не смогла удержать ни ценой своей жизни Илмера, ни своей любовью Мста, Волхов все же стал настоящим оборотнем. Только превратился не в волка, какие бегают по лесам в лунные ночи, а стал… чудищем – ящером-крокодилом!

Обиженный на людей, он поселился в Мутной реке и временами заплывал в озеро. Любого, кто не угождал ему, ящер утаскивал на дно. Долго мучились родовичи, но наступило время, когда не жалко стало даже княжьего сына. Убитого ящера река вынесла на берег у места, что позже назвали Перынью… А саму реку переименовали в Волхова.

У реки, как и у самого Волхова, нрав неровный и странный. Если бы не старались речки Порусь и Полисть, Ловать и Мста, всю воду из Ильмень-озера сердитый Волхов унес бы в другое озеро – Нево (Ладожское). Он полноводен и даже загородился порогами, но бывают дни, когда мутная вода Волхова начинает течь вспять! Потом проходит время, успокаивается старик и снова несет воду Ильменя в Нево.

Хотя места вокруг Илмера и пустые, но прохожих людей немало: то кто-то от моря на восход солнышка свои солнечные камни вез, то кто-то в сторону Непры шел…

Однажды зимой, когда князь снова был в Словенеске, родовичам на реке встретились трое, камни несли. Сначала, видно, боялись, что их ограбят, потом в тепле обогрелись, разговорились. Оказалось, и Непру знают, и в Треполе бывали! Родовичам бы обрадоваться, да только кому? Кроме Руса с Порусью да Радока никто толком Непру и не помнит. Славута маленьким оттуда ушел, остальные еще меньше.

– Как вы на Непру ходите-то?

– А вот так по реке и волоками до самой Непры, – показали рукой на полудень прохожие.

Уже уходя, вдруг вспомнили, обернулись за воротами:

– А ваша весь чья, чьи вы-то?

– Мы? – развел руками Славута. – Мы русовы.

– Русы? – переспросили прохожие.

– Русы, русы…

Прошли тысячи лет, давно уже нет на свете Словена и Руса и тех, кто пришел с ними к озеру далеко-далеко от родных мест. Память о них сохранилась только в названиях рек и озер, и по сей день их именуют Ильменем (Илмером) и Волховом, Полистью и Порусью, Мстой и Желотугом… Стоит на месте слияния двух рек город Старая Русса… Ждет своего часа древний Словенеск.

Бывали времена, когда для Родов наступали черные дни – от мора вымерли почти все, тогда оставшиеся в живых ушли из этих мест. Куда? Никто не знает, возможно, снова на Землю предков, да только не за Рипейские горы, а на Непру. А еще через много лет вернулись, чтобы возродить Словенеск. И это снова получалось возвращение на Земли предков?

За прошедшие на Земле тысячелетия люди, наверное, постоянно уходили и возвращались всюду и отовсюду, значит, вся Земля – это Земля предков?

Послесловие.

Происходило ли в действительности описанное выше?

С большой долей уверенности можно ответить: да! Речь не о сердечных страданиях героев или их взаимоотношениях, а о самом исходе к окрестностям Ильменя и основанию Словенеска и Русы.

Попробуем разобраться.

Для начала о самих временах. Это середина III тысячелетия до н. э., то есть энеолит – каменно-медный век в Европе. Бронза только-только начала появляться, грубые орудия в основном каменные, медь хотя и удобна, но мягка. Лошадь уже приручили, но под седло еще не поставили. Седая древность…

«Сказание о Словене и Русе» однозначно утверждает, что наступило время, когда Родам стало тесно и братья Словен и Рус решили увести свои в неведомые земли. Можно сколько угодно твердить, что это сказки, но археологи согласны, что в середине III тысячелетия до н. э. в районе озера Ильмень появляется новая культура, принесенная извне.

Откуда ушли? Название «Триполье» слышали все, трипольская культура для своего времени в Европе наиболее развитая. На западе ее предпочитают называть кукутенской по имени румынского поселка с первыми раскопками, наши – трипольской по имени своего.

Трипольская культура – это большие (до 450 га!) города, поставленные на крутых берегах рек с двух– и даже трехэтажными глиняными домами. Образ жизни оседлый, но, судя по всему, в теплое время года скотину надолго выгоняли на летние выпасы. Плотность населения настолько велика, что земель попросту стало не хватать.

Возможно, тогда и оттуда решили братья увести свои Роды. Только куда, вернее как?

Есть целых три варианта пути. Из Сказания известно, что бродили Словен и Рус четырнадцать лет, пока не осели близ озера Мойско, назвав его по имени сестры Илмер (Ильмень). Как можно идти, даже с остановками, чтобы четырнадцать лет потратить на путь от Поднепровья до Ильменя? И почему шли именно туда?

Первый вариант гласит, что попросту поднимались по Днепру, а потом волоками до Ловати и по ней до Ильменя. Это, по сути, часть пути «из варяг в греки», только в обратном направлении. Знающему его или имеющему карту достаточно одного летнего сезона туда и обратно. Несведущему понадобится раз в пять больше. А остальное время?

Второй вариант предлагает путь окружной западный – с уклоном в земли балтов до самого моря и оттуда к будущему Новгороду. Но новая культура принесена с востока, а это земли Вологды. Как оказались трипольцы в районе Вологды и что там искали?

И, наконец, третий вариант, объясняющий все «странности» и несуразицы. Это путь сначала по причерноморским лесостепям до Дона (или даже Волги), потом вверх по реке до Северных Увалов и, наконец, оттуда на запад до Ильменя. Со скоростью движения в воловью силу и остановками на зиму четырнадцати лет все равно хватит. Вот такой кружок в тысячи километров и десяток «лишних» лет. И все-таки этот вариант предпочтительней. Почему?

Во-первых, куда могли уйти люди от Триполья? На западе занято, на севере непроходимые леса и тоже занято, на юге совсем недалеко море. Оставался только восток. Там степь и лесостепь, вполне пригодная и для проживания, и для охоты. Нельзя сказать, что эти степи были пустынны, там хватало и своих кочевников, но степь просторней гор и лесов. Почему же не остановились? Бывшие трипольцы словно что-то искали. Попробуем понять, что именно.

Для этого небольшое отступление.

О Гиперборее тоже все слышали (предвижу недовольную гримасу скептиков: мол, снова о сказочных странах!). И все же… Сказка ложь, да в ней намек.

«За этими (Рипейскими. —Н.П.) горами, по ту сторону Аквилона, счастливый народ (если можно этому верить), который называется гиперборейцами, достигает весьма преклонных лет и прославлен чудесными легендами. Верят, что там находятся петли мира и крайние пределы обращения светил. Солнце светит там в течение полугода, и это только один день, когда солнце не скрывается (как о том думали бы несведущие) от весеннего равноденствия до осеннего, светила там восходят только однажды в год при летнем солнцестоянии, а заходят только при зимнем. Страна эта находится вся на солнце, с благодатным климатом и лишена всякого вредного ветра. Домами для этих жителей являются рощи, леса; культ Богов справляется отдельными людьми и всем обществом; там неизвестны раздоры и всякие болезни. Смерть приходит там только от пресыщения жизнью. Нельзя сомневаться в существовании этого народа».

Рассказывая о Гиперборее, эту фразу из «Естественной истории» Плиния Старшего не цитировал только совсем ленивый. Из текста абсолютно ясно, что описывается полярная область, остаются лишь вопросы, что за Рипейские горы и кто такой Аквилон. Аквилон – Северный ветер, он же Борей, а про Рипейские горы подробней.

Сами горы и таинственную Гиперборею за ними рисовали на картах на территории европейской части России до самого XVI века, нисколько не сомневаясь в том, что они существуют. О Рипейских горах упоминается в Авесте, Махабхарате, писали Геродот, Птолемей, Псевдо-Гиппократ, Вергилий, Плиний, арабские путешественники Ибн Батута, Ибн Фадлан, они есть на карте Меркатора, о них повествуют легенды многих народов… Если перечислять все, то можно завязнуть еще на пяток страниц. Суть всех рассказов и упоминаний сводится к следующему:

– горы протянулись с запада на восток, отделяя север от юга;

– за ними лежит холодный Ледовитый (Мертвый, Молочный, Кронический…) океан, или, иначе, ледяное море Воурукаша;

– горы являются водоразделом; реки, берущие начало с их северных склонов, впадают в Ледовитый океан, а с южных – в южные (Черное, Каспийское, Азовское) моря;

– с них берут начало небесная Ганга, священная Раха, река Руссия и все скифские реки, кроме Истра (Дуная);

– там можно видеть высоко над головой Полярную звезду («тхруву» – несокрушимую) и Большую Медведицу («семь риш» – семь мудрецов);

– там по полгода день и полгода ночь;

– постоянно дует холодный северо-восточный ветер;

– горы высоки и непроходимы, но покрыты густыми лесами и изобилуют дичью;

– реки в них текут в руслах, покрытых золотом;

– а за самими горами лежит благословенная страна (Гиперборея, Священная Варна…).

Ригведа еще упоминает радужные водяницы, полыхающие в небе по полгода, когда ночь то, что через Полярную звезду проходит ось мира, на которую надеты земля и небо, и что берега океана за ними изобилуют очень удобными бухтами.

Есть ли на территории европейской части России такие горы? Сопоставление всех фактов дало возможность одним исследователям ассоциировать Рипейские горы с Уралом (высокий, имеет залежи полезных ископаемых и покрыт лесами), а другим объявить, что горы выдумка и существуют только в мифах. Логика в их рассуждениях есть – европейская часть России вообще не имеет гор, вытянутых с запада на восток, тем более высоких и непроходимых с ледяными вершинами. Потому от Урала приходится отказываться сразу, он вытянут с севера на юг и никак не является водоразделом. Кроме того, у Птолемея, например, мухи отдельно, а котлеты отдельно, он упоминает Уральские горы одновременно с Рипейскими, не смешивая их между собой.

Так что же, придумали люди эти горы с реками в золотых берегах?

А вы уже собираете рюкзачишко за золотишком? Отложите пока, но совсем не убирайте, есть горы весьма и весьма интересные…

Для начала глянем на водораздел в северной части Европейской России. Действительно, часть рек (Двина с тысячей ее притоков) течет на север в Ледовитый океан, имеющий очень много удобных заливов Белого и Карского морей. Другая часть устойчиво, хотя и немилосердно петляя, стремится на юг к Черному, Азовскому и Каспийскому морям. Во вторую компанию и впрямь не входит только полноводный Истр (Дунай).

Что же за место такое? Северные Увалы. Не можете сразу найти на карте? Не удивительно, это скорее цепь больших холмов, густо поросших лесом, сквозь которые пробивают себе путь шесть рек притоков Волги: Кама, Вятка, Ветлуга, Унжа, Кострома и Шексна. Если вспомнить, что раньше истоком Волги считалась Кама (она в месте их соединения более полноводна), то получается, что с Северных Увалов берет начало река Ра (Волга). А на север от этих самых маловыраженных возвышенностей несет свои воды Северная Двина и множество ее притоков.

Вытянуты Северные Увалы с запада на восток, заросли лесом, имеют богатые недра. Посудите сами: слюда оконная, воск горный, смола, точильный камень, соль каменная, гранит, медистый известняк, малахит, золото, серебро, медь, железо, олово, драгоценные камни – алмазы, цирконы, ильмениты, шпинели, аметисты, морионы, гранаты, горный, хрусталь, агаты, бериллы, халцедоны, янтарь и т. д. Понятно, что золотые россыпи дело хорошее, но ведь речь шла о золотых берегах, а ныне такого что-то не наблюдается.

И снова не совсем так. Дело в том, что берега многих рек, текущих с Северных Увалов, изобилуют пиритом, еще в XIX веке местные крестьяне промышляли его поставкой на заводы. Пирит – это золотая обманка, берега с его выходами просто горят на солнце, словно золотые. А местами из-за выходов других полезных ископаемых берега рек оранжевые и даже красные, что тоже упоминается в старинных описаниях Рипейских гор.

Объяснять про Полярную звезду в зените и полярные сияния (радужные водяницы) не нужно? Один интересный факт: ледяной ветер с Карского моря, наталкиваясь на Полярный Урал, словно чуть уходит в сторону и устойчиво дует на Северные Увалы круглый год в одном направлении – с северо-востока.

И еще замечание – в районе Северных Увалов много интересных топонимов: Рипинка, Рипино, Рипа, Мандра, Мандара, Харина гора, Харино, Харово… Вряд ли местные жители в древности читали Птолемея и иже с ним, но народ зря ничего не назовет.

Сравним с данными Птолемея. Северные Увалы расположены примерно на 60 градусах с.ш., то есть именно там, куда «поселял» их философ. Может, не ошибался старик?

Так что, Рипейские горы найдены? Возможно.

Но все не бывает гладко. Дело в том, что у Северных Увалов есть одна особенность, напрочь перечеркивающая все предыдущие доводы «за»: назвать их горами язык не повернется даже у самых больших льстецов. Высота Северных Увалов не больше… 293 м! На звание гор ну никак не тянет.

Может, раньше были выше? Были, но не намного. Дело в том, что Увалы – это «нагребное» образование, то есть, в отличие от Гималаев или того же Урала, поднялись не из-за больших землетрясений, а были как бульдозером «надвинуты» наступающим ледником, следовательно, высотой никогда отличаться не могли. Ошибочка?

Нет. Увалы действительно место остановки последнего Валдайского ледника в этом регионе. Огромная стена льда высотой с пару километров сгребла перед собой множество камней, местами уплотнила и основательно перемешала. Что должен был увидеть человек, остановившийся перед всей этой кучей? Гору сверкающего льда, уходящую в облака, у подножья многочисленные выходы пирита, слюды, горного хрусталя и даже драгоценных камней. Все блестело, переливалось, сверкало в солнечных лучах (у ледника обычно сухо и солнечно). Добавьте к этому воспоминания, что там, за горами, осталась земля, где жить хорошо и сытно (люди вынуждены удирать от ледника, а все, что бывало прежде, всегда кажется лучшим относительно нынешнего).

Но вернемся к Рипейским горам. Если все верно в предыдущих рассуждениях, то это попросту сам ледник (2 км высотой), надвинутый на нынешние Северные Увалы с их многочисленными полезными ископаемыми.

Шли годы и даже тысячелетия, растаял ледник, подсохло древнейшее море Тетис, когда-то заливавшее всю Среднерусскую равнину, территорию Средней Азии и бассейны рек Оби и Енисея, но не исчезла людская память о горах Рипы, за которыми чудесная страна Гиперборея.

Это Земля предков. Не к ней ли могли стремиться ушедшие от Триполья люди? Тогда понятен их несколько странный маршрут и четырнадцать лет блуждания по округе. Гиперборею не нашли (к тому времени ни Рипейских гор, ни самой благодатной страны уже не было), зато нашли прекрасные места для жизни – округу озера Ильмень – и надолго осели там.

Но где Увалы, а где Ильмень… Что могло заставить бывших трипольцев скитаться еще и еще? Наверное, только холода. В районе Северных Увалов и ныне не слишком хорошо с выращиванием пшеницы и даже ржи, а уж в те времена… Куда кочевать, если на север еще холоднее, на восток тоже, с юга они только что пришли и знали цену жизни там. Оставался запад, там теплее. Но от Увалов до самого Ильменя сплошные топи. А вот район будущего Великого Новгорода – это Валдай, болот тоже немало, но уже вполне благоприятный климат для жизни и после сурового таежного должен был показаться почти раем.

Почему осели надолго, а не навсегда? Да потому, что пришлось с насиженных мест снова уходить. На сей раз не из-за тесноты, просто страшный мор выкосил большую часть населения. Покинув Словенеск и Русу, словене и русы ушли, чтобы много позже их потомки вспомнили о брошенных городах и еще раз вернулись на земли предков, только теперь уже не за Рипейскими горами, а на Ильмень.

Согласно Велесовой книге, у Словенеска были три запустения, пока, наконец, в девятом веке нашей эры на его месте не вырос Новгород. Историки не могут прийти к единому мнению, по отношению к чему он назван Новым. Так, может, память людская не забыла Словенеск? А вот Русса и по сей день есть и называется Старой. Хороший городок, интересно, сколько же всего можно накопать под ним?

Если вас не убедили рассуждения о поисках Рипейских гор и исчезнувшей Гипербореи, можете считать эту книгу попросту фантазийным рассказом о поисках людьми лучших земель и лучшей доли, что бывало всегда и всегда будет.

О том, где и как блуждали, помимо Словена и Руса, русы, как оказались разбросанными по всему миру, об исчезнувших морях и народах и еще много о чем постараюсь подробней рассказать в книге «О чем не рассказала Велесова книга», которая, надеюсь, скоро увидит свет.

Василий Седугин. Князь Гостомысл.

Исторические романы «Князь Гостомысл», «Вадим, посадник новгородский» и «Князь Рюрик» написаны на основе новгородских летописей, незаслуженно забытых. Между тем в отношении НОВГОРОДСКОГО СЕВЕРА, на наш взгляд, им следует больше доверять, чем «Повести временных лет», по следующим причинам.

1. Новгородцы лучше знали историю своего края, чем киевские летописцы, так как Киев удален от Новгорода почти на тысячу километров и события Севера Руси доходили до него в неполном объеме, а порой искаженными.

2. Киев и Новгород на протяжении всего существования Древней Руси были соперниками, поэтому трудно ждать от киевских летописцев беспристрастного освещения новгородской истории. А о том, что Нестор бывал порой необъективным, говорит, например, тот факт, что он в своей «Повести временных лет» больше внимания уделял князю Святополку, известному сребролюбцу и жестокому человеку, чем великому Владимиру Мономаху.

3. «Повесть временных лет», как это общепризнанно, по приказу князей много раз переделывалась и переписывалась. В то же время княжеского влияния на новгородские летописи почти не существовало, поскольку в республике правило вече и летописцы были более независимы, чем их киевские собратья.

Добавлю, что норманисты долгое время не могли объяснить происхождение слова «рус», потому что в Скандинавии не было ни племени, ни рода с таким именем. Наконец остановились на финском слове «роутси», что и вошло во все учебники. Между тем от санскрита (в русском разговорном языке 20% слов из санскрита) к славянам перешло слово «Русь», что означает «светлая», «святая» (отсюда: русый, русоволосый); среди славян было широко распространено имя Рус; только на Новгородчине от древних времен сохранились названия рек, озер, местечек с корнем «рус»: Руса, Рось, Порусье, Русская, Русыня, Околорусье, Русье... Русь – это наше коренное, славянское слово, здесь надо искать истоки названия нашего народа и страны!

ЮНОСТЬ.

Буривой, имея тяжкую войну с варягами, много раз побеждал их и обладал всей Бярмией[1] до Кумени[2]. Впоследствии при той реке побежден был, всех своих воинов погубил, едва сам спасся, пошел в город Бярмы, что на острове крепко устроен, где князья подвластные пребывали, и, там оставаясь, умер. Варяги же, снова придя, градом Великим и прочими обладали и дань тяжкую возложили на словен, русь и чудь.

Иоакимовская Летопись.

I.

На высоком холме, возвышавшемся над рекой Волхов, стоит новгородская крепость. По преданию, возвели ее старцы. Тогда существовало поверье, что здание будет крепким, если в основание его заживо замуровать живое существо – животное или человека. И народные старшины, следуя древнему обычаю, перед солнечным восходом послали в разные стороны гонцов с наказом захватить первое живое существо, какое им встретится. Навстречу попалось дитя; оно было взято и положено в основание крепости, и назвали ее Детинцем.

Посредине Детинца располагался княжеский дворец, деревянный, двухъярусный, с резными наличниками на окнах и дверях и крыльцом с крышей, которую подпирали фигурные столбы. Утреннее солнце весело играло в разноцветных стеклах небольших окон; на острой пике, подчиняясь ветрам, неутомимо вертелся вырезанный из железа петух.

Гостомысла разбудил неугомонный кривичский княжич Хвалибудий. Прибыл он в Новгород недавно, но они уже успели подружиться. Был он невысок, сухощав, с острым личиком и небольшими юркими глазками, которые оценивающе и хитровато смотрели на мир.

– Ну и здоров же ты спать! – весело проговорил он, входя в горницу Гостомысла. – Скоро обедать пора, а ты все подушку обнимаешь!

Добродушно улыбаясь, Гостомысл сладко зевнул, потянулся и соскочил с кровати. Долговязый, широкоплечий, в длинной ночной рубашке казался он нескладным и неуклюжим. Прыгая то на одной, то на другой ноге, напялил штаны, накинул шелковую сорочку, перехватил узкий пояс кожаным ремешком, спросил мимоходом:

– Куда сегодня?

– Как куда? На Волхов, конечно.

Гостомысл глянул в окошко, поджал губы:

– Тучками затянуло. Холодновато для купания.

– Тогда в лес.

– Там тоже делать нечего. Последние дни стояла сушь, ни ягод, ни грибов.

– В городе оставаться на целый день – со скуки умрешь.

– Это верно...

Помолчали. Потом Хвалибудий неуверенно:

– А что, если на рыбалку?

– Мысль! Давно не были.

– Сюкору захватим?

– Как без него?

Сюкора был сыном князя племени чудь и жил, как и Хвалибудий, в княжеском дворце. Считалось, что оба княжича пребывали в гостях у новгородского князя Буривого, но на самом деле были взяты в заложники после того, как Буривому удалось подчинить своей власти и кривичей, и чудь. Три княжича почти все время проводили вместе, предаваясь разным забавам.

Гостомысл и Хвалибудий подошли к горнице Сюкоры, перемигнулись.

– Спит, наверно, как сурок? – заговорщически проговорил Хвалибудий. – Пощекочем?

– Легонечко толстопятого, – вкрадчиво ответил Гостомысл.

Они тихо отворили дверь. На кровати, утопив большую круглую голову в подушку и раскрыв толстые губы, посапывал Сюкора. Княжичи подкрались, тихонько открыли его ноги, а потом стали слегка скрести по широким плоским стопам. Сначала прекратилось сопение, потом послышался короткий всхрап, одеяло полетело в сторону, и с диким криком Сюкора вскочил на ноги. Его маленькие заплывшие глазки со страхом уставились на парней.

Те дружно заржали, а Сюкора проговорил жалостно:

– Чего не даете поспать?

– Тебя не поднять, так весь день проспишь! Собирайся, хватит дрыхнуть!

Еще плохо соображая, Сюкора продолжал обиженно:

– Это надо же... Человек спит мертвецким сном, а они его щекотать. Так дурачком можно сделать!

– А ты что, считаешь себя умным? – не унимался Хвалибудий. – Если тебя будить по-нормальному, то целый час надо. А мы знаем, что ты щекотки боишься, вот вмиг и поднялся!

Сюкора почесал свое заплывшее жирком тело, присел на кровать.

– Ну ладно, ладно, пошутили и хватит, – проговорил он уже миролюбиво; к шуткам товарищей он давно привык и смирился. – Чего явились в такую рань?

– На рыбалку собрались. Так что вставай и начинай готовиться.

– А меня спросили? Может, я не хочу!

– Не хочешь? – переспросил Гостомысл. – Тогда мы пошли, а ты оставайся киснуть в своей горнице.

И княжичи направились к двери.

– Стойте! – всполошился Сюкора. – Я сейчас, сейчас.

Толстыми, короткими руками стал заправлять кровать, потом начал одеваться. Парни молча наблюдали за его действиями.

– Ну вот я и готов. Идем завтракать?

– Может, обойдемся без завтрака? – шутливо спросил Гостомысл. – Ты у нас вон какой: будто с осени закормленный!

– Не-ет, – важно ответил Сюкора. – Без еды я не могу, у меня голова начинает кружиться, и ничего делать не в состоянии.

За завтраком повели неторопливый разговор.

– Снасти рыболовные у кого-нибудь есть? – спросил Гостомысл.

– Откуда? – тотчас отозвался Хвалибудий. – Последний раз в корягах все удочки пообрывало.

– И донок не осталось?

– Парочка сохранилась, но ведь этого мало!

– Маловато, – согласился Гостомысл. – Будем делать новые.

Некоторое время с аппетитом обгладывал баранью кость, потом продолжил:

– Надо распределить, кто чем займется. Значит, так. Ты, Хвалибудий, мастеришь удочки.

– Согласен. Только конский волос достаем все вместе!

– Боишься коней?

– А кто их не боится, когда надо из хвоста волос дергать? Хватит разок копытом по голове, черепок потом в кустах придется искать.

– Ладно. Пусть по-твоему. Теперь насчет еды. Это я беру на себя.

– Может, ухи хватит? – спросил Хвалибудий.

– Нет, нет, нет! – сразу запротестовал Сюкора. – Еду надо брать, и побольше!

Гостомысл и Хвалибудий засмеялись, Гостомысл проговорил:

– За тебя мы, Сюкора, спокойны. Ты от голода не умрешь!

– Это уж точно, – согласился с ним тот. – Еда у меня на первом месте. Недаром мое имя по-чудски означает «лепешка».

– Но палатку заберешь с собой ты.

– Тащить на себе такую тяжесть? – возмутился Сюкора. – Нет уж, увольте!

– А спать где будем? Под открытым небом? Комары сожрут!

– Хорошо. Будь по-вашему. Скажу слуге, притащит.

– Никаких слуг! – строго сказал Гостомысл; он чувствовал себя старшим среди княжичей, поэтому иногда позволял себе командовать. – Все делаем сами, все заботы только на нас.

Сюкора что-то недовольно пробурчал себе под нос, низко склонился над тарелкой.

– Важный вопрос! – поднял веснушчатый нос Хвалибудий. – Кто копает червей?

– Ну, хоть под еду о такой гадости не говори! – возмущенно произнес Сюкора.

– Что, аппетит испортился?

– Конечно!

– Как же, тебе испортишь! Сейчас встанешь и выйдешь из-за стола!

Гостомысл и Хвалибудий расхохотались. Сюкора посмотрел на них маленькими голубыми глазками и, ничего не сказав, продолжал есть.

– Так кто займется наживкой для рыб? – переспросил Хвалибудий.

– Кто догадался, тот и расстарался, – тая усмешку на жестких губах, проговорил Гостомысл. – Так что считай, что сам напросился.

– Тогда вдвоем, – хлопнул ладонью по его широкой спине Хвалибудий. – Идет?

– Не пойдет, так поедет. Накопаем.

После завтрака направились на луга, где паслись кони. Подошли поближе.

– Ну, кто первый? – спросил Гостомысл.

Все молчали.

Подмигнув Хвалибудию, Гостомысл произнес нарочито строгим голосом:

– Чудин, давай ты. Только смелее!

– Почему я? – встрепенулся Сюкора. – Нет уж, увольте. Под копыта я не полезу. Дурак, что ли?

– А мы что, дураки? – спросил Хвалибудий.

– Не знаю. Только на меня не рассчитывайте.

И отошел в сторонку.

Гостомысл прищурил глаза, стал вглядываться в стадо. Произнес после некоторого молчания:

– Подойду-ка я к Скорому. Ездил я на нем не раз, должен меня помнить.

Осторожно ступая, он начал медленно приближаться к ближайшей лошади. Молодой жеребец серой масти в его действиях сразу почувствовал что-то недоброе, у него стали нервно вздрагивать ноздри, он большими, влажно блестевшими глазами пристально следил за каждым движением человека. Гостомысл подошел, погладил по морде. Конь шумно вздохнул, видно было, как мелко дрожали мощные мышцы. Поглаживая по гладкой шерсти, княжич двинулся вдоль крупа лошади, тихо, успокаивающе говоря ласковые слова. Жеребец тревожно всхрапнул, запрядал ушами и как-то внутренне поджался, готовый, как видно, в любую минуту сорваться с места. Но Гостомысл был уже возле хвоста, выбрал несколько волосков и сильно дернул. Конь громко заржал, взбрыкнул задом и ударил обеими ногами, метя в Гостомысла. Но тот успел отскочить в сторону, а Скорый побежал в середину стада.

Гостомысл подошел к парням. Лоб у него был мокрым от пота, лицо напряженное, губы кривились в насильственной улыбке.

– Вот, держи, – дрожащей рукой протянул он Хвалибудию конские волоски. – На одну удочку хватит.

– Я думаю, даже на две, – машинально ответил Хвалибудий, не сводя напряженного взгляда с коней. Потом, сглотнув слюну, вкрадчивой походкой направился к каурой лошади. Это была широкая в костях громадная сонливая кобыла, дремавшая после обильной пищи. С ней у кривичского княжича получилось легче и быстрее.

– Теперь твоя очередь, – обратился Гостомысл к Сюкоре. – Смелее! Это только с виду они кажутся опасными. А подойдешь, сразу увидишь, что смирнее лошади нет в мире животных!

– А зачем? – пожал плечами княжич. – На вас удочки есть, а я буду ловить донками.

– Ну хитрец! Ну прохиндей! – сокрушенно покрутил головой Гостомысл. – Ладно. Хватит так хватит. Пошли собираться на рыбалку.

После обеда Гостомысл и Хвалибудий подошли к лодке, погрузили принесенное имущество. Наконец явился Сюкора. В руках он нес только удочки.

– А где палатка? – строго спросил его Гостомысл.

– Какая палатка? – удивленно проговорил тот.

– Как какая? В которой мы должны спать ночью. Я же тебе приказывал явиться с палаткой!

– А я сразу заявил, что такой тяжести не понесу. – Круглое лицо чудского княжича было безмятежно спокойно.

– Велика тяжесть! Свернул по-походному, положил в мешок и – за спину. Неужели трудно было побеспокоиться? Как же мы будем ночью под открытом небом спать? Я же говорил: комары съедят!

– Порыбачим немного и вернемся домой.

– Но мы же договаривались плыть в ночное!

– А я взял и передумал.

– Оставь, – вмешался Хвалибудий. – Забыл, как его звать? Лепешка он и есть Лепешка, чего с него взять! Теперь решать надо, что делать? Может, сбегаю, принесу?

– К вечернему клеву опоздаем, вся поездка пойдет насмарку.

– Возвращаемся?

– Да ну! Поплывем. Впервой, что ли? Перебьемся.

Сплавились вниз по Волхову, нашли удобное место: песчаная отмель переходила в крутой берег. Здесь были и хороший подход к воде, и глубокое место, где должна была водиться крупная рыба. Вплотную к реке стоял дремучий лес.

Лодку вытащили на песок, стали готовиться к рыбалке. Хвалибудий присел на бугорок, Сюкору заставил держать конец волос и стал вить тоненькую ниточку. Работа кропотливая, нудная. Сюкора скоро заскучал, положил на конец нитки большой камень и хотел улизнуть, но был остановлен строгим окриком Хвалибудия:

– Ты куда? Держи леску, как приказано!

Тогда Сюкора лег на песок, выставив кверху жиденькую бороденку, из-за которой белела толстая шея; одной рукой он небрежно держал конец нити. Хвалибудий кинул на него несколько недовольных взглядов, но ничего не сказал.

От вязового дерева срезали удилища, поплавки сделали из толстого зеленого камыша. Наконец все было готово. Сюкора забросил две донки с песчаной отмели, Гостомысл пристроился там, где начинался обрывистый берег, а Хвалибудий отошел подальше, к самому глубокому месту.

В небе ни одного облачка. Солнце висело довольно высоко и пекло немилосердно. На реке стояла тишина, прерываемая иногда пением птиц да плеском крупной рыбы, гонявшей мелочь. Первым поймал Хвалибудий.

– Эгей! – негромко крикнул он и высоко поднял над собой трепещущего подлещика.

Потом вытащил большого налима Сюкора. Обрадованный, обхватил его обеими руками, прижал к плоской, жирной груди и подбежал к Гостомыслу:

– Гляди, какой большой!

– Держи крепче! – посоветовал ему Гостомысл. – Это жуть какая скользкая рыба, улизнет!

Только он это проговорил, как налим неимоверным усилием вывернулся из рук Сюкоры, дважды скакнул по берегу и скрылся в воде. Охнув, Сюкора плюхнулся вслед за ним, подняв тучу брызг, стал бестолково кидаться из стороны в сторону. Гостомысл и Хвалибудий зашлись от хохота, кричали:

– Правее держи!

– Еще чуть-чуть!

– Вон, вон он нос высунул!

– Хватай его за жабры!

Наконец Сюкора понял, что налима ему не поймать, и понуро вышел на берег.

– Ничего! – успокоил его Хвалибудий, еще не отойдя от смеха. – Он тебе двоих таких приведет!

Как часто бывает в таких случаях, рыба перестала ловиться. Может, Сюкора своим барахтаньем в воде распугал, может, по другой причине, но клев прекратился, будто обрезало. И тут вдруг на них налетела туча слепней, они с ходу били в тело, вгрызались в кожу и тотчас улетали; на смену им являлись новые. Парни бестолково замахали руками, отбиваясь от настойчивых кровососов, но их становилось все больше и больше.

– Да что это такое? Что за нашествие? – в отчаянии выкрикнул Хвалибудий.

Причина выяснилась скоро: из-за поворота выдвинулось стадо коров. Животные шли медленно, махали хвостами и головами, над ними кружилась туча слепней. Животные входили по брюхо в воду, хоть как-то спасаясь от беспощадно жалящих насекомых.

– Братцы, бежать надо, а то они съедят нас! – крикнул Гостомысл.

Быстро смотали удочки, покидали вещи в лодку и отчалили.

Слепни преследовали их до самой середины реки, потом отстали.

– Ищем новое место, – проговорил Гостомысл, оглядывая берега.

– Такое едва ли еще подвернется, – отозвался Хвалибудий. – Рыбы там было навалом!

– Ну уж и навалом! – возразил Сюкора. – Много ли ты поймал? Одного несчастного подлещика, есть чем хвалиться...

– А ты налима заловил и того упустил!

– Зато какой был. С руку!

– Ври больше.

– И не вру. Гостомысл тоже видел.

– Убавь чуть-чуть, – поддержал Хвалибудия Гостомысл.

– Ну не с руку, а по локоть – это точно.

– И не по локоть, а гораздо меньше, – настаивал Хвалибудий.

– Может, и поменьше, но больше твоего подлещика!

– Прикрой правый глаз, когда врешь!

– Я вру? Я вру? Гостомысл не свидетель?

– Что мне Гостомысл? Я сам видел. Только твой налим меньше моего подлещика!

– И каким же он был, по-твоему?

– Да так... Ни то ни се.

– Да что ты, в самом деле? Совсем, что ли, я ничего не заловил? – вне себя выкрикнул Сюкора.

Гостомысл и Хвалибудий грохнули от смеха. Давясь слезами, Гостомысл проговорил:

– Да поймал ты, добротного налима поймал. Разыгрывает он тебя, неужели не понятно?

Но Сюкора не успокоился. Насупившись и поджав толстые губы, он отвернулся и стал упорно смотреть куда-то вдаль.

– Оби-идчивый! – процедил сквозь зубы Хвалибудий.

– Да ничего. Остынет, таким же будет, – улыбнулся Гостомысл. – Правда, Сюкора?

Тот ничего не ответил.

Новое место выбрали недалеко от прежнего. Под крутым берегом, из которого свисали похожие на змей коричневые корни деревьев, располагалась небольшая площадка, с грязным песком, сыроватая, но удобная для рыбалки. Наскоро закрепили лодку, закинули удочки. Рыба пошла дуром, не успевали насаживать наживку. Шел крупный окунь, попадались лещи и подлещики. Скоро наловили целое ведро.

– На сегодня хватит, – распорядился Гостомысл. – Окуней, пескарей и прочую мелочь в уху, а подлещиков и лещей засолим и завялим. Берите ножи, займемся чисткой рыбы.

– Я костер смастерю, – сказал Сюкора. – Сушняка наношу, огонь разведу.

– А чистить нам с Гостомыслом оставляешь? – набычился Хвалибудий.

– Рыбного запаха не переношу. Воротит от него.

– Какой он нежный! Нос свой благородный боится оскорбить!

– Да ладно вам. Костер тоже нужен, пора и ужином заняться, – отбивался Сюкора.

Он побрел в лес. Его не было столь долго, что вся рыба была очищена, а лещи и подлещики уложены в соляной раствор. Наконец он явился, неся небольшую кучку хвороста.

– Это все? – спросил его Гостомысл.

– А что, мало? – удивленно спросил Сюкора.

– На растопку хватит. Где же столько времени прохлаждался?

– Как где? В лесу.

– Тебе ничего нельзя доверить! – в сердцах сказал Гостомысл. – Ничего-то ты толком не можешь!

– А зачем? Я – княжич. За меня мои верные слуги и подданные сработают.

Гостомысл срубил засохшее на корню небольшое дерево, посек его на части, скинул сверху на площадку, а Хвалибудий в это время принес подобранные в лесу сухие ветки. Подвесили над огнем ведро с водой и, когда вода закипела, бросили рыбу, пшено и соль. Скоро от варева пошел такой запах, что у парней подвело желудки и закружилась голова. Они поочередно подходили к костру, подкидывали веточки и жадно смотрели в ведро, спрашивая друг у друга:

– Может, готово уже?

На холстине были разложены хлеб, зеленый лук. Стояли наготове деревянные чашки и ложки. Наконец Гостомысл зачерпнул немного ухи, попробовал и, задумчиво глядя на другой берег, изрек:

– Уха готова.

Тотчас вокруг ведра началась оживленная возня. Каждый пристроился как ему удобней и принялся за еду. Некоторое время раздавалось только смачное чавканье, потом Хвалибудий не выдержал:

– Ну ушишка, я вам скажу!

– Пальчики оближешь, – поддержал его Гостомысл.

– Ум отъешь! – глубокомысленно заключил Сюкора.

Вдруг он громко хлопнул ладошкой по жирной ляжке, проговорил:

– А вот и первый маленький ласковый комарик пожаловал!

– Теперь жди вечернего нашествия! – поддержал его Хвалибудий.

– Вечер ерунда. Ночью что будем делать? Заедят!

– И все по твоей милости. Ты не взял палатки!

– Давайте сворачиваться и – домой!

– Ага! Против течения, может, только к полуночи причухаем!

– Дела-а-а...

После некоторого молчания Гостомысл сказал решительно:

– Строим шалаш. Закроем еловыми лапами, оставим узкий проход, его заткнем рубашками. Встаем и быстро за работу!

– Ишь раскомандовался! – неприязненно косясь на новгородского княжича, проговорил Сюкора. – Тебе надо, ты и строй!

– Раз я приказал, значит, будем заниматься шалашом!

– Это почему же? Мы одинаково с тобой княжичи! Ровня!

– Нет, не ровня! Твое племя подчиняется нашему князю!

– Сегодня подчиняется, а завтра не будет.

– И завтра, и послезавтра!

Неожиданно в разговор вмешался Хвалибудий. Сказал неприязненно:

– Ты, Гостомысл, того... не очень-то. Кто кому должен подчиняться, это большой вопрос. В нашем племени, например, считают, что вы, новгородские славене, вообще народ не из наших краев, а пришлый из-за моря. Стало быть, никаких прав на руководство нами не имеете.

– Вот-вот, и у нас о том же я слышал, – добавил Сюкора. – Жили вы, славене, где-то далеко на западе. Вот туда ступайте, там и командуйте! А мы, чудь, исстари живем в здешних местах, это наша земля. А пришельцев не очень уважаем!

– Верно, наши предки жили на реках Одра и Лаба, недалеко от Дании. Ну и что? Два с лишним века назад мы пришли на эти земли и никуда уходить не собираемся! – набычился Гостомысл.

– Собираетесь не собираетесь – это ваше дело. Только чужие вы среди нас. Даже разговор не такой, как у нас, здешних славян.

– Мы – славяне, и у нас единый корень!

– Может, корень и один, да деревья разные![3]

Гостомысл стоял перед княжичами, сжав кулаки и тяжело дыша. Казалось, еще мгновенье и он кинется в драку, но здравый смысл пересилил. Нельзя будущему князю давать волю своим чувствам, учил его отец, князь Буривой. Властитель должен быть всегда выдержанным и хладнокровным и подчинять свои действия только уму. А в данном случае, ко всему прочему, кулаками ничего не докажешь, княжичи отстаивают взгляды своих племен, и ничем переубедить их не удастся.

– Хорошо, – сказал он глухо. – Дурное дело нехитрое. Оставайтесь здесь, пусть вас жрут комары. А я позабочусь о себе сам.

Он круто повернулся и стал карабкаться наверх, срываясь и скользя на круче.

– Обойди по пологому месту! – насмешливо крикнул ему Хвалибудий.

Но Гостомысл упорно взбирался, пока не скрылся за кромкой берега.

– Вот упрямый черт, – в сердцах проговорил Хвалибудий, провожая его взглядом, потом повернулся к Сюкоре: – Что делать будем, княжич чудных людей?

Тот пожал плечами, ничего не ответив.

Комары между тем нападали все яростнее, скоро от них не стало никакого спасения. Хвалибудий и Сюкора беспрестанно хлестали себя сначала ладонями, а потом ветками. Наконец Хвалибудий не выдержал:

– Все, Сюкора, как хочешь, а я присоединяюсь к Гостомыслу. Кажется, он разумнее нас с тобой на сей раз оказался.

Гостомысла они застали за сооружением небольшого навеса возле толстого дуба, ему осталось только закрыть вход еловыми лапами.

– Ладно, Гостомысл, – примирительно проговорил Хвалибудий, – извини нас. С кем не бывает. Жара целый день, да еще эти комары некстати.

Гостомысл молча продолжал свою работу.

– Ну не сердись. Знаешь поговорку: повинную голову меч не сечет.

Гостомысл в ответ – ни звука.

– Сюкора, ну чего молчишь? Скажи, что мы согласны строить шалаш.

– Согласны, – выдавил из себя тот.

– Добавь: под руководством Гостомысла.

– Добавляю: под руководством Гостомысла.

– Ну чего ты, упрямый славен, молчишь? Мало, что тебе кланяются два княжича?

Гостомысл перестал укладывать еловые лапы, подумал и, глядя в землю, проговорил:

– Тащите палки. Вон там орешник растет. Рубите быстрее, а то скоро темнота опустится.

Оба княжича бегом кинулись в чащу леса.

Шалаш соорудили быстро. Первым полез в него Сюкора. Хвалибудий ухватил его за штаны:

– Куда? Тебя вообще не надо пускать!

– Почему?

– Потому что забыл палатку дома, это раз. А во-вторых, всех меньше принес еловых лап и ни одной палки!

Сюкора лягнул ногой и исчез в шалаше. Вскоре там послышалась возня, потом крик:

– Тут комаров видимо-невидимо! Спать будет невозможно!

– Верно, – подтвердил Гостомысл. – Пока мы строили, в шалаш налетели комары. Выгоняй их!

Раздалась возня, потом крик Сюкоры:

– Разве их выгонишь? Я машу руками, а они не хотят вылетать!

– Давай-давай, старайся! Пока не выгонишь всех до одного, мы тебя не выпустим!

Гостомысл и Хвалибудий пересмеивались, слыша шум за еловой крышей. Наконец Гостомысл сказал:

– Хватит, вылезай.

– Но тут еще полно этой мелкой твари!

– Вылезай, говорю. Сейчас мы их в один миг вытурим!

Сначала из шалаша показалась круглая голова Сюкоры, потом и весь он вывалился наружу, потный, взъерошенный.

– Ух, уморился! А главное, все зря. Там их столько, что нам не уснуть.

– Уснем, – убеждено сказал Гостомысл. – Давай на берег, из костра тащи горячие угли. Одна нога здесь, другая там.

– А в чем тащить-то?

– Сообрази сам.

Угли он принес в ведре. Гостомысл поставил его посредине шалаша, накидал зеленой травы. Вскоре из шалаша потек густой белый дым, в котором видны были серенькие точечки – то вылетали комары. Потом ведро убрали, все трое быстро залезли в шалаш и заткнули входное отверстие одеждой. В шалаше пахло дымом, но зато не было ни одного комара, а подстилка из еловых веток была мягкая и сухая.

– Спим, братцы! – восторженно проговорил Хвалибудий. – Я так устал за день, что даже ног не чувствую. Утром не будить, пока не высплюсь!

– И меня тоже, – поддержал Сюкора.

Гостомысл промолчал, улыбаясь в темноту.

Встал он с восходом солнца. Выбрался наружу. Утро стояло тихое, солнечное. Над речной гладью плавал невесомый туман, раздавались всплески, то гуляла рыба. Гостомысл зажмурился от удовольствия: выпадала прекрасная рыбалка на утренней зорьке!

Солнце поднялось уже высоко в небе, когда он стал будить своих товарищей:

– Просыпайтесь, засони! Солнце на ели, а мы еще не ели!

– Кто там будит в такую рань? – раздался ворчливый голос Хвалибудия. – Встану – убью!

– Ну ладно, спите, спите, это ваше право. Только вот съем всю уху, и вы без завтрака останетесь, потом каяться будете, да поздно!

– А что, – спросил Хвалибудий Сюкору, – съест он целое ведро ухи?

– С него станется, я его знаю!

– Так что, придется вставать?

– Куда деваться? Поднимайся.

Вылезли из шалаша. Заспанные лица тотчас разгладились и расплылись в довольной улыбке: утро выдалось на славу! Деревья пронизали столбы солнечного света, отовсюду слышалось пение птиц, а воздух был чист и прозрачен и взбадривал своей прохладой. Кубарем скатились к воде, умылись, налили в деревянные чашки ухи, стали есть, изредка восклицая:

– Ну, Гостомысл, ты просто кудесник!

– И когда успел столько наловить!

– Да тебе цены нет!

– Здорово ты на рыбалке руку набил. Осталось нос набить!

Когда подплывали к Новгороду, Сюкора решил похвастаться:

– А меня сегодня на лугах красивая боярыня ждет!

– Да ну? – выдохнул Хвалибудий. – И кто же такая? Я вроде всех девушек знаю.

– Приезжая.

– Ух ты!

– Из Ладоги прибыла в гости к своей тете.

– И как же ты ее заловил?

– Она сама меня поймала. Понравился я ей очень!

– Может, и влюбилась?

– Вполне возможно, – самодовольно ответил Сюкора.

– А не боишься, что мы у тебя ее отобьем? – шутливо спросил Хвалибудий.

– Она не из ветреных. Вот так-то!

Гостомысл и Хвалибудий переглянулись и удрученно кивнули головами. Уважение к Сюкоре у них тотчас выросло до неимоверных размеров. Еще бы! У него уже была любимая девушка, а они еще оставались одинокими.

– Ты хоть познакомишь нас с ней? – притворно жалостливым голосом спросил Хвалибудий.

Сюкора важно ответил:

– Может, познакомлю, а может, и нет.

Вечером приволховские луга зацвели нарядами молодежи. Здесь были красные, зеленые, синие, желтые девичьи платочки и платья, льняные и шелковые рубахи парней; молодежь щеголяла в расшитых цветными нитками поршнях, которые делались из одного куска кожи, а также башмаках и сапогах. Зазвучали гусли, дудки и свирели.

Гуляние проходило по раз заведенному правилу. Сначала молодежь сходилась в небольшие кружки, где велись неторопливые разговоры и беседы, парни и девушки переглядывались между собой, настраивались на игры и веселье. Первыми их начинали девушки. Несколько девушек брались за руки, делали круг и призывали подружек в свой хоровод:

Собралися девушки все во кружок,
Расходилися во лесок,
Садилися на лужок,
Где муравонька и цветок.
Срывали с цветов цветочки,
Надевали на головы веночки.
Пошли в хоровод, пошли в хоровод!

Однако забава девушек без участия в ней парней скучна, утомительна и однообразна. Только тогда весело красавицам, когда резвятся с ними беззаботные и игривые молодцы. Тогда и радость беспечная приходит. Поэтому девушки, ведя хоровод, посматривают на парней и дают им знать о своих чувствах глазами, движениями и призывной песнью:

Вы, подруженьки любимые!
Вы красавицы, забавницы!
Сходитесь на лужок,
Да и станем все в кружок.
Вы сцепитесь все за ручки
И примите молодчиков с собой!

Тогда парни входили в хоровод, и начиналось всеобщее веселье. Выводили на середину круга парня, который под пение хороводной песни должен был искать себе невесту.

Хожу ль вокруг городочку,
Хожу ль я, найду ли я
Ласкову себе невесту.
Ты будешь мне, красна девушка,
невестой!

Потом всем хороводом искали жениха, высмеивали ревнивых мужа и жену, величали алую зарю... Да мало ли картинок играли юноши и девушки!

Трое княжичей собрались вместе в начале гуляния.

– Ну и где твоя боярышня? – спросил Сюкору Гостомысл.

– Пока не пришла. Скоро появится.

Хвалибудий подмигнул Гостомыслу, сказал насмешливо:

– Да нет у него никакой девушки! Придумал, чтобы выхвалиться! Сейчас начнет оправдываться, что, наверно, вернулась в Ладогу или тетя не пустила...

– Или по дороге какой-нибудь парень перехватил и в кусты увел...

– Точно, точно, целуется-милуется с ней, а Сюкора здесь уши развесил, ждет и верит.

– Послушай, Гостомысл, давай пожалеем парня, найдем ему хорошую, верную подругу. А то ведь, чего доброго, свихнется парень, наделает глупостей каких-нибудь...

– Точно! У меня соседка есть, ее зовут Милка-дурочка. Может, посватаем?

– Да ладно, ладно, – раздраженно проговорил Сюкора, не очень-то воспринимавший шутки. – Несете чушь, слушать нечего! А вот и она идет!

И быстрыми шагами направился к группе девушек, показавшихся на лугу, остановился перед ними. Они о чем-то оживленно стали беседовать, а потом пошли в направлении хоровода.

– Любопытно, которая среди них ладожская боярышня? – спросил Хвалибудий. – Красивая или так себе?

– Кто ее знает. Издали не видно. А показывать нам ее Сюкора, видно, не собирается.

– Может, подойдем?

– А удобно?

– Вроде бы прогуливаемся...

– Ну что ж, давай подгребем.

Они подошли к кружку молодежи, в сторонке от него стоял чудский княжич с девушкой. Хвалибудий воскликнул несколько удивленно и радостно:

– А вот и Сюкора! Здравствуй, дружище.

– Мы вроде бы сегодня виделись, – недовольно ответил тот.

– Разве? А я и забыл. Кто это с тобой? Познакомь.

Сюкора переступил с ноги на ногу, буркнул:

– Ладожская боярыня Млава.

– Какое красивое имя! – напыщенно произнес Хвалибудий и слегка поклонился.

– Я и сама недурна, – ответила Млава и лукаво прищурилась, разглядывая парней. Под ее взглядом Гостомысл вдруг почувствовал себя неуклюжим и нескладным, ему вдруг стало мучительно стыдно за свои длинные руки‚ он спрятал их за спину и начал кивать ей, глупо улыбаясь.

А Млава станом была тонкой и гибкой, с приятным, милым личиком. Но особенно притягивали ее глаза с лучистым, растекающимся взглядом. Он останавливался на каждом, но в то же время ускользал, уходил куда-то в сторону, и потому создавалось впечатление, что она знает обо всех все, сама же оставалась таинственной и загадочной.

– Надолго к нам? – спросил Хвалибудий; он никогда не терялся и в любой обстановке чувствовал себя свободно и раскованно, чем всегда удивлял Гостомысла.

– А это от вас зависит, как примете! – задорно ответила Млава.

– Что же мы стоим? – внезапно заторопился Сюкора. – Пойдемте в хоровод!

– Да, да, скорее! Скорее! – поддержала его Млава.

Они двинулись к хороводам, парни следом. Когда подходили к кругу, Млава вдруг обернулась и опалила Гостомысла долгим испытующим и ласковым взглядом. У него куда-то вниз полетело сердце, в груди сладко заныло, а ноги стали ватными. Он растерянно глядел на нее и вдруг почувствовал, что она теперь для него самая родная и желанная из девушек.

Он встал в хоровод, повторял все движения танцующих, но делал это по привычке, и все следил за Млавой, и не мог оторвать от нее взгляда. Однако она не обращала на него никакого внимания, даже мимолетного взгляда не удостоила.

Ночь провел как в дурмане. В груди играла сладкая музыка, и виделось что-то светлое, прозрачное, в чем он угадывал Млаву... Весь день не находил себе места, а вечером раньше всех явился на луга и бродил как потерянный, желая снова увидеть ее.

Млава появилась в разгар веселья и вместе с Сюкорой ушла в хоровод, а он только издали украдкой следил за каждым ее движением, каждым ее взглядом, надеясь, что она заметит его и позовет к себе. Но этого не случилось ни в этот, ни в последующие вечера.

Гостомысл от природы был молчаливым, задумчивым и стеснительным, поэтому перемены в его поведении никто не заметил; только Хвалибудий как-то спросил:

– Ты чего такой смурной?

Гостомысл испугался, что откроется его сокровенная тайна, и ответил поспешно:

– Да ничего вроде. Наверно, на рыбалке простыл, неможется что-то.

Хвалибудий ответом остался доволен и больше не приставал.

Дней через десять утром вышел Гостомысл из дворца. По высокому голубому небу плыли крутобокие кучевые облака, сильно припекало, и по всему видно было, что в этот день не обойдется без грозового дождя. Он прихватил с собой кое-какую еду и собирался покупаться в Волхове. Только завернул за угол, как навстречу вышла Млава. Она была столь очаровательна, что на какое-то время ему показалось, будто от нее шло удивительное сияние.

– Как поживаешь, княжич Гостомысл? – склонив голову набок и окидывая его ослепительным взглядом, проворковала она.

Гостомысл сглотнул слюну, ответил хрипло:

– Хорошо.

– Далеко ли направился?

– Да так...

Она внимательно на него поглядела, что-то прикинула в своей головке, предложила:

– Я иду к своей няне. Может, проводишь?

– Конечно, конечно, – не раздумывая, согласился он, чрезвычайно обрадованный возможностью быть рядом с ней.

Они пошли по улице, замощенной жердями, кое-где засыпанной золой и углями, которые жители выбрасывали из печей. Улица была узкой, едва двум телегам разъехаться, дома деревянные, с небольшими окнами, в рамы которых были вставлены или слюда, или стекло, но чаще бычьи пузыри, пропускавшие в помещения слабый свет.

– Только хочу предупредить, – сказала она, – что няня живет за городом и до ее дома довольно далеко.

– Ну и что, – беспечно ответил он. – Мне сегодня делать нечего, прогуляюсь.

Им навстречу ехал вооруженный всадник. Гостомысл пропустил Млаву вперед и рассмотрел ее одежду. На ней было простое льняное платье, разукрашенное искусной вышивкой; на рукавах и воротнике – вышивки-обереги, охранявшие ее от злых духов. Платье перехватывал вязаный пояс, подчеркивая ее тонкий, гибкий стан; на поясе висела сумочка, как видно, с женскими принадлежностями и небольшой ножичек в чехле. На шее красовалось янтарное ожерелье, а на правой руке – тонкий серебряный браслет. Волосы ее были заплетены в косу ниже пояса и были повязаны синей шелковой лентой. В мочках ушей трепетали маленькие золотые сережки искусной работы. На ногах у нее были красные башмачки.

Все это Гостомысл охватил одним взглядом, пока мимо них проезжал всадник. Затем он догнал ее и пошел рядом. Он был так взволнован близостью девушки, что шагал, почти не чувствуя под собой ног. Она казалась ему каким-то неземным существом.

– А почему няня живет так далеко от Ладоги? – спросил он, чтобы о чем-то говорить.

– Она меня воспитывала с детства. А потом стала старенькой и пожелала уехать к своему сыну, который проживает в селище. Вместе с женой они ухаживают за ней, она с ними счастлива. А я очень скучаю по моей доброй няне. Думаю, и она будет мне рада.

Млава говорила медленно, певуче, в ее голосе слышались ласковые нотки, и он понял, что она любит свою няню, и от этого она стала еще ближе и роднее ему.

– А меня вырастил дядька Брячислав, очень добрый человек. Он из княжеской дружины, был храбрым в битвах и сражениях. Поэтому отец и доверил ему мое воспитание.

– Строгий?

– Конечно. Спуску не давал. Каждый день во дворе сражались на мечах, копьях, во всем вооружении бегали по окрестностям, наперегонки скакали на конях...

– И так каждый день?

– Разумеется! Я ведь – княжич, скоро поведу в бой свои рати. А для этого надо в первую очередь самому хорошо и умело сражаться, быть примером для своих воинов.

– А наверно, страшно – сражаться с врагом в бою?

– Привычное дело, – немного рисуясь, ответил Гостомысл. – Меня отец брал в поход. Правда, за битвами я наблюдал издали, по молодости в сражения не допускали, но понятие какое-то получил.

– Как представлю себе, как мужики с мечами и пиками друг на друга... Ужас берет!

Она передернула худенькими плечиками и ускорила шаг. Гостомысл выгнул грудь колесом, рядом с ней он чувствовал себя смелым и храбрым воином.

– В Ладоге у нас очень хвалят новгородского князя Буривого. Говорят, что он человек отчаянной, безрассудной доблести и удали и скачет на противника впереди своего войска, – после молчания проговорила Млава.

– Это правда. Я видел собственными глазами.

– Но ведь его могут убить!

Гостомысл пожал плечами.

– Каждого могут убить. Мы, мужчины, готовим себя к этому с детства.

– Но он князь! Он управляет столькими подданными, все надеются на его заботу и защиту!

– Поэтому он всегда впереди.

– И ты, когда станешь князем, тоже будешь бросаться в бой первым?

– Конечно.

Они пошли вдоль торговых рядов, расположенных на площади. Тут торговали купцы со всего света: византийцы предлагали тонкие, изысканные ткани и благовония, хазары – китайский шелк и восточные ковры, торговцы из западных стран – оружие и военное снаряжение, местные ремесленники и промысловые люди – пушнину, мед, воск, оружие, изделия из металла, украшения.

– У нас в Ладоге охотно покупают новгородские сережки, – сказала Млава, когда они миновали рынок. – Женщины даже считают, что они сделаны искуснее, чем у заморских мастеров.

– На тебе тоже новгородские сережки?

– Да. Ну и как, идут?

– Очень, – искренно ответил он. – Я даже не подозревал, что они новгородской работы.

– А разве тебе не приходилось дарить их своим девушкам? – Она лукаво взглянула ему в лицо.

– Нет, – смущенно ответил он. – У меня еще не было девушки.

– Неправду говоришь, наверно? Вы, парни, так любите обманывать нас, девушек! Вам нельзя ни в чем верить. Вы так и норовите наговорить короб выдумки и неправды, а мы, глупые, верим.

Он молчал. Сам никогда девушкам не врал, не собирался врать и сейчас, а что ответить, не знал.

– Чего же ты молчишь? – продолжала допытываться Млава. – Или стыдно признаться?

Он пожал плечами, сказал беспомощно:

– Я не знаю...

У него был такой несчастный вид, что она рассмеялась. Смеялась она тихо, будто про себя, чуть склонив голову к груди. Гостомысл с испугом смотрел на нее, не понимая, над чем она смеется, и боясь, что ей вздумается прогнать его. А ему так хорошо было рядом с ней!

Перестав смеяться, она искоса взглянула на него, спросила вкрадчиво:

– А мне бы ты сережки подарил?

О чем она спрашивает? Да все, что угодно, что бы она ни попросила! Он был готов, не раздумывая, выполнить любое ее желание!

Но он ответил кратко:

– Да.

Она прошла некоторое расстояние, внимательно смотря себе под ноги, потом сказала задумчиво:

– Какой же ты смешной! Но я сердцем чувствую, что ты очень добрый, покладистый человек.

После таких слов у Гостомысла немного отлегло от сердца. Он несмело взглянул на нее и даже чуть-чуть приблизился.

Они миновали городские ворота, которые в дневное время были открыты, но охранялись десятком воинов. Охрана вела себя вольно, некоторые прогуливались перед крепостной башней, другие стояли в проходе, посматривали на проходящих, иные сидя дремали, привалившись спиной к стене. На Гостомысла и Млаву никто не обратил внимания.

Дорога вывела их на нескошенный луг, который пестрел различными цветами. Они свернули на тропинку и вошли в живое море ромашек. Их было видимо-невидимо, все вокруг было усеяно ими, они терялись где-то в луговой дали. Цветы смотрели на них желтыми глазами в окружении трепетных лепестков, и на душе у Гостомысла стало вдруг светло и покойно, будто они дали ему какие-то силы и вселили уверенность в жизни. Млава тоже, как видно, почувствовала что-то подобное, потому что вдруг раскинула в стороны руки, закружилась на месте и, подняв лицо к небу, прокричала негромко, но с чувством:

– Ах, какая красота! Век бы стояла здесь и любовалась!

Потом она стала собирать цветы и плести венок. Неожиданно повернулась к Гостомыслу, надела венок ему на голову, отошла в сторонку, оглядела с ног до головы и произнесла строго и задумчиво:

– Это твоя корона. Теперь ты похож на князя. Запомни, первой короновала тебя я, боярышня Млава. Не забудешь?

И‚ помолчав, добавила:

– Я тебя возвела в князья, но я же могу и разжаловать!

Они подошли к Волхову.

– Няня живет на той стороне реки, – сказала Млава. – Где бы найти лодку, чтобы переправиться?

Гостомысл огляделся вокруг. Недалеко увидел землянку, рядом с ней причаленные лодки.

– Схожу попрошу, – сказал он. – Может, сумею договориться.

И направился к землянке.

– Постой, – остановила она его и засмеялась. – Куда ты с венком на голове? Засмеют!

Она сняла с него венок, при этом встала так близко, что он почувствовал на своем лице ее дыхание. Она задержалась на мгновенье и строго взглянула ему в глаза. Тогда он заметил, что зрачки у нее голубого цвета и такие глубокие, что можно утонуть, а на верхней губе пробивался легкий светлый пушок.

Так они стояли друг против друга несколько мгновений. Наконец она сказала, и голос ее при этом заметно дрогнул:

– Теперь иди...

А еще он увидел, что щеки у нее слегка зарделись.

Он шел к землянке и не чувствовал под собой ног. Возле землянки сидел дряхлый старик со слезящимися глазами.

– Дедушка! – крикнул Гостомысл как можно громче. – Можно у тебя лодку позаимствовать?

– А почему ты так вопишь, случилось что-то? Я не глухой, слышу хорошо.

– Мне бы на ту сторону Волхова переправиться.

– Внучок у меня куда-то запропастился, наверно, в город побежал. Он бы перевез. А тебе как, только туда переплыть надо? Или туда и обратно?

– Туда и обратно. Сегодня же и вернусь.

– А грести-то умеешь?

– Умею, умею, дедушка. Не раз приходилось.

– Ну, тогда плати самую малую монету – резану и поезжай.

Гостомысл нашарил в кожаном мешочке, прикрепленном к поясу, кусочек серебра, отдал деду и побежал к лодке. Лодка была добротная, хорошо просмоленная, на дне между перекладинами скопилось немного воды, он ее вычерпал ладошками. Затем кинул в лодку весла, оттолкнул от берега и заскочил на нос. Лодка закачалась и начала разворачиваться по течению. Гостомысл неспеша перешел на середину, уселся на скамейку и вставил весла в уключины. А теперь вдоль берега по тихой воде к Млаве!

Когда он с ходу вынес лодку носом на песок, Млава захлопала от восторга в ладоши:

– Ой, как здорово! Теперь это наша лодка?

– На сегодняшний день, – солидно ответил Гостомысл, неспеша вылезая на берег.

Млава подошла к лодке, поставила в нее ногу, но тотчас отдернула.

– Ой, боюсь! Она качается.

– Смелее. Я подержу.

После некоторого колебания перешагнула через край лодки и, раскинув в стороны руки, пошла по зыбкому днищу. Гостомысл внимательно смотрел за ее движениями. Наконец она с радостным восклицанием опустилась на корме. Сказала восторженно:

– Я устроилась. Можно плыть!

В спокойной глади реки отражалось голубое небо с облаками, и оттого она казалась пугающе бездонной, случись что, утонешь и пропадешь... Гостомысл легко и пружинисто греб, Млава, склонив голову, опустила руку в воду и наблюдала, как от нее отходили маленькие волны.

– Смотри, водяной цапнет, – шутливо предостерег ее Гостомысл.

Она поспешно убрала руку, некоторое время озадаченно смотрела на него, а потом рассмеялась:

– Шутник! Водяные в омутах и возле водяных мельниц водятся! В Волхове их нет.

Потом внимательно оглядела противоположный берег и попросила:

– Теперь вон в тот заливчик, к камышам, хочу увидеть их вблизи.

– Но там негде высадиться.

– Ну и что? Пристанем в другом месте.

Когда подплывали к берегу, она вдруг резко вскочила со скамейки, так что лодка закачалась, и закричала от восторга:

– Какая красота! Какое восхитительное место! Гостомысл, смотри, смотри! Наверное, нет ничего чудеснее на свете!

Гостомысл оторвался от весел и посмотрел в том направлении, куда указывала Млава, и тоже был поражен развернувшейся картиной. В заливе вдоль берега на большом расстоянии тянулась невысокая темно-зеленая стена зарослей камыша, а перед ней на чистой, прозрачной поверхности воды лежали крупные, изумительной белизны цветы. Это были лилии. Их было много, они огибали камыши и терялись за поворотом. А среди них, точно воины – охранители дивных красавиц, – на зеленых стеблях гордо возвышались желтые кувшинки. Это дивное место первозданной красоты выросло и расцвело вдали от людского глаза и, казалось, таило в себе что-то загадочное, сказочное.

– Ах, Лада, богиня любви и согласия! – невольно вырвалось из груди Млавы. – Я верю, что это твоих рук творение! Только твоя большая и высокая любовь могла создать такое неземное очарование!

Вдоволь налюбовавшись, они высадились у пологого берега и через небольшой лужок направились к лесу. Лес встретил их свежим и горьким ароматом. Кроны высоченных сосен, просвеченные солнцем, бросали на землю зыбкую пятнистую тень. Под ногами хрустела высохшая хвоя, трещали шишки.

– Давай походим и поищем грибов, – предложила Млава; в лесу она преобразилась, стала какой-то легкой, трепетной, будто воздушной. – Няня умеет готовить изумительный по вкусу грибной суп. Ты когда-нибудь ел грибной суп?

– Конечно. У нас часто варят. Летом из тех, что в лесу насобирают, а зимой из сушеных. Да еще приправят всякой вкуснятиной, ум отъешь!

– Это не то. Вот у моей няни ты попробуешь настоящий грибной суп! Так что, пособираем?

– А куда класть?

– Я захватила небольшой портяной мешочек.

Грибов было немного. К тому же Млава наказала брать только маслята. Она повела Гостомысла через овраг, где начинался смешанный лес. Воздух стал сырым, запахло плесенью.

– Гляди внимательней, тут они попадаются.

И точно. Скоро Гостомысл увидел темно-коричневые шляпки маслят, к их скользкой поверхности прилипали хвоя и былинки травы.

– Вот какие они милые, – любовно рассматривая их, говорила Млава. – Видишь, какой у них чистый желтый цвет снизу? Кому как, а это самые милые моему сердцу грибы!

И Гостомыслу они стали самыми любимыми грибами.

Вдруг гулко и протяжно ударил далекий гром. Млава забеспокоилась:

– Давай поспешим. Как бы гроза не застала.

– Может, еще пособираем? Вдруг на суп не хватит?

– Вполне достаточно. Выходим на тропку!

В поле их встретили обилие света и жара. Но слева выползала большая лиловая туча, ее подбрюшье рассекали огненные стрелы.

– Далеко до твоей няни? – спросил Гостомысл.

– Вон виднеются домишки. Она в том селении живет.

– Тогда поспешим!

Они побежали по проезжей дороге. А передний край тучи уже рвали вихревые потоки, и она стремительно и неумолимо надвигалась на них. Упали первые крупные капли дождя. И друг прямо над ними ударил такой силы гром, что они невольно присели, Млава в страхе качнулась к Гостомыслу, схватила его за руку, и они припустили что есть силы, не разбирая дороги. Гостомысл еще ранее заметил дерево, одиноко стоявшее в поле.

– Скроемся под кроной! – крикнул он.

Это был старый вяз. Только успели прислониться к его стволу, как хлынули потоки ливня. Скоро белесая трепещущая пелена скрыла и поле, и лес. Брызги вместе с пылью упали на их ноги, обувь, они стали мокрыми и грязными.

– Прощайте, мои новые выходные башмаки! – с веселой улыбкой проговорила Млава.

Скоро с листьев стали стекать крупные капли воды, затем они превратились в студеные потоки, и от них негде было укрыться. Одежда стала мокрой, Млава начала мелко дрожать. Тогда он осторожно притянул ее к себе.

– Вместе не так холодно, а то простыть можно.

Она заглянула ему в глаза – на верхней губе у нее светлой росинкой задержалась капля дождя, – внимательно вгляделась, а затем доверчиво прижалась спиной. Он обнял ее за плечи и замер, боясь задохнуться от счастья.

Дождь прекратился так же внезапно, как и начался. В воздухе сразу повеяло прохладой. Но они еще некоторое время стояли, сохраняя тепло. Наконец она, осторожно ступая по мокрой глинистой земле, пошла в направлении селения. Он тронулся за ней.

Некоторое время шли молча. Наконец Млава повернулась к нему, оглядела с ног до головы, сказала, улыбнувшись:

– Вот няня удивится, увидев нас в таком виде!

Больше они не проронили ни слова. Старательно обходя лужи, добрели до дома няни, вошли через низкую дверь. Старушка отдыхала на лавке. При их появлении довольно резво поднялась, всплеснула руками:

– Да что же это с вами сталось? Такие мокрые и грязные! Скорее усаживайтесь на скамейку, я вас обихожу!

Гостомысл няню представлял почему-то худенькой сгорбленной старушкой, а здесь перед ним суетилась высокая, дородная женщина с некрасивым лицом, но удивительно добрыми глазами и ласковым певучим голосом. Гостомыслу она кинула поношенные, но чистые рубаху и штаны, он вышел в сени и переоделся, а Млава в это время накинула на себя простое домотканое платье. Потом няня поставила перед ними деревянные лоханки, ухватом вынула из печи глиняный горшок с горячей водой, разбавила ее холодной и налила каждому. Они поставили в воду ноги, и скоро Гостомысл почувствовал, как блаженное тепло расплылось по всему телу.

Няня между тем суетилась по избе, беспрестанно сыпля словами:

– Простудиться под таким дождем очень легко. Он ведь, дождичек-то, в холоде рождается, иногда градом выпадает. Бывало, захватит ливень в поле, так мы только работой и спасались. Как начнешь серпом жать да снопы в стожки кидать, аж пар со спины идет! Не только согреешься, но и жар охватит все тело! А вам горячая вода поможет. Главное, ноги согреть. От них все болезни идут.

Потом она перешла на то, как легко простудиться от родниковой воды, холодного, из погреба молока, какие средства от простуды предлагают врачеватели... Гостомысл и Млава слушали ее, с улыбкой переглядываясь между собой. Так было хорошо и уютно в доме няни, что он совсем расслабился и его потянуло в сон. Уже стали смежаться веки, но няня вдруг вынула другой горшок из печи и пригласила за стол:

– А теперь буду угощать грибным супом.

– Так быстро сварился? – удивленно спросил Гостомысл.

– Долго ли ему? Грибы – не мясо, много времени не требуют.

В глиняные чашки она налила им прозрачную коричневатую жидкость, положила деревянные ложки, вручила Гостомыслу каравай ржаного хлеба и нож:

– Мужчина должен нарезать для всех.

Гостомысл положил хлеб на стол, примерился, как отрезать ровными кусками, но няня остановила его:

– Это не по-нашему, не по-сельски. Ты прижми каравай к груди, тогда и удобно будет делить его на семью.

Гостомысл этим никогда не занимался, во дворце еду готовили слуги, поэтому получилось неумело. Млава с необидной улыбкой следила за ним. Принялись за еду. Суп был такого необычного и приятного вкуса, что он не заметил, как опорожнил свою чашку.

– Долить еще? – спросила его няня.

Он кивнул в знак согласия. Спросил:

– А как он варится?

– Очень просто, – ответила няня. – Грибы, вода и соль.

– И больше ничего?

– Больше ничего.

– Вернусь во дворец, закажу такой же.

Потом ели пшенную кашу с маслом и пили отвар из зелени.

– Ну как обед? – спросила его Млава, когда няня вышла во двор.

– Вкусней ничего никогда не пробовал, – ответил он.

– Для меня тоже вкусней еды, которую готовит моя няня, ничего не бывает!

Няня вернулась с их одеждой.

– Уже высохла, – удовлетворенно сказала она. – Что значит летнее солнышко!

– Няня, княжичу обед твой понравился, – сказала Млава.

– Да, да, очень, – подтвердил он.

– На здоровье, – просто ответила она. – Приходите еще, будем всегда рады.

Провожала она их, стоя на крыльце. Глядя сверху, сказала ласковым голосом:

– Какие же вы молоденькие да красивые! Век бы вам жить и здравствовать!

Дорога уже подсохла, воздух после грозы был свежим, идти было легко и приятно. К тому же знакомая дорога всегда кажется короче. Скоро они миновали лес и сели в лодку. Неспеша загребая веслами, Гостомысл задал наконец вопрос, который мучил его:

– Я видел, что ты была с Сюкорой...

– А, – раздраженно ответила она. – Была и была, что с того? Больше встречаться не собираюсь. Напыщенный, хвастливый, а в душе жестокий и мстительный. Не по мне он.

Полные впечатлений прибыли в город. Простились возле терема, где гостила девушка. Был уже вечер, солнце садилось за далеким лесом, тем самым, в котором они собирали грибы. Красноватые лучи освещали ее лицо, и оно казалось Гостомыслу еще более красивым, почти неземным. Он спросил:

– Завтра увидимся?

Она лукаво улыбнулась, какая-то тень мелькнула по ее лицу. Чуть помедлив, ответила:

– Обязательно.

– Когда?

– Вечером. На лугу.

– А раньше?

– До вечера не могу. Я же в гостях. А в гостях как в неволе.

Она легонько дотронулась пальчиками до его руки, на прощание подарила тот ускользающий взгляд, который так восхищал его, – ни у одной девушки такого не было! – и исчезла за дверью.

Кажется, никогда не был так счастлив Гостомысл, как в этот вечер. Он еще долго бродил по Новгороду, и все – и люди, и дома, и небо – казались такими красивыми и такими родными, и он готов был обнять весь мир.

Уснул, как только коснулся щекой подушки. Проснулся поздним утром. В груди играла сладко музыка. Он вспомнил: сегодня вечером увидит Млаву!

Но она не пришла. Напрасно Гостомысл ходил по лугу, напрасно выглядывал ее в хороводах и кружках молодежи, ее нигде не было. Можно было спросить у Хвалибудия и Сюкоры, но они затерялись где-то среди гуляющих и поодиночке мелькали то в одном, то в другом месте. Да и ему не очень-то хотелось видеться с ними, тянуло побыть в одиночестве.

Наконец молодежь стала расходиться, а Млава так и не появилась. Гостомысл направился домой, но ноги его сами привели к ее терему. Молчаливое сооружение смотрело на него пустыми окнами, было тихо и спокойно, будто таило какую-то тайну.

Наутро встал с ощущением, что потерял что-то важное, дорогое. Ныло в груди, ничего не хотелось делать. Наскоро перекусив, снова отправился к ее терему. Сначала пару раз прошелся возле него по улице, потом присел на крылечке дома наискосок, надеясь, что она выйдет. Но ее не было. Вечером на луга тоже не пришла.

Гостомысл не знал, что думать. Может, уехала? Но она должна была сказать ему, когда они прощались после поездки к няне. Зачем скрывать? Может, заболела и лежит в постели? Но как узнать? Зайти и спросить? Но у Гостомысла не хватало для этого смелости.

А возможно, родня куда-то увезла? Как она сказала на прощание: «В гостях как в неволе». Вздумалось ее тете навестить каких-нибудь родных, приказала запрячь возок, забрала с собой племянницу, и отправились они по селам и весям... Да мало ли чего могло случиться! Надо просто спокойно ждать, и она придет к нему. Не может так просто расстаться с ним, ведь у них был такой необыкновенный день!

Дней через пять утром, умываясь, Гостомысл услышал какой-то шум в соседней горнице. Открыл дверь и увидел Хвалибудия и Сюкору. Они, разгоряченные, стояли посредине помещения, вцепившись друг в друга.

– Ты знал, что она моя девушка! – брызгая слюной, кричал Сюкора в лицо Хвалибудия. – Почему ты пошел с ней?

– Потому что пригласила! Что мне оставалось делать?

– Отказаться! Так друзья не поступают!

– Ты мне не друг! Знаю я тебя пару месяцев, и ввек бы тебя не знать!

– Все равно не по-мужски!

– А это как получится!

– Ах так?

– Да, так!

Сюкора коротко, от груди ткнул Хвалибудия кулаком в лицо. Тот нырнул головой вниз, вывернулся из его рук, а затем нанес несколько неуловимо быстрых ударов ему в живот и грудь, заставив отступить. Но тот снова кинулся с кулаками, и они начали колотить друг друга. Грузный Сюкора старался загнать Хвалибудия в угол и там расправиться, но юркий и изворотливый Хвалибудий волчком вертелся вокруг него и клевал частыми ударами.

Гостомысл шагнул к ним, длинными сильными руками растащил в разные стороны, проговорил укоризненно:

– Вы что, сдурели? Тоже мне петухи нашлись!

– А чего он? – выкрикивал Сюкора, размазывая кровь по лицу. – Я ему еще не так наложу!

– Если успеешь! – отвечал Хвалибудий, держась за разбитый нос. – Я тебе первый накостыляю!

– Накостылял один такой!

– Что, мало досталось?

– А тебе?

– Да хватит вам, – вмешался Гостомысл. – Из-за чего схватились?

– Да Млаву он приревновал, – ответил Хвалибудий, присаживаясь на скамейку. – Подумаешь, один раз прогулялся с ней за Волхов! Больно она мне нужна, твоя Млава!

– Как, и ты ее няню навещал? – удивился Гостомысл.

Оба княжича уставились на него.

– Постой, постой, – после некоторого молчания спросил Сюкора. – Выходит, ты тоже плавал с ней за Волхов?

– Плавал. Один раз, – честно признался Гостомысл.

– И тебе она лилии с кувшинками показывала?

– Было такое.

– И няня грибным супом угощала?

Гостомысл удрученно кивнул головой: он уже стал понимать, в чем дело.

– Вот это да! – ударил себя кулаком по колену Хвалибудий и нервно рассмеялся. – Вот это девка! Ну и Млава! Ну и молодец!

– Так что ж выходит, – медленно стал говорить Сюкора, – она нас всех троих развела?

– Выходит так, – мрачно согласился Хвалибудий. – Это как же мы такими олухами оказались?

– Знать бы! – пожал плечами Гостомысл.

Наступило тягостное молчание. Хвалибудий прислонился к стене и поднял лицо вверх, стараясь унять кровь из носа. Сюкора стоял возле стола, осторожно трогал левый глаз, который медленно заплывал большим синяком. Гостомысл подпирал косяк двери.

Наконец Сюкора проговорил:

– Просто она старше нас на целых два года. Знающая...

Снова долгое молчание. Потом Хвалибудий повозился на скамейке, добавил:

– Нравится, видно, ей разводить парней. Родилась такой.

– Ты думаешь, мы не первые у нее? – спросил Сюкора.

– Конечно...

– Но зачем?

– Выбирает себе человека для жизни.

– Выходит, мы для нее не подошли?

– Выходит так...

– Это три княжича?

Помолчали, удрученные. Наконец Сюкора произнес:

– Вот, наверно, сейчас над нами потешается!

– А надо явиться к ней всем троим и оттрепать за косу! – решительно сказал Хвалибудий.

– Ищи ветра в поле! Она уже давно в Ладоге! – сказал Сюкора.

– Откуда знаешь? – спросил Гостомысл.

– Сам провожал. Пять дней назад.

«А я-то, дурак, бродил возле ее терема!» – подумал Гостомысл и коротко вздохнул.

– Ну, что будем делать, княжичи? – спросил Сюкора.

– Что-что, – раздраженно ответил Хвалибудий. – Расходиться по своим горницам, пока еще раз морды друг другу не набили.

– А мне все-таки не хочется думать о ней так, – проговорил Гостомысл. – Не похожа она на лживых, двуличных людей.

– Ты чего это, – прищурившись, взглянул на него Сюкора, и в глазах его блеснул злой огонек, – влюбился, что ли?

– Влюбился, не влюбился – не в этом дело. Просто не верю, и все.

– И чего, снова бы поплыл за Волхов?

– А почему бы и нет?

– Может, в Ладогу собираешься отправиться? – Сюкора уже с ненавистью смотрел на Гостомысла.

– Может, и отправлюсь.

– Ты знаешь, кто такой после этого? – И Сюкора рванулся к Гостомыслу.

– Но-но-но! – кинулся между ними Хвалибудий. – Не хватало еще новой драки! Хватит, разошлись!

Сюкора плюнул в сторону Гостомысла и, круто повернувшись, молча вышел из горницы.

– Сколько же в нем все-таки злости и ненависти, – проговорил Хвалибудий. – Прямо-таки кипит весь! Ты бы поостерегся его, мало ли чего! От него можно всего ожидать.

– Да ну его! – отмахнулся Гостомысл. – Не любит она его, вот он и бесится.

Они разошлись.

«Я должен еще раз увидеть ее, – думал Гостомысл, направляясь в свои покои. – Не может она так притворяться. Я хорошо помню ее взгляды, слова. Она любит меня, мы должны с ней встретиться. Сегодня же буду говорить с отцом, чтобы отпустил меня в Ладогу».

II.

Князь Буривой только что вернулся из похода в Бярмию – страну, населенную карелами и финнами. Поход оказался удачным, была наложена дань на жителей обширной, правда малонаселенной, но богатой пушным зверем, рыбой и разной живностью земли. Держава Буривого раскинулась от Бярмии до могущественного Хазарского каганата, к западу за дикими литовскими племенами располагалась Польша, на юге, вблизи Днепровских порогов, ютилось небольшое княжество Русь со столицей в Киеве; когда новгородцы отправлялись вниз по течению Днепра, они говорили: «Едем на Русь».

По случаю завершения удачного похода в просторной гриднице князь давал пир. Гости уже принялись за обильное угощение‚ хозяин восседал в кресле, мощным телом нависая над столом; у него покатые плечи, на толстой шее большая круглая голова, верхнюю губу подпирала тонкая нижняя, отчего выражение лица было брезгливым и высокомерным. Рыкающим голосом князь говорил покровительственно:

– Ешьте и пейте, дорогие гости! Всего довольно у князя новгородского!

Вышла к гостям княгиня Купава, стройная большеглазая красавица. На подносе она разносила чарки и угощала каждого, низко кланяясь:

– Кушай, дорогой гость, на здоровье!

За столом сидел Гостомысл. При первом взгляде на него каждый мог заметить, что пошел он не в отца, а в мать: тот же стройный стан, тот же нежный овал лица, те же синие глаза и небольшой с горбинкой нос. Только выражение лица было другое – мужественное и по-юношески непреклонное.

Гостомысл уже разговаривал с отцом о поездке в Ладогу. Против ожидания, князь даже не поинтересовался, с какими задумками решил поехать сын в один из новгородских городов; махнул рукой и покровительственно и несколько снисходительно проговорил:

– Поезжай. Будущий князь должен знать страну, которой будет править!

И теперь Гостомысл, почти не притронувшись к угощению, сидел точно на иголках, ожидая наступления завтрашнего дня, когда оседлает коня и отправится в путь. Он скоро увидит Млаву.

Пир был в самом разгаре. Неожиданно к князю подошел один из его дружинников и что-то прошептал на ухо. С лица князя тотчас сошел хмель, оно стало серьезным и сосредоточенным. Он порывисто встал и направился в свою горницу. Там его ждал гонец с невской границы, весь в пыли, с красными от усталости глазами.

– Беда, князь! Грабители из-за моря явились! – сказал он придушенным голосом. – Метут подчистую, убивают и насилуют!

– Кто такие? Снова шведы?

– Не похожи, князь. Свеев мы хорошо знаем, а эти иные. И одеждой, и вооружением другие, нами ранее не виданные!

– Много ли их?

– Да тысячи три наберется. Всю реку кораблями заставили.

Князь еще некоторое время выспрашивал подробности у гонца, а потом приказал вызвать с пира воевод, тысяцких и сотских и, не дав им как следует рассесться по лавкам, стал говорить напористо и быстро, беспокойно вышагивая вдоль военачальников:

– Нагрянули на нас вороги из-за моря. Кто такие, не ведаю и не знаю! Но известно, как вооружены. Кольчуги и панцири носят немногие, большинство одеты в кожаные куртки. Щиты у них большие, круглые, шлемы островерхие, как у нас, а вот мечи особые, можете убедиться сами.

И Буривой вручил военачальникам меч, который был привезен гонцом; его удалось добыть случайно у забредшего в лес грабителя.

Передавая друг другу, все с интересом рассматривали необычное оружие. В центральной части клинка вился узор переплетающихся полос стали и железа, узор выглядел как клубящиеся светлые и темные волны, как извивающиеся змеи, ветви или колосья пшеницы. Все понимали, что такая сварка носила чисто практический характер, но полученный узор притягивал взгляды, он был красив.

Осмотр сопровождался сдержанными оценками.

– Так ковали давно.

– Подобная ковка ушла в прошлое.

– Наши ковали делают мечи и легче, и прочнее этих.

– У наших мечей лезвия к концу резко сужаются, поэтому ими легче наносить быстрые удары.

Когда меч обошел всех военачальников, Буривой передал еще некоторые данные о противнике и заключил:

– Как видно, это новый народ в наших краях появился, нам неизвестный, что, несомненно, затрудняет борьбу с ним.

– Норманны это, – вдруг убежденно проговорил Ратибор. – По всем описаниям, они. Кроме них, некому.

– Тебе их приходилось видеть? – останавливаясь перед ним и вперив в него колючий взгляд, спросил Буривой.

– Видать не видывал, но слыхать слышал.

– От кого?

– От купца Божедуя. Недавно тот вернулся из западных стран и порассказал, что уже десятки лет на европейские народы наводят страх жители Скандинавии и Дании, которых они прозвали норманнами, что значит «северные люди». Появляются они из-за моря на быстроходных судах, нападают внезапно, рассыпаются на обширных пространствах, грабят, разоряют, уводят пленных для продажи в рабство и для работы в своих хозяйствах, а потом скрываются быстрее, чем подходят войска правителей. Норманны, князь, пожаловали к нам на Новгородчину. Это они, разбойники!

Действительно, в 753 году норманны совершили первое нападение на Англию. Целая толпа викингов высадилась на берег и занялась грабежом населения. Король бросил против них свое войско, но оно было разбито. А потом волны грабителей распространились на все страны Европы. Как писали хроники того периода, норманны свирепствовали, как лютые волки. Они уводили скот, неистовствовали в грабежах и убийствах, никогда не щадили ни священников, ни монахов, ни монахинь. Опустошались церкви и монастыри, их сокровища расхищались. На народ накладывалась тяжелая дань. Не приносила никакой пользы победа над ними в одном месте; спустя некоторое время показывались их войска и флоты еще многочисленнее в других местах. Смелость и беспощадность викингов наводили такой ужас, что отнимали силы к сопротивлению. Один викинг часто обращал в бегство десятерых человек и даже больше.

– Если сила норманнов большая явилась к нам, – продолжал Ратибор, – то одной княжеской дружины для отражения нападения будет маловато. Надо собирать народное ополчение.

– Без Ладоги врага не одолеть! – встрял в разговор тысяцкий Колобуд. – Срочно, князь, отправляй нарочного к ладожскому посаднику, чтобы он поднимал народ и двигал рать к Неве!

У Гостомысла сильно заколотилось сердце. Он уже хотел вскочить и предложить себя в качестве гонца в Ладогу. Он будет в Ладоге, увидит Млаву! Но его опередил сотский Ерумил:

– А кривичей забыли? Огромной численности племя сможет выставить такое ополчение, которое сметет с нашей земли всех ворогов!

– Если только захотят, – возразил ему Ратибор. – Сроду кривичи стояли в стороне от наших дел. Не было им дела до соседей, оставляли не раз в беде. Дескать, одни сами справятся с любым ворогом. Князь их Драгомир ни разу на наши просьбы не откликался.

– Было. Было такое, – подтвердил Буривой. – А теперь я его укоротил! Сыночек его, княжич Хвалибудий, в моем дворце проживает. Сегодня во дворце, а завтра где может очутиться? И Драгомир об этом ведает!

Все замолчали, зная крутой нрав Буривого.

– И кривичи пойдут, и чудь пойдет, и все подвластные уезды вооруженных людей мне направят. Только не нужны они мне. Не будем мы терять время на сбор ополчения. Потому что за это время норманны ограбят наши селения и спокойно уйдут в море. Понимаете, господа военачальники, к чему я клоню?

Все притихли, затаились, чувствуя, что князь скажет самое главное, основное.

– Так вот. Норманны разбрелись по селениям для грабежа. Селения отстоят у нас друг от друга очень далеко, им для сбора поживы понадобится, я думаю, дней пять-шесть, не меньше. Они раздробили силы, действуют мелкими отрядами. Вот сейчас и надо их брать! Сначала ударить по месту стоянки их судов, а потом послать сотни по селениям, где ловить и уничтожать разбойников! Поэтому приказываю: прямо с пира, немедля отправляйтесь к своим подразделениям и готовьте их к походу. Выступаем завтра утром, с восходом солнца, и идем скорым способом к Неве! Кто не успеет, будет догонять! Но мы с восходом солнца тронемся в путь, и не позднее!

– Князь, а как же воины из дальних селений? – пытался было возразить Ратибор.

Но Буривой перебил:

– Никаких отсрочек! Быстрота – залог нашего успеха!

Гостомысл был расстроен, что срывалась встреча с Млавой, но он успокоил себя: поход займет немного времени, не больше недели, а потом он сразу от Невы отправится в Ладогу. Он обязательно проявит себя в борьбе с морскими разбойниками, и будет что рассказать любимой девушке!

Отец поручил ему командование сотней, надо было готовить людей и коней. Он сначала пошел в конюшню. По пути встретился Сюкора.

– Что за переполох? – спросил тот.

Гостомысл хотел молча пройти мимо, но в последний момент пересилил себя. Ответил хмуро:

– Какие-то норманны напали на наши северные земли. Завтра утром выступаем в поход к Неве.

Сюкора тотчас оживился:

– Нева – это рядом с землями моего племени. Я иду с вами! Возьмешь в свою сотню?

– Только с разрешения отца.

– Конечно! Думаю, он будет не против, потому что в своих землях я быстро соберу не одну сотню воинов из соплеменников и мы вместе будем бить неприятеля!

С восходом солнца войско выступило из города. Едва отряды входили в лес, как сразу переводили коней на рысь. Торопить не надо было никого, все знали, что чем внезапнее будет нападение, тем больше возможностей добиться победы. Рядом с Гостомыслом скакал Сюкора. Толстяк довольно умело сидел на лошади, и Гостомысл понимал его: закончился почетный плен, он снова на свободе да еще примет участие в боевых действиях. Это по душе любому мужчине!

Он изредка испытующе всматривался в чудского княжича. Забыл ли тот вчерашнюю ссору, поборол ли свою ревность? Гостомысл помнил, с какой угрозой ушел Сюкора из горницы. Может, затаил обиду и будет выжидать случая, чтобы отомстить? Едва ли, впереди битвы, стычки, сражения, кровь, смерть. Какая тут может быть ревность! Да и по лицу Сюкоры было видно, что вчера были юношеские глупости, а сегодня настоящая мужская работа!

С наступлением темноты войско встало на отдых. Гостомысл облюбовал место под столетней сосной, кинул седло в ложбинку между толстыми корнями, улегся на попону и стал смотреть в звездное небо. Тотчас перед его глазами появилось расплывчатое лицо Млавы, такое родное, близкое...

– Думаешь о любимой? – раздался над ним голос Сюкоры.

– С чего ты взял? – недовольно ответил Гостомысл, с трудом возвращаясь к действительности.

– По лицу определил. Даже в темноте видно, как оно светится.

– Ну, это ты выдумываешь. Взбредет же такое в голову!

– Ладно, ладно, я пошутил. Можно пристроиться рядом?

– Жалко, что ли? Места много.

– Помнишь рыбалку? Сколько комаров было! На корню съедали. А здесь их почти нет. Даже скучно без комариного писка.

– Нашел по чему скучать!

– Да я шучу. Но правда, комаров-то нет!

– Лес сосновый. Вот их и мало.

– И то верно. Спим?

– Спим.

При подходе к Неве встретились селения, разгромленные и разграбленные норманнами. Жители разбежались по лесам. Уцелевшие с плачем и стенаниями говорили, что пришли беспощадные разбойники, такие жестокие, будто и не люди.

– Где они только родились и выросли? – с горечью говорили они. – Видно, матери их особым молоком вскормили, ни к кому и ни к чему не имеют жалости, никого не щадят...

К Неве вырвались к исходу второго дня. Навстречу вышли воины из пограничной стражи, доложили: норманны разбрелись по селениям, вернулись немногие, так что возле судов находится не более трехсот человек.

Буривой тотчас дал приказ нападать всеми силами. Сам он, толкнув пятками коня, поднял высоко нал собой меч и молча устремился к берегу Невы. За ним хлынула лавина новгородского войска.

Гостомысл со своей сотней стоял чуть правее князя. Увидев знак, он ударил плеткой своего коня и рванул меч из ножен. Конь вынес его из леса, и он одним взглядом охватил картину: до полноводной Невы тянулся обширный луг с мелким кустарником и множеством палаток, между которыми виднелись воины в чужестранной одежде, возле обоих берегов стояли суда. Видно было, что нападение новгородцев стало для них неожиданным, некоторое время норманны находились в растерянности, но тут же стали сбегаться в группы и изготавливаться к бою.

Конь нес Гостомысла на норманна, стоявшего в одиночестве. Тот, завидев противника, упер тупой конец копья в землю, острие направил в грудь коня, а сам закрылся щитом. Он рассчитывал, что конь напорется на копье и вместе с ним упадет и Гостомысл; на земле было легко добить беспомощного воина.

Все решали мгновения. Гостомысл неуловимым движением повода направил коня чуть левее; умное животное тотчас выполнило веление хозяина и миновало острие копья; Гостомысл мечом рубанул по руке, державшей копье; почувствовал, как меч, чуть задержавшись, легко рассек ее. «Без руки уже не воин», – удовлетворенно подумал Гостомысл. Краем глаза увидел, как скакавший за ним воин взмахом меча поверг норманна наземь. Гостомысл узнал в нем Сюкору.

– Ну, как я его? – крикнул тот; лицо красное, со всполошенными глазами.

Кивком головы Гостомысл подбодрил его. Он развернул коня и направил к берегу. Теперь перед ним находилось до десятка норманнов, они встали в круг и загородились щитами. Гостомысл подскочил, поднял коня на задние ноги и стал рубить мечом по щитам, по мечам, по копьям... К нему подскакало еще много новгородцев, враги были окружены плотным кольцом, все старались достать противника, толкались конями, мешали друг другу. В этой бестолковой толчее медленно, постепенно истреблялись упорно сопротивлявшиеся враги; они были изрублены все до одного. И ни один из них не сложил оружия и не попросил пощады!

Гостомысл опустил меч и огляделся. Все было кончено, на всем побережье норманны были убиты или пленены, суда захвачены. На них уже заправляли новгородцы, стремясь устроить погоню за кораблями, стоявшими на том берегу, однако безуспешно: те быстро отчалили от берега, слаженно заработали веслами и скоро скрылись за поворотом.

Гостомысл подскакал к отцу. Там уже собрались все военачальники.

– Прекрасная работа! – рокотал Буривой, вытирая окровавленный меч о гриву гнедого коня. – Многие грабители не вернутся на родину! Далее поступим так: Ратибор и Колобуд со своими воинами переправляются на тот берег Невы и идут по селениям, преследуя и уничтожая противника. Остальные действуют на этом берегу. Делите ряды по тридцать-пятьдесят человек, и чтобы ни один грабитель не ушел! С разбойниками поступайте так, как принято во всех странах: безо всякой пощады вешайте на деревьях!

Сюкора обратился к Гостомыслу:

– Попроси отца, чтобы он направил твою сотню в чудскую землю. Я тебе тысячи помощников вооруженных доставлю. Я подниму все свое племя, у нас с тобой будет настоящее войско, и мы сбросим в море остатки норманнов!

Гостомысл понимал, что после почти полугода нахождения в Новгороде Сюкоре хотелось быстрее попасть на родину. В то же время ему самому крайне лестно было встать во главе многочисленной рати, почувствовать себя полновластным полководцем, а не просто каким-то сотенным в составе княжеской дружины.

Буривой выслушал доводы Гостомысла и тотчас согласился. Несомненно, норманны рассеялись сейчас по побережью Балтийского моря, и подключение в борьбу с ними племени чудь только ускорит их быстрое изгнание.

Гостомысл разделил сотню на два отряда. Во главе одного поставил опытного десятского Божедуя и направил его вдоль побережья; второй возглавил сам. Едва углубились в лес, как встретили небольшое селение. Оно было полностью сожжено, на улицах валялись трупы селян, среди них женщины, старики, дети.

– Но их-то зачем убивать? – возмущенно говорили воины. – Ну пограбили, ну отняли самое последнее, а лишать жизни людей к чему? Они даже сопротивления никакого не оказывали...

Гостомысл оставил несколько человек, чтобы похоронить убиенных, а сам продолжал настойчиво преследовать разбойников. В следующем селении картина повторилась. Некоторые бойцы не могли сдержать слез.

После бешеной скачки по лесной дороге вдруг вблизи услышали крики, звон оружия, лай собак. Норманны! Гостомысл почувствовал, как в груди у него будто что-то зажглось, жар кинулся в лицо, и он, не помня себя, закричал и кинул коня вперед, непрерывно стегая его плеткой и толкая в бока каблуками сапог...

Он первым вырвался на просторную поляну, на которой ютилось около десятка изб. Среди них метались люди, селяне и вооруженные, бегали овцы, козы, мычали коровы, отчаянно лаяли собаки; из двух домов вырывались языки пламени, поднимались в небо клубы дыма. Гостомысл направил коня к ближайшему норманну, тащившему из избы какой-то скарб; грабитель даже не успел бросить свою ношу, как Гостомысл ударом меча резанул его по шее; голова покатилась по траве, разбрызгивая по сторонам темную кровь...

Ярость воинов была такова, что с разбойниками расправились в какие-то считаные минуты, не дав никому уйти в лес. Потом стали собирать и успокаивать жителей, с трудом приходивших в себя от пережитого страха.

И здесь Гостомысл не стал задерживаться надолго. Надо было искать и уничтожать остальные шайки норманнов.

На другой день, истребив еще два отряда противника, полусотня Гостомысла вышла к широкой и полноводной реке.

– Нарва! – радостно и как-то по-детски прокричал Сюкора и протянул перед собой руки. – За ней – моя родина, по которой я так истосковался!

– Родные! Долгожданные! – вывернулся из кустов худенький, юркий мужичишка. – Чуть-чуть опоздали! Ватага разбойников только что переплыла на ту сторону! Все селения пограбили, что не взяли, разбили, разломали, раскурочили. Дома пожгли, народ поубивали. Не люди они, а сущие звери!

– Много ли их? – спросил Гостомысл.

– Десятка с два наберется. И все такие дерганые, ершистые, занозистые, навроде загнанных волков.

– Нигде они не спрячутся, никуда от нас не уйдут! – убежденно сказал Сюкора. – Там мое племя, по моему слову поднимутся сородичи, мы их не выпустим! Это только с виду мы тихие, а если нас разозлить, мы ужас какими свирепыми становимся!

– Эй! – обратился Гостомысл к мужичку. – Как тебя звать?

– Оляпкой кличут.

– Вот что, Оляпко. Нам срочно нужны лодки. На полста человек. И чем быстрее, тем лучше!

– Ни одной нет! Нагрянули вороги внезапно, все позабрали, проклятые.

Гостомысл на некоторое время задумался, потом сказал:

– Зови, Оляпко, мужиков с топорами и пилами. Валите лес и приступайте к сооружению плотов. А мы вам поможем.

Пока вязали плоты, подошла полусотня Божедуя. Работу закончили в темноте. Наутро переправились на другую сторону Нарвы. Первым сошел на берег Сюкора. Он встал на колени и поцеловал землю, обратился к Гостомыслу:

– Добро пожаловать во владения моего отца, княжич!

Скоро выяснилось, что банды норманнов свирепствовали на побережье. По-видимому, это были те из них, которым удалось прорваться от Невы. Теперь они старались возместить свои потери за счет племени чудь.

Сюкора не обманул, обещая поддержку Гостомыслу. К нему толпами шли добровольцы, плоховооруженные, но полные желания разгромить насильников. Из разных мест шли сообщения о стычках, победах и поражениях. Сотня Гостомысла стремительно двинулась вперед, очищая побережье от морских разбойников.

К вечеру второго дня пребывания на земле чуди жители нескольких селений устроили обильный ужин. Они благодарили воинов за свое спасение. На песке были установлены большие котлы, в которых варилась уха из лососины, на кострах жарились туши баранов и кабанов. Воины вперемежку с жителями кубками черпали пиво из бочек, наливали вино из кувшинов. Скоро зазвучала музыка, раздались песни. Молодежь завела хороводы. Красочные наряды оживили берег моря.

Гостомысл и Сюкора сидели на ковре, услужливо принесенном каким-то богатым селянином. Перед ними горел костер. Солнце клонилось к горизонту, от него по ровной глади моря тянулась трепещущая розовая полоса, кругом была тишина и покой, и не верилось, что где-то могут бродить грабители и убийцы.

– Гляди, княжич, как приветствует тебя и твоих воинов мой народ! – говорил изрядно захмелевший Сюкора. – Мы славимся своим гостеприимством. По нашим обычаям, человек, не оказавший достойного внимания, не защитивший гостя, изгоняется из общины, и ему самому никто никогда не окажет помощи. Для нас вы – гости дорогие, вам – самое лучшее, что мы имеем!

– Спасибо, княжич, – благодарил Гостомысл. – У нас много общего с вами. И для нас, славян, каждый пришелец становится как бы священным. Мы встречаем его с ласкою, угощаем с радостью, провожаем с благословением и сдаем друг другу на руки. Хозяин за безопасность гостя отвечает перед народом. Кто не сумел сберечь гостя, тому соседи мстят за оскорбление, как за собственное. Разве ты, находясь в Новгороде, не почувствовал это?

У Сюкоры как-то странно блеснули глаза, он замешкался на мгновение, но потом ответил с ласковой улыбкой:

– Я премного благодарен твоему отцу за радушное гостеприимство. Мое пребывание в стольном городе славен навсегда останется в памяти. Давай выпьем еще за нашу дружбу, Гостомысл!

Солнце скрылось за краем моря, потянуло свежестью, над лесом, подступавшим к берегу, взошла полная луна. Пир продолжался, набирая силу. Гостомысл попробовал хмельное чуть ли не впервые, поэтому быстро опьянел. Он уже не слушал Сюкору, его взгляд приковывали хороводы, молодая кровь звала на гулянье. Повернул разгоряченное лицо к княжичу, проговорил восторженно:

– У вас такая же веселая молодежь, как и у нас! А девушки, а девушки какие красивые! Одна к другой, глаз не оторвешь!

– Красивее, чем Млава? – сузил глаза Сюкора.

– Млава? – удивленно проговорил Гостомысл. – А при чем тут Млава?

– Разве не вспоминаешь о ней?

– Не знаю. Может, и вспоминаю. Но сейчас мне хотелось бы побыть среди ваших девушек.

– И все-таки вам с Хвалибудием не удалось отнять у меня любимую!

Слова Сюкоры раззадорили Гостомысла, он ответил запальчиво:

– А вот и неправда! Не любит она тебя!

– Нет, любит!

– Откуда ты знаешь?

– Она сама мне сказала!

– Когда?

– При отъезде в Ладогу!

– Так и сказала: любит тебя одного?

– Так и сказала!

– А со мной она совсем иным поделилась!

– Скажи – чем?

Здравый смысл подсказывал Гостомыслу, что не следовало передавать слова Млавы, но хмель кружил голову, и он выпалил:

– Что ты пустой, напыщенный человек! И она тебя просто обманула ради своего удовольствия!

В свете костра Гостомысл заметил, как изменилось лицо Сюкоры. Он некоторое время с ненавистью смотрел на Гостомысла, потом проговорил хрипло:

– Ты выдумываешь... Скажи, что ты выдумал!

– Клянусь Перуном! – несколько напыщенно произнес Гостомысл, а затем хлопнул его по плечу и весело проговорил: – Да ладно тебе! Что было, то было! Пойдем в хоровод! Ну чего взъерошился? Мало ли чего говорят девушки, стоит на это обращать внимание? Пойдем, княжич, поддержи меня. Хочу веселиться!

И он, схватив за руку, потащил Сюкору в круг молодежи.

От большого яркого костра высоко в небо взлетали искры, смешиваясь с яркими звездами на небе... И лунная дорожка по морю, зовущая куда-то вдаль... И музыка от музыкантов, и сладкая музыка в груди... И девушки, освещенные красным пламенем, с блестящими глазами, пленительные, притягательные, зовущие... А может, среди них затерялась Млава? А почему бы и нет! Сегодня необыкновенный вечер, сегодня все может быть!.. Нет ее в этом хороводе? Пойду в другой, может, там отыщу!

Кто это рядом танцует со мной? Какая необыкновенная красавица! И так похожа на Млаву! Смотрит любящими глазами, шепчет завораживающим голосом:

– А что, княжич, нравлюсь тебе?

Конечно, нравится! Грудь его распирает от счастья, он готов весь мир обнять, и он любит всех и верит, что его обожают все окружающие, пусть и чужого рода-племени!

– Уже поздно, княжич. Не пора ли на покой? – звучит в его ушах соблазнительный шепот.

Нет, не хочет он никуда уходить. Он готов хоть до утра танцевать и веселиться!

– Уходи, красавица, не мешай мне развлечься и позабавиться!

– Что ты, что ты, княжич! Уж разбрелись все, с кем тебе хороводы водить?

Гостомысл оглянулся. И правда, гуляющие разошлись, только догорали костры, светясь в темноте красноватыми огоньками, валялись пьяные, да пробегали кое-где псы, питаясь остатками от людского пиршества.

Он потряс головой, пытаясь справиться с хмелем.

– Эка меня завертело-закружило! И даже Сюкора ушел, бросил на произвол судьбы.

– Не бросил он тебя, а велел мне заботиться. Пойдем ко мне. Я привечу, уложу и приласкаю.

– Кто ты такая и как тебя звать? – спрашивал он, опираясь на ее хрупкое плечо и шагая рядом с ней заплетающимися ногами.

– Кличут меня Ривеське, что по-нашему означает «лиса». А живу я в своем доме одна. Муж вот уж полтора года как сгинул в море. Рыбаком он был у меня, попал в бурю и не вернулся.

– Бедная ты, бедная, – искренне посочувствовал он. – Каково-то жить одной-одинешеньке?

– Трудно, княжич, очень трудно. Но что делать?

Так, разговаривая, дошли они до небольшого домика, приютившегося недалеко от леса. Она ввела его в сени, на ощупь нашла дверь, открыла ее, и они шагнули в темноту избы.

– Сюда, миленький. Здесь кроватка мягонькая. Ложись, ложись поудобнее.

– А ты куда? – шаря руками вокруг себя, спрашивал он.

– Я скоро, скоро. Полежи малость один, не беспокойся ни о чем.

Он слышал, как она, шурша подолом платья, вышла из избы. Им овладела дремотная истома, его куда-то несло и покачивало, хмельной дурман волнами накатывал на него, он то впадал в забытье, то возвращался в явь. Но куда запропастилась та женщина, которая назвалась Лисой? Неужели и она бросила, как оставила когда-то Млава? А надо ли было идти за ней? Не знает он, ничего не соображает.

Но вот кто-то появился в избе. Значит, все-таки вернулась. Вот она возле кровати. Но почему так грубы ее руки? Зачем она опутывает его веревкой, он никуда не денется, не побежит! Нет, это не она! Это кто-то другой, и, несомненно, не женщина. Это мужчины!

Княжич хочет крикнуть, позвать на помощь, но язык его не ворочается. Его начинает качать в воздухе все сильнее и сильнее. Нет, это не летит он, подобно птице, а его тащат куда-то, хотят всунуть в какую-то бездну. Он начинает задыхаться, в глазах блещут искры, огни, цветные круги, он вокруг себя слышит топот ног, шумное сопение. Его охватывает ужас, и он, собрав все силы, кричит:

– Спасите!

Тяжелый удар по голове прерывает его вопль, и он погружается во мрак.

III.

Первое, что почувствовал он, когда сознание стало возвращаться к нему, было ощущение, что его качает и уносит куда-то. «Значит, я в избе той женщины, – подумал он, – и от меня не отошел хмель. Но где же она? Ведь я не видел ее с того момента, как она вышла из избы... Ах да, я уснул и проспал до утра, немного полежу, пока не появится Ривеське, хозяйка дома...» Но почему так болит голова, она будто раскалывается на части? Наверно, от чрезмерно выпитого накануне, они с Сюкорой чуть ли не соревнование устроили, осушая бокал за бокалом. Вот дураки!

Свежий ветерок коснулся лица, Гостомыслу стало легче, и он открыл глаза. Над ним простиралось высокое синее небо, по которому плыли редкие кучевые облака. «Куда это я попал?» – подумал он и хотел приподняться, но резкая боль в голове откинула его назад, и он застонал. Над ним склонилось бородатое лицо, участливый голос спросил:

– Очнулся?

И вдруг Гостомысл вспомнил все, что произошло с ним накануне. Как лежал он на кровати в темной избе, как ждал возвращения Ривеське, как неизвестные мужчины связали и понесли куда-то, а потом, чтобы он не поднимал шума, ударили чем-то тяжелым по голове.

– Где я? – спросил он.

Волосатое лицо шевельнулось, рот раскрылся, в нем задвигался большой красный язык:

– На корабле, в открытом море.

Гостомысл огляделся. Лежал он между сиденьями. Вокруг него высились деревянные борта, за стенкой шелестела вода.

– А ты кто?

Лицо криво усмехнулось, ответило:

– Был купцом, а теперь стал рабом.

– Чьим рабом? – плохо соображая, выспрашивал Гостомысл.

– Норманнов. Мы на норманнском корабле.

– А как ты попал на него?

– Вернулся из плавания, наведался к семье на побережье. Там меня и сцапали.

– Так и я тоже?.. – боясь произнести страшное слово, спросил Гостомысл.

– Да, ты тоже раб. Разве не чувствуешь оковы на ногах?

Гостомысл пошевелил сначала правой, затем левой ногой и ощутил тяжесть металла.

– Хоть помнишь, как тебя захватили? – спросил раб.

Гостомысл наморщил лоб, стараясь воспроизвести вчерашний вечер, ответил:

– Перебрал я на гулянье...

Раб рассмеялся – беззвучно, одними губами:

– Да, тяжелое у тебя похмелье...

Они помолчали.

– Как тебя звать? – спросил Гостомысл.

– Влесославом. В честь покровителя купцов бога Велеса нарекли. Избороздил я много морей и океанов, как птица вольная, наведывался в другие страны, а теперь попал в клетку железную, да, видать, надолго... Ну, а ты-то кем будешь?

Гостомысл пристально взглянул на Влесослава, пытаясь сообразить, стоит ли открываться ему, но голова так болела, мысли путались, что он махнул рукой и ничего не ответил.

– Ну, не хочешь говорить, и не надо, – примирительно сказал купец и привалился спиной к скамейке. – Оно, может, и лучше, когда не знаешь рода-племени, легче переносить свою горькую долю.

– А что нас ждет?

– Что ждет раба? Для начала будем гребцами. Видишь, приковали к скамейкам? Как только стихнет ветер, возьмемся за весла.

– А если не подчинюсь?

– Еще как подчинишься! Плетка, она любого работать заставит.

– Дела-а-а, – протянул Гостомысл...

В княжеском дворце были рабы – из числа военнопленных, а также из разбойников и их семей, которых суд приговаривал к «потоку и разграблению». Никто за людей их не считал, можно было даже безнаказанно убить, только уплати стоимость – восемь гривен. Гостомысл на рабов никогда не обращал никакого внимания, даже не задумывался об их участи. Он с детства был приучен относиться к ним как к животным, только говорящим. И вот, пожалуйста, сам оказался на положении скота. Ему верилось и не верилось в происшедшее, все казалось каким-то тягостным, кошмарным сном.

Он со страхом взглянул на Влесослава, спросил с придыханием:

– Это что же... на всю жизнь... рабом?

Тот снисходительно посмотрел на него, ответил:

– Кому как. Тебе, может, и умереть в рабстве. Только я такую долю долго нести не намерен.

– А за какие такие заслуги тебя освободят?

– За выкуп! Прибудем в Скандинавию, через купцов дам знать о себе, родственники соберут деньги и освободят.

– Тогда и меня за плату могут выпустить на родину?

– Конечно. Лишь бы деньги нашлись.

У Гостомысла на какое-то время отлегло от сердца. Он проговорил убежденно:

– Найдутся! Отец за меня любую сумму отвалит! Я даже не сомневаюсь! А давай так: ты в Новгород заодно сообщишь и обо мне! Тебе отец за это заплатит!

– Он что, такой богатый?

– Еще какой!

– Тогда я должен его знать. Я всех знатных людей в княжестве знаю.

– Я – сын князя Буривого.

Влесослав вытаращил на него глаза.

– Ну ты, парень, даешь! – наконец протянул он. – Это как же тебя угораздило?

– По-глупому. Как еще?

И Гостомысл рассказал, как все это произошло.

Купец некоторое время помолчал, потом произнес задумчиво:

– Тут могла случайно на дом набрести какая-то группа норманнов... Или, скорее всего, тебя захватили по наущению той женщины... Наверно, все-таки женщина подговорила своих людей схватить тебя и продать норманнам. Они, женщины, до денег бывают очень жадными и могут поступать крайне жестоко.

У Гостомысла по-прежнему болела голова, он плохо соображал и не в состоянии был оценить события прошлой ночи, поэтому только слушал Влесослава и не поддакивал. Женщина так женщина, какая теперь разница. Беда в том, что он стал рабом и, как видно, не скоро сможет освободиться.

Подошел норманн, сунул им по паре слабосоленых рыбин. Погода стояла хорошая, задувал легкий попутный ветер, над головами порой громко хлопал четырехугольный парус, гудела от напряжения высокая мачта. На корме стоял норманн, в руках у него было массивное весло, которым он управлял судном. По кораблю прохаживались норманны в вязаных фуфайках и штанах из плотной ткани. На рабов, которые сидели на гребных скамейках и валялись на днище корабля, они не обращали внимания.

Перекусив, Гостомысл и Влесослав продолжали неторопливую беседу.

– Думаю, в твоем положении самое главное сейчас – это выучить норманнский язык, – полушепотом говорил купец. – А то приплывешь в Скандинавию, будешь тыкаться беспомощно, словно народившийся котенок. Знание языка поможет тебе правильно поступать и избавит от наказаний и побоев.

Гостомысла передернуло. Никто никогда на него не поднимал руку, а если такое случалось среди друзей, то давал сдачи. Но сам видел, как порой били и издевались над рабами в княжеском дворце, да и не только во дворце. Значит, такая судьба ждет и его.

– А как выучить чужой язык? Прислушиваться, о чем говорят норманны?

– Я был в Скандинавии, торговал на тамошних рынках. Поневоле пришлось осваивать говор скандинавов, как они себя называют.

– А что, ты только в их страну плавал?

– Нет, я товар возил и в иные края. Поэтому знаю языки и франкский, и греческий, и хазарский.

– Веселая у тебя жизнь. Повидать столько стран и народов!

– Быть купцом – это такая неуемная тяга к бродяжничеству! Порой съездишь или сплаваешь в какую-нибудь страну, навидаешься всего, страху сверх меры испытаешь, по краешку смерти пройдешь. Ну, думаешь, теперь уж никуда с места не тронусь, дома всю жизнь сидеть буду. Тем более что богатства у меня до последних дней моих хватит, да еще детям останется. Но проходит какое-то время, и как будто червь какой-то изнутри сосать начинает, в новую путь-дорогу зовет. И вот бросаешь все, набираешь товару и – снова на край света! Так что не одна жажда богатства движет нами, купцами, но, может быть, еще больше влечение ко всему новому, неизведанному, необычному, что ждет нас в пути!

К вечеру ветер стих, парус опал, судно остановилось. Тогда рослый норманн с плеткой в руках стал прохаживаться среди рабов и стегать всех подряд, даже тех, кто уже сидел за веслами. Попало и Гостомыслу с Влесославом. Они переглянулись. Купец прижал палец к губам: молчи! Да и сам Гостомысл понимал, что любое сопротивление бесполезно, с оковами на ногах не повоюешь.

Ударил барабан. Под его дробь гребцы стали налегать на весла, судно медленно тронулось с места. Норманн плеткой подгонял ленивых, но попадало и другим. Скоро спина у Гостомысла горела, будто огненная. Гребли до самой темноты, пока не была дана команда на ночной отдых. На ужин дали те же рыбины.

– С такой едой мы до Скандинавии ноги отбросим, – невесело сказал Влесослав.

Утром, на счастье рабов, задул сильный ветер, судно стремительно понеслось вперед, переваливаясь с борта на борт; оно то носом зарывалось в пучину пенящейся воды, и тогда всех обдавало мелкими брызгами, то вдруг взлетало на гребень волны, и тогда у Гостомысла перехватывало дыхание. От качки его стало мутить и‚ наконец, стошнило.

– Ничего, – успокоил Влесослав. – Морская болезнь, от нее никто не избавлен.

Сам он был бледен, его тоже неоднократно рвало.

Неделю добирались до Скандинавии. Особенно тяжелыми были Датские проливы, когда стояла тихая погода и приходилось грести. Спины у Гостомысла и Влесослава были исполосованы ударами плети, спали только полусидя, облокотившись на доски для сидения.

Наконец показались обрывистые глинистые берега Скандинавии, пустынные, неприветливые. С тоской смотрел на них Гостомысл, гадая, надолго ли застрянет в этой суровой, угрюмой земле, откуда выходят такие жестокие и беспощадные разбойные люди...

На седьмой день плавания судно завернуло в узкий извилистый пролив и поплыло по тихим водам. Совсем близко нависали высокие крутобокие берега с одинокими деревьями на берегу, кое-где попадались небольшие селеньица с деревянными постройками.

– Эти заливы называются фиордами, – рассказывал Влесослав. – Их бесчисленное множество, они причудливо извиваются и проникают на большие расстояния в глубь страны. Прекрасное место, чтобы в случае опасности скрыться от врага.

– Это и есть гнездо морских разбойников?

– Оно самое. Отсюда вылетают стервятники, чтобы рвать и терзать соседние страны.

Пристали возле крупного поселка. На пристань сбежалось много местных жителей, послышались радостные крики, начались объятия, шумные разговоры. Потом стали выносить добычу, раскладывать ее по берегу. Окружающие восторженно ахали, всплескивали руками, передавали ценные вещи из рук в руки. На пристань выкатили бочку пива, угощали всех подряд. Началось веселье, как будто отмечали какой-то праздник.

Наконец расковали рабов. Большинство тут же были разобраны по домам, остальных повели вверх по склону. По дороге Гостомысл разглядывал произвольно разбросанные дома поселка. У всех домов были длинные стены, у некоторых высокие, у других низкие, чуть возвышавшиеся над землей; крыши у всех были пологие, покрытые или черепицей, или деревянными досками, на многих из них были набросаны земля или торф; кое-где слои торфа и земли срастались в плотную травянистую массу, напоминавшую небольшие холмики; на этих крышах играли дети, грелись на солнышке собаки, щипали траву козы. Нет, не похожи они были на новгородские дома и терема!

Посредине поселка располагался небольшой рынок. Рабов завели на него, поставили в ряд.

– Теперь начнется самое главное, – шепнул Гостомыслу Влесослав. – Кто нас купит, к какому хозяину попадем?

– Но ты не забудешь про меня? При случае сообщишь моему отцу?

– Не сомневайся. Я уже давал тебе обещание. Крепкое слово – главное для купца.

Их владелец, высокий, статный красавец норманн, громко выкрикивал достоинства своих рабов. Люди подходили, торговались, покупали, забирали. Увели Влесослава. На прощание они успели пожать друг другу руки.

За время пути Гостомысл достаточно хорошо стал понимать норманнскую речь, прислушивался, как расхваливал его владелец.

– А вот отменный, прекрасный раб! – рассыпался тот. – Посмотрите какая у него мощная грудь, сильные руки и крепкие ноги! Да к тому же он сын новгородского князя. Берите, не ошибетесь!

– И сколько же ты за него просишь? – спрашивали подходившие люди.

– Всего пятьдесят унций!

– Обалдел совсем, – говорили покупатели. – Свободный человек стоит сто двадцать унций, а он за раба столько заломил!

– Зато получите выкуп вдесятеро больше! Новгородский князь не поскупится, чтобы вызволить своего сына на свободу!

– Когда-то это будет? – пожимали плечами жители. – А нам сейчас работник нужен.

– Так берите. За двоих потянет!

– Нет, мы лучше по своей цене раба купим, за четыре-пять унций. Дорого просишь!

Стало вечереть. Народ расходился. Гостомысл устал от долгого стояния, с утра у него во рту не было ни крошки. Он был подавлен унижением: его, новгородского княжича, продавали, как скотину! Он и на корабле был уязвлен своим положением, но там среди себе подобных было легче, беда была у всех общая, и все несчастья и оскорбления переживали сообща, а здесь один в чужом народе, который тебя и за человека не считает...

Долго никого не было. Наконец подошли двое. Один был мужчиной лет сорока, с окладистой бородой, кирпично-красным лицом и тяжелыми, натруженными руками, второй смазливый подросток; одеты они были в кожаные куртки и высокие с отворотами сапоги, на головах – кожаные шляпы. От них несло запахом рыбы, поэтому несложно было догадаться, что на рынок явились рыбаки.

– Сколько? – кивнув на Гостомысла, простуженным голосом спросил мужчина.

– Двадцать унций, – поколебавшись, ответил продавец.

У рыбака слегка шевельнулась левая бровь. Спросил:

– Что так дорого?

– Сын новгородского князя. Через несколько месяцев получишь хороший выкуп.

Мужчина усталыми глазами внимательно посмотрел на Гостомысла, проговорил холодно и беспристрастно:

– Может, он такой же княжич, как я конунг. Тебе выгодно обмануть. Да и денег таких у меня нет. Могу дать пять унций. Хочешь – отдавай, нет – мы пойдем своей дорогой.

Владелец задумчиво посмотрел в сторону поселка. Оттуда раздавались громкие разудалые голоса, музыка, залихватское пение – жители отмечали очередной удачный набег на чужие земли и пропивали награбленное добро. Ему ужасно хотелось влиться в это разгульное веселье, он задержался с этим единственным рабом, за которого, как видно, так и не удастся взять хорошую цену.

Он махнул рукой, проговорил:

– Ладно. Бери за пять унций.

Рассчитавшись, рыбак и подросток молча направились к стоявшей недалеко телеге. Гостомысл побрел за ними. Подросток взял в руки вожжи, мужчина сел сбоку телеги. Гостомысл пошел пешком сзади.

Дорога была каменистой, неровной, телегу сильно трясло, стучали колеса. Местность вокруг простиралась скалистая, с редкими участками плодородной земли и небольшими перелесками. А вдали, в синеватой дымке виднелись высокие горы, на вершинах некоторых белели вечные снега. Бедный, унылый край. То ли дома, на Новгородчине: бескрайние леса, просторные луга и пашни. Душе приволье!

До рыбацкого поселка добирались более двух часов. Приютился он на берегу залива, недалеко от моря. На косогорье приткнулись до десятка домов, возле них были развешаны рыболовные сети, валялись перевернутые лодки, некоторые были привязаны к кольям.

Телега остановилась возле самого близкого к заливу дома. Рыбак пошел в дом. Подросток довольно шустро распряг лошадь, завел ее в сарай, а потом махнул рукой Гостомыслу: дескать, заходи в дом. Удивительно неразговорчивый народ, за всю дорогу не сказали друг другу ни слова.

Внутри дом представлял собой продолговатое помещение без всяких перегородок; крыша поддерживалась двумя рядами столбов. По обеим сторонам проходила низкая широкая земляная насыпь, обшитая досками, на ней, как потом узнал Гостомысл, сидели и спали; на Новгородчине для таких целей ставились широкие лавки. Печей не было. Посредине помещения находилась яма, обложенная кирпичом, в ней и готовили пищу; рядом стоял стол со скамейками, возле него хлопотала пожилая женщина, по-видимому жена рыбака. В нос Гостомыслу ударил вкусный запах какой-то еды, приготовленной из рыбы. Женщина кинула взгляд на Гостомысла, рукой указала в угол, где валялось барахло, бросила хмуро:

– Там твое место.

Откуда-то высыпало четверо малышей, облепили стол, приступили к еде. Гостомысл покорно сидел в углу, терпеливо ждал. У него от голода ломило желудок. Хозяйка налила большую чашку варева, прихватила кусок хлеба, ложку и подала ему. В чашке было столько рыбы, что хвосты и головы торчали из бульона.

Женщина спросила:

– Разумеешь по-нашему?

Гостомысл кивнул головой:

– Немного.

– Как звать-то?

Гостомысл сказал.

– А меня Гудни, дочь Сигарда. А хозяина Веланд, сын Готфрида. Ешь и ложись спать, завтра рано вставать.

Он с жадностью накинулся на еду и быстро опорожнил чашку. И сразу навалился сон. Он ткнулся в тряпье и тотчас уснул.

Сколько спал, не знал. Разбудил его пинок в спину и бесцеремонный звонкий голос, раздавшийся над головой:

– Эй, раб, вставай!

В полусне сел на постели. В узкое отверстие, служившее окошечком, пробивался слабый свет. Видно, еще и солнце не взошло. Перед ним стоял сын рыбака, который с любопытством и в то же время насмешливо глядел на него. Несносный малый, поднимает ни свет ни заря. Надо же родиться такому жестокому. Сам не спит и другим не дает.

Впрочем, о чем он? Это дома у отца с матерью можно было так рассуждать. А тут ему уготована рабская доля. Как прикажут, так и поступай. Это тебе не на свободе.

Свобода... Вырвется ли он на волю? Нечего думать, чтобы сбежать из этой полудикой страны. Если даже каким-то чудом удастся захватить судно, он не знает, куда плыть, не говоря о том, что не справится с оснасткой корабля... Нет, об этом нечего и мечтать. Вся надежда на купца Влесослава, что он сообщит о нем новгородскому князю... Скорее бы! Он бы на крыльях улетел к себе на родину!

Гостомысл думал, что семья сядет завтракать и ему принесут еду, но вместо этого услышал громкий крик хозяйки:

– Раннви! Принеси рабу одежду!

«Ага, их сына звать Раннви, – мимоходом отметил про себя он. – Цепкий малый, как видно, хороший помощник родителям. Только злюка еще хлеще». И он поежился, потому что место, куда пнул его подросток, продолжало побаливать.

Раннви принес рыбацкую одежду и, мельком взглянув на него узкими серенькими глазками, бросил к ногам, а потом молча повернулся и исчез за дверью. «Поиздевается он надо мной», – с тоской подумал Гостомысл и стал одеваться.

Он натянул на себя кожаные брюки, на ноги носки и высокие с отворотом сапоги, затем куртку и кожаный плащ, на голову – широкополую шляпу с завязками, как видно, для того, чтобы не сорвал ветер. Одежда была ношеная, но еще добротная, и Гостомысл подивился про себя, что его, раба, так хорошо одевают, но потом понял, что по-другому в море выходить нельзя. Находясь постоянно среди волн, водяной пыли, на холодном ветру, можно очень быстро заболеть, это он знал по недельному пребыванию в плавании, а хозяевам терять работника было невыгодно.

Он вышел из дома. Всходило солнце, красноватая полоса от него протянулась через весь фиорд, далекие горы были затянуты дымкой тумана, море было тихим и спокойным, над ним с громким криком летали чайки; когда некоторые из них касались лапками поверхности воды, по ней расходились ровные круги. На берегу виднелись следы от костров с подвешенными ведрами, в которых растапливали смолу; густо пахло смолой и рыбой.

Из домов медленно выходили хмурые рыбаки, тащили рыболовецкие снасти, кидали в лодки, отплывали в море. Хозяйская лодка стояла на песке.

– Чего рот раззявил? – прикрикнул на него Раннви. – Бери весла и тащи в лодку.

Весла стояли прислоненными к дому. Гостомысл перекинул их через плечо и направился к лодке, остановился в растерянности: он не знал, как поступить, то ли вставить весла в уключины, то ли просто бросить на дно.

– Чего стоишь? – накинулся на него Раннви. – Не можешь сообразить? Кинь в лодку и побыстрее за сетями!

Гостомысл начал медленно ненавидеть это вредное, надоедливое существо. «Неужели спокойно нельзя сказать? – возмущался он про себя. – Обязательно надо наорать. Ну и что же такого, что я раб? Все равно человек». О том, что он – княжич, старался не вспоминать, иначе, чувствовал, может натворить много глупостей.

Втроем столкнули лодку в воду. Веланд с рулевым веслом занял место на корме, а Раннви и Гостомысл сели за весла, стали грести. Гостомысл взглянул на тонкие руки подростка и мстительно подумал: сейчас он покажет, как надо работать! И он налег на весло. Лодка заметно стала уклоняться в сторону, некоторое время Веланд пытался выправить ее движение, а потом строго прикрикнул:

– Раб, полегче греби!

Пусть будет так, он послушается окрика хозяина, но он уже доказал, что умеет не только грести, но и гораздо с большей силой, чем этот привязчивый недоросток.

С суши подул свежий утренний ветерок. Веланд поставил парус, и лодка ходко побежала по зеленоватой воде. Берег удалялся, домики становились все меньше и меньше, но слышимость была такой, будто они были рядом; вот пропел петух, потом залаяла собака, заржала лошадь.

Веланд выбрал место, спустил парус. Затем приказал Гостомыслу медленно грести, Раннви стал разбирать и подавать сети отцу, а тот спускал их в море. Гостомысл видел, как поплавки запрыгали по небольшим волнам, плавной дугой отмечая расположение сети. Когда все сети были выброшены, Веланд установил буй – большой, ярко раскрашенный поплавок, по которому определялось местонахождение рыболовецких снастей.

Затем поплыли к берегу. Гудни уже приготовила завтрак, они плотно перекусили. На этот раз к рыбе был добавлен кусок сыра. Кормежка была хорошая, но, наверно, иначе в море не поработаешь. Гостомысл думал, что, пока стоят сети, рыбаки будут отдыхать, и рассчитывал некоторое время поспать. Но Веланд позвал его с собой и вручил лопату. Они вдвоем пошли в огород и стали копать землю, а Раннви остался вместе с матерью заниматься по хозяйству. В сарае у них водились пара свиней, с десяток овец и корова, за ними требовался уход, видно, одна мать не справлялась, он и ей помогал.

Участок был небольшой, располагался среди скальных пород. Почва подзолистая, малоплодородная, никудышная, с множеством мелких камушков, которые, наверно, выбирало не одно поколение земледельцев, и все равно их было множество, они мешали копать, тенькали о лопату, вызывали раздражение. «Какой урожай можно собрать с этого крохотного клочка? – размышлял Гостомысл. – Вот у нас приволье! Сколько осилишь, столько и паши. А земля разве такая? Ни одного камешка не отыщешь! Ровная, чистая, плодородная...».

Копая, он оглядывался вокруг. Поблизости были разбросаны еще десятки таких участков, на них росли в основном пшеница, овес и ячмень; ячменя было больше всего; кое-где виднелись грядки с морковью, свеклой, капустой.

После обеда пришлось вновь взяться за работу. На сей раз Веланд вручил Гостомыслу косу, и они отправились на луг, который находился недалеко. Когда остановились среди высокой травы, Гостомысл сказал, что никогда не косил и не знает, как это делается.

– Учись у меня, – коротко бросил рыбак и замахал косой; после него оставался ряд скошенной травы. Работал он размашисто и красиво, и Гостомысл невольно залюбовался им.

Он тоже широко размахнулся и провел косой по траве. На первый раз у него сравнительно неплохо получилось, но потом кончик лезвия воткнулся в землю. Веланд заметил это, но ругать не стал. Подошел, показал, как надо держать:

– Нажимай на пятку косы, понимаешь? Вот на это место, а кончик слегка приподнимай.

Действительно, дела пошли лучше, трава укладывалась ровным рядком, равномерные и однообразные движения настраивали на спокойное течение мысли. Пожалуй, ему повезло, он попал к хорошему хозяину. Не унижает, не бьет, относится терпеливо, хотя многое Гостомысл делать не умеет. Вот только этот надоедливый подросток не дает покоя, но он его как-нибудь переживет.

Веланд показал, как точить косу, которая быстро тупилась: сначала лезвие обтереть травой, а потом с той и другой стороны быстро проводить по нему бруском из камня. Сложного было немного, и Гостомысл быстро освоил.

Однако радоваться было рано. От напряжения у него заболела спина, потом руки, а затем и ноги стали как деревянные. Непривычный к длительному труду, он скоро выдохся и встал, вконец обессиленный. Веланд заметил это, но ничего не сказал и продолжал работать, и Гостомысл был благодарен ему за это.

И тут случилась небольшая неприятность. Веланд, точа косу, нечаянно порезал большой палец. Рана была неглубокой. Он чертыхнулся, помахал рукой, потом оторвал от своей рубашки ленточку материи и замотал рану. Гостомысл надеялся, что они уйдут домой, но хозяин продолжал косить, как будто ничего не случилось.

Когда солнце начало склоняться к закату, пошли домой. Гостомысл еле переставлял ноги, все его тело было разбито усталостью. «Приду и грохнусь в постель, – думал он. – Ничего не надо – ни еды, ни питья. Только отдых. Заснуть мертвецким сном и спать, спать, блаженно растянувшись...».

Однако, поставив в сарай косы, Веланд позвал Раннви, и они пошли к лодке. «Сети проклятые, сети! – вспомнил Гостомысл. – Надо их выбирать из моря, а у меня нет сил!».

На этот раз он греб, не только не стараясь перещеголять Раннви, но лишь бы не отстать. К удивлению, едва отплыли на некоторое расстояние от берега, почувствовал, что к нему возвращаются силы. «Второе дыхание! – вспомнил он. – Сколько раз с мальчишками заигрывались до того, что с ног падали, а потом откуда-то силы брались. Говорили тогда: «Второе дыхание появилось!» Вот и на этот раз у меня точно такое же повторяется».

Это воодушевляло и радовало. Пусть он и раб, но все равно не хотелось казаться слабым и беспомощным.

По разноцветному буйку Веланд быстро нашел свои сети. Посидел, немного подумал, уронил скупые слова:

– Рана пустяшная, но в соленую воду нельзя. Я сажусь за весла, а вы выбираете сети.

Гостомысл и Раннви перешли на корму и встали рядом друг с другом. Гостомысл мельком взглянул на сына хозяина и заметил, что у него покрытый веснушками маленький вздернутый носик и пухлые щечки, и подумал, что внешностью он пошел не в отца, а в мать, а вот скверным характером неизвестно в кого, видно, сам в себя.

Раннви склонился над водой и потянул светлую, изъеденную морской водой бечевку, на которой держалась сеть. Он тянул изо всей силы, но снасть не поддавалась. «Мало каши ел», – проговорил про себя Гостомысл, обеими руками уцепился, напрягся, и сеть пошла. Они выбирали из ячеек рыбу, а Веланд укладывал особым образом сеть. Ловилась одна сельдь, видно, угодили в центр косяка. Скоро дно лодки было завалено рыбой. Ее серебристые бока краснели в лучах заходящего солнца, груда рыбы била хвостами, разевала широкие рты, немигающими глазами глядела в высокое небо. Отец и сын переглядывались между собой, на их лицах играли довольные улыбки.

Немного передохнув, стали кидать сети в море. Веланд греб, Гостомысл подавал, Раннви спускал их в воду. Работа шла ходко, без сбоев, и скоро последние поплавки скатились с кормы и запрыгали по глянцевой поверхности воды.

– Вот и все! – радостно произнес Раннви, встал во весь рост на корме и, точно птица, раскинув в стороны руки, звонко закричал: – Сбегайтесь, рыбки, большие и малые!

Потом легким движением скинул с головы шляпу, и по спине заструилась волна длинных густых волос, и Гостомысл вдруг понял, перед ним стоит вовсе не паренек, а девушка, что эти два дня он общался не с подростком, а с юной особой! Только тут он обратил внимание на гибкий стан, слегка выпирающие из-под стеганой фуфайки маленькие груди и с трудом подавил в себе возглас удивления. Вот лопух, совершенно лишенный наблюдательности! Теперь он понял, почему отец не взял Раннви копать огород и косить сено, а оставил возле матери. А он-то подумал, что тот бережет своего сыночка от тяжелой работы!

Раннви между тем накинула на голову шляпу (волосы остались распущенными и спадали ниже спины) и села возле Гостомысла, они взялись за весла и погребли к берегу. Гостомысл искоса поглядывал на нее. Удивительно, как он мог не заметить раньше этих длинных ресниц, мягких очертаний лица, пухлых губок!.. Он стал уже проникаться к ней теплыми чувствами, как вдруг она грубо бросила ему:

– Греби ровнее, раб! Видишь, лодка виляет!

«Стерва она была, стервой и осталась», – в сердцах заключил он и отвернулся.

Пристали к берегу, вытащили лодку на песок, убрали все снасти. Рыбу отнесли в холодильник – глубокий погреб, набитый льдом. Как потом узнает Гостомысл, за рыбой два раза в неделю приезжал перекупщик и отвозил в горы, продавая там скотоводам и охотникам; с гор он доставлял мясо, шкуры, металлические изделия.

На ужин в этот раз были сыр, масло, по бокалу сыворотки и паре яиц диких птиц, которые собирались на берегу фиорда. Семья ела за столом, а он в своем углу. Раб – не человек!

После ужина сразу завалился в постель и словно рухнул в глубокую, темную пропасть. Только раз встал, попил воды и тотчас уснул. Утром его снова разбудили с восходом солнца. И вновь сети, за ними починка порванных снастей, косьба на лугу, ремонт покосившегося забора, опять море. На сей раз выбирали богатый улов осетра. Гостомысла поражала выносливость рыбаков. Ладно он, раб. Его заставили, и он шел работать. А они добровольно обрекали себя на изнурительный труд от рассвета до заката, Гостомысл несколько дней работал рядом с ними, у него от недосыпа слипались глаза, он был разбит от непосильного напряжения, а у них такой труд является повседневной жизнью. Когда они по-настоящему спят, когда вволю отдыхают?

Но вот наступил большой праздник – день Тора, бога, схожего со славянским Перуном. К нему готовились заранее, по вечерам только и разговоров было о стряпанье пищи и варке питья. Как понял Гостомысл, праздник отмечали по очереди в доме каждого жителя поселка. На сей раз гостей принимать должен был Веланд. Они с Гудни завели большую бочку пива и много старались, чтобы оно получилось вкусным. Когда было готово, пригласили пробовать соседей. Рыбаки приходили, медленно, неторопливо брали бокалы и с достоинством выпивали, после чего громко крякали и хвалили:

– Пиво отменное. Без горького привкуса хмеля.

В праздник никто из рыбаков в море не вышел. В доме Веланда были поставлены длинные столы, на стены развесили ковры, красочное оружие, цветы, вышивки; соседи наносили различной еды, поставили кувшины с вином и медовухой, начался пир. На почетном месте сидел хозяин, гости рассаживались по мере прибытия, женщины занимали отдельную лавку. Обслуживали присутствующих рабы поселка, тенями шнырявшие по помещению.

Сначала хозяин велел принести большой рог, его наполняли вином, каждый произносил тост и осушал до дна. После этого один рог наливался на двоих, как правило, это были муж и жена, но иногда просто друзья или подруги, или брат и сестра, или братья. Потом каждый брал свой рог или бокал, и пиршество становилось всеобщим. Тем, кто опоздал, наливали карательный рог. А затем начинались состязания между некоторыми ярыми любителями застолий: кто больше выпьет. Эти соревнования вызывали бурный восторг пирующих, они делились на две стороны: часть поддерживала одного участника, остальные выступали за другого. Скоро все опьянели, некоторые стали орать песни, другие вели глубокомысленные беседы. Гостомысл, которому вменялось наполнять опустевшие бокалы вином или пивом, оказался невольным слушателем.

– Вот ты скажи мне, Глум, сын Вилибальда, – говорил Веланд, обняв своего соседа, – что за молодежь пошла? Не хотят трудиться так, как трудимся мы, как трудились наши предки!

– Плохая пошла молодежь, не то что наше поколение! – подтверждал Глум, сын Вилибальда.

– Чем веками жил наш поселок? Мы возделывали землю и ловили рыбу в море. Так, Глум, сын Вилибальда?

– Совершенно верно, Веланд, сын Готфрида.

– Мы разводили много скота и гоняли его на пастбища в горы. Там мы получали много молока, делали сыры, творог, масло, простоквашу...

– Абсолютно правильно, все делали!

– А скота мы столько забивали, что мяса хватало не только на всю зиму, но в ледниках оно лежало почти до осени. Так ведь, Глум, сын Вилибальда?

– Тысячу раз так, Веланд, сын Готфрида!

– А сейчас молодежь не желает трудиться. За моря в разбой ударилась!

– Точно, точно, за легкой добычей погналась!

– У меня двое сыновей было. Где они теперь?

– Да, где они?

– Уплыли в какую-то Англию, и следы их потерялись. Были они моими верными помощниками в труде, были моей надеждой под старость. Но вот сгинули в погоне за наживой, и остался я один-одинешенек с малышней. И приходится брать в море дочь. А ведь нужны мужские руки!

– Хорошая у тебя дочь, Веланд, сын Готфрида. Гордиться следует!

– Дочка как птичка. Сегодня – есть, а завтра она улетела! Нет, плохая нынче молодежь, плохая!

– Да, Веланд, сын Готфрида, никудышная пошла молодежь!

В это время один из пирующих поднял свой бокал высоко над собой и крикнул:

– Эй, раб, живо мне вина!

Гостомысл поспешил выполнить приказ.

В другом месте рыбак средних лет говорил двум мужчинам, внимательно и напряженно слушавшим его:

– Земли у нас не прибавляется, все те же скудные участки среди гор, скал и фиордов. А население поселка растет и растет! В каждой семье по пять-десять ребятишек. Чем их прокормить? На море надежда плохая. Изменится течение, подуют неблагоприятные ветры – и уходит рыба от берегов, с пустыми сетями возвращаемся. Охотой тоже не прокормишься. В лесах дичь давно повыбили...

– Да, ты прав, Слати, сын Агни. У моего соседа, Тости, сына Ари, родилась седьмая дочь. И что же сделал отец? Он не принял ее, дитя выбросили из дома, и она умерла.

– А как поступил Берси, сын Токи? Он тоже умертвил своего шестого ребенка.

– И Крок, сын Одда, так же поступил...[4]

Гостомысла позвали на край стола, там здоровенный рыбак с окладистой бородой стучал кулаком по столу и говорил возмущенно:

– Вернулся недавно из горного селения, там мой дальний родственник проживает. И знаете что узнал? Нашу рыбу перекупщики продают по цене, что в шесть-семь раз превышает ту, по которой у нас покупают! Это же грабеж средь бела дня!

– Но ведь и перекупщикам навар должен оставаться, – пытался возразить сосед.

– Но не такой же! Мы жилы рвем в море, а они, как пауки, присосались к нам и живут припеваючи!

В это время вбежал парень, крикнул всполошенно:

– Лошадиный бой начинается!

Все повыскакивали из-за столов и кинулись к выходу. Гостомыслу нельзя было покидать дом, он стал издали наблюдать за тем, что происходило на лугу. Сначала вывели пару жеребцов. Кони были молодые, злые, они лягались и вставали на дыбы, двое мужчин с трудом удерживали их на длинных вожжах. Рядом с ними находились стреноженные кобылы, которые своим присутствием должны были возбуждать жеребцов. Поводыри палками подгоняли коней. Наконец те сблизились и, оскалившись, кинулись друг на друга, стремясь укусить или ударить соперника ногами. Они сходились и расходились несколько раз под восторженные крики зрителей, кольцом окруживших место лошадиной схватки. Конь одного из владельцев стал отступать; тогда человек начал бить палкой по морде чужого. Толпа заволновалась, заорала, заулюлюкала в знак протеста. Хозяин незаслуженно избитого коня не выдержал и кинулся на нарушителя правил соревнований, ударил его несколько раз по лицу. Завязалась драка между людьми. Публика визжала от восторга. Примерно так же протекала схватка и другой пары жеребцов, только на этот раз до драки людей дело не дошло.

Потом объявили состязание на воде. Гостомысл думал, что начнется заплыв пловцов, как это было в Новгороде, но увидел совершенно неожиданное зрелище. В воду по очереди входило двое парней. Здесь они схватывались в борьбе, стараясь затащить друг друга под воду и держать как можно дольше, чтобы противник терял дыхание и приходил в совершенное бессилие; один из победителей вытащил своего соперника почти бездыханного, и несколько человек по очереди откачивали его, пока не привели в чувство. «Так и погубить можно человека, – думал Гостомысл. – К чему такая жестокость в играх?».

Потом началась борьба. И тут Гостомыслу пришлось увидеть такое, что привело его в сильное недоумение. Никаких правил участники не соблюдали, а сражались, кто как сумеет, и били друг друга чем попало. Многие получили синяки и увечья, а трое были в крови.

Наконец началась игра в мяч. Соревнующиеся толкали друг друга, били по ногам, сходились врукопашную, а потом на поле началось настоящее сражение, что вызвало радость и ликование зрителей.

«Вот откуда такая жестокость у норманнов, – думал Гостомысл, понаблюдав за играми. – Молодежь с детства воспитывается быть жестокой и беспощадной даже к своим сверстникам и соплеменникам. А что можно ждать в чужой для них стране?».

Этими мыслями он поделился с Гримом, жителем далекой Фризии. В рабстве тот был уже третий год, многое повидал, немало наслушался. И он сказал так:

– Им есть с кого брать пример. Их боги такие же жестокие, как люди. Я слышал сказание, как они расправились с богом Локи, который сильно провинился. По их приказу были приведены два его сына – Вали и Норм. Вали боги превратили в волка, тот набросился на брата и разорвал в клочья на глазах у обезумевшего отца. Потом боги кишками Норма привязали Локи к трем камням так, что он не мог пошевелиться, и пододвинули к самому краю пропасти, чтобы предотвратить возможные уловки и хитрости. Одно неверное движение – и пленник сорвется в бездну и разобьется вдребезги. И наконец над ним привязали змею, которая брызгала ядом прямо в рот Локи. Локи визжал от боли и ужаса, его било в конвульсиях. И так продолжалось до конца времен – времен тех богов.

После игр началось гулянье. На него собралась молодежь со всех окрестных селений. Завели хороводы. Все запевали песню, а потом длинная вереница взявшихся за руки парней и девушек под предводительством передового плясуна подходила под поднятые руки последней пары и всех прочих пар и вертелась кругом, так что вся цепь пляшущих составляла искусный хоровод.

Гостомысл с тоской смотрел на это веселье. Где-то далеко в Ладоге танцует вместе с другими парнями и девушками его любимая, своенравная Млава. Помнит ли она его? Да теперь, наверно, неважно, как она относится к нему, потому что нескоро им удастся встретиться...

Среди танцующих увидел он Раннви и подивился перемене в ней. Это был уже не отчаянный, грубоватый подросток. Она была прехорошенькая, женственно-нежная. Куда девались резкость, угловатость подростка, движения были плавными и изящными. Стан ее был стройный, точно точеный, его красиво облегало платье желтого цвета; по спине растекались распущенные белокурые волосы; Гостомысл скоро узнает, что, согласно скандинавским обычаям‚ девушки ходили с распущенными волосами, невестам заплетали их в косы, а замужние покрывали голову косынкой, сукном или шапочкой.

«Вот так своей красотой обманет, одурманит, околдует какого-нибудь шалопая, тот влопается в нее по уши и женится. А потом будет всю жизнь мучиться из-за ее скверного, несносного характера, – думал он. – Так и есть! Крутится вокруг нее какой-то задумчивый, смурной ухажер, не от мира сего. Такие и попадаются на удочку ловким девицам вроде Раннви, а те садятся им на шею и погоняют. Так им и надо!».

Гулянье затянулось далеко за полночь‚ и Гостомысл надеялся, что Веланд, изрядно выпивший, будет спать долго, но тот поднялся с восходом солнца, и они втроем отправились в море ставить сети. «Сколько смогу выдержать такое напряжение? – задавал себе вопрос княжич, налегая на весла. – Ежедневные недосыпания, тяжелый, изнурительный труд. Я уже не чувствую под собой ног. Порой кажется, что не иду, а лечу по воздуху. А ночью тоже нет полного отдыха от моря. Сняться рыбьи глаза, много глаз, они заслоняют все – черные кружочки с золотистым обводом, недвижно глядящие, покорные и укоризненные... Глаза, только рыбьи глаза... Интересно, что со мной будет: сразу упаду и умру или меня забьют из-за бессилия, когда я уже не смогу встать и двигаться? Рыбаки – им что: они втянуты в такой труд с детства. А я упражнениями с оружием занимался да спал сколько захочется. Разве в силах тягаться с ними?».

Когда вернулись на берег, Веланд приказал ему и Раннви заняться починкой изорванных сетей. Они сели возле дома на низенькие скамеечки, она показала, как плетутся ячейки, как подвешивать грузила – мешочек с камнями, и они молча занялись делом.

Гостомысл изредка взглядывал на склоненную головку Раннви, сосредоточенное лицо и старался догадаться, о чем она думает. «Наверно, вновь переживает свидание с тем парнем. Как я не могу забыть путешествие за Волхов с Млавой, так и она сейчас во власти вчерашнего свидания, – размышлял он. – Как же она ведет себя с любимым? Наверно, командует и повелевает, иначе не может, а он сопит себе под нос и подчиняется. Я бы и часу не выдержал!».

Она подняла голову, заметила его взгляд и равнодушно отвернулась. Он продолжал неотрывно следить за ней. Раннви снова взглянула, ее лицо потемнело от гнева, она выпалила:

– Опусти глаза, раб!

Он криво усмехнулся, занялся сетью, но какой-то чертик подмывал его изнутри, он снова взглянул на нее – исподлобья, на кончиках губ тая загадочную улыбку. Она, как видно, почувствовала его взгляд, вздрогнула, некоторое время смотрела на него в упор, потом кинула сеть и ушла в дом. Гостомысл пожал плечами, хмыкнул про себя: «Больно-то ты мне нужна!» Но ему понравилась эта игра, она отвлекала от мрачных мыслей, и он не собирался ее бросать. Раннви скоро вернулась и до самого обеда не отрываясь корпела над сетью.

IV.

Отдых пришел неожиданно. После обеда на краю неба стали копиться лиловые тучи. Потом они стремительно двинулись на поселок. Засверкали молнии, над морем, перекатываясь из одного края неба в другой, загрохотал гром, а потом налетел ураганный ветер, пригибая к земле деревья, и ударил такой ливень, что скрыл за собой все окружающее. Впервые видел Гостомысл грозу на море и был поражен ее мощью и силой.

Гроза перешла в ненастный дождь, который лил весь следующий день. Семья отдыхала, даже ребятишки затаились, они забились в углы и вели себя тихо и незаметно. Гостомысл с утра принес пару охапок дров, а потом лег на свое место и проспал до ужина. Может, и будили его на обед, но он ничего не слышал. Поужинав, снова ткнулся в постель и тотчас уснул глубоким сном.

К утру ветер стих, и семья отправилась на берег. Туда высыпало почти все население поселка, собирали дрова, которые шли на отопление, и сгребали водоросли, их применяли как удобрение для огорода. А потом поплыли ставить сети. По морю ходили пологие волны, лодка то высоко поднималась на водяную гору, то падала вниз, чтобы снова взобраться на нее. Грести было трудно, весла часто срывались с воды или, наоборот, глубоко уходили вглубь, лодку заворачивало, сбивало с курса, и только мастерство рулевого удерживало ее в нужном направлении.

Пока добирались до места, ветер стих и море успокоилось. Стали ставить сети. Гостомысл чуть-чуть замешкался, Раннви грубо бросила ему:

– Что ты возишься, как вялая улитка!

А потом, когда последний поплавок нырнул за борт, непримиримо глядя на него, проронила глухо:

– Не стой как пень. Садись за весла.

«Черт меня дернул заигрывать с ней, – корил себя Гостомысл. – Жил и жил спокойно, никто меня не трогал. Ну хоть бы нравилась немного, не обидно было бы выслушивать оскорбления, переносить придирки. А так она мне что есть, что нет...».

Вечером выбирали сети. Над ними собралась небольшая черная тучка. Вдруг в ней закрутились вихри и начали рвать ее, она стала разрастаться на глазах. Налетел шквалистый ветер, море забурлило, пошли волны с пенистыми гребнями. Веланд закричал, перекрывая вой ветра:

– Оставьте сети! Поднимаем парус, быстро снимаемся!

Гостомысл ухватил веревку и упал на дно лодки, а потом стал быстро перебирать ее руками; парус взмыл на мачте до самого верха, лодка сорвалась с места и понеслась к берегу. Но в этот момент парус развернулся и нижним брусом ударил Раннви по спине; она взмахнула руками и полетела за борт. Руководствуясь скорее не умом, а одним наитием, Гостомысл выкинул руку вперед и перехватил ее за пояс, она повисла над водой у него на руке; какое-то мгновение ему казалось, что не удержит и она свалится в пучину моря. Но в это время волна ударила в бок судна и вытолкнула девушку обратно, они упали на дно лодки.

Некоторое время Раннви лежала рядом с ним, приходя в себя от пережитого. В ее глазах плескался страх, губы мелко-мелко дрожали, она судорожно царапала скрюченными пальцами по корпусу лодки, словно стараясь за что-то зацепиться. Наконец силы оставили ее, и она бессильно прислонилась к стенке.

Когда пристали к берегу и вытащили судно на песок, Веланд подошел к Гостомыслу, положил тяжелую руку ему на плечо и произнес:

– Ты спас мою дочь.

И медленно двинулся к дому. Раннви не сказала ему ни слова. Никто больше ни разу не вспомнил это происшествие, но на ужин Гудни подала ему целую чашку баранины.

Устраиваясь на ночь, на шее почувствовал жжение, какое бывает от большой ссадины. Подумал, что, возможно, задел о мачту или брус скользнул по коже. Потрогал осторожно пальцами. Нет, ссадины не чувствовалось, а жжение все усиливалось и усиливалось. Гостомысл встал, взял тряпку, намочил ее водой и обмотал шею. Вроде стало легче, и он уснул.

Утром его недомогание заметила Гудни. Внимательно оглядела красноту, сказала озабоченно:

– Это от морской воды. Соленые брызги попадают на кожу, шея постоянно трется о воротник, образуются волдыри. Если не лечить, возникнут язвы. Поэтому мужчины носят бороды, волосы предохраняют шею от нарывов. А у тебя пока не борода, а пушок.

Она улыбнулась ему впервые за время пребывания Гостомысла в рабстве, принесла в плошке какую-то мазь.

– Вот бери, смазывай почаще. Помогает.

На другой день Веланд заболел. Пришлось Раннви и Гостомыслу отправляться одним. Утро было какое-то невеселое. Сквозь желтую мглу скупо светило солнышко, море было цвета молока. После дикого бешенства природы тишина казалась праздником, хотелось бросить весла и сидеть на лодке, ни о чем не думая и ни о чем не тревожась.

Когда заканчивали ставить сети, внезапно навалился туман. Море исчезло, белесая сплошная мгла разлилась и поглотила все вокруг, казалось, лодка не плывет, а парит в воздухе. Тишина установилась такой, что давила на уши.

Раннви обеспокоенно оглядывалась, что-то прикидывая, иногда взглядывала на Гостомысла. Он чувствовал, что она хочет что-то сказать, но не решается, не может преодолеть преграду между собой и им, рабом. Наконец, поколебавшись, Раннви произнесла:

– Ты не заметил, в какой стороне остался берег?

Гостомысл беспомощно огляделся.

– Нет, как-то не подумал... Постой, постой. Когда бросали сети, мы стояли кормой от берега. Стало быть, плыть надо прямо по носу.

– Нас могло развернуть течением, – с сомнением проговорила она. – Хотя может быть и так, как ты говоришь.

Она, нахохлившись, посидела некоторое время молча, переспросила:

– Так ты говоришь, берег должен быть там?

– Мне так кажется.

– Тогда гребем, может, угадаем.

Они сели за весла и долго молча гребли, пока наконец она не сказала:

– Должен появиться берег, а его нет. Значит, плывем не в ту сторону.

Он полностью положился на нее, надеясь, что Раннви, потомственная рыбачка, знает морские секреты. Но она вдруг бросила весла, проговорила:

– Надо ждать, когда появится солнце. А так мы можем потерять много сил и еще дальше уйти от берега.

Она сидела близко, и он заметил, что у нее короткая верхняя губа, так что рот был всегда полуоткрыт и видны были крепкие белые зубы, а когда она говорила, кончик носа двигался верх-вниз, в такт движению губы. Это было так необычно, что Гостомысл неожиданно рассмеялся.

– Ты чего? – удивленно спросила она, серьезно взглянув на него. – В нашем положении ничего смешного нет.

– Да нет, просто пришла на ум одна веселая вещь.

– Поделись.

– Потом.

Снова длительное молчание.

Гостомысл вдруг вспомнил, какая хорошая слышимость на море, предложил:

– Давай помолчим подольше, может, откуда-нибудь звук какой раздастся.

Они затаились. Кругом стояла тишина, будто все умерло. Наконец Раннви сказала:

– Туман глушит звуки. Мы как будто в глубоком подвале сидим.

– А подолгу стоят туманы на море?

– Когда как. Иногда через несколько часов ветром растаскивает, а порой и день, и два, и три...

– Ничего, – бодро сказал Гостомысл. – Пока туман, значит, шторма ожидать нечего. А это самое страшное для нашей посудины.

– Так-то так, но у нас нет еды. Мы даже не завтракали. И воды тоже не взяли.

– Будем надеяться на лучшее. К тому же в лодке утренний улов сельди, с голода не умрем.

– Соли нет, а без соли...

Она скривила личико так комично, что Гостомысл рассмеялся вновь. Сказал:

– Голод прижмет, без соли съедим.

Общая беда сблизила их. Она о чем-то напряженно думала, потом решительно подняла голову, сказала намеренно медленно и раздельно:

– Я не поблагодарила тебя за спасение...

– Да ладно. Не стоит.

Раннви взглянула ему в глаза и удивилась, какими они были неправдоподобно синими. Раньше она не обращала внимания, но теперь буквально утонула в их сиянии. Ее поразили яркие краски его глаз: белизна белков, лазурь радужной оболочки, напоминавшей небо поздней осени. Ресницы у основания были темные, а их загибающиеся кончики выцвели на солнце.

Все это она увидела в одно мгновение, смешалась от охватившего ее чувства нежности к нему, но тотчас пересилила себя, напустила на лицо озабоченное выражение, спросила:

– А что, дома ты тоже жил у моря?

– Нет. До моря от нас плыть и плыть.

– Как же вы существуете без моря?

– Пашни у нас и леса необозримые, они и кормят. Ты даже представить не можешь, до самого края неба бесконечные леса с редкими селениями, лугами и полями. Вот так едешь день, два, три, а они никак не кончаются.

– Как, и гор нет?

– И гор нет. Повсюду одна равнина.

– Чудеса-а-а, – выдохнула Раннви.

– Это вы здесь на маленьком пятачке земли обитаете. Как только вам вашего урожая хватает?

– Море помогает. Но все равно приходится туго. Недаром молодежь уходит за море добывать пропитание.

– Грабят они, – резко сказал Гостомысл. – Разоряют города и селения, убивают ни в чем не повинных людей, сжигают их дома. Настоящие разбойники!

– Это верно, – вдруг охотно согласилась с ним она. – Мало того, возвращаются домой и еще хвалятся своими подвигами.

– Какие подвиги? Разбой, настоящий разбой!

Раннви ничего не ответила, отвернувшись, смотрела куда-то вдаль, думала о чем-то своем. Наконец, будто очнувшись, спросила, видно, просто для того, чтобы о чем-нибудь говорить:

– Где ты живешь? Поселок большой?

– Я не в поселке живу, а в городе. Он в десятки раз больше вашего селения.

– Тесно у вас, наверно. Не повернешься. Кругом дома, всюду народ.

– Да нет. Нормально вроде.

Некоторое время молчали. Она опустила руку в воду, рассеянно смотрела в светло-зеленую глубь. Спросила:

– А правда, что ты княжич?

– Откуда знаешь?

– Когда покупали тебя, сказали.

– Ну, княжич.

– А что это такое? Звание или еще что?

– Если по-вашему, то сын ярла или конунга.

– Вон как! – удивилась она. И добавила: – А все-таки раб!

Время шло, туман не рассеивался. Надвигался вечер. Голод стал сводить желудки. Приходилось терпеть.

Ночь упала внезапно, темнота стала непроглядной, подступил холод, начал пробираться сквозь одежду. У Раннви посинело лицо, она мелко-мелко дрожала. Наконец сказала:

– Давай развернем парус и закутаемся в полотно. А то закоченеем.

Вместе оторвали парусину от брусков, уложили на сиденье, сели и укутались с головой. Прижавшись друг к другу, стали согреваться дыханием. Гостомысл ощущал мягкое плечо девушки, чувствовал ее нежный запах, у него сладко заныло сердце. И вдруг ему захотелось обнять ее. Может, толкало его на это мужское начало, может, просто соскучился по ласке, которой не видел в последнее время. По-видимому, он сделал какое-то непроизвольное движение, потому что она вдруг отстранилась от него и сказала строго и сердито:

– Не вздумай позволить себе глупости. Пожалеешь!

– Какие глупости? О чем ты? – невинным голосом спросил он.

– О том! Не забывай, что ты раб и всегда должен знать свое место.

Некоторое время они сидели тихо, прислушиваясь друг к другу. Постепенно напряжение спало, под пологом стало тепло, и они уснули.

Утро не принесло облегчения, туман плотной пеленой окутывал море. Ко всему прочему пришел жестокий голод, они уже не в силах были сопротивляться ему. Подавляя отвращение, стали жевать мягкую, завядшую селедку. Голод был утолен, но пришла жажда. Пить хотелось так, что иссохли губы. Кругом лежало водное пространство, вода плескалась о борт лодки, но нельзя было сделать глотка, и от этого жажда только еще более усиливалась, внутри все горело от иссушающего жара. Они молча сидели рядышком, не хватало сил даже для разговора.

Вторая ночь стала настоящим кошмаром. Едва засыпали, как снились разные яства, они запивали их холодными, освежающими напитками. Просыпались от жажды и голода, снова засыпали и вновь во снах попадали на пиршество...

Утром третьего дня задул легкий ветер, постепенно туман рассеялся, и перед ними открылся близкий берег. Радости не было конца! Они тотчас поставили парус, и лодка послушно заскользила по глянцевой поверхности воды к спасительной суше. А вот и несколько хибарок одинокого селения. Они пристали к берегу, не стали даже закреплять лодку, а бросились к роднику, который струился из обрывистого берега. Припали к чистому ручейку и пили, пили холодную, удивительно вкусную воду...

Когда насытились, увидели, что за ними внимательно наблюдает пожилая женщина.

– Откуда вы приплыли? – спросила она.

Раннви назвала местность.

Женщина покачала головой:

– Из такого далека! Наверно, в тумане заблудились?

– Да, туман застал нас, когда ставили сети.

– Течение вас унесло далеко на север. Что ж, проходите в дом, накормлю, что осталось от завтрака. Отдохнете, отправитесь в обратный путь.

Женщина усадила их за стол, поставила перед ними наваристую уху, дала по куску хлеба. Они с жадностью набросились на еду. Хозяйка сидела рядом, горестно подперев кулаком подбородок. Она была рыбачкой и знала, какие опасности подстерегают людей в море.

Спросила:

– А кем тебе приходится молодец – брат или жених? А может, муж?

Раннви, не отрываясь от тарелки, сказала:

– Он мой раб.

Лицо женщины моментально изменилось.

– Тогда почему раб сидит за столом? Рабу место в углу! Пусть он туда и убирается!

Гостомысл поднял голову, недоуменно посмотрел на женщин, потом взял еду и отправился в указанное место.

Женщины продолжали разговор, будто ничего не случилось.

Улов сельди испортился, они выбросили его в море. Денег с собой у них, разумеется, не было, но женщина щедро снабдила их и жареной, и вареной рыбой, и хлебом, в деревянный жбан налила ключевой воды.

– Ветер благоприятствует вашему плаванию, – на прощание сказала она. – Пусть хранит вас всемогущий Тор!

Едва отчалили от берега, как стал крепчать ветер. И вот уже спокойное море начало кипеть, по нему понеслись, потряхивая белыми шапками, высокие волны. Светло-зеленая вода с плеском кидалась на борта, обливая людей мелкими брызгами. Началась качка, лодка переваливалась с борта на борт. А высоко в голубом чистом небе продолжало ярко светить солнце. Это буйство природы вызывало у Раннви неподдельный восторг. Она встала на корме и, придерживаясь за канат, стала раскачиваться из стороны в сторону, от души наслаждаясь игрой с могучей морской стихией. У Гостомысла сердце замирало от ее проделок. Отчаянная девушка, вися над морской бездной, затеяла опасные шутки с жизнью и смертью, и он не выдержал, крикнул:

– Сорвешься! Пропадешь!

– Не бойся! Я же выросла на море! – с беспечностью, присущей молодости, ответила она, ее лицо сияло, и он невольно залюбовался ею. Кто же будет тот мужчина, кому она достанется? Наверно, еще более смелый и отважный, чем она.

Стремительная скачка по волнам требовала умелого управления судном, постоянного изменения положения паруса. Этим занимался Гостомысл. Руководствуясь одним чутьем, он сильными, размашистыми движениями отодвигал его то в одну, то в другую сторону, ставил под некоторым углом к борту и быстро закреплял веревками на новом месте.

– У тебя неплохо получается, – невольно похвалила она его. – Как будто всю жизнь ходил в море!

Утром следующего дня лодка странников причалила к берегу родного поселка. Увидев дочь, Гудни заломила руки и села на землю, из глаз ее лились обильные слезы.

– Мама, что ты, что ты! Я вернулась! – успокаивала ее Раннви.

– Мы думали, что ты погибла, – сквозь рыдания говорила мать.

– Где папа? Я хочу видеть его.

– Он отплыл в соседний поселок. Там море выбросило на берег мужчину и женщину. Мы думали, что это ты...

В доме Раннви собрались жители поселка. Все хотели знать, какие испытания выпали на ее долю. Пришлось пересказывать события минувших дней несколько раз. Вечером она пошла на гулянье. Девушки и парни окружили ее, все радовались счастливому возвращению. Только нареченный жених, Рапп, сын Остена, встретил ее хмуро. И, когда они остались одни, стал допытываться:

– И чего ты с этим рабом целых три дня делала в море?

– А что делать? – не поняла Раннви. – Сидели и ждали, когда рассеется туман.

– А как вы сидели? Порознь или вместе?

– На что ты намекаешь?

– Ни на что. Просто мне надо знать.

– Ты забываешь, что он мой раб!

– Но красивый раб!

– Разве? А я и не заметила. По-моему, ты самый красивый парень в округе, – решила она подольститься к нему, чтобы прекратить неприятный разговор.

Действительно, Рапп замолчал, переваривая похвалу. Был он высок и худощав, с узким лицом и тонким горбатым носом. В общем, недурен, хотя красавцем назвать его было нельзя. Родители помолвили их в семилетнем возрасте. Отец Раннви дорожил этой помолвкой, потому что родители нареченного были очень богаты и можно было рассчитывать на щедрый «дружеский дар», который предназначался отцу невесты: Остен обещал большой земельный участок недалеко от фиорда; это во многом могло поправить незавидное материальное положение семьи Веланда. Раннви привыкла, что когда-нибудь они поженятся, строго соблюдала верность нареченному, но ее обижали его частые приступы ревности и незаслуженные упреки. К тому же хотя он и был парнем хорошего поведения и завидного трудолюбия, но порой надоедал мелкими придирками и нудными поучениями. Однако сейчас, кажется, их удалось избежать.

Они стали говорить об обыденных вещах и делах, которых было не так много при равномерной и размеренной жизни поселка. Возле дома Рапп привлек ее к себе и поцеловал. Губы у него были сухими и прохладными, поцелуй заботливым и вежливым. Они расстались, но Раннви еще долго не могла уснуть, пытаясь представить совместную жизнь с Раппом. Она виделась ей спокойной и вполне благопристойной.

V.

Как-то Веланд, Гудни и Раннви отправились в гости к Остену. Обе семьи часто навещали друг друга, крепя дружбу. За застольем Остен сказал, обращаясь к Веланду:

– Ты знаешь, что в предгорьях мне принадлежит небольшое озеро. Уловы все годы были на славу. Но этим летом мне некогда заниматься. Взял бы ты на себя такую заботу. Дело несложное, без штормов и бурь, а выручка получится неплохая.

– А на каких условиях?

– Мне треть улова, тебе остальное. Дело-то почти семейное. – И он хитро подмигнул, намекая на предстоящую свадьбу Раппа и Раннви.

Веланд подумал, ответил:

– Согласен. Когда можно приступать?

– Да хоть завтра.

Веланд не стал терять время. Через пару дней снарядил телегу и со снастями и продуктами питания отправились к озеру. В обед были на месте. Озеро располагалось в красивейшем месте. С одной стороны к нему подступали горы, с другой опоясывал густой сосновый лес. На берегу его стояла небольшая избушка, в которой жил сторож – мужчина лет сорока с дочерью. Гостомысл как увидел ее, сразу притих и стал ходить медленно, почти крадучись, стараясь не упустить девушку из виду. Она была действительно красивой: высокая, статная, с большими задумчивыми глазами. С первого взгляда было видно, что жила она в одиночестве, в стороне от мужского внимания, и появление Гостомысла было для нее большим событием. На его призывный взгляд она тотчас ответила стеснительной и радостной улыбкой, эта улыбка не сходила с ее губ до самого вечера. Он уловил момент и шепнул:

– Буду ждать вечером, выходи.

Ее щеки залились румянцем, она ничего не ответила, но глаза ее были красноречивее любых слов.

Вечером поставили сети, отправились отдыхать. Спать Гостомыслу определили в сарайчике. Он приготовил постель на мягком душистом сене и вышел наружу, присел на скамейку. Стемнело как-то сразу, лишь солнце скрылось за лесом. Из дома крадучись вышла девушка и направилась к нему. Он шагнул навстречу и подал букетик цветов, который собрал на опушке леса.

– Это тебе.

Она вздрогнула, взяла цветы и прижала к груди, растерянно и беспомощно глядя ему в глаза. Он пригласил ее присесть на скамеечку. Она села с прямой спиной, строго глядя перед собой, он чувствовал, что она вся полыхает от волнения.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Даксией, – выдохнула она.

– Места у вас замечательные, – начал он издалека, чтобы дать ей успокоиться и прийти в себя. – Кажется, нигде не встречал такой красоты!

– Да, – рассеянно подтвердила она.

– Если была бы моя воля, навсегда остался здесь жить.

– Правда?

Так поговорили они еще немного, потом она поспешно встала и сказала:

– Я пойду, а то папа хватится.

– Завтра выйдешь? – пытаясь удержать хоть на минутку за руку, спросил он.

Она сверкнула на него глазами и убежала.

Утром встали рано. Сели в лодки, стали выбирать сети. Улов оказался отменным. Тут были и лещи, и щуки, и караси, и разная мелочь. Стало ясно, что Остен не обманул, поездка на озеро оказалась не напрасной. Довольные, веселые, рыбаки сели за завтрак. Подавала еду Даксия. Щеки ее были пунцовыми, она изредка бросала влюбленные взгляды на Гостомысла. А ему было стыдно. Стыдно оттого, что вчера вечером умолчал о том, что он – раб. Нет, нельзя обманывать неопытную, наивную девушку. Конечно, она тут же прекратит свидания, а ему хотелось еще побыть с ней. Может, подождать до отъезда?

Так ничего и не решив, Гостомысл вместе со всеми отправился чинить сети. Присел на чурбачок, принялся за работу. Рядом с ним пристроилась Раннви. Оглянувшись вокруг и убедившись, что их никто не может услышать, сказала свистящим шепотом:

– Что у тебя за свиданки с дочерью хозяина?

Гостомысл пожал плечами и ничего не ответил.

– Забыл, что ты – раб? Тебе известно, что, по нашим обычаям, грозит рабу за связь со свободной девушкой?

Гостомысл продолжал молчать.

– Тебя ждет смертная казнь!

И, видя, что он не хочет отвечать ей, она резко встала и проговорила с едва скрываемой ненавистью:

– Если еще раз увижу тебя рядом с ней!..

И, не договорив, ушла.

После обеда стали заводить бредень. Тащили его Веланд и Гостомысл, Раннви и Даксия выбирали рыбу. Уловы были хорошими, работа спорилась. Как-то Гостомысл переходил с бреднем на новое место, рядом оказалась Даксия; она вдруг качнулась к нему и на мгновенье коснулась его плеча. Его до глубины души тронула эта робкая, неосознанная ласка...

Поздним вечером Даксия вновь вышла к нему. Она уже меньше стеснялась и даже не отодвинулась, когда он осторожно подсел поближе. Они поговорили об улове и еще кое о чем, потом Гостомысл, поколебавшись, сказал:

– Наверно, мне надо было в первый же вечер сообщить тебе что-то важное о себе...

Она лукаво взглянула на него:

– Наверно, женат и семеро по лавкам?

– Нет. Гораздо хуже.

– Не пугай. Говори сразу.

Он помолчал, не зная, с чего начать. Потом произнес решительным голосом:

– Я не тот, за кого ты меня принимаешь. Я не свободный человек. Я – раб Веланда и его дочери.

К удивлению Гостомысла, она его слова восприняла довольно спокойно. Немного подумав, ответила:

– Не вечно тебе быть рабом. Года через два-три рабов освобождают. Проси у хозяев участок земли или займись каким-нибудь ремеслом. Скопишь нужную сумму денег и выкупишься. Я слышала о многих рабах, которые сейчас живут свободными, имеют семьи и ничем не отличаются от остальных жителей Скандинавии.

– Но нам опасно встречаться...

– Почему?

– Могут применить строгое наказание.

– Кто тебе сказал?

Гостомысл немного поколебался, ответил:

– Раннви.

Даксия неожиданно бурно отозвалась на его слова. Она повернулась к нему и выпалила:

– Не верь ей! Она любит тебя!

– С чего ты взяла? – удивился он. Он-то знал, что она его не терпела. Не изменилось ее отношение даже после трехдневного путешествия, когда они блуждали в тумане.

– Я вижу, как она смотрит на тебя!

– С ненавистью. Или с неприкрытой неприязнью.

– Нет, нет и нет! Меня не обманешь! – настаивала она.

«Ревнует, вот и выдумывает», – подумал он.

Ему было хорошо с Даксией, милой, славной девушкой. Это было необыкновенное отдохновение для души! Явилось безмятежное настроение, не хотелось ни о чем серьезном думать. Сегодня он с ней, а завтра будь что будет. И Млава отодвинулась куда-то далеко, и будто было это много-много лет назад. О ней и не вспоминается совсем. Теперь он увлечен Даксией. С ней Гостомысл чувствовал себя взрослым, опытным, умудренным жизнью. Еще бы! Она, кроме своего озера, ничего не видела. А у него уже была любовь к Млаве, он участвовал в сражениях, на корабле пересек несколько морей, познает другую страну...

Три дня шли хорошие уловы. На четвертый сети оказались полупустыми, а бредни приносили разную мелочь, которую тут же выбрасывали, потому что ее все равно никто бы не купил. Веланд приказал собираться домой.

Раннви все это время ходила насупленной, замкнутой, на Гостомысла ни разу не взглянула. Сначала он думал, что она расскажет обо всем отцу, но этого не случилось, во всяком случае, встречам его с Даксией никто не мешал.

В последний вечер Даксия доверчиво прислонилась к его груди, шептала:

– Мы не можем расстаться навсегда. Мы обязательно увидимся. Как немного уляжется, я приду к тебе в поселок. Ты меня жди. Я не привыкла обманывать.

– Но я могу быть в это время в море...

– Я подгадаю к вечеру. Расскажи, где стоит дом твоих хозяев, чтобы не искать.

– Он крайний к морю. Его ни с каким другим не спутаешь.

– Ты почаще выходи из дома по вечерам и тогда увидишь меня. А лучше, если, как здесь, станешь ночевать в сарае.

– И не побоишься одна пускаться в дальний путь?

– Привычное дело! Я часто навещаю свое родное селение, которое гораздо дальше, чем ваш поселок. Захочется поиграть с подругами или тетей с дядями навестить, мигом соберусь и отправляюсь в путь. А кого бояться? Разбойники в наших краях не водятся, а диких зверей загнали далеко в горы.

– Храбрая ты девушка!

– Какая есть, – скромно ответила она.

Когда отъезжали от озера, Даксия вышла из дома. Он увидел ее печальное лицо, но глаза сияли любовью к нему.

По прибытии в поселок Гостомысл попросился у Веланда ночевать в сарае, на что тот охотно согласился. Конечно, он хотел увидеться с Даксией, но больше ему понравилось то, что на ночь становился как бы свободным человеком. Находясь в сарае, Гостомысл на некоторое время был предоставлен самому себе, не чувствовал постоянного надзора хозяев, мог отдохнуть душой от гнетущей рабской зависимости. Растянувшись на душистом сене, предавался он своим мыслям, перебирал в голове различные способы освобождения. Конечно, ждал, что выкупит отец. Главное, чтобы Влесослав через новгородских или других купцов как можно быстрее дал знать ему о том, что сын находится в рабстве. Тогда Буривой срочно снарядит корабль, и его быстро вернут на родину. Ах, Влесослав, Влесослав, где ты сейчас, Влесослав? Постарайся, бывалый купец, не подведи, помоги вызволить меня из кабалы!

Что касается того, чтобы попроситься у Веланда на вольные хлеба и заняться своим хозяйством, то это с самого начала было безнадежное предприятие. Что он может делать, Гостомысл? Кроме как скакать на коне да махать мечом, ничего. Да и не отпустит его ни за что Веланд. Не за тем покупал себе раба, чтобы просто так расстаться. С кем тогда пойдет в море? Ждать же, когда подрастет малышня, придется очень и очень долго... А о побеге Гостомысл даже не мечтал, было бы безумием попытаться в одиночку пересечь два моря!

Мысли его иногда возвращались к Даксии. И странно, он больше чувствовал угрызения совести, чем влечение к ней. Его мучило сознание того, что напрасно увлек ее, совсем молодую девушку, зная наперед, что никогда им не быть вместе. И чем дальше, тем больше жгло его это чувство и стало преследовать повсеместно, где бы он ни находился. Ему было стыдно, когда он вспоминал, как она обещала приходить к нему. Почему она к нему, а не он к ней? Потому что раб? Но теперь ночами он волен распоряжаться своим временем, никто за ним не наблюдает, никто не проверяет. Он может уйти после ужина и вернуться к восходу солнца, никому и в голову не придет, что он отсутствовал. Несколько дней он ходил, прикидывая и так и эдак, и наконец решился.

В сарае заранее оторвал и оставил на одном гвозде доску. Оставалось только отодвинуть ее и шмыгнуть в густые заросли полыни, а оттуда можно было незаметно проскользнуть на дорогу. Так он и сделал. Ночь стояла ясная, дорога была как на ладони. Чтобы быстрее дойти до озера, Гостомысл сначала бежал, затем переходил на ускоренный шаг, а потом снова бегом и снова шагом. И вот он, домик на берегу озера. У него екнуло сердце и тепло разлилось в груди. Поди спит, сны видит и не подозревает, что он стоит перед ее окном...

Гостомысл легонько постучал и присел на скамеечку. Стальной гладью перед ним лежало озеро, мрачной стеной надвигался на него лес, а над всем этим холодным великолепием разливала мертвенный свет полная луна.

Вот тихо открылась дверь дома, и на грудь ему упала Даксия, пахнущая теплом постели. Выдохнула жарким шепотом:

– Ты не обещал, но я верила, что непременно придешь...

Они проворковали немногим более часа, а потом он засобирался в обратный путь.

– Как выдастся удобный случай, прибегу еще, – пообещал он на прощание.

Она не держала его, хотя Гостомысл чувствовал, что ей тяжело расставаться с ним. Какая мужественная и умная девушка, он не мог думать о ней иначе, как с большим уважением и благоговением.

Наверно, Даксия вселила в него новые силы, потому что всю обратную дорогу он не шел, а летел, будто на крыльях.

Край неба только заалел, а он уже подходил к сараю. И тут в неверном свете сумерек увидел фигуру, сидящую на скамейке. Он подошел поближе. Это была Раннви.

– Что ты тут делаешь спозаранку? – невольно вырвалось у него.

Она глянула на него блестевшими из темных провалов сухими глазами, сказала глухим голосом:

– Это ты должен объяснить мне, где пропадал всю ночь.

– У меня не было сна. Я гулял окрест.

Она вперила в него лихорадочный взгляд, спросила, раздельно произнося каждое слово:

– Ты был у нее?

Он чуть помедлил, ответил:

– Да.

Она вздрогнула, как от удара, а потом вдруг стала колотить маленьким кулачком по колену:

– Проклятье! Проклятье! Влюбиться в раба! Не спать ночами! Сторожить каждый его шаг! Ненавидеть и любить! Как можно такое вынести?

По лицу ее текли крупные слезы. Гостомысл был ошарашен. Он был уверен, что она ненавидит и презирает его, и совсем не мог предположить, что у нее есть к нему какие-то чувства...

В растерянности он присел рядом с ней, несмело обнял. И тут она качнулась к нему и потянулась губами к его губам.

А его поцелуй для нее был как удар молнии, который огнем прошелся по всему телу. Она знала постные поцелуи Раппа, приятные и усладительные; они, как поцелуи матери или подруг‚ почти не волновали и не возбуждали ее. А сейчас она испытала подлинное блаженство, и ей снова и снова хотелось повторить сладострастное наслаждение.

Гостомысл ощутил жар ее губ, почувствовал, как она задрожала в его руках, и в его сердце будто что-то толкнуло. Это своенравное, озорное и отчаянное существо, только с трудом переносимое им, вдруг превратилось в самого дорогого и любимого человека. Он жадно целовал ее солоноватые от слез губы, щеки, глаза, веря и не веря в обрушившееся на него счастье.

Он только сейчас понял, что был тайно влюблен в нее, сам себе не признаваясь в этом. Может быть, произошло это тогда, когда он увидел, как она, раскинув свои густые волосы, встала во весь рост на корме, и он понял, что перед ним не подросток, а девушка; или когда они сидели под парусиной, прижавшись друг к другу, и у него защемило сердце от ее близости; а может, при возвращении в рыбацкий поселок, когда Раннви, уцепившись за канат, с отчаянной смелостью повисла над морской бездной...

Внезапно она встала, взяла его голову в свои ладони, крепко поцеловала в губы и сказала, глядя на него сияющими глазами:

– Разойдемся по своим постелям. А то скоро проснется поселок, и нам может крепко влететь!

Они расстались. Утром первым из дома вышел Веланд, привычно глянул в небо, на море. На медно-коричневом, обрамленном бородой лице появилось удовлетворенное выражение: день, судя по приметам, должен выдаться погожим.

За ним следом, сияя лицом, выпорхнула Раннви. Веланд покосился на нее: с чего бы это с утра такая веселая? Ах да, видно, с Раппом дела идут на лад. Что ж, понятно, дело молодое...

Кивнул на сарай:

– Буди раба. Да проверь, подготовил ли он грузила.

Она понеслась к сараю. Больше для отца, стукнула в дверь сарая:

– Эй, поднимайся!

Гостомысл ответил тут же:

– Иду.

– Грузила сделал?

– Готовы.

– Отец велел захватить.

Он вышел из сарая, здоровенный увалень, с по-детски доброй душой. С робкой надеждой взглянул на нее. Она ждала этого взгляда и, таясь от отца, искоса ответила сияющим, любящим взглядом; у него тотчас расцвело лицо, он широкими уверенными шагами направился к лодке. Она глядела ему вслед, не в силах оторваться: так бы и любовалась, впитывая в себя каждый его жест, каждое движение!

Столкнули лодку в воду. Отец уселся на корме, они, как обычно, взялись за весла. Раннви как бы нечаянно на мгновенье прикоснулась к его плечу, по телу ее разлилась сладкая нега. Он понял, ответил едва заметной радостной улыбкой.

Стали бросать сети. Веланд подгребал веслами, умело управляя лодкой. Гостомысл подавал свернутые кругами сети, Раннви направляла их в воду. Руки их часто встречались, задерживались на какие-то мгновения, и в этом они испытывали ни с чем не сравнимое наслаждение.

Когда пристали к берегу, Раннви тотчас ушла в дом. У него тревожно сжалось сердце: почему не оглянулась, почему не подарила прощального взгляда? Может, разлюбила? Или побоялась, что взгляд перехватит отец, который шел следом?..

Потом они с Веландом работали на дальнем огороде. Он полол сорняки, мотыжил междурядья, а в мыслях неотступно была она, Раннви. Сердце тревожно ныло. Где она, что делает? Думает ли о нем или это была просто игра избалованной девчонки? О том, что их ждет впереди, старался не думать.

После ужина, проходя мимо, Раннви шепнула ему:

– Жди в сарае.

Она шла на гулянье, имея готовое решение, как поступить с Раппом. Нет, рвать с ним нельзя. В их отношения замешаны родители, начнутся вопросы и допросы, люди неглупые, быстро докопаются до ее связи с рабом, и тогда их обоих ждет позорная смерть. Древние обычаи народа жестоки и неумолимы.

Она поступит хитрее: будет встречаться с Раппом, но больше для вида, лишь бы он продолжал считать ее невестой, они по-прежнему будут обмениваться вежливыми поцелуями. Она это выдержит. И так будет продолжаться до тех пор, пока Гостомысл не станет свободным. Она была уверена, что это случится скоро, очень скоро. Не может новгородский княжич долго влачить рабскую участь, отец вызволит его из плена. И тогда...

Что она уедет вместе с Гостомыслом, она решила твердо. Ей нет жизни без него. Она полюбила, он стал частицей ее жизни, и это навсегда.

Раннви думала, что будет относиться к Раппу так, как раньше. Но, увидев его, поняла, что он стал для нее не только чужим, но и ненавистным. Она видеть его не хотела, ей противна была сама мысль, что они окажутся рядом. Она подивилась перемене, которая произошла с ней, пыталась уговорить себя, что надо подойти к нему ненадолго, поболтать о том о сем и незаметно скрыться. Но едва Рапп направлялся к ней, как Раннви ныряла в кружок девушек или, подхватив какую-нибудь подружку, уходила в сторонку.

Наконец он настиг ее. Спросил сердито:

– Чего убегаешь? Или случилось что-то?

– Я? Убегаю? – постаралась как можно сильнее удивиться она. – Ничего подобного. Просто секретами и девичьими тайнами надо было поделиться с подружками.

– Нового, что ли, приметила кого?

– Вечные у тебя приступы ревности, – раздраженно проговорила она, не в силах удержать своих чувств. – Дня не проходит, чтобы к кому-нибудь не приревновал.

– Потому что люблю.

Они долго молчали, глядя по сторонам. Наконец, неприязненно взглянув на нее, он спросил:

– А чего ты по-мужски вырядилась?

Раннви это сделала, чтобы позлить его, потому что знала, как не любит он ее в таком наряде.

– Я – рыбачка. Могу и в штанах пройтись.

– Но только не на гулянье. И запомни, согласно нашим обычаям, муж имеет право развестись со своей женой, если она появляется так на людях.

– Но я тебе не жена!

– Пока – не жена!

– Может, и не пока!

– Это на что ты намекаешь?

– Я не намекаю, я говорю.

– Надумала мне сделать от ворот поворот? Не выйдет! Как родители захотят, так и будет. А они все давно решили!

– Ну это мы еще посмотрим!

Они поссорились. Рапп некоторое время стоял рядом, но потом вдруг резко развернулся и ушел прочь. Раннви с облегчением вздохнула. Наконец-то избавилась от этого зануды. Не насовсем, конечно, она его хорошо знала и была уверена, что он еще не раз подойдет, но сегодняшний вечер у нее свободен, а ей так хотелось быстрее повидаться с Гостомыслом!

Потом она на некоторое время пожалела, что поссорилась с Раппом. Ведь собиралась тихо-мирно продолжать с ним встречи, чтобы никто не догадался о ее с Гостомыслом любви. Но, видно, характер никуда не денешь, он, как шило в мешке, обязательно вылезет наружу!

Только шагнула в темноту сарая, как Гостомысл жарко обнял и стал целовать. Она тотчас ответила на его ласки, забыв обо всем на свете. Потом стали говорить, перебивая друг друга.

– Еле дождался. Так долго не было тебя...

– Я торопилась. Рапп не пускал...

– Это тот самый задумчивый?

– Он самый. Назойливый и занудный.

– А зачем встречаешься?

– Мы с ним помолвлены.

– Значит, поженитесь?

– Как же!

В сарае пахло навозом, переступала с ноги на ногу лошадь, порой шумно вздыхала корова.

– Признайся, когда я тебе понравился? – спрашивал он.

– Не знаю. Теперь мне кажется, я всю жизнь тебя любила.

– А чего тогда ругалась?

– Характер такой. Въедливый.

– Ох, как я иногда тебя ненавидел за твои придирки!

– А я готова была тебя убить, когда на озере уходил на свидание с той девицей!

– Нравилась она мне, но не любил я ее.

– А я чувствовала это!

– Правда?

– Девичье чутье не обманешь! Я всегда верила, что ты будешь со мной.

– Вон ты какая!

Внезапно по крыше начал барабанить дождь, он все больше и больше расходился, пока не перешел в ливень. Ветер задувал в щели, стало прохладно. Они теснее прижались друг к другу.

– А помнишь, как мы сидели под парусиной, когда попали в туман? – спросила она.

– Ты тогда замерзла до посинения.

– А ты хотел обнять меня.

– И ты испугалась?

– Конечно. Ни с того ни с сего, как снег на голову...

Потом начались бесконечные «А помнишь?». Недолго жили они рядом, а воспоминаний накопилось столько, что хватило на всю ночь.

Перед прощанием Раннви обняла его и сказала:

– Да хранит нас богиня красоты и любви Фрейя, прекрасная и грациозная!

– А у нас богиня любви Леля. Наши юноши и девушки молятся ей, прося счастья и благополучия.

– И она защищает влюбленных от всяких напастей?

– Да, потому что она молодая и красивая. В нее влюблен бог солнца – Ярила. В начале каждого лета мы отмечаем свадьбу Ярилы и Лели. На луга собирается молодежь, зажигаются костры, кружатся хороводы... Можешь представить, как бывает весело!

– А наша богиня любви настоящая воительница. Фрейя надевает сияющие доспехи, шлем и щит, берет с собой воинственных дев – валькирий и с мечом в руках всегда одерживает победу над темными силами. Я уверена, она и нам поможет устроить счастливую жизнь!

Хотя утром дождь закончился, но ветер не унимался, и в море выходить было опасно. Поэтому Веланд поднял молодежь только к завтраку, дав выспаться. Доедая рыбный суп, обронил:

– Надо просмолить лодку, а смола закончилась. Раннви, собирайся на рынок, купи ведро. В помощники возьми раба.

Раннви чуть не задохнулась от радости. Еще бы: они с Гостомыслом вдвоем пробудут чуть ли не целый день!

Веланд запряг телегу, и они отправились в путь. Едва поселок скрылся за холмом, как они оказались рядом друг с другом...

Рынок был в самом разгаре. Торговали купцы из европейских стран оружием и керамикой, скандинавы предлагали свое оружие, оленьи рога и шкуры, сыры, масло, из далекой Новгородчины были привезены ценные соболиные и куньи шкурки, мед, воск, хазарский торговец предлагал китайский шелк и восточные благовония. Раннви и Гостомысл прохаживались вдоль торговых рядов, любовались изобилием товаров. Гостомысл подошел к новгородскому купцу.

– Как звать? – спросил он его.

У того брови полезли на лоб.

– Земляк, что ли?

– Он самый. Не признаешь?

– Не доводилось встречаться.

– Я сын новгородского князя Буривого.

– Да как же так? Почему же здесь-то?

– В плен попал. Продали в рабство.

– Вот беда-то какая...

– В Новгороде скоро будешь?

– Как товар распродам...

– Много товара?

– Да только приплыл.

– Ты больше заработаешь, если не сегодня, то завтра отплывешь на родину, сообщишь моему отцу, что видел меня. Он тебе и за товар заплатит, и еще в придачу даст достаточно за принесенную весть. Согласен?

– Подумать надо...

– Чего думать? Или не веришь, что я княжич?

– Сомнение есть...

– А ты не сомневайся! Скажешь отцу: Гостомысл в рабстве, выкупать надо быстрее, пока жив!

– Ах, боги небесные, Перун-громовержец! Как ведь может судьба повернуться. Нынче ты царь, а завтра тварь...

Гостомысл только сейчас по-настоящему успокоился: купец, желая получить крупный куш, обязательно сообщит о нем Буривому; честно говоря, он все это время не очень-то надеялся, что Влесослав сумел связаться с каким-нибудь купцом.

Раннви купила ведро смолы, Гостомысл поставил его на телегу. Они поглядели друг на друга, и им ужасно захотелось побыть одним. И не на телеге, трясущейся по неровной, каменистой дороге, а под сенью деревьев, скучившихся на берегу фиорда. Не сговариваясь, взялись за руки и вошли в тенистую прохладу. Он крепко обнял ее и поцеловал. Так они стояли некоторое время, тесно прижавшись, забыв обо всем и чувствуя себя самыми счастливыми на свете.

Внезапно сзади их раздался насмешливый голос:

– Так вот они где воркуют, голубочки!

Они оглянулись. Недалеко стоял Рапп, в руках у него был кинжал.

– Значит, моя невеста предпочла меня мерзкому рабу! Этого так оставить никак нельзя. Презренный раб должен умереть, а тебя продадут в рабство! Таковы наши обычаи!

– Рапп, ты не сделаешь этого! – в испуге закричала Раннви.

– Еще как сделаю! С превеликим удовольствием выпущу кишки этому презренному рабу!

Гостомысл рукой отвел Раннви за себя, сузил глаза и напрягся, готовясь к схватке. Сколько раз на княжеском дворе сходились они с ровесниками не только на мечах и пиках, но и безоружный против вооруженного, отрабатывая приемы. В бою ведь всякое бывает, могут из рук меч, копье выбить, и в этом случае надо не сдаваться на милость победителя, а самому стремиться повергнуть неприятеля.

Рапп несколько раз делал вид, что кидается на Гостомысла, но тотчас отскакивал назад. Гостомысл, в свою очередь, провел ряд обманных движений и заметил, что не зря называл своего противника «малахольным»: тот с заметным опозданием отзывался на его ложные выпады. Этой слабостью он и решил воспользоваться. И когда Рапп наконец бросился на него по-настоящему, он увернулся, перехватил его руку и вывернул назад.

Рапп как-то странно крякнул и выпустил кинжал. Но потом неожиданно ударил ногой в голень Гостомысла и подсек его. Оба кубарем покатились по тропинке. Скандинав оказался довольно сильным противником, недаром с малолетства ходил в море и тянул сети. Поэтому Гостомыслу никак не удавалось подмять его под себя, а в какой-то момент Рапп вдруг вывернулся и оказался над ним; теперь его руки потянулись к самому уязвимому месту у человека – к горлу. Гостомысл перехватывал его пальцы, извивался, стремясь сбросить с себя противника.

И вдруг Рапп ослаб и упал на него. Гостомысл отшвырнул его в сторону. Над ними стояла Раннви, в руках она держала увесистый сук.

– Ты жив? – Ее бескровные губы еле шевелились, в глазах плескался страх.

Гостомысл наклонился над Раппом. У того мелко-мелко дрожали веки. Встал рядом с Раннви, произнес:

– Ты крепко его приложила.

Она прижалась к нему, ее всю трясло.

– Что будем с ним делать, Гостомысл?

Он поднял кинжал, повертел его в руках. Добить? Нет, рука не поднимается на безоружного.

– Он скоро очнется и поднимет шум, – медленно растягивая слова, произнес он. – Нам не удастся далеко уехать. Нас все равно схватят и казнят.

– Неужто нет никакого пути к спасению? – в отчаянии проговорила она.

Как видно, она теряла последние силы духа и была неспособна на какие-то решения. У него же, как всегда в опасном положении, более четко работала мысль, ища выход. Наконец его взгляд упал на пристань, там стояли купеческие суда.

– Идем, – твердо проговорил он. – Это последняя возможность, мы должны попытаться!

Через кустарник пробежали к берегу, спустились к пристани, здесь пошли медленно, будто прогуливаясь.

– Теперь слово за тобой, – тихо говорил он, склоняясь к ней. – Ты выросла на море, слышала рассказы мужчин про корабли, мимо поселка проходило много различных судов. Так вот, теперь твоя задача выбрать самый быстроходный, самый надежный корабль. Не ошибись, от этого зависит наша жизнь.

Да, Раннви разбиралась в судах. Может, не так, как моряки, но хорошие от плохих отличить могла. Она тотчас заметила шнек – небольшое военное судно, которое иногда охотно покупали купцы: шнеки были крепки и надежны в плавании, хорошо выдерживали бури и ураганы; узкие, с длинным носом, они являлись самыми быстроходными и употреблялись в военном флоте в качестве разведчиков и для выполнения спешных заданий. Купцы на шнеках могли оторваться от морских разбойников, а если была сильная команда, то и напасть на другое купеческое судно, что в то время было обычным делом.

Этот шнек выделялся среди других судов. У него был великолепный нос, который увенчивала позолоченная голова дракона, он был расписан белой и красной краской, на мачте покоилось свернутое полотнище паруса.

– Этот, – глазами указала она Гостомыслу.

Они подошли поближе. На шнеке, привалившись к борту, дремал охранник. Больше никого не было. Пристань тоже была пустынной, люди находились на рынке. Все благоприятствовало их мероприятию.

Гостомысл не стал медлить. По сходням взбежал на судно, подошел к охраннику. Тот не успел понять, в чем дело, как он ударил его деревяшкой по голове и кинулся к мачте. Отвязать веревку, державшую парус, было делом нескольких мгновений. Раннви в это время размотала канаты, державшие корабль возле пристани, и прыгнула через борт. Шнек медленно тронулся с места и, подгоняемый попутным ветром, поплыл по заливу. Раннви встала у рулевого весла, Гостомысл – возле паруса. Он оглянулся на берег. Там все было спокойно, их побега никто не заметил. «Успеем отплыть подальше, а там ищи ветра в поле», – металась в голове лихорадочная мысль.

Когда шнек стал заворачивать по узкому извилистому фиорду, они увидели, что на пристани забегали люди, началась суета.

– Поздно спохватились, – кривя губы в жесткой усмешке, зло проговорил Гостомысл. – Пока отчалят, пока наберут скорость...

– Должны убежать, – подтвердила Раннви, еле шевеля бескровными губами, ее бил озноб.

Шнек скользил по гладкой поверхности фиорда. Вдали показалось море. Вдруг Раннви воскликнула:

– А вот и наш поселок!

Действительно, по левому берегу виднелись разбросанные в произвольном порядке длинные дома, их вид был до боли знаком. Здесь Гостомысл томился больше месяца в рабстве. А вот и дом Веланда, и сарай, где начиналась их любовь...

Раннви, прижав кулачки к груди и подавшись всем телом вперед, не отрывала взгляда от своего дома. Может, хоть на минуту выйдут мама или папа, и тогда она крикнет им прощальные слова, что покидает их навсегда, что никогда им не придется увидеться больше... Но дом стоял одиноким, никого не было вокруг, никто не услышит, никто не увидит ее, не поймет, как разрывается ее сердце... Шнек огибал мыс и поворачивал на юг, а поселок будто вымер. По лицу Раннви текли слезы, она их не вытирала. Вот удаляются и становятся все меньше домишки, в точечку превратилась лодка, на которой они рыбачили с отцом и Гостомыслом, а вот и поселок скрылся за крутым берегом. Скрылся навсегда...

Раннви закрыла лицо руками, сползла по борту на дно судна и заплакала безутешно, навзрыд...

Гостомысл закрепил парус в нужном положении и подошел к ней. Подобное он пережил, когда увозили его в рабство, и по себе знал, что утешать бесполезно.

Они удалились уже на достаточно большое расстояние, когда из устья фиорда вынырнули один за другим три судна и направились следом за ними. Начиналась опасная гонка, ценой которой были их жизни.

Постепенно Раннви приходила в себя. Сначала она усиленно шмыгала носом, потом рукавом стала вытирать слезы, наконец поднялась и огляделась кругом.

– По-моему, погоня нисколько не приближается к нам, – сказал Гостомысл. – Как ты думаешь, могут они догнать нас?

Раннви немного помедлила, как видно успокаиваясь, потом поднялась и стала глядеть на корабли преследователей. Произнесла вздрагивающим голосом:

– Это купеческие суда, которые называют ластовыми. Они большие и крепкие, могут возить даже строевой лес. Но они тихоходны, им нас не догнать. Другое дело, если случится шторм. Тогда шнек начнет бросать, как щепку, а они будут продолжать плыть по заданному курсу и смогут настичь нас...

– Шторм? Но вроде дождь прошел, ветер стихает...

Раннви долго осматривала край неба, наконец ответила:

– Боюсь, погода может вновь испортиться. Видишь, появились облака, у которых нижняя часть местами отвисает в виде мешков или водяных капель? Их рыбаки у нас называют вымеобразными. Они несут ливни и шквалы.

– Что же делать?

– Самое лучшее – скрыться в каком-нибудь заливчике и переждать.

– Но где он, этот заливчик? Ни одного не вижу.

Действительно, по левому берегу стелились каменистые и глинистые берега, пустынные и однообразные, с редкими деревцами, песчаными буграми; дальше, на краю холодного низкого неба угадывались хребты гор.

– Устья заливов, как правило, очень узки, и издали их не видно. Мы можем проскочить мимо и не заметить.

– Давай подойдем поближе.

– Но тогда можем напороться на подводные скалы или рифы.

– Куда ни кинь, везде клин! – в сердцах сказал Гостомысл. – Неужели нет никакого выхода?

Раннви подумала, оживилась:

– Есть! Есть выход! Давай внимательно наблюдать. Видишь, вдоль кромки берега видна полоска прибоя? Это набегающие волны разбиваются о вертикальные скалы и взлетают белой пеной.

– Да, хорошо вижу.

– Но в тех местах, где начинается фиорд, прибой прерывается. Маленьких заливчиков много, весь берег изрезан ими. Нам главное, не пропустить, и тогда мы спасены.

Вымеобразная туча между тем медленно надвигалась, из нее хлынул ливневый дождь, плотной пеленой закрыв корабли преследователей. Момент для того, чтобы скрыться, был самый подходящий. И в это время Гостомысл крикнул радостно:

– Заметил разрыв в прибое!

– Где, где? – подалась вперед Раннви.

– Вон за той высокой скалой!

– Вижу! Теперь вижу! Правим в залив!

Поворот судна был совершен быстро. Вот и узкий проход в фиорд, вот и спокойная гладь залива. Проплыв некоторое расстояние, они приткнулись к песчаной отмели, к деревьям привязали корабль.

– Переждем бурю и тогда отправимся дальше, – сказала Раннви.

– Может, постоять пару-тройку дней, чтобы окончательно оторваться от преследователей?

– Может, и так. Тогда надо проверить, какие у нас запасы пищи.

В трюмном отсеке они нашли бочонок солонины, в мешках караваи хлеба и сухари, два круга сыра. Рядом находились котелок для приготовления пищи, деревянные ложки, трут. Купец оказался запасливым человеком.

– Сготовим обед, – сказала Раннви. – Ты походи вокруг, набери сушняка.

И, когда он стал карабкаться по крутому берегу, крикнула поспешно:

– Только далеко не забредай!

Поднялся наверх. Под ногами каменистые плиты, кругом разброс огромных камней, некоторые выше его в несколько раз. Ни травинки, ни кустика, голая, безжизненная пустыня. По ней пробегали тени больших облаков, уносившихся к далеким горам.

Двинулся дальше, вышел на базальтовую площадку, окруженную грядой валунов. Здесь среди них крутил ветер, в укромных местах нанес земляную пыль, которая лежала тонким слоем. Но этого было достаточно, чтобы на нем закрепились семена, пошли в рост, и вот перед Гостомыслом расстилался ковер ползучих растений с маленькими белыми цветами, в середине которых виднелись черные тычинки. Цветочки были такими нежными и такими беззащитными, что Гостомысл поражался, как они могли вырасти среди суровой северной природы. Он с трепетным чувством разглядывал их, боясь тронуть.

Рядом с этими удивительными творениями виднелось другое растение, с жесткими темно-зелеными побегами и игольчатыми листьями. Оба чудесных создания опутали, оплели и укрепили землю, чтобы ее вновь не унесли бури и ураганы, и дали начало жизни. Среди них, то здесь то там, виднелись невысокие березки, корнями уцепившиеся в островки зелени. Велика и могуча жизнь, если она и здесь побеждает, несмотря ни на что!

Несколько березок стояли сухими, их и забрал с собой Гостомысл. Однако костер разжечь не успели. Налетел шквалистый ветер, а потом обрушился ливень такой силы, что скрыл все ближайшие предметы. Они забрались под навес, устроенный на носу судна, сидели, прижавшись друг к другу, и радостно переглядывались: теперь сам черт не сможет отыскать их в этом укрытии!

А буря разошлась не на шутку. В воздухе творилось что-то невообразимое. Водяные массы крутились-вертелись в бешеном вихре, почти непрестанно сверкали молнии, раздавались раскаты грома. Ветер достиг такой силы, что вверху слышался леденящий сердце свист, будто билось от страха и ужаса какое-то неведомое существо.

– Это валькирии бесятся, выбирая себе жертвы среди живых людей, – сказала Раннви.

– Ты уже говорила о них. Кто они такие?

– Духи. На своих конях они носятся по воздуху, спешат к полям битв, чтобы помочь героям в сражениях, а среди павших избрать тех, кто достоин пировать вместе с богами на небесах. Некоторые из них влюбляются в настоящих героев, выходят за них замуж и оставляют свое ремесло.

Гостомысл сидел молча, пораженный рассказом. Слыша, что творится над ним в небесах, он готов был поверить в существование валькирий.

Наконец буря унеслась куда-то на юг, подул северный ветер, стало прохладно. Они поели всухомятку, не покидая нагретого места.

Утро следующего дня выдалось солнечным, ветер не сменил направления. Они вышли из фиорда, и легкий шнек стремительно полетел по невысоким волнам. За три дня покрыли большое расстояние и приблизились к Датским проливам. Море было пустынным, лишь изредка где-то вдали виднелись паруса неизвестных судов, которые скоро исчезали за краем моря.

В ночь у руля встал Гостомысл. Перед восходом солнца его сморил сон, и он немного прикорнул возле борта. Разбудил его возглас Раннви:

– Что это за суда вокруг нас?

Он протер глаза. К ним направлялось три корабля, явно беря их в клещи. В свете восходящего солнца на них видны были вооруженные люди в пестром одеянии.

– Морские разбойники, – испуганно проговорила Раннви. – У нас они зовутся викингами.

– Что им надо? – задал наивный вопрос Гостомысл, еще не вполне веря в ужас происходящего.

– Что надо разбойникам? – как-то отстраненно ответила Раннви. – Судно разграбят, а нас вернут в Скандинавию. Там тебя ждет казнь, меня за связь с рабом продадут в рабство, а может, тоже казнят.

VI.

Прошло немногим более месяца после изгнания норманнов из земель славен и чуди, как прискакали вестники из Бярмии, населенной карелами и финнами, с сообщениями о том, что на побережье высадились новые ватаги скандинавских разбойников. Бярмия недавно была приведена в подчинение Новгороду. Можно было ожидать, что население, оказывавшее упорное сопротивление новгородским войскам, встретит норманнов как освободителей, но гонцы от обоих народов прискакали с просьбой о помощи к Буривому.

– Мы помним этих безжалостных грабителей и насильников по прошлому набегу, – второпях говорили они князю. – К нам на побережье забрели они тогда в малом числе, но бед наделали столько, что запомнились надолго. Теперь их в несколько раз больше. Помоги, князь!

Буривой немедля послал приказ князьям кривичскому и чуди вести свои войска против неприятеля. Кривичский князь отказался ввиду болезни, а чудь пришла во главе с Сюкорой, который после скоропостижной смерти отца стал князем. Местом сбора войск был определен город Бярма, расположенный на берегу Ладожского озера.

Новгородцы собрались быстро. Как и в прошлый раз, князь намеревался застать норманнов врасплох, в тот момент, когда они, рассеявшись по обширному краю, будут заниматься поиском добычи, и бить по частям, не давая возможности вывезти богатства. Однако уже в пути новые гонцы принесли неожиданную весть: скандинавы не растеклись по побережью, а в полном составе двинулись в глубь страны. Это было неожиданно, и сначала Буривой не понял их замысла, но потом пришел к выводу, что делать возле моря им было нечего, там в прошлый раз основательно пошуровали их предшественники, разорив и разграбив местное население. Теперь они идут в нетронутый край, где было чем поживиться: и запасами пушнины, столь дорого ценимой как на западных, так и на восточных рынках, и медом, и воском, и предметами разных ремесел. Что ж, пусть идут, он настигнет их и там.

Потом его мысли переключились на сына. Где он сейчас? Жив ли? Пропал, как в воду канул. Примчался немедленно Буривой в чудское племя, как только узнал об исчезновении Гостомысла, устроил строгий допрос всем, кто в тот вечер находился рядом с ним. Выяснилось, что Сюкора, перепив, покинул княжича задолго до окончания гулянья и он остался на попечении дружинников. Дружинники же, вместо того чтобы охранять княжича, ударились в повальное пьянство и настолько преуспели в этом деле, что вповалку уснули прямо на берегу моря и ничего не помнили. Правда, один из них, по имени Давгуз, начал было бормотать, что якобы видел какую-то красивую женщину возле княжича, что они вместе отправились куда-то, но помнил он это настолько смутно, а рассказывал так неуверенно, что Буривой только махнул рукой, решив, что тому привиделось с большого перепоя.

Дружинников строго наказал: у старших, которые имели в своем подчинении воинов, отнял землю вместе с крестьянами, а младших, рядовых бойцов лишил жалованья; теперь все они перебиваются в Новгороде кто чем может: кто занялся ремеслом, кто торговлей, а кто-то в составе промысловых партий отправился в леса добывать зверя. Назад в дружину, в привольную, обеспеченную жизнь, дорога теперь им была заказана навсегда.

Не проходило дня, чтобы Буривой не вспоминал своего старшего сына. Не только потому, что он был наследником престола; у него было еще трое сыновей, любому из них он мог передать княжескую власть. Просто выделялся Гостомысл среди братьев многими достоинствами. Сам Буривой был взрывного характера, мог в гневе натворить такого, за что было стыдно потом, в чем искренне раскаивался. Не помогали ни клятвы, ни заверения, ни обещания самому себе всегда быть спокойным и уравновешенным, как и положено правителю княжества. Какое-то время сдерживался, судил и рядил выдержанно и невозмутимо, но потом вдруг, встретившись с несправедливостью, подлостью или чем-то другим, из ряда вон выходящим, срывался, и все летело к черту...

Не таков был Гостомысл. Пошел он и станом, и лицом, и характером в мать, первую новгородскую красавицу. Влюбился когда-то без памяти Буривой в ее неправдоподобно синие глаза; такими глазами наградила она и старшего сына. Но что особенно ценил Буривой в Гостомысле, это спокойствие и выдержку. Казалось, все происходящее пролетает мимо, не касаясь и не задевая его, а он слушает и делает верные выводы, совершает правильные поступки. Буривой порой поражался, как его сын, еще юноша, не спеша рассуждает по какому-нибудь важному вопросу, а потом выдает верные, взвешенные решения. Да, настоящим правителем страны Новгородской был бы Гостомысл, если бы не этот роковой случай!..

Пять дней понадобилось дружине и ополчению, чтобы преодолеть путь от Новгорода до Бярмы, а через день подошел и Сюкора со своими воинами. Собралось большое войско, до десяти тысяч, раза в три превосходящее ватагу норманнов. У Буривого радостно билось сердце, ему не терпелось схватиться с неприятелем. С такими силами он был уверен в своей победе!

Сюкора, толстый, грузный, сполз с ширококостного жеребца и вразвалку направился к Буривому. Мало знал его Буривой, но всегда при встрече с ним испытывал чувство отчуждения и неприязни. Не нравилось ему его широкое круглое лицо с затаенной ухмылкой, заплывшие маленькие глазки, испытующе и оценивающе разглядывающие собеседника. Не чувствовалось в нем той широты и размаха натуры, которые можно было ожидать от такого высокорослого и дородного мужчины. С двойным дном был человек. Но сейчас перед ним стоял военачальник большого войска, вместе с которым скоро плечом к плечу придется вступить в бой против опасного и умелого противника. И он, широко открыв объятия, пошел навстречу Сюкоре, говоря:

– Рад приветствовать тебя, князь! Раздели со мной и кров и пищу! Чувствуй себя как дома!

Город Бярма был заложен новгородцами с полстолетия назад на острове Ладожского озера. Он был обнесен деревянной стеной, имел четыре башни. В городе жили ремесленники и воины, охранявшие крепость; часто наведывались торговые люди, менявшие различные товары на добычу местных охотников и продукты сельских жителей.

За столом рядом с князьями уселись сотские и тысяцкие. Были поданы вареное мясо, жареная рыба и квас. Шел деловой разговор.

– Пригласим сначала разведчиков, – распорядился Буривой. – Послушаем, где сейчас норманны и что они замышляют.

Начальник разведывательного отряда, невысокий, плечистый, с холодным взглядом из-под нависших бровей, тридцатилетний мужчина докладывал не спеша, по порядку:

– Высадилось на берегу примерно три тысячи норманнов. Дисциплина и порядок у них отменные, это с первого взгляда видно. Сразу после выгрузки пошли они походным строем в глубь страны, мы следовали по пятам. Вели их проводники из местных охотников. Добрались они до городка Юва, что на маленьком озере стоит, и там засели. Высылают мелкие отряды по окрестным селениям, грабят всех подряд, а главное – еду забирают. По всему видно, что трогаться из крепости не собираются. Ждут чего-то.

– Чего им ждать, коли за добычей пришли? – удивленно спросил Сюкора.

– Этого не ведаем, – ответил разведчик.

– Что за крепость – Юва? – спросил Буривой. – Крепки ли стены?

– Обычная финская крепость. Возведен невысокий вал, на валу поставлен частокол – вот и все сооружения.

– Взять такую крепость – плевое дело! – отозвался тысяцкий Милад. – Соорудим тараны, пустим огненные стрелы и дротики, подпалим и частокол, и строения, выкурим норманнов, как гнуса из землянки!

– Не верю я, чтобы такие бывалые вояки сидели в паршивой крепостишке и ждали своей погибели, – с сомнением проговорил Буривой. – Чует мое сердце, что-то они задумали.

– А что они могут задумать? – загорячился сотский Всеслав. – Наступать навстречу нам им не резон, мы их разобьем, потому что сил у нас в три раза больше, и они об этом знают. Если у нас разведка хорошо сработала, то они тоже в этом отношении никому не уступят, люди бывалые. Значит, постараются быстрее ограбить округу и сбежать.

– Дайте мне слово сказать, – поднялся круглолицый, курносый сотский из чуди. – Норманны остановились в Юве на отдых. Приведут себя в порядок и двинутся дальше, через всю страну к другому берегу моря, туда приплывут и их корабли. Сквознячком прочешут, как гребешком, селения финнов, погрузят награбленное на свои суда и отбудут восвояси.

– Тогда надо быстрее выступать! – вспыхнул Буривой. – Мы должны их настигнуть и разгромить! Пока грабят, пока возятся с перевозкой добычи, теряют время, и этим мы должны воспользоваться! Никуда им от нас не уйти! Все ли согласны со мной?

Никто возражать не стал. Буривой встал, сказал, как отрезал:

– Тогда слушайте приказ: с восходом солнца двигаемся в направлении крепости Юва! И чтобы никаких отстающих! Сам проверю и строго накажу!

Войска направились на северо-запад ускоренным ходом. Буривой сам подгонял воинов, в мыло загнав своего коня. На второй день пути, к вечеру к нему подскакал начальник разведки:

– Князь, на реке Кюменя-йоки стоят норманны!

Буривой опешил.

– Не может быть! – вырвалось у него. Он был настолько уверен, что враг побежит от него, а ему придется его догонять, что такому сообщению сначала не поверил. – И что же они делают?

– Укрепились на той стороне реки на невысоком холме и ждут нашего подхода.

Буривой на некоторое время задумался. В ответственную минуту его ум работал быстро, четко и слаженно. Ему чужда была паника или скоропалительность, в дело вступал холодный расчет, и принимались обоснованные решения. Значит, норманны решили дать сражение, хотя наверняка знали о численном превосходстве его войска. Видно, на что-то надеются, на что-то рассчитывают. Может, на упорство в обороне, а может, на удобную для битвы местность. Черт их знает. Надо посмотреть самому и уже тогда сделать окончательный вывод.

Он пришпорил коня и помчался вперед. Вот она, маленькая речушка Кюменя-йоки, которую славяне называют просто Куменей. Вода коричневая, значит, вытекает из торфяников. По обоим берегам заросли камышей. На той стороне широкий луг, рядом с ним не так давно прошелся лесной пожар, расчистив дополнительное место для предстоящей битвы. А в версте от реки, на невысоком пологом холме, точно черные тараканы, широким фронтом стоят норманны. Да, прикинул Буривой, их не более трех тысяч, разведчик не ошибся. Тотчас созрел план действий: сейчас дать войску отдохнуть, а утром начать наступление. Новгородская рать ударит по центру, с левой стороны он кинет свою дружину, с правой – войско чуди под командованием Сюкоры. Таким образом, норманны окажутся зажатыми с трех сторон и долго не продержатся.

Утром началась переправа. Река неглубокая, лошадям по колено, дно песчаное, но плотное. Войско перешло спокойно, противник даже не пытался помешать. Буривой подскакал к Сюкоре, взглянул в его прикрытые белыми ресницами глаза, сказал наставительно:

– Забирай вправо и как можно шире охватывай норманнов. Следи за мной. Я дам сигнал для всеобщего наступления. Сам в одиночку не пытайся. Только единым ударом сможем одолеть врага.

– Слушаюсь, князь, – кивнул Сюкора, глядя куда-то вдаль. Губы его были сжаты в узкую полоску, лицо непроницаемо. «Волнуется перед битвой, – подумал Буривой. – Что и неудивительно: первое самостоятельное руководство войском! По себе знаю».

Стегнув коня, помчался к своей дружине, которая занимала исходную позицию. На ходу машинально взглянул на войско противника и от удивления негромко воскликнул: норманны вдруг двинулись в наступление. Шли они медленно, спокойно, уверенно; это было не скороспелое решение, а продуманное, заранее спланированное и подготовленное перемещение. Видимо, решили упредить развертывание сил новгородцев, вбить клин между ними и попытаться разгромить по частям. Буривой усмехнулся: не сумеют! Сейчас Сюкора чуть подаст вправо и ударит им вбок, а он с дружиной надавит на них с другого бока. Как там Сюкора, далеко ли отошел от реки?

Он взглянул на войско чуди и судорожным движением руки остановил коня, по его спине пробежала холодная дрожь. Сюкора, вместо того чтобы обойти противника, неожиданно повернул своих воинов лицом к новгородскому ополчению и начал быстро сближаться. Буривой встряхнул головой: уж не спит ли он, не снится ли ему? Слишком было невероятным и чудовищным происходящее на его глазах действо.

К Буривому подскакал тысяцкий Милад, в глазах его плескался страх:

– Что творится, князь? Что случилось с Сюкорой? Погибнет вся новгородская рать!

Буривой и сам видел это. Его охватила ярость, и он отыгрался на тысяцком, стегнул его хлыстом по лицу, выкрикнул в гневе:

– Почему воинов оставил, бес? Шкуру спасать задумал?

Глаза Милада приняли осмысленное выражение, он развернул коня и поскакал к рати.

У Бурового лицо наливалось темной краской. Сюкора изменил! Изменил исподтишка, подло, бесчестно. Ужалил, будто подколодная змея, с холодным расчетом выбрав подходящий случай и поставив его, Буривого, в смертельно опасное положение. Так ему это не пройдет!

И Буривым овладел тот приступ ярости и безудержного гнева, который мутил сознание и бросал его на отчаянные и безумные поступки. Ему вдруг показалось, что если он кинется в гущу смертельного боя, то исправит положение и спасет воинов от истребления. Дико вскрикнув, он стал яростно стегать коня, направляя в самый водоворот схватки, прорвался в передние ряды, огромным мечом круша направо и налево. Лицо его было забрызгано кровью, своей и вражеской, и все окружающее стало казаться ему в красном свете, он кричал, стараясь пересилить шум боя:

– Сюкора, мелкий, жалкий человечишка! Все равно я доберусь до тебя, проклятый Сюкора!

Охранники и рядовые воины старались прикрыть своего князя, принимая удары противника на себя, но все же не смогли уберечь от множества устремленных на него пик, мечей и сыпавшихся стрел. Буривой, как видно, не чувствовал ран, только движения его становились все слабее и неувереннее, изо рта неслись уже не устрашающие рыки, а бессвязные и нечленораздельные хрипы. Наконец он покачнулся и стал заваливаться на бок. Воины подхватили его и стащили с коня, а затем, отбиваясь от наседавшего врага, унесли за реку, положили на двуколку, запряженную парой гнедых, и умчали по лесной дороге.

В пути князь то приходил в себя и пытался подняться и что-то сказать, то впадал в глубокое забытье. В крепости Бярма к нему привели лекарей и кудесников, они стали перевязывать его многочисленные раны и смазывать их мазями, поить травами, однако он, не приходя в сознание, умер и был сожжен на большом костре, как предписывали вековые обычаи.

Разгром новгородского войска был полным. Пешая рать была истреблена наполовину, остальные сумели разбежаться по лесам. Меньшие потери оказались у дружины. Спас ее своим хладнокровием и умелым руководством тысяцкий Ратибор. Перестроив ряды, он внезапными нападениями не дал норманнам окружить себя, а потом отвел воинов к лесу, где зарвавшиеся скандинавы сами чуть не стали жертвой своей горячности; Ратибор незаметно провел несколько отрядов глухой чащей леса и ударил по растянувшимся по дороге и потерявшим строй норманнам; тем в спешке и со многими потерями пришлось отступить. После этого дружина организованно отошла от места сражения.

VII.

Сюкора объезжал поле битвы. Он был доволен ее исходом. Наконец-то удалось отомстить гордым новгородским князьям: Гостомысла заманил в западню и продал в рабство, а войско Буривого уничтожил, самого его или погубил, или надолго вывел из строя: своими глазами видел, как тот был повержен с коня. Таков он, Сюкора, и другим быть не может: с детства не прощает обид, нанесенных кем-либо, и за каждое оскорбление стремится отомстить. Мстил всем обидчикам, порой выжидая неделями, месяцами, годами, притворялся добрым и великодушным, был льстивым и угодливым, любезным и незлобивым, а затем подлавливал удобный случай и наносил неожиданный, но верный удар. Потому что за несправедливость люди должны платить, за унижение и подлость отвечать. И Сюкора точно и неуклонно следовал этому правилу. И в отношении новгородских князей разве он не прав? Зачем надо было Гостомыслу лезть к его девушке Млаве? Разве он не знал, что у него, Сюкоры, к ней большое чувство, что он полюбил ее? Разве это честно – отбивать у другого любимую? Вот и поплатился... А как простить Буривому, на полгода заключившему его в плен, пусть условный, пусть почетный, но все-таки плен? Разве может забыть он, Сюкора, как просыпался ежедневно в проклятом дворце новгородского князя с единственной мыслью: вырваться на свободу и расплатиться с обидчиком?.. И Сюкора так хитро расставил сети, что одним выстрелом убил сразу двух зайцев: с помощью нужного человека договорился с норманнами, которые похитили Гостомысла, а потом связался с ярлом Вилибальдом Живодером и обещал ему военную помощь против новгородских войск. За это норманнский военачальник посулил ему Новгород с прилегающими землями, себе ярл оставил город Ладогу; оттуда намеревался он наладить разбойничьи походы в страну драгоценных мехов, расположенную по рекам Двине и Каме. О ней много были наслышаны в Скандинавии, в нее через льды Ледовитого океана пытались пробиться викинги на ладьях-драккарах. Но это было слишком опасным плаванием, свирепые штормы и торосы льдов губили храбрые и отчаянные отряды, лишь единичные из них достигали цели и благополучно возвращались. Гораздо легче и безопасней идти по рекам и озерам; начинался путь в старинном городе Ладоге, поэтому-то и не позарился Вилибальд Живодер на стольный город Новгород, а выбрал древнюю Ладогу.

А вот и он сам, Вилибальд Живодер, направляется к нему в окружении телохранителей.

– С победой тебя, князь племени эстов! – приветствовал он Сюкору.

Был он высок ростом, худощав, на красивом лице выделялись синего цвета лучистые ласковые глаза; глядя в них, никак не подумаешь, что этот человек отличался исключительной жестокостью, за что и получил прозвище «Живодер».

– И тебя тоже, – ответил Сюкора, важно слез с коня и направился к ярлу.

Тот легко соскочил на землю; они обнялись.

– Положено, князь, отпраздновать нашу победу. Прошу проследовать со мной к месту пиршества.

На то место, где недавно разыгралось сражение, воины выкатили бочки с пивом и вином, разожгли костры, на которых жарили туши баранов и кабанов, в больших котлах варили мясо и рыбу, раскладывали караваи хлеба.

Для ярла Вилибальда и князя Сюкоры расстелили ковер, уставили его питьем и яствами. Широким жестом ярл пригласил своего союзника занять место рядом с ним. Начались взаимные поздравления, тосты за победу, клятвы в верной дружбе.

Когда Вилибальд достаточно захмелел, Сюкора подступил к самому важному.

– Буривой повержен, войско его разгромлено, – сказал он, наклонившись к уху норманна. – Надо как можно быстрее претворить в жизнь наш замысел, великодушный ярл.

– Какие замыслы? Какие могут быть разговоры, кроме нашей блестящей победы? – выкрикивал разгоряченный хмельным Вилибальд. – Пей, князь, пей вволю! Эй, слуги, почему у князя пустой рог? Налейте ему заморского вина, пусть увидит, насколько щедр его собрат по оружию, ярл Вилибальд Живодер!

Сюкора выпил из наполненного до краев рога и снова подступил к норманну. Сказал вкрадчиво:

– Дело сделано, победу мы одержали. Но теперь надо воспользоваться ее плодами. И немедленно, чтобы новгородцы не опомнились и не организовали сопротивления. Надумал я завтра утром выступить в направлении Новгорода и захватить его своими силами. А тебе, ярл, я бы посоветовал также побыстрее направиться к Ладоге и взять ее на щит...

– Какая Ладога, какой щит? – повернул к нему сухое лицо Вилибальд; если лица других краснели от выпитого, то у ярла оно становилось бледным и напряженным, а глаза подозрительными и жестокими. – И с чего ты взял, что я должен идти на Ладогу? Мы вместе пойдем и на Ладогу, и на Новгород, подчиним себе и станем властвовать.

– Но, ярл, мы же договаривались...

– Как мы могли договариваться с тобой, если видимся впервые?

– Через твоих людей, – слабо возражал Сюкора.

– Э, мало ли чего наобещают мои подчиненные? С них и спрашивай. Только сам я захватываю Ладогу и вместе с твоими войсками устанавливаю власть в Новгороде. Мы вместе будем владеть новгородскими землями!

Сюкора вдруг почувствовал, как в груди у него возник холодный шарик. Сначала он был маленьким, едва заметным, но быстро разрастался и постепенно заполнил всю грудь; ему стало трудно дышать. Так было с ним, когда его кто-то обманывал, наносил обиду или так или иначе покушался на его личность. С тех пор шарик начинал жить в нем постоянно, напоминая о себе, требовал, чтобы он, Сюкора, думал и прикидывал, как можно быстрее и вернее отомстить за содеянное. И сейчас он, отодвинувшись от беззаботно веселившегося Вилибальда, стал прикидывать, как ответить на его обман. А то, что тот нагло и бессовестно провел его, сомнения не было. Что означало его намерение поставить свои войска и в Ладоге, и в Новгороде? Это указывало на то, что он, ярл Вилибальд Живодер, будет единолично властвовать в Ладоге и землях к востоку от нее, а также станет полным хозяином в Новгороде, а ему, Сюкоре, отводится место прислужника, прихлебателя, мальчика на побегушках, помогающего норманнам держать в узде местное население. А он-то мечтал быть владыкой всего прибалтийского края, а потом, укрепившись, продвинуть границы далеко на юг, подчинив малочисленные племена ливов, жмуди, литвы и пруссов.

Теперь рушилось все. Если его отряды останутся в Новгороде рядом с норманнами, он не станет хозяином даже в собственном княжестве и вновь окажется в заложниках, но теперь уже у Вилибальда Живодера. Нет, на это он никогда не пойдет и изыщет возможность не только отомстить ярлу, но и сохранить и укрепить свою власть!

Потихоньку, потихоньку Сюкора отполз от веселившегося Вилибальда и отправился в свой шатер. «Ты совершил роковую ошибку, ярл Вилибальд Живодер, – размышлял он, лежа на коврах. – Сначала ты правильно рассудил, что с тремя тысячами воинов невозможно удержать в подчинении обширнейший край, каким является новгородская земля; она раскинулась на тысячи верст, в лесных чащобах и на болотах живут люди свободолюбивые, не привыкшие подчиняться чужим властителям. Поэтому и пошел на союз со мной, потому что у меня военная сила целого племени. Но потом зарвался, победа вскружила голову, ты возомнил себя всесильным властителем. Тем хуже для тебя! Я тебя поставлю на место и приступлю к осуществлению своего замысла немедленно, сейчас же, потому что никогда не любил тянуть, если представляется возможность отомстить!».

Позвал вестового:

– Срочно разыщи и приведи ко мне Ривеське!

Да, это она, умная и хитрая женщина, по указанию Сюкоры завлекла Гостомысла в западню, где его схватили норманны; потом она сумела пробраться к Вилибальду и передать замысел Сюкоры по разгрому славенских войск. Сейчас она должна находиться где-то в стане норманнов.

Сюкора помнил, как познакомился с этой пронырливой женщиной. Она ни много ни мало в первую же встречу на гулянье попыталась соблазнить его и затащить к себе в постель. Сюкора ввиду своих юношеских лет не очень понял, чего добивалась от него эта красивая женщина, но тотчас оценил ее находчивость и сообразительность, а потом понял и слабость ее: она была чрезвычайно падка на ценные вещи, особенно украшения. Здесь Сюкора был как никто щедр, потому что сам был равнодушен к этому; его манила и прельщала только власть, ради нее не жалел ничего. Сколько передавал всего Ривеське за этот год! Вот и теперь он приготовил сундучок подарков, один другого краше.

Ривеське явилась вся разнаряженная, тотчас припала к ладони князя, стала целовать, преданно заглядывая в глаза. Да, быть такой верной и надежной могла быть только она, Ривеське. Сюкора полагался на нее безоглядно, без раздумий и рассуждений.

– Расскажи-ка, Ривеське, как себя чувствует Вилибальд, какие у него мысли, каковы намерения? – спросил он после взаимных приветствий.

– Да ты сам, князь, только что видал его, – ответила она несколько удивленно. – Разве не заметил, как он выглядит, что говорит, что намерен делать?

– Видеть-то я видел, да от меня он многое скрывает. А вот от тебя трудно что-то утаить. У вас, женщин, чутье необыкновенное, вы насквозь человека видите! Не обратила ли внимание на что-то особенное в его поведении?

Ривеське подумала. Ответила:

– Распоясался он. Думает, все ему по плечу. Потому что удача за удачей идут в руки. По его словам, совершал он набеги на какие-то западные страны, богатства привез много. А тут тоже победу важную одержал.

– Потому что я ему помог, – хмуро ответил Сюкора и добавил: – А теперь хочет отплатить за эту помощь черной неблагодарностью.

– Не слышала от него ничего подобного.

– Я только что с ним разговаривал. Намерен он подчинить чудь своей власти, а меня сделать данником.

Ривеське во все глаза смотрела на князя, было видно, что новость поразила ее.

– Но не на такого нарвался! – Сюкора с силой ударил кулаком по колену. – Он мне поплатится за свое коварство!

Ривеське согласно кивала.

– Слушай меня внимательно и запоминай. Важное задание тебе поручаю. Судьба нашего народа в твоих руках, и моя судьба тоже.

Ривеське поближе придвинулась к князю.

– Правит племенем кривичей мой друг, князь Хвалибудий. С ним мы вместе в новгородском дворце в свое время долго жили. Так вот, проберись к нему. Проникни через все норманнские и новгородские заслоны, ты это сумеешь сделать, я верю в тебя.

– Странницей заделаюсь или нищенкой притворюсь, тропками тайными проскользну, но кривичского князя повидаю.

– Вот-вот, это мне и надо. И скажешь ему от моего имени, что беда большая пришла на наши земли. Явились норманны во главе с Вилибальдом. Новгородцев намерены подмять под себя, следом за ними чудь привести к покорности, а потом дело дойдет и до кривичей. Поняла меня?

Ривеське молча кивнула. Слушать она умела.

– Пусть Хвалибудий направит ко мне своих людей. Мы согласуем единые действия. Одновременно ударим по норманнским войскам. Я с чудью изнутри в Новгороде, а Хвалибудий с кривичами из окрестных лесов. Зажмем в клещи, никого не выпустим!

Проводив Ривеське, Сюкора вернулся на пир и гулял вместе с норманнами до самого утра.

Вилибальд, попировав еще день, двинул войска на Бярму. Крепость сдалась без боя, славенские воины поспешно бежали. Через пять дней норманны вместе с чудью Сюкоры входили в Новгород. Жители не стали искушать судьбу и открыли ворота. Тотчас начались повальные грабежи – совсем в духе того времени.

А грабить было что. Город вел торговлю со многими странами, амбары и подвалы ломились от товаров, изделия новгородских ремесленников славились далеко за пределами княжества, отряды промысловиков из лесов навезли много пушнины.

Сюкора поселился в той же горнице, в которой недавно жил почетным пленником. Теперь он чувствовал себя полным хозяином. Бояре, которые недавно свысока посматривали на него, заискивали как могли. По вечерам, открыв окно, любил Сюкора глядеть на городские строения, без какого-либо порядка теснившиеся в Детинце. Он думал о том, что скоро, изгнав норманнов, сделает Новгород стольным городом своей державы. Зачем ему возвращаться в лесные чащобы и болота своего племени, где там и сям возле рек и озер ютились жалкие селения? Здесь сильная крепость – Детинец, здесь княжеский дворец, боярские и купеческие терема, пристань на реке Волхов, к которой приплывают корабли из разных стран... Нет, лучшего места для своей столицы нечего искать!

Когда грабеж был закончен, Вилибальд вызвал его к себе.

– Город приведен к повиновению, – развалясь на княжеском троне, заявил он. – Здесь ни одна собака не посмеет тявкнуть на нас с тобой и наших воинов. Но неспокойно племя славен. Мне сообщают, что в селениях тайно готовят оружие, сбиваются в отряды, вот-вот может начаться война.

Вилибальд отпил пива из кружки, продолжил:

– И решил я так. Мои воины останутся в городе, ты тоже с охраной будешь продолжать жить в княжеском дворце. А вот воинов своих распредели по всей славенской земле постоем. Пусть они кормятся за счет местных жителей и наблюдают за их поведением. Чуть что, сразу применять решительные меры. Никаких исключений, наказывать строго, беспощадно. Рубить головы или вешать на деревьях. Только так можно запугать народ и заставить подчиняться. Другого выхода у нас с тобой нет!

– Сделаю, как укажешь, ярл, – пряча в поклоне злые глазки, ответил Сюкора. – Когда приступать?

– Завтра и начинай развод своих войск по селениям.

«Вот я и попал во второй почетный плен, – размышлял Сюкора, выходя от Вилибальда. – Сначала меня Буривой держал в своем дворце, оказывая всяческие почести, но на деле иссушал и оскорблял душу. И он поплатился за это жизнью, теперь лежит, зарытый на далеком погосте негостеприимной земли карелов. Теперь я оказался в почетном плену по воле норманнского ярла. Что ж, затаимся, прижмем хвост, впервой, что ли? А потом наверстаем, восполним упущенное. И тогда Вилибальду несдобровать! По пути Буривого отправлю!».

Потом он стал думать о том, что, возможно, не стоить ждать Хвалибудия, а потихоньку поднять своих воинов, допустим, сегодняшней ночью, взять норманнов тепленькими в постели, перерезать, как ягнят? Дело исполнимое, но только к чему приведет? Тотчас поднимется новгородский народ и станет бить, но только вместе с норманнами и чудью. Для славен они такие же захватчики, как и норманны. Нет, рисковать не стоит, надо ждать вестей от Хвалибудия.

Ривеське вернулась через месяц.

– Принял меня Хвалибудий очень хорошо. В своем дворце в Смоленске. Помнит тебя, хорошо отзывается. Со мной никаких особых новостей решил не передавать, но скоро придут к тебе его люди. Тайно явятся, скажут заветные слова: «Не сходить ли, князь, нам еще раз на рыбалку?» Вот им и верь и договаривайся как надо.

Сюкора засмеялся. Ишь какой хитрец Хвалибудий! Знает, какими воспоминаниями растревожить его душу, он до сих пор тоже тепло вспоминает ту рыбалку. Теперь верит Сюкора, что была его посланница у кривичского князя, что придут к нему верные люди, с которыми они договорятся о совместном ударе по норманнам.

Люди Хвалибудия явились через полмесяца под видом торговцев. Их было двое. Один лет тридцати, высокий, горбоносый, в движениях медлительный, голос хриплый, будто простуженный. Второй среднего роста, круглолицый, курносый, точь-в-точь как из племени чудь. Оно и неудивительно: кривичи заселили земли финских племен, переженились, повыходили замуж друг за друга, вот и родятся люди, похожие и на славян, и на финнов.

Пришедшие разложили в горнице Сюкоры свои товары, для вида начался торг, а между тем круглолицый, сев рядом с князем и приблизившись к его уху, стал шептать:

– Хвалибудий передает тебе, князь, свои пожелания здоровья и благополучия. Сам он, слава богам, чувствует себя хорошо, правление его идет успешно и удачно.

– Вернетесь в Смоленск, передадите ему мои самые благие пожелания, – важно произнес Сюкора.

– Вот какие совместные действия предлагает наш князь. Двенадцатого лыпеня[5], в день Снопа-Велеса, когда почитают священный камень Алатырь и бога Велеса, который учил праотцев наших землю пахать, лесами подойдут войска Хвалибудия к Новгороду, а ночью двинутся на приступ Детинца. Они уже в пути. Твое дело, князь, подтянуть воинов из селений к крепости, а в городе со своими людьми захватить башню с въездными воротами. Стражи в ней, мы думаем, находится немного, сделать тебе это удастся легко. Как башню захватите, дадите знак факелом. А уж князь наш будет тут как тут, не сомневайся.

– Много ли войска снаряжает Хвалибудий к Новгороду?

– Не знаю, не говорил. Но думаем, что достаточное количество. К твоему предложению отнесся он со всей серьезностью.

Поговорили еще немного, уточнили некоторые мелочи, и он отпустил посланцев восвояси, а сам стал готовиться к ответственнейшему делу. До дня Снопа-Велеса времени оставалось немного, и надо было торопиться. Сначала он разослал гонцов по селениям с приказом явиться к празднику под стены Новгорода, дескать, норманны намерены в этот день провести смотр военным силам. Потом троим самым верным телохранителям поручил незаметно понаблюдать за сторожевой башней и выяснить распорядок жизни и службы норманнов: сколько их стоит возле ворот, сколько несут службу внутри ее, как часто и в какие часы сменяются.

Чем ближе день Снопа-Велеса, тем нетерпеливее становился Сюкора. Ночами, глядя лихорадочно блестевшими глазами в потолок, он вновь и вновь перекладывал в голове всю подготовку для захвата Новгорода. Воины в селениях предупреждены, никто из них не знает об истинных целях движения к крепости. Тридцать человек личной охраны люди надежные, умрут – не выдадут, но даже среди них только трое посвящены во все тайны заговора. Все рассчитано, все просчитано. Норманны ничего не знают, ни о чем не подозревают. Их можно брать голыми руками, тепленькими в постелях. Без шума и гама. Воины Сюкоры и Хвалибудия ворвутся в Детинец и свершат свое дело. К утру город будет освобожден от этой заморской скверны.

За пару дней до праздника вновь явились те двое посланцев от Хвалибудия и подтвердили, что кривичское войско недалеко, подойдет день-в-день, ночью даст знать о себе зажженными факелами.

Наконец наступил день Снопа-Велеса. Новгородцы принарядились, вышли на улицы, молодежь появилась на лугах, завела хороводы. Норманны вели себя спокойно, среди них тоже появилось много пьяных. Народ недоумевал:

– Мы-то понятно, что отмечаем. А эти нечисти чего празднуют?

– Да ладно ты, – отвечали некоторые. – Народу ведь как? Выдай хмельное и объяви, что сегодня праздничный день, тут же начнется веселье.

Сюкора прохаживался среди гуляющих, прислушивался к разговорам. Никакого беспокойства, ни одного намека на то, что кто-то ждал чего-то важного, неожиданного. Значит, о заговоре не знает никто. Лишь бы Хвалибудий со своими кривичами подоспел вовремя.

Наконец стемнело. Сюкора собрал в своей горнице телохранителей и объявил, что в полночь они должны совершить нападение на сторожевую башню.

– До полуночи никто не выйдет из помещения, – сказал он. – Еда и питье для вас приготовлено на столах. Оружие и снаряжение возьмете перед выходом. А пока собирайтесь с духом и готовьтесь к серьезному испытанию, от каждого из вас потребуется мужество, отвага и вера в успех. Будьте достойны возложенной на вас чести первыми нанести удар по грабителям и насильникам!

Воины встретили его слова одобрительным молчанием. Хотя для них задание было совершенно неожиданным, но они, люди военные, привыкшие к опасностям и риску, тотчас прониклись мыслями о предстоящем бое, стали внимательными, сосредоточенными.

Ближе к полуночи подтянулись к сторожевой башне. Ночь стояла светлая, стеклянно застыли звезды, мертвенным светом заливала молчаливый город полная луна. Сюкора вместе с одним из своих телохранителей поднялся на крышу дома, стал глядеть в ту сторону, откуда должны были появиться Хвалибудий и его воины.

Сначала там только густела застоявшаяся тишина. Но вот сразу в нескольких местах вспыхнули огни, их число стало стремительно увеличиваться.

– Есть! – радостно воскликнул Сюкора. – Пришли-таки!

Он и охранник опрометью кинулись вниз по лестнице. Их встретили напряженные лица товарищей.

– Пора! – придушенно выкрикнул князь. – Знак из леса подан! Ратуйте, братцы!

Воины молча кинулись к башне. Сюкора хотел последовать за ними, но один из охранников остановил его:

– Стой здесь, князь. Мало ли что! А ты нам нужен живой и здоровый.

У Сюкоры от азарта предстоящей схватки горело все внутри, хотелось быть там, вместе со всеми, он еле сдерживался, притоптывая на месте и стремясь разглядеть, что же происходит возле ворот. Но тени от крепостной стены и строений скрывали происходящее.

И вдруг одновременно в нескольких местах вспыхнули факелы. Они горели в руках норманнов, это Сюкора сразу распознал по одежде и оружию. Норманнов было много, они заполнили все пространство перед воротами и башней, окружив его маленький отряд. Это была засада. Это был провал всего замысла. Сюкору будто обдало чем-то холодным, липкий пот выступил по всему телу, оно стало дрожать мелкой противной дрожью, и он ничего не мог поделать с собой.

«Как же так, ведь все было готово, никто не знал?» – повторял он про себя как заклинание...

Норманны двинулись к башне, послышались глухие удары мечей, крики, шум боя. Там шло уничтожение его людей. Там рушились его надежды на успех предприятия.

И вдруг на другой стороне улицы в свете нескольких факелов он увидел Вилибальда, одетого в доспехи, с длинным мечом в руках. Но не он привлек внимание Сюкоры. Рядом с ним стояла... Ривеське! Ужас охватил его: значит, она предала его, значит, он стал игрушкой в руках ее и Вилибальда!

Да, это было так и случилось тогда, когда она увидела Вилибальда, к которому приехала по заданию Сюкоры. Увидев красивого, высокого и могучего в плечах норманна, женщина от вспыхнувшей страсти потеряла разум. В первый же вечер она стала его любовницей и готова была сделать для него все, что прикажет.

А кто был для нее Сюкора? Мокрогубый юнец, подкидывающий драгоценности, и только. Вилибальд же щедро отдавал свою любовь да вдобавок заваливал щедрыми подарками. Что касается того, что он был иноземцем, то такие вопросы никогда ее не волновали, лишь бы ей было хорошо, а остальное не столь важно!

Ривеське тотчас, едва Сюкора поручил ей связаться с кривичским князем, сообщила о заговоре Вилибальду и стала помогать ему водить за нос своего бывшего покровителя. Они вместе с ярлом расставляли людей, готовили подставные встречи, направляли к Сюкоре посланцев, которые выдавали себя за гонцов Хвалибудия, а теперь заманили в смертельную ловушку, из которой, видно по всему, не было выхода.

Сюкора стоял в тени дома, Вилибальд и Ривеське его не видели. Но достаточно было какому-нибудь норманну с факелом перейти на другую сторону, как он был бы обнаружен. Сюкора стоял, замерев и боясь выдать себя лишним движением. Каждое мгновение он ожидал своей гибели.

И вдруг рядом с ним оказался какой-то мужчина. В темноте невозможно было разглядеть его лицо, но он был невысок ростом, в солидных годах. Почему он решил так, Сюкора не знал, но, видно, сработало чутье.

– Пойдем, князь, – сказал тот надтреснутым голосом. – Я спасу тебя.

Он завел его в свой дом, затем они спустились в подвал. Здесь мужчина зажег смолистый факел, и в короткий миг Сюкора разглядел его лицо. Оно было сморщено от старости, из-под кустистых бровей глядели острые глазки. Незнакомец отодвинул в сторону короба, за ними открылась кованная железом дверь; затем вынул ключи, сунул в отверстие, повернул. Раздался скрежет железа, и дверь отворилась, открывая узкий проход с бревенчатыми стенами и потолком.

– Смелее, князь, – сказал старик, ныряя в проем. – Это тайный выход из города. Норманны о нем не знают.

Он пошел первым, освещая путь неверным, колеблющимся светом факела. В коридоре было сыро, густо пахло плесенью, воздух был затхлым, порой становилось тяжело дышать, под ногами шмыгали крысы, попискивали мыши. Старик шел, не обращая внимания, следом спешил Сюкора.

Наконец они уткнулись в другую дверь, также окованную железом. Проводник открыл ее другим ключом, и они вышли на свежий воздух. Некоторое время стояли, переводя дыхание. Наконец Сюкора спросил:

– Кто ты, старче, и почему взялся помочь?

– Я – смотритель тайного выхода, назначен князем Буривым. Только он один знал о существовании его да еще я. После гибели князя буду стеречь эту тайну, чтобы передать ее новому князю. Что касается тебя, то все произошло случайно. Я сидел под открытым окном и услышал ваш разговор с воинами. Понял, что вы решили вызволить город от проклятых норманнов. Они убили семью моего сына, второй сын погиб в сражениях с ними. Я буду мстить им, чем смогу. Поэтому-то и решил спасти тебя. Уходи, князь, да помогут тебе боги в борьбе с проклятыми разбойниками.

Старик нырнул в дверь, захлопнул ее, сомкнулись ветви кустарника, сделав дверь невидимой. Сюкора немного постоял, а потом двинулся по лесу в сторону заката...

Вилибальд, подавив мятеж и уничтожив сосредоточившиеся возле Новгорода отряды Сюкоры, бросил силы против племени чудь, сломил сопротивление и обложил его данью. Таким образом, ему стали подчиняться племена чудь и славене, а также русы – часть славен, жившая в городах Руса и Старая Руса, селениях Русье, Порусье, Околорусье, Русыне на Луге, Русском, что в Приладожье, в деревнях на двух реках с названиями Русские; Ильменское озеро они называли Русским. Они сохранили память о том, что когда-то обитали на берегах Балтийского моря в сильном и могучем государстве, называемом Русиния, и продолжали именовать себя русами.

VIII.

Гостомысл и Раннви молча наблюдали, как приближаются неизвестные суда. Вот одно из них приткнулось к борту их шнека, моряки зацепили его баграми, и к ним перепрыгнуло несколько человек. Один из них, разодетый в разномастную, дорогую одежду и увешанный оружием, удивленно воскликнул:

– Ба! Да здесь женщина!

Раннви обернулась к Гостомыслу, сказала испуганно:

– Это не скандинавы! Они изъясняются на каком-то неизвестном мне наречии.

Гостомысл облегченно вздохнул, ответил:

– Это славяне. Они говорят на моем родном языке.

И громко обратился к морякам:

– Привет, братья! Вы видите перед собой своего брата-славянина!

– И как же ты здесь оказался? – спросил разнаряженный.

– Убегаем из рабства.

– И кто ты таков, беглый раб? – шутливо и доброжелательно продолжал выспрашивать моряк.

– Я сын новгородского князя. Зовут меня Гостомысл.

– Княжич, значит! Что ж, приветствуем тебя, княжич Гостомысл. А я предводитель морских вольных людей Стрижак. Кто с тобой – сестра или жена?

– Невеста. Она из норманнов и по-славянски говорить пока не научилась.

– Все равно ей от нас почет и уважение. Прошу пересесть на наш корабль. Мы окажем вам достойный прием!

Раннви не понимала, о чем говорили между собой Гостомысл и моряк, но по оживленным и веселым лицам догадалась, что беда миновала, и спросила:

– Мы что, спасены?

– Да, нам не о чем беспокоиться, – ответил Гостомысл. – Мы в безопасности и находимся среди друзей.

Он перенес ее на другой корабль, где моряки уже готовили стол с нехитрой, но сытной едой: мясом копченым, свежей рыбой, сыром и маслом топленым. В деревянных жбанах стояли вино и пиво.

– Садитесь, ешьте и пейте досыта, гости дорогие, – приглашал Стрижак. – Наслышаны мы о новгородском князе Буривом, отце твоем. Смелый до отчаянности и мужественный князь. Бывал он со своим воинством в наших краях, били мы вместе с ним саксов и датчан.

– Вы-то сами откуда, из какой державы будете? – спрашивал Гостомысл.

– Мы проживаем не в каком-то царстве-государстве, а на вольном острове Руяне[6] и прозываемся русцами. Нет у нас ни князя, ни императора, ни короля, мы сами себе хозяева. На народном собрании выбираем посадника, он и руководит нашим свободным обществом.

– Чем же занимаетесь на свободном острове?

– Кто чем может. Кто землю пашет, кто ремеслом и торговлей промышляет, а таких, как мы, море кормит.

– Но что-то не вижу я у вас ни сетей, ни бредня, – оглядывая судно, с улыбкой промолвил Гостомысл. – Непонятно, чем вы берете рыбу или другого морского зверя?

– Мы на другого морского зверя охотимся и ловим его баграми и гарпунами, а также мечами и пиками.

Гостомысл помолчал, потом проговорил задумчиво:

– Опасный у вас промысел, Стрижак.

– Кровавый след за нами стелется, Гостомысл. У нас так: или мы их, или они нас. По-другому не бывает. Но зато какой улов богатый! Ради такого улова стоит рисковать головой.

– И куда вы теперь направляетесь: на промысел идете или с промысла возвращаетесь?

– Поохотиться намерены. Пошире раскинем сети, может, и попадет в них какая-нибудь добыча!

Так говорили они еще некоторое время, пока не закончился обед. Потом Гостомыслу и Раннви предоставили место на корабле Стрижака, а суда, в их числе и их шнек, на который перебралась новая команда моряков, развернулись по ветру и понеслись по невысоким волнам. Сияло солнце, море дробило его на тысячи солнц, от яркого света резало глаза.

Гостомысл и Раннви устроились на лежанках, тихонько разговаривали. Он рассказал, чем занимаются моряки под командованием Стрижака. Она слушала, широко открыв глаза. Спросила:

– Они что, морские разбойники? Вроде наших викингов?

– Да. Славянские викинги.

– И сейчас занимаются поиском добычи?

– Вроде того.

– Если будет бой... ты тоже примешь участие?

– Конечно.

Она и не ждала другого ответа. Но у нее больно сжалось сердце. Если он погибнет, то ей не к кому будет прислониться, он был для нее единственной защитой и опорой. Но она не подала и виду, так воспитывали ее с детства: уважать воинскую доблесть мужчин.

Разговаривая, незаметно уснули. Разбудили их громкие крики и топот ног. Моряки были сильно возбуждены, бегали по судну, указывали руками в море. Гостомысл поднялся, стал осматриваться. Слева по борту наперерез им шли три корабля. Неясно было их назначение: то ли это были купеческие суда, которые шли своим курсом, то ли военные корабли, намеревавшиеся дать бой славянским викингам.

Вцепившись в борта, матросы переговаривались между собой.

– Смотрите, у них носы, как у драккаров, высокие, изогнутые. Наверняка морские разбойники, – говорил один из матросов.

– А сколько раз мы видели купечески суда, которые были похожи на боевые? – возражал другой.

– Хорошо бы купеческие! Пожива что надо! – весело проговорил третий матрос.

– Разве будет торговец идти на сближение с неизвестными судами? Наоборот, постарается удрать куда-нибудь подальше! – возражал первый.

– Хорошенько присмотритесь, – приказал Стрижак, – много ли людей на судах и во что одеты?

– Могут попрятаться, известная хитрость, – тотчас проговорил второй матрос.

– Нам бы тоже не мешало ввести их в заблуждение, – медленно проговорил Стрижак и приказал: – Всем скрыться за бортами, остаться только наблюдателям! И поднять на мачту знак нашего острова!

Вскоре над кораблем взвился флажок с изображением белого священного коня. Через некоторое время наблюдатель прокричал:

– Над неизвестными кораблями взвились знаки Дании!

К Гостомыслу обратил напряженное лицо Стрижак, проговорил, кривя обветренные толстые губы:

– Все ясно, военные корабли датского короля. Датчане – наши вековые враги. Так что схватка неизбежна!

Прошло некоторое время, как вдруг наблюдатель громко и испуганно закричал:

– Справа по борту еще два датских корабля. Также идут наперерез нашему курсу!

Теперь уже не таясь, все высунулись из-за борта. Действительно, с другой стороны еще два военных корабля шли на сближение. Стрижак зло выкрикнул:

– Наблюдатель! Как проморгал? Тебя поставили следить за морем или в гляделки играть?

– Виноват, увлекся... Думал, только эти, – бормотал испуганно моряк...

– Я тоже хорош, – проговорил больше для себя Стрижак. – Позволил себя обмануть... Ну да ладно! У врага преимущество, он хочет взять нас в клещи, ускользнуть не удастся. Значит, дадим бой!

Он помолчал, оглядывая суда той и другой групп противника. Все внимательно следили за ним, понимая, что в этом опасном положении многое зависит от правильного решения кормчего.

– Слушайте меня все! – наконец выкрикнул Стрижак. – У врага больше сил, это его преимущество. Но он разобщен, в этом его слабость. Поэтому действуем так: сначала нападаем вон на эти корабли и постараемся их разгромить до подхода дополнительных сил. А потом обрушиваемся на остальных и завершаем их уничтожение. Всем за весла и грести изо всех сил!

Гостомысл прыгнул на скамейку, уселся поудобнее, взялся обеими руками за тяжелое весло. В этот момент ударил барабан, задавая темп работы гребцов. Все старались из последних сил, потому что речь шла о жизни и смерти каждого человека. Гостомысл взмок, пот тек по всему телу, мышцы, казалось, вот-вот разорвутся, гребцы стали выкрикивать проклятия, а барабан все учащал и учащал удары...

Сколько продолжалась сумасшедшая гонка, Гостомысл не знал, в этой дьявольской по напряжению работе он потерял счет времени. И вдруг раздался сильный грохот. Моряков бросило вперед. Гостомысл оглянулся и увидел, как нос их судна высоко взмыл в небо. Все схватили оружие и кинулись наверх. Их корабль взломал борта вражеского судна и покачивался рядом с ним на невысоких волнах.

– Не дать ему отойти! – перекрывая шум, кричал Стрижак. – Режьте канаты, бросайте крюки, цепляйте баграми!

Двое матросов схватили длинные шесты с привязанными к ним серпами и ловкими движениями срезали веревки на мачте; паруса упали, и корабль противника, потеряв возможность двигаться по ветру, стал недвижим. Другие матросы быстро действовали баграми и крюками, подтягивая оба судна борт к борту, и вот уже самые проворные перескакивают на вражеский корабль; некоторые приладились на носу, поражая противника стрелами. Началась ожесточенная схватка.

Гостомысл бросился на врага вместе со всеми. На него, высоко подняв меч, кинулся какой-то датчанин. С детства приучали княжича биться на мечах, но не столько рубить, сколько наносить колющие удары: и движение короче, и поразить можно точнее. Гостомысл сделал стремительный выпад и ткнул датчанина в пах. Тот сразу остановился, будто налетел на какую-то преграду, чуточку помедлил, продолжая держать меч над собой, а потом рухнул, изогнувшись в неестественной позе. Гостомысл это заметил мимоходом, он кинулся на нового противника...

Корабли датчан были захвачены, тела выброшены в море, оставшиеся в живых пытались спастись вплавь, но их безжалостно добивали стрелами; некоторые утонули, не успев снять с себя тяжелого вооружения. В бою был потерян шнек, его тонкие борта были протаранены мощным датским судном, обломки колыхались на волнах, расплываясь в разные стороны. Гостомысл и Раннви с грустью следили за ними: все-таки на какое-то время это был их дом; легкий, скорый в плавании шнек спас от жестокой расправы, которая ожидала обоих в Скандинавии.

Стрижак между тем подавал уже новые команды:

– Развернуться навстречу врагам! Приготовиться к бою! Окружаем оставшиеся два судна и уничтожаем!

Но датчане не стали искушать судьбу, развернулись и пустились наутек. Преследовать их не стали. Оно и понятно: пришлось бы бросить захваченные суда, а в них должны были находиться и награбленные богатства, и оружие, и различное корабельное имущество. Все это надо было распределить среди победителей. Ради добычи и вышли в море славянские викинги.

Чтобы снять напряжение от боя, сразу выкатили бочки с пивом и вином, вытащили съестные припасы, начался веселый пир. Перебивая друга, горячась, выкрикивая и смеясь, стали моряки рассказывать друг другу об отдельных моментах боя.

– Он на меня, вот-вот приколет. А я ему под ноги. Он опешил, а я его снизу кончиком меча достал!..

– А мне здоровенный такой попался. Ну, думаю, задавит, прихлопнет! И как удалось одолеть, не знаю, не помню!

– Нет, братцы, не сидеть мне рядом с вами, коли не друг мой верный, вот он со мной. Ка-а-ак кинется, ка-а-ак врежет этому датчанину!

Гостомысл сидел рядом со Стрижаком. Спросил:

– Почему вашим знаком выбрана белая лошадь?

Довольный, расслабленный, со снисходительной улыбкой, Стрижак отвечал неторопливо:

– Есть в Арконе, в нашем стольном городе, храм Святовита, нашего главного бога. Но он не только бог, но и великий воин и славный наездник. Для него в отдельном помещении храма содержится белый конь с длинными волнистыми гривой и хвостом, которые никто не осмеливается стричь. Только главный жрец храма имеет право кормить его отборным ячменем и поить ключевой водой. На ночь конь выпускается на волю, а утром возвращается на свое место. Если после прогулки он бывает покрыт потом и забрызган грязью, значит, бог скакал на нем и благословил воинов на новые подвиги, предвозвещая новые победы. Перед военным походом мы обязательно проходим священный ритуал: главный жрец втыкает три пары копий, а поперек каждой пары помещает третье копье в виде перекладины. Потом проводит коня. Если конь через поперечное копье переступит левой ногой, значит, военное предприятие ждет неудача, если правой – успех. Мы берем изображение белого коня с собой в море, поднимаем его высоко на мачте, и оно приносит нам победы!

Город Аркон взволновал Гостомысла до глубины души. Он будто попал в родной Новгород. Как ему надоело во время рабства глядеть на несуразно длинные дома скандинавов, забросанные сверху землей и поросшие травой и бурьяном, издали похожие на холмики. То ли дело славянские избы! Стоят небольшие, высокие, маленькими окошечками весело поглядывая на мир! А какие красивые резные наличники на окнах и дверях! И терема с такими же, как на родине, крылечками с покатыми крышами, покоящимися на фигурных столбах. Глядел на все это великолепие Гостомысл и не мог наглядеться!

На пристани выяснилось, что в Новгород совсем недавно ушли два судна, новых скоро не ожидается, а если и придут, то возвращения скорого на родину ожидать нечего. Пока расторгуются, пока новый товар закупят, пройдет немало времени.

– Ничего, не расстраивайся, – успокоил его Стрижак. – Я тебе дам корабль, он отвезет тебя с невестой до торгового города Рерик, столицы княжества бодричей. У них бывает больше купцов, чем у нас, а новгородцы там постоянные гости.

И верно: через два дня Гостомысл и Раннви уже поднимались по высокой лестнице с пристани к сторожевой башне Рерика. Стрижак дал им сопровождающего – сотского Бусела, который повел их во дворец. Князь Велигор вышел встречать гостей на крыльцо.

– Здравствуй, славный воин Бусел, – с широкой улыбкой говорил князь, обнимая сотского.

– Рад видеть тебя, новгородский княжич, – направился он к Гостомыслу, взял обе руки в свои и крепко сжал. – А это твоя супруга?

– Нет, пока невеста.

– Рад, очень рад познакомиться. Мы ведь с вами братские племена, вышли из единого государства Русиния и прошлое свое, корни свои никогда не забываем. Прошу во дворец!

Гостомысл с детства слышал предание, передаваемое из уст в уста многими поколениями его соплеменников, о том, что когда-то, много веков назад, ильменские (новгородские) славене жили на берегах Балтийского моря в соседстве с другими славянскими племенами – бодричами, лютичами и поморянами. Примерно пять веков назад пришел в эти края славный воин по имени Рус. Тогда многие матери-славянки называли своих сыновей именем Рус. До этого он вместе с братьями Чехом и Лехом служил в войсках римского императора Аврелия. Охраняли они римскую границу полтора десятка лет. Но слишком большие нападки и притеснения пришлось вынести от римлян. Наконец не выдержали славянские воины издевательств и подняли восстание. Однако, боясь могучей руки римлян, братья вывели свои войска с римской территории и ушли на север. Чех возглавил славянский народ, который жил по реке Лаба, и создал государство Чехия. Лех объединил славян по Висле и дал название новой стране – Лехия, которая сегодня называется Польшей, однако жителей ее по-прежнему называют ляхами. Третий брат пришел на берега Балтийского моря. Он сумел сплотить славен, бодричей, лютичей и поморян, государство стало называться его именем – Русиния, а жители – русы, русины, а на острове Руйя – русцы; соседи называли их рутенами[7].

Была Русиния большим и могучим государством. Ее уважали и боялись соседи. Но началась вражда между племенами, каждое племя стремилось к независимости, созданию собственного княжества. Развернулись бесконечные войны. В ходе их государство Русиния распалось, а славене вынужены были покинуть родные места и уйти на восток, к Ильменскому озеру, где и нашли свою новую родину. Но они никогда не забывали великого прошлого и держали его в своей памяти – в преданиях, легендах, сказаниях...

Вот поэтому-то и встретил бодричский князь Велигор новгородского княжича Гостомысла с таким радушием. Он провел его и Раннви в свои палаты, угостил богатым обедом, а потом произнес:

– Скоро состоится заседание Боярской думы, будем обсуждать очень важный вопрос: быть войне или миру с соседним германским племенем саксов. Мне бы хотелось, чтобы ты поприсутствовал на нем.

Боярская дума собралась в просторном помещении дворца, с высокими потолками, длинными узкими окнами, богато украшенном оружием и коврами; в переднем углу было установлено изображение главного бога бодричей – Святобога – немолодого, бородатого и усатого мужчины; он восседал на троне с мечом и скипетром в руках, попирая ногами змея. Земным отражением его был князь Велигор, полнолицый, с короткой бородкой и лихо закрученными усами, в парчовой одежде, расшитой золотыми и серебряными нитями; на небольшом столике рядом с ним лежали богато инкрустированный меч и скипетр, символ княжеской власти. На лавках вдоль стен сидели бояре – известные в княжестве военачальники, владельцы обширных земельных владений со многими сельскими и городскими поселениями.

– Собрал я вас, господа бояре, по очень важному государственному делу, – откашлявшись, не спеша произнес Велигор. – К нам прибыли посольства от двух государств – от Франкского королевства и Саксонского герцогства. Явились они с одной целью: склонить на свою сторону нас, бодричей, чтобы мы приняли участие в войне, которая вот уже десять лет ведется между ними. Думаю, что, прежде чем прийти к какому-либо решению, нам следует выслушать и ту и другую сторону, не спеша продумать их предложения, а потом вынести постановление.

Бояре согласно закивали. Одеты они были в легкие, расцвеченные красивыми узорами кафтаны, широкие штаны и остроносые, с невысоким подъемом башмаки, сшитые из мягкой кожи. На головах лихо сидели шапочки с перьями. Лица у них были серьезные и сосредоточенные, все понимали, что во многом решалась судьба и княжества бодричей, потому что в случае неудачного развития событий война могла перенестись на землю племени.

– Пригласите посольство Франкского королевства, – распорядился князь.

Вошли пять человек, одетых по-иноземному: длинные плащи из драгоценной материи, перетянутые ременными поясами, в сапогах; в руках у них были подарки; они положили их к ногам князя, низко поклонились и отошли на почтительное расстояние. На шелковых скатертях лежали ювелирные украшения тонкой работы, драгоценные камни, дорогое инкрустированное оружие.

– Слушаю вас, высокое посольство могучего Франкского государства, – молвил Велигор.

Вперед выступил полноватый, узколицый, с горбатым носом посол, сказал внушительным голосом:

– Король наш, Карл из династии Каролингов[8], шлет тебе, князь бодричей Велигор, свои подарки и пожелания в успешном управлении государством, благополучия и благоденствия твоему народу. Желает наш король мира и сотрудничества между странами, которое существовало во все века. Но мешают этому спокойствию воинственные и задиристые саксы, которые постоянно нападают на ваши и наши земли. Мудрый король считает, что пора укоротить неразумных соседей, для чего следует объединить наши силы. Предприятие это потребует расходования больших средств, поэтому в случае положительного ответа в распоряжение князя будет направлено двадцать тысяч солидов[9] серебра – на вооружение войска и другие расходы.

– Благодарю тебя, господин посол, – ответил князь. – Боярская дума обсудит предложение короля Карла и даст достойный ответ.

Потом явились послы Саксонского герцогства. Одеты они были в короткие плащи, представлявшие собой четырехугольные куски шерстяной материи, на левом плече они застегивались золотыми пряжками; по богатству одежды далеко уступали франкским послам, их подарки тоже были скромны и недороги: пушнина, мед в сотах, чаши ремесленников.

– Прими, князь, наши дары от чистого сердца, – сказал старший из послов. – Много мы, саксы, воевали с вами, племенем бодричей, но пора пришла установить длительный и прочный мир, потому что появился очень опасный враг, который намеревается поработить наше племя, а потом нападет и на ваши земли.

Действительно, долгое время сражались между собой германское племя саксов и славянское племя бодричей. Судьба подарила им общую границу, которая превратилась в место ожесточенных схваток, кровавых боев и столкновений. Бывали времена, когда войска саксов разоряли и грабили селения и города бодричей, а порой все случалось наоборот, и бодричи огнем и мечом проходили сквозь земли саксов, сея смерть и разрушения. Много обид и ненависти скопилось с той и другой стороны, и вот теперь послы саксов предлагали забыть прошлое и сплотиться против общего врага, чтобы остановить его у границы владений германского племени.

– Вот уже десятилетие ведет наше племя изнурительную и кровавую войну против короля Карла, – продолжал посол. – Сначала франкам удалось разбить наши войска и наложить на нашу страну унизительную дань. Но мы восстали. Во главе нас встал мужественный вождь и умелый полководец Видукинд. Мы изгнали королевских наместников и вернули свободу и достоинство. Однако королю Карлу неймется. Он вернулся с огромным войском, вновь вторгся в наши пределы. Мы истекаем кровью в смертельной борьбе, изнемогаем в неравной схватке с могучей Франкской державой и просим помочь нам. Потому что если мы будем побеждены завтра, то послезавтра Карл придет со своей силой и поработит вас!

После слов саксонского посла в зале наступило длительное молчание. Страстная речь его произвела большое впечатление.

Наконец Велигор произнес спокойным голосом:

– Мы выслушали твои доводы, посол племени саксов. Боярская дума обсудит предложение, и до тебя доведут ее решение.

Но как только саксы скрылись за дверью, в Боярской думе разразилась настоящая буря. Все повскакивали с мест и стали кричать, перебивая друг друга.

– Как он посмел явиться к нам с таким предложением!

– У меня саксы разорили имение, угнали в рабство сельчан, а я должен идти защищать их?

– Мои дед и прадед воевали с саксами, отец сложил голову, я был дважды ранен саксонцами, а теперь они навязываются мне в друзья?!

– Добить их надо совместно с франками – и весь сказ!

Князь Велигор слушал молча. Наконец, когда шум стих, вдруг обратился к Гостомыслу:

– А что по этому поводу скажет новгородский княжич?

Гостомысл вздрогнул от неожиданности. Он внимательно слушал речи на Боярской думе, и у него сложилось впечатление, что не все ладно происходит в ее стенах. Было ясно, что с запада надвигался могучий и беспощадный враг Карл Великий с войском, что он грозит порабощением обоим племенам, надо сначала отбросить его силы от границ, а потом решать споры между собой. И он сказал коротко, потому что был гостем и не собирался втягиваться в какой-либо спор:

– Думаю, следует заключать союз с германцами.

Сначала на него смотрели с недоумением и даже сожалением, а потом разразились хохотом. Хохотали весело, от всей души. Раздались насмешливые выкрики:

– А может, нам избрать его своим воеводой?

– Заодно назначим старшим советником при князе!

– Велигор, может, уступишь престол этому юноше?

Боярская дума единогласно приняла решение двинуть войска на соединение с франками. Князь, направляясь с Гостомыслом на ужин, проговорил примиряюще:

– Не стоит обижаться на насмешки наших бояр. Племя наше сильно пострадало от саксов, не найдешь боярина, который не воевал бы с ними. Так что другого от думы ждать было нельзя.

Гостомысл подумал, ответил задумчиво:

– Боюсь, как бы вам в будущем не пожалеть об этом решении[10].

За столом Велигор спросил:

– Какие твои замыслы? Надолго ли решил остановиться в нашем княжестве?

– Завтра пройдусь по пристани, поспрашиваю, какие корабли в ближайшее время отправляются в Новгород.

– Понимаю, понимаю. Там сейчас твои родители с ума сходят, жив ли ты. Да и невесту надо представить пред их очи... Но не хочешь ли совершить поход с нашим войском против саксов? Увидишь, как воюют наши извечные враги. Бок о бок с нами будут сражаться воины Франкского королевства, где еще такое увидишь? Наберешься военного опыта, в дальнейшем пригодится.

Гостомысл ответил:

– Надо подумать.

– И с невестой посоветуйся. Скандинавы, как я знаю, очень воинственный народ. Надеюсь, она не будет против.

Однако Раннви сначала пыталась возражать:

– Зачем тебе эта война? Твоя родина далеко отсюда, и вряд ли когда вернешься в здешние края. К чему лишний раз рисковать своей жизнью? Вспомни, как стремился домой, какие опасности мы преодолели.

– Все помню. Но я тебе рассказывал, что мое племя вышло из этих мест и мы считаем побережье Балтики нашей исконной родиной. Мы следим за жизнью наших братьев бодричей, поморян и лютичей, переживаем и болеем за них. Поэтому трудно сказать, как все сложится в жизни. И мне кажется, что надо принять предложение князя Велигора и отправиться в поход. Что касается опасностей... Привыкай, ты будешь женой воина, и не раз придется отправлять меня на войну...

Утро было солнечным, на небе кое-где виднелись небольшие кучевые облака. Велигор, щурясь от яркого света, спросил Гостомысла:

– Ну что надумал, княжич?

– Невеста дает «добро».

– Хорошая у тебя невеста!

В это время к нему подбежал мальчик лет четырех-пяти, с восторгом протянул изогнутую палку, проговорил:

– Папа, какой меч славный я нашел!

– Зачем тебе деревяшка? Разве тебе мало оружия, которое я подарил?

– Хочу такое! – настойчиво проговорил мальчик. – Видишь, она глиная!

– Какая-какая? – со смехом переспросил князь.

– Глиная. Вот здесь откулупается и здесь тоже.

– Не глиная, сынок, а гнилая. Ну-ка повтори.

– Мне это непонятно – гнилая. Я знаю глину, она мягкая. И палка здесь тоже мягкая.

– Ну ладно. Глиная так глиная. Вырастешь, научишься правильно говорить.

И, обращаясь к Гостомыслу, добавил:

– Это мой сын, Годолюб. Растет сорванцом. Все бы бегать да в войну играть!

Гостомысл присел, подал мальчику руку, сказал:

– Ну, здорово!

– Здравствуй, дядя, – ответил мальчик, глядя исподлобья.

– Как живешь-поживаешь?

– Хорошо! – беззаботно ответил тот и начал коситься в сторону‚ примериваясь, как бы побыстрее удрать. Гостомысл это уловил, сказал:

– Молодец! Беги играть со сверстниками.

Княжич убежал.

Гостомысл не знал, что только что познакомился со своим будущим зятем.

IХ.

Войско собиралось медленно. Построенное по общинному принципу, оно целиком зависело от воли и настойчивости старейшин родов, а некоторые из них не очень спешили приводить своих сельчан на военные действия. Защитное вооружение было разношерстным. Община побогаче обеспечивала своих воинов и кольчугами, и панцирями, а те, кто победнее, довольствовался кожей животных или стегаными фуфайками. Лучшее вооружение имели городовые полки. Воины вооружались мечами, копьями, секирами, топорами, ножами и луками со стрелами. Все точно так же, как в новгородском войске, как было принято из века в век.

Разведка донесла, что саксы двинулись на юг, стремясь не допустить соединения бодричей и франков и разбить их поодиночке. На коротком совещании Велигор приказал изменить намеченный путь следования, двинуться в земли гаволян и при удобном случае перейти реку Лабу, чтобы встретиться с войском короля Карла.

Воинство бодричей шло медленно и растянулось на десятки верст. «Я бы на месте саксов не стал ждать, а нанес внезапный удар и навязал сражение, – думал Гостомысл, покачиваясь в седле и постепенно приходя в дремотное состояние. – Вклиниться в середину походного строя, разрезать пополам, а потом уничтожить по частям. Чего они ждут?».

С этими беспокойными мыслями подъехал к Велигору. Тот внимательно выслушал, весело ответил:

– Считаешь, мы об этом не думаем? Еще как опасаемся! Поэтому не только на этой, но и на той стороне постоянно шнырят наши разведчики, следят за каждым шагом неприятеля. К тому же не забывай, справа нас защищает широкая река, незаметно и быстро переправиться через нее просто невозможно.

Наконец разведчики сообщили, что с запада на саксов стремительно двинулся король Карл, поэтому саксы вынуждены были для защиты своей земли повернуть ему навстречу. Войско бодричей тотчас остановилось и стало готовиться к переправе через Лабу. Рубили лес, вязали плоты, воины сооружали подручные средства, многие поплыли, держась за гривы своих коней. Собрав силы на правом берегу, двинулись дальше. Теперь перед ними расстилалась земля саксов. Гостомысл внимательно приглядывался, как жили германцы. Деревни представляли собой беспорядочные кучи дворов, их ставили где придется: на поляне, у реки, в поле – кто где хотел. Дома деревянные, с соломенной или тростниковой крышей. Кое-где, в низинных или болотистых местах, их сооружали на четырех столбах. Население убежало в леса и увело с собой скот. Лишь иногда попадались свиньи, коровы или овцы, их с хохотом ловили, тут же резали, чтобы вечером, на очередном привале зажарить на кострах.

Пригляделся Гостомысл к хлебу, который ели саксы. Он был испечен из пшеницы, ржи или ячменя. В домах беднота, грязь, постелями служили изорванные и облезшие от долгого употребления шкуры, разное тряпье. Непролазная нищета. Что делать в этих краях, какую военную добычу найдешь?..

Франкский король совершил обманный маневр, запутал саксов и соединился с бодричами. Союзное войско расположилось на обширной равнине, поджидая противника. Вскоре он явился, стал строиться напротив.

Гостомысл с интересом разглядывал войско франков. Оно разительным образом отличалось от виденных им. Воины стояли не вразнобой, не толпами, как бодричи и саксы, а стройными рядами. Как потом узнает Гостомысл, строй значительно усиливал силу войска.

И экипировкой франки превосходили своих восточных соседей. Государство одело каждого воина или в кольчугу, или в металлический панцирь. Вооружение было сложным, тяжелым и богатым. В большом количестве имелись арбалеты, которые франки переняли у арабов; стрелы из них летели на большее расстояние, чем из лука, и точнее попадали в цель. Правое крыло прикрывала конница, также хорошо экипированная, даже кони имели защитное вооружение.

Перед войском на белом жеребце сидел король. Лет ему было около сорока. Волосы на крупной голове были коротко обрезаны и перетянуты золотым, инкрустированным драгоценными камнями ободком; на могучих покатых плечах покоился короткий белый плащ из драгоценной материи, отороченный каймой, которая была расшита серебряными нитями. Лицо издали было трудно разглядеть, но Гостомысл увидел небольшую бородку с усами, прямой нос. От его вида веяло величием и спокойствием, он внушал непоколебимую уверенность в превосходстве над врагами.

Саксы также становились в боевую линию. Длинные волосы их на макушке были связаны в пучки, лицо и тело многих вымазаны черной краской, чтобы напугать своим видом противника.

Каждый род у саксов строился клином; таким образом, строй саксов напоминал пилу, при соприкосновении с противником ее острые зубья дробили его на отдельные отряды, разделяя на мелкие части, которые легче было бить.

Бой начали бодричи. Они ударили мечами в щиты, издали воинственный клич и толпой кинулись на врага. Саксы ответили дружным криком, причем губы при этом они прикладывали к краю щитов, что усиливало громкость крика; загудели трубы, забили барабаны, воодушевляя воинов на бой.

Гостомысл видел, как два потока людей, словно две волны, налетели друг на друга, все завертелось, закружилось, раздались звон металла, дробные удары мечей, словно цепами молотили на гумне, над полем повис протяжный, леденящий душу вой тысяч глоток, к нему добавлялось ржание коней. Там творилось невообразимое.

Тотчас двинулась вперед пехота франков; она шла медленно, уверенно, всем своим видом показывая, что для нее нет преграды и только победа ждет ее в этом сражении. Колыхались стяги над головами воинов, покрытых плоскими шлемами; перед строем на боевых конях гарцевали командиры, они были в металлических доспехах, блестевших в лучах солнца; шлемы их украшали пышные перья, на плечах были пристегнуты короткие разноцветные плащи. Гостомысл залюбовался тем, как строго соблюдали воины боевой строй; шеренги колыхались при движении, однако никто не уменьшил и не увеличил шага, сказывалась выучка многих лет. И Гостомысл подумал, что ничего такого нет ни у бодричей, ни у новгородцев, и тяжелое предчувствие сдавило грудь: как-то будет развиваться дальше судьба славян, ставших соседями могущественной Франкской державы?..

Франки, приблизившись к противнику, начали постепенно ускорять шаг, а потом бегом устремилась на врага. Началась жаркая схватка.

В сражение втянулись все силы противостоящих сторон, только конница Карла стояла в бездействии, и Гостомысл чутьем уловил, что сейчас король двинет ее в обход саксов. Этот удар напрашивался сам собой, он мог привести к полному разгрому неприятеля. И точно: Карл поднял руку и махнул ею вперед. Тотчас конная масса сорвалась с места и понеслась по лугу, разворачиваясь для охвата врага. Стелились в стремительном полете кони, пригнулись к их гривам всадники, развевались короткие многоцветные плащи...

Но почти тут же из-за леса вырвалась конная лавина и направилась наперерез франкам; это была легкая кавалерия саксов. Гостомысл заметил, что многие из них скакали без седел, охлюпкой, рубашки пузырились у них за спиной, хищно поблескивали мечи и пики...

Увидев их, франки стали придерживать коней, заворачивая против внезапно появившегося неприятеля; строй их смешался, спутался, началась неразбериха, и в этот момент по ним ударили саксы. Начался встречный конный бой, яростный, жестокий и безжалостный.

Между тем пешие воины саксов выдержали первый напор объединенных сил, воины обеих сторон стали уставать и постепенно расходиться. Франки и бодричи пятились, отражая нападки наиболее азартных и горячих вражеских воинов, кинувшихся преследовать их; заодно они старались помочь уйти и раненым, кричавшим и взывавшим о помощи; некоторые из них брели сами, опираясь на пики и мечи, других вели под руки. Конники тоже разъехались в разные стороны.

Вокруг князя Велигора собрались сотские и тысяцкие. Лица их были разгоряченные, движения резкие, отрывистые, судорожные, они еще были во власти кипевшего боя.

– Крепко мы потрепали саксов, – горячился сотский Буеслав, невысокий, подвижный, коротконогий. – Надо собрать воедино воинов и снова ударить. Не выдержать им второго натиска!

– Только нападение надо сделать немедленно, пока враг не опомнился и не собрался с силами! – поддержал его тысяцкий Вереско, с мощной грудью и могучими руками.

– Так, так, так! – раздавались голоса других.

Велигор, прищурившись, посмотрел на неприятельский строй, на своих воинов, расходившихся по своим подразделениям, на небо, где сияло яркое солнце и не было ни одного облачка, как это часто бывает утром, вытер с лица обильно лившийся пот и произнес повелительно:

– Собирайте людей и по моему знаку нападем снова!

Вновь заиграли трубы, ударили барабаны, и бодричи, еще не остыв от прежней схватки, с азартом кинулись вперед. Гостомысл не утерпел, побежал вместе со всеми. Перед ним мелькали спины воинов, он старался обогнать кого-либо из них, но это ему не удавалось, все стремились на врага с большим воодушевлением и одержимостью. Приходилось преодолевать небольшой подъем, ноги спотыкались о какие-то предметы, может, брошенные щиты, трупы погибших или еще что-то, но он не замечал этого; голову замутил дурман, тело обжигало жгучим желанием схватиться с неприятелем, поразить, повергнуть, победить...

И вот уже перед ним воины бились на мечах. Он обежал их и увидел волосатое лицо и глаза с жестким, хищным взглядом из-под щита; не раздумывая, кинулся на сакса, ловко отбил пику и, чуть пригнувшись, ткнул острием меча в правое подреберье. Сакс на мгновенье с удивлением взглянул на него, потом его взгляд метнулся вверх, и он рухнул наземь, покрывая себя большим расписным щитом.

Но это Гостомысл увидел краем глаза, мельком, а сам уже рванулся в сторону, потому что на него устремился рослый сакс с длинным мечом. Гостомысл подставил щит, почувствовал тяжелый удар и радостно подумал, что щит выдержал, не раскололся, а могло быть и иначе, тогда бы ему против такого великана было невозможно устоять. Но теперь еще посмотрим кто кого! Отбивая удары, он заметил, что сакс медлителен, что удается упредить его на какие-то мгновения, а такие мгновения в схватках бывают решающими. И он чуть приоткрыл левый бок, приглашая на удар противника. Тот клюнул на это и взмахнул мечом, намереваясь поразить его, но на момент ослабил защиту, и Гостомысл опередил его, уколов в левую грудь...

Потом все происходило как во сне. Он отбивал нападения, сам делал выпады, чувствовал удары по щиту, кольчуге, шлем съехал набок, но у Гостомысла не хватало времени, чтобы поправить его...

Вдруг вокруг что-то изменилось. Он напряг внимание и понял, что бодричи вновь отступают, и тоже стал пятиться, обороняясь от наседающего противника. Наконец отбился от последнего сакса, повернулся боком к противнику и, прикрываясь щитом, двинулся медленным шагом к своим, не выпуская из поля зрения врага; в этот момент неожиданно поскользнулся и чуть не упал; взглянув вниз, увидел, что попал в кровь, растекшуюся от множества поверженных воинов, ему стало муторно и чуть не стошнило...

– Центр саксов истощен и истончен, – говорил Велигор, тщетно стремясь унять нервную дрожь рук, бесцельно перебирающих рукоятку плетки. – Нужен только еще один решительный и крепкий удар, и он будет прорван. Но вот готовы ли наши воины пойти на врага в третий раз?

– Устали воины... Отдохнуть требуется... Собраться с силами необходимо, – раздавалось с разных сторон...

– Потеряем время, саксы тоже подтянут подкрепления, – продолжал князь. – Упустим такой удачный момент!

– А что, если попросить короля ударить конницей? Против конницы саксы не устоят! – предложил один из сотских.

– А что ж, мысль, – задумчиво проговорил Велигор, потом сказал уже решительно: – Коня мне!

Гостомысл видел, как князь подскакал к Карлу, что-то стал говорить, показывая рукой на середину вражеского строя. Как видно, предводитель франков согласился с доводами князя, потому что скоро от него к коннице поскакал вестовой. И вот франкская конница, закованная в броню от всадников до коней, стала разворачиваться для фронтальной атаки; быстро выстроившись в четыре ряда, она рванулась с места и стремительно понеслась на саксов. Железная лавина должна была смести потрепанный строй врага...

Как только конники приблизились к пешей линии противника, саксы отошли на несколько шагов назад, и перед ними оказался плетень высотой в плечо человека; он был поставлен перед боем, но скрыт пешцами, и теперь в него со всего маху врезались франкские всадники. Кувырканье конских тел, жалобное ржанье лошадей, беспомощные взмахи человечьих рук, падение закованных в металлическую защиту воинов... В этой каше хозяевами были саксы. Короткими мечами и ножами они вспарывали брюхо лошадей, приканчивали беспомощно барахтавшихся на земле франков...

Королевская кавалерия наполовину была уничтожена. Саксы ликовали, потрясая оружием и громко выкрикивая обидные слова в адрес неприятеля. Зато франки и бодричи подавленно молчали.

Велигор безвольно опустил руки, проговорил, ни на кого не глядя:

– Даже нечего думать, чтобы сегодня продолжать сражение. Всем отдыхать до утра!

Гостомысл взглянул на небо и удивился: кажется, недавно началась битва, а солнце уже клонилось к вечеру. День пролетел незаметно, будто миновал всего час. Только сейчас почувствовал, как устал, смертельно устал. Еле передвигая ноги, направился к шатру князя, выбрал укромный уголок, упал на ковер и тотчас уснул, будто провалился в темную пропасть.

Проснулся от негромкого разговора. Кто-то рядом спросил:

– Чей он княжич? Твой сын?

Ответил голос князя:

– Нет, из Новгорода. Спит мертвецким сном.

– Может, перейдем в другое место? Разговор очень серьезный, и все должно остаться в тайне.

– Не опасайся. Дальше не пойдет, если он и услышит.

– Я пришел по поручению нашего вождя Видукинда. Он хочет через тебя, князь, добиться личной встречи с королем Карлом и предложить мир и сотрудничество.

– Почему Видукинд пошел на такой шаг? Ведь вы сегодня добились победы, а что принесет завтрашний день, неясно. Чаша победы может опять склониться в вашу сторону.

– Видукинд сказал мне, что он устал. Изнурительная война измотала его, у него не осталось ни сил, ни веры в нашу победу. Он готов заключить мирный договор с королем франков, признать его власть над собой и стать его верным подданным.

Велигор надолго замолчал. Гостомысл слышал, как тяжело дышал князь, видно, справляясь со своим волнением. Наконец сказал:

– А как воспримет народ предательство своего вождя? Ведь столько крови было пролито во имя свободы?

– Народ тоже устал от войны. Он примет мир и успокоится.

Князь снова помолчал. Потом произнес твердым голосом:

– Обещаю, что слово в слово передам твои слова королю франков Карлу. Я предложу королю Карлу встретиться этой ночью с Видукиндом.

Князь и его собеседник вышли из шатра, а Гостомысл долго не мог уснуть. Он случайно услышал весть, в которую в другом случае никогда бы не поверил: человек из знати, провозглашенный соплеменниками вождем, предводитель масс, которые пошли за ним на мучения и смерть, подло и низко изменяет своему народу, продает страну, накладывает на нее рабские оковы. Как такое могло случиться?..

Так ничего не поняв, снова уснул. А утром на поле брани были выстроены все войска, накануне принимавшие участие в сражении. Между ними на конях проезжали король Карл, Видукинд и Велигор. Их с ликованием приветствовали воины. После этой церемонии войска разошлись по своим квартирам. На земле саксов воцарился мир.

Гостомысл вернулся в Рерик, там его ожидала печальная весть: в борьбе с норманнами погиб его отец, новгородский князь Буривой, мать с малолетними детьми бежала в Смоленск, под покровительство кривичского князя.

Ближайшим кораблем Гостомысл и Раннви отправились в Новгородскую землю.

НА КНЯЖЕСКОМ ПРЕСТОЛЕ.

И когда Гостомысл принял власть, то варягов, бывших там, одних избил, других изгнал, и дань варягам отменил, и, пойдя на них, победил, и город во имя старшего своего сына Выбора при море построил, учинил с варягами мир, и была тишина по всей земле.

Иоакимовская Летопись.

I.

Сюкора затаился в одном из глухих уголков земли эстов. Впрочем, ему не надо было особенно прятаться от норманнов, они не были полными хозяевами страны, для этого у них просто не хватало сил. Единственно, на что они были способны, это прийти в племенной центр и собрать дань. Там их ждал младший брат Сюкоры, Куяр. С детства Куяр был лежнем и недалеким человеком, избегал шумных веселий, любил копаться в одиночку в каком-нибудь дальнем уголке, никого не трогал и ни к кому не подходил, за что и получил свое прозвище – Куяр, что значит «огурец». Он-то и подошел на роль правителя в эти смутные и беспокойные времена. И то верно: трудно было разобраться, у кого сейчас власть в княжестве: то ли у норманнов, которым приходилось платить дань, то ли у Куяра, который считался вождем племени, то ли у Сюкоры, который по-прежнему руководил своим народом.

Жизнь в племени стала напоминать моховое болото. Вроде бы лес кругом, мелкий, чахлый, трава сплошным покровом, но она зыбуном ходит, да иногда из-под ног фонтаном вода брызжет. Встречаются на пути в нем полыньи и окна, их еще можно обойти. Но если среди мшаника и болотной травы попадешь на цветочную поляну, которая прельстит тебя душистой, ослепительно сверкающей зеленью, то сразу провалишься в бездонную трясину, засосет она тебя, и навеки сгинешь в смрадной пучине.

Такой обманной цветочной поляной среди болот казалась теперь дружба с норманнами. Сердцем чуял Сюкора, что ненадолго пришли норманны в его края, слишком мало сил у них удержаться у власти над необъятной страной, слишком много ненависти породили они у народа своей неуемной жадностью и жестокостью, своими убийствами и грабежами. Не простят им люди зверств и насилий. Были, конечно, стычки и столкновения и между чудью и новгородцами, накопились кое-какие обиды, не без этого, когда народы живут рядом. Но это были пустяшные огорчения по сравнению с тем, что в короткое время сумели натворить морские разбойники, и нет им прощения, и не будет им спокойной жизни в лесных дебрях. Соберется народ и прогонит их со своей земли. А заодно накажут и тех, кто сейчас у них в услужении, кто предан им душой и телом. Предательства народ не прощает. Вот поэтому-то и ушел в леса Сюкора, вот поэтому-то и прятался подальше от норманнов, с которыми совсем недавно был в дружеских отношениях. Что касается своего брата, Куяра, то он его в случае заварухи спасет: ведь все знают, что он безобидный и безропотный человек, куда толкнут, туда и идет. Да и окружение ему Сюкора подобрал надежное, из своих людей: вроде бы в подчинении у норманнов и пресмыкаются перед ними, а на самом деле ему, Сюкоре, преданы, все важные вести своему князю сообщают, а в случае надобности и за оружие возьмутся, лишь бы от захватчиков избавиться.

Главное не в том, чтобы изгнать норманнов, это произойдет само собой и скоро. Важнее как потом победой воспользоваться. За землю чудскую он, Сюкора, спокоен, она наверняка останется в его руках. Но как бы изловчиться да к ней прирезать большой кусок славянской земли? А момент для этого такой подходящий наступил, что лучше не придумаешь. Князь Буривой погиб, княжество осталось без властителя. Гостомысла он отправил в рабство, выкупать его некому, значит, сгинет он там и на родину не вернется. Что касается остальных детей Буривого, то они еще малы и не скоро смогут принять участие в борьбе за власть.

Так что хозяином огромной округи может стать только он, Сюкора! Некому, кроме него, принять власть от норманнов, не видит он такого человека! Только надо все не спеша и тщательно продумать и рассчитать, кого-то уговорить, кому-то побольше наобещать, кому-то пригрозить, а может быть, и убрать со своей дороги – и тогда он станет властелином всего северного края! Ради этого стоит потрудиться, стоит отдать все свои силы и ум!

С чего начать? Надо искать союзника. Одному ему врага не одолеть. Кто может его поддержать? Несомненно, племя кривичей, где недавно престарелый князь отдал бразды правления в руки Хвалибудия. Хвалибудия он знает хорошо, почти полгода провели в Новгороде в почетном плену. Он, Сюкора, не раз слышал, с какой ненавистью говорил княжич о Буривом и его княжестве. Эта ненависть в нем живет до сих пор, это Сюкора знает по себе. Вот кто его надежный союзник в дележе бесхозного Новгородского княжества, когда будут изгнаны норманны! Надо ехать к Хвалибудию, уговорить его на совместное выступление против захватчиков, пообещав ему за это половину земли племени славен. Это будет точный и беспроигрышный шаг.

Долгие раздумья – короткие сборы. И вот уже Сюкора едет по безбрежным лесам. Его сопровождает сотня дружинников. Не потому, что боится нападения норманнов. Нет, он хорошо осведомлен о том, что те сидят взаперти в Новгороде и Ладоге, окруженные враждебным населением, много пьют и гуляют, как это принято у них, викингов. Разбойники всегда много пьют, потому что не жаль пропить то, что досталось даром, а не трудом. За пределы крепостных стен в одиночку боятся и нос высунуть, только большими ватагами порой наведываются в окрестные села, чтобы пополнить запасы продовольствия. Сотня дружинников Сюкоре нужна как почетное сопровождение при посещении владений соседа.

По мере приближения к Смоленску, стольному граду кривичей, равнина постепенно переходила в волнистую местность, и скоро путники то поднимались на высокие холмы, то спускались в широкие долины. Наконец появился Смоленск, расположенный на пологой горе. Мощные деревянные стены с крепкими башнями свидетельствовали о силе и влиянии племени кривичей, раскинувшегося на огромной территории от Западной Двины до Оки и Волги.

Хвалибудий встретил князя чуди сердечно и ласково, крепко обнял, повел во дворец. Нет, все-таки то, что они прожили несколько месяцев под одной крышей, не прошло бесследно, они стали как родные!

Сюкору и его дружинников ждал накрытый стол. Выпили за здоровье гостей и хозяев. Начались оживленные разговоры.

– А помнишь, как последний раз ездили на рыбалку? – восторженно говорил Хвалибудий. – У меня она так ярко осталась в памяти, будто все произошло вчера!

– Я тогда такого налима упустил, до сих пор жалею. Не успел похвалиться уловом, и вы мне даже не поверили!

– Как не поверили, когда своими глазами видели? Просто шутили над тобой.

– А мне было так обидно...

– Ты всегда был обидчивым человеком, видать, уродился таким.

– А помнишь, как комаров из шалаша выгоняли?

– Это Гостомысл придумал.

– Да нет, средство известное. Просто он вспомнил первым.

Вдруг Хвалибудий рассмеялся, весело, от души, аж слезы на глазах выступили.

– Ты чего? – удивился Сюкора.

– Да вспомнил, как Млава нас троих развела! Вот девка! Так ловко все проделала! Кстати, ты не знаешь, что с ней?

– А что с ней станет? Вернулась в Ладогу, вышла замуж за какого-то боярина. Живет припеваючи.

– Рогов мужу не наставляет?

– Откуда мне знать, – задумчиво проговорил Сюкора. – Купцы из Ладоги ничего плохого о ней не говорили.

– А ведь мы серьезно увлеклись разбойницей эдакой...

– Было дело. Особенно Гостомысл.

Хвалибудий вдруг посерьезнел, спросил:

– Да, а как пропал Гостомысл? Он ведь в твоих владениях в то время находился. Неужели ничего не известно?

– Как неизвестно! Я все выяснил. Жила у меня на побережье женщина. Вдова. Ее муж был рыбаком, пропал в море. Баба разбитная, снюхалась с норманнами, а потом подсыпала какое-то зелье в вино моей и Гостомысловой дружины, воины уснули, а она в это время сдала княжича разбойникам.

– Значит, это точно, что он в рабстве?

– Да, я выяснял.

– А что с той женщиной? Ты ее наказал?

– Куда там! Только и видели! Сбежала к норманнам. А там мне ее не достать, руки коротки.

Выпили еще. Помолчали.

– Надо нам с тобой Гостомысла вызволять из неволи, – проговорил задумчиво Хвалибудий. – Отца у него не стало, кроме нас, некому.

– Да разве я против? Всей душой за это! Но только как его сыскать? Скандинавия, говорят, большая страна. Да будь она хоть маленькой, как можно отыскать, если он в каком-нибудь далеком селении или даже городе?

– Это верно. Видно, пропал человек. Давай выпьем за то, чтобы ему повезло.

На другой день Сюкора приступил к главному разговору, ради которого приехал в Смоленск.

– Как ты относишься к тому, что наши земли покорили заморские разбойники? – спросил он, внимательно наблюдая за выражением лица Хвалибудия.

– Как можно относиться, если враг топчет отчий край? Гнать надо незваных гостей! – запальчиво ответил Хвалибудий.

– Мало разговоров! Надо действовать. Я уже попытался в Новгороде поднять восстание, да неудачно. Может, слышал?

– Конечно! Передавали заезжие купцы, что много воинов твоих побито было.

– Вот-вот! Славных дружинников потерял из-за своей опрометчивости. Но намерения своего не оставил. К тебе приехал, чтобы договориться о совместных действиях.

– И как же мыслишь объединить наши силы?

– Думаю так: сначала зашлем в Новгород своих людей, они будут подговаривать жителей на восстание. Потом со своими войсками подойдем к городу и кинем их на приступ, а новгородцы изнутри помогут.

– Что ж, неплохо, – как-то неопределенно вымолвил Хвалибудий.

– Потом мы двинем войска на Ладогу. После ее взятия добить норманнов не представит большого труда.

– Согласен. Но перед походом на Ладогу мы посадим на новгородский престол княгиню Любаву с детьми.

– Зачем? – встрепенулся Сюкора. – Этого делать не станем. Мы поделим Новгородское княжество на две половины: новгородские земли я заберу под свою руку, а Ладога с ее несметными лесными богатствами отойдет к тебе.

– Исключено. Княгиня – мой гость. Я ей обещал вернуть престол и слово сдержу.

– Хорошо, хорошо, – поспешно согласился с ним Сюкора. – Пусть будет по-твоему.

Хвалибудий встал и несколько раз прошелся по горнице. Потом неожиданно сел перед Сюкорой и, прямо глядя ему в глаза, проговорил решительно и напористо:

– Только вот что я скажу тебе, Сюкора! Ненадежный ты человек! Конечно, ты мой гость, я принял тебя со всей сердечностью. Как говорится, мой дом – твой дом! Но коль разговор коснулся такого серьезного дела, как война, когда вопрос стоит о жизни и смерти многих сотен и тысяч людей, угодливо молчать не буду.

– Чем же я ненадежен? – обидчиво спросил Сюкора, поджимая толстые губы.

– А тем! Когда мы еще жили в Новгороде, ты постоянно юлил, то так, то эдак. Помнишь хотя бы последнюю рыбалку? Обещал взять палатку и не взял!

– Тоже мне нашел о чем вспоминать – палатку забыл взять, мелочь такая!

– Не забыл ты ее, а не взял намеренно! И тут ты весь! Ты и сейчас юлишь, говоришь неправду!

– Ладно, ладно! Давай о серьезных вещах говорить. Так согласен ты на союз со мной против норманнов или отказываешься?

– Подумаю! Семь раз подумаю, а потом отвечу!

– Это что так?

– А так! Кто предал Буривого на реке Кумене? Разве не ты?

– Не предавал я его! – Сюкора вскочил, замахал короткими толстыми руками. – Не предавал! Слышишь, Хвалибудий? Не было предательства! А была месть человеку, который заточил меня в плен и держал вместе с тобой почти полгода! Разве ты не возмущался своим положением, разве мы не говорили про это? Ты ведь тоже не раз высказывался за месть князю...

– Может, и говорил, мало ли что можно ляпнуть вгорячах! Но чтобы изменить своему слову, чтобы предать своего союзника, такого мне и в голову не приходило!

– А мне вот пришло! Потому что обиды я никому и никогда не прощаю! – выпалил Сюкора.

– Поэтому я никогда не пойду с тобой на войну! Ты можешь, как Буривого, предать меня и нанести удар в спину!

Они стояли друг против друга, разгоряченные спором, с красными лицами и бешено блестевшими глазами. Казалось, еще немного, и схватятся в жаркой потасовке, но что-то удержало их от этого. Может, Сюкора побоялся связываться с юрким и дерзким в драке Хвалибудием, от которого получил крепкую трепку во время ссоры из-за Млавы, или, может, в какие-то мгновения Хвалибудий вдруг вспомнил, что Сюкора у него в гостях, а обижать гостя считалось у славян непростительным грехом... Но постепенно оба стали остывать, успокаиваться, а вскоре и вовсе разошлись. Сели на скамейки, отвернувшись в разные стороны.

Наконец Хвалибудий встал, проговорил натужно:

– Завершим наш разговор. Никуда я с тобой не пойду. Если начнется война с норманнами, то действовать будем порознь. Это мое последнее слово. А сейчас пойдем в трапезную. Только пусть по нашему виду никто не догадается о ссоре.

Наутро Сюкора выехал в обратный путь. Предаваясь медленному движению, он думал о том, что замыслы его стать властелином огромного края порушились из-за несговорчивости Хвалибудия. Но он на этом не успокоится. Он, Сюкора, такой человек, что если что-то задумал, то обязательно исполнит. Не таким путем, так другим, не другим, так третьим! Свет клином на Хвалибудии не сошелся! Просто надо подумать, пораскинуть умом и изобрести какой-нибудь заковыристый ход, чтобы добиться своего. Наладить связи с купцами и боярами в Новгороде и Ладоге и попытаться заручиться их поддержкой; они замутят на вече народ, а он тут как тут со своим войском... Или попробовать разузнать, как живут, чем дышат норманны. Может, среди них наметился какой-нибудь раскол. Тогда можно будет опереться на недовольных, наобещать им кучу с грудой и помочь военной силой. Кто может подсобить в таком тонком деле? Да та же Ривеське. Перекупить ее у Вилибальда. Не пожалеть драгоценностей, посулить большие богатства, звание боярыни или еще чего она попросит. Он знает ее жадную, алчную натуру...

Что касается Хвалибудия, то следует держать его в запасе, на всякий случай. Не упускать из виду. Как только будет исполняться какой-нибудь замысел, пригласить к участию. Не устоит, примчится со своим войском, чтобы поделить добычу. А потом рассчитаться и с ним. Подловить удобный случай и нанести верный удар. Он, Сюкора, будет ждать месяцами, годами этого сладостного момента, чтобы отомстить за оскорбление, которое только что нанес ему Хвалибудий. К тому же он не только отказался, но и обвинил его во всех смертных грехах. Этого Сюкора никогда не забудет и не простит!

Вернулся в родные края Сюкора уже в бодром духе и полный желания продолжать осуществление своих задумок. Как вдруг прискакал гонец с границы племени и сообщил, что на побережье Балтийского моря высадился со своими людьми новгородский князь Гостомысл. Это не только рушило его планы, но и вносило неопределенность в будущее. Мучился Сюкора вопросами: знает ли Гостомысл, что по его, Сюкоры, указанию он был продан в рабство? Простит ли ему предательство, которое он совершил в отношении отца? Кидал и так и эдак и наконец пришел к выводу: не может знать Гостомысл, кто его упек в рабство, не от кого ему было узнать об этом в Скандинавии. А что касается отца, то и здесь придется новгородскому князю умерить свой пыл. Без войска племени эстов не изгнать норманнов из Новгородчины. Единая у них задача, надо и действовать заодно. Только ему, Сюкоре, осталось подождать немного, пока сам Гостомысл не обратится к нему.

II.

Гостомысл вместе с Раннви и десятком воинов из племени бодричей пристали к большому селению, раскинувшемуся на берегу Невы. Он сошел с судна, приблизился к группе рыбаков, сидевших кружком. По-видимому, это была рыбацкая семья, и занималась она до боли знакомым ему делом: чинила сети. Поздоровался. Рыбаки ответили дружно, с интересом разглядывая незнакомого человека. Вдруг один из них, парень лет двадцати, поднялся с места и проговорил удивленно и радостно:

– Ба, да это, кажись, сам княжич новгородский к нам пожаловал!

– Откуда ты меня знаешь? – спросил его Гостомысл.

– Как откуда? Весной вместе сражались против норманнов! Наш отряд добровольцев помогал твоей дружине.

– Ну тогда здравствуй, славный воин! – подал ему руку Гостомысл.

– Доброго здоровья, княжич, – почтительно проговорил парень.

– Какой княжич? – урезонил его бородатый мужчина с обветренным лицом. – Перед нами князь новгородский Гостомысл! Почет и уважение тебе, князь, и всем спутникам твоим! Станимир и Вышата, бегите скорее за дровами да затапливайте баньку, с дороги пусть попарятся. Да так натопите, чтобы волосы трещали на жаре! Щелоку не забудьте на всех приготовить. И еще вот что обязательно сделайте: веники что ни есть лучшие отберите, в квасе их распарьте с мятой, а в воду и квас, что на каменку подавать, тоже мяты положите. А сейчас, князь дорогой, не побрезгуй, пройди в мой дом со своими сподвижниками. Мы столы вынесем на вольный воздух и трапезу устроим всем селением в честь вашего прибытия на землю родную! Попотчуем всем, чем богаты!

Вскоре на ноги были подняты все жители. Они живо наносили из разных домов столы, заставили их различной едой: здесь били соленая, жареная и вяленая рыба, балыки, чашки с ухой, а также дичь, грузди, рыжики, волнухи и белые грибы. Из старых запасов были выкачены бочки пива, доставлены кувшины вина.

– Угощайся, князь! Пейте, ешьте, гости дорогие! – потчевал бородатый рыбак, которого звали Богданом. – А кто с вами красавица писаная? Как нам звать-величать ее?

– Невеста моя, а звать ее Раннви. Она из далеких стран, скоро будет княгиней новгородской.

– Низко кланяемся тебе, Раннви! Чувствуй себя в наших краях как у себя дома!

Раннви не понимала слов, но по выражению лиц видела, что ее тепло принимают жители. Шепнула на ухо Гостомыслу:

– Совсем как у нас в поселке. Так и хочется сесть в лодку и отправиться на рыбалку в море!

– Погоди. Придет время, нарыбачимся, – отвечал ей Гостомысл.

Когда поутихли здравицы, стал Гостомысл выспрашивать про житье-бытье.

– Какая жизнь? – отвечали рыбаки. – Задавили нас вороги! Хозяйничают почем зря. Наняли прихлебателей, посадили их на наши шеи, обирают почем зря...

– По столу, который накрыли, не видно, чтобы вас так обдирали, – усмехнулся Гостомысл.

– Так это мы со всего селения снесли, – развел руками Богдан. – Каждый принес тайно схороненное...

– А почему терпите? Почему не подниметесь на ворога?

– Надо, чтобы кто-то повел! Не стало у нас нашего батюшки, князя Буривого, и остались мы одни, сироты горемычные. Теперь вся надежда на тебя, князь.

– А пойдет ли народ за мной?

– Пойдем! Все как есть объединимся вокруг тебя, хозяин земли новгородской, только позови!

После трапезы помылись в бане и легли отдыхать. А наутро Гостомысл стал рассылать по селениям гонцов с призывом к народу выступить на борьбу с насильниками. Понимал он, что затевает дело многотрудное и долговременное: надо было известить и поднять людей из самых глухих и далеких уголков княжества, вооружить их, сбить в отряды и хоть немного научить военному делу. И сделать это как можно быстрее, хотя бы к весне, чтобы народ не томился в ожидании и сохранил веру в его, князя, предприятие. А Новгородчина раскинулась на сотни верст бездорожья, болот, трясин и глухих, непроходимых лесов...

Когда остался один, к нему подошла Раннви:

– Я хочу помогать тебе во всех твоих заботах и хлопотах, но не просто невестой, а верной женой.

Гостомысл подумал, сказал:

– Но чтобы освятить наш брак, тебе придется идти на славянское капище. Готова ли ты к этому?

У них не было разговора по этому поводу, и он с тревогой ждал ее ответа.

– Твои боги – мои боги, – сказала она. – Я принимаю веру твоей страны и народа, где намерена остаться до конца жизни своей.

Свадьба прошла скромно, совсем не по-княжески. Сначала они отправились на капище. Там их встретил жрец и, читая молитвы, повел вокруг холмика, на котором было установлено деревянное изображение Лады, богини любви, семьи и согласия. В каждый костер, разожженный у основания холмика, он плескал сурью – особым образом приготовленный священный напиток, а Гостомысл и Раннви бросали по горсти семян ржи и ячменя. После этого жрец прочитал заключительную молитву, и Гостомысл и Раннви надели на пальцы друг другу кольца. От капища их привели на луг, где стояла раскидистая ракита, и посадили на ковер возле нее. Здесь брачный обряд завершался свадебным пиром, в котором участвовали жители всех близлежащих селений.

Эти торжества оторвали Гостомысла от дел на пару-тройку дней, после чего он вновь с головой окунулся в государственные заботы. Сначала надо было восстановить военный порядок. Издревле земля племени славен делилась по числу воинов: десяток воинов управлялся десятским, уезд с сотней воинов подчинялся сотскому, а с тысячью – тысяцкому. Все эти должности избирались народом, но работали при поддержке князя. После прихода норманнов это устройство перестало действовать. Его надо было восстановить в первую очередь, и Гостомысл вплотную занялся этим. Он ездил по селениям, беседовал с военачальниками, требовал вернуться к исполнению своих обязанностей, обещал помощь. Важным вопросом было снабжение оружием. Кузнецам следовало платить, потому что им приходилось покупать железо, содержать подручных, нести другие расходы. Но средств у Гостомысла не было, приходилось выдавать берестяные грамоты, в которых расчет откладывался до того времени, когда будут изгнаны норманны и в казну потечет дань от населения.

До холодов удалось объехать околоневские земли. Созданные им вооруженные отряды прогнали норманнов, некоторые из них попали в засады и были уничтожены. Когда выпал снег, Гостомысл со своими воинами перешел на лыжи, это позволило им проникнуть в самые глухие места. К весне удалось продвинуться к самим Новгороду и Ладоге; норманны были заперты в двух крепостях, при попытках выйти из них в поисках продуктов их отряды уничтожались.

Тогда Гостомысл решил отправиться к Хвалибудию. Они обменивались посланниками и гонцами, но теперь нужна была личная договоренность.

Хвалибудий со свитой встретил его далеко от Смоленска. Они сошли с коней, обнялись, оглядели друг друга.

– А ты возмужал за год, – уважительно и в то же время с некоторым удивлением проговорил Хвалибудий. – Хоть мы и ровесники, но чувствую себя намного моложе тебя. Видно, крепко досталось за морем?

– Всякое бывало, – усмехнувшись, ответил Гостомысл. – Ты-то как этот год провел?

– Женился! Закончилась беспечная юность. Кроме государственных дел, навалились и семейные.

– Ну, это только цветочки. Вот дети пойдут, появятся и ягодки!

– В общем, не до рыбалки теперь!

Так, шутливо переговариваясь, миновали они крепостную башню и подъехали к княжескому терему. Там их ждали дружинники, слуги, челядь, а также собравшиеся по такому поводу жители города Смоленска. Для Гостомысла были постелены ковры, по которым он вместе с Хвалибудием проследовал во внутренние покои. Едва успел расположиться в горнице, как пригласили в баню, для дорогого гостя она была протоплена заранее; дружинникам были приготовлены другие бани.

А вечером начался пир, на котором прозвучали приветственные речи, князья обменялись ценными подарками.

– А знаешь что, – обратился Хвалибудий к Гостомыслу, когда завершился установленный торжественный обряд, – у меня в конце лета был Сюкора.

– И что нужно было этому негодяю?

– Подбивал на совместное выступление против норманнов.

– Ну и?..

– А что я скажу человеку, который единожды предал своего союзника?

Гостомысл потемнел лицом, произнес с силой:

– Попадется под руку, пощады от меня не будет!

– Я пытал его насчет обстоятельств, при которых ты попал в плен. Говорит, что тебя продала какая-то женщина.

– Так оно и было. Только подозреваю‚ что без него не обошлось.

Они помолчали. Потом Хвалибудий вдруг встрепенулся, сказал, кривя губы в едкой усмешке:

– А ты знаешь, что предлагал он в случае победы над норманнами?

Гостомысл поднял брови, задавая безмолвный вопрос.

– Ни мало ни много, но обещал отдать мне половину Новгородского княжества с Ладогой.

– А себе, стало быть, собирался забрать Новгород с окрестными землями?

– Ты угадал!

Лицо Гостомысла передернуло, он сказал глухо:

– Погоди. Этот Сюкора еще дохитрится на свою шею!

На другой день Гостомысл и Хвалибудий стали вести переговоры относительно совместного выступления против норманнов.

– Положение на сегодня таково... – Гостомысл перевернул две глиняные кружки, из которых они только что выпили настой трав, и поставил на разные края стола. – Перед нами Новгородская земля, а эти две кружки – Новгород и Ладога. В них мы заперли и держим в осаде около двух тысяч норманнов. У противника начинается голод. Пытаются они достать продовольствие в окрестных селениях, но мы их отряды уничтожаем. Врага можно взять измором, в конце концов они выйдут из крепостей и преклонят колени. Но все знают, насколько жестоки и беспощадны скандинавы. И я боюсь, что они будут обирать жителей городов, моих соотечественников, доведут их до голодной смерти, возможно, даже уморят, и не только взрослых, но и детей, и только потом сдадутся.

– Если сдадутся вообще.

– Да, и такое может быть. Народ воинственный, сражаются до конца, до последнего человека. Поэтому и с ними следует поступать твердо и без колебаний. Думаю, надо в ближайшее время пойти на приступ сначала Новгорода, а потом и Ладоги. Только так можно покончить с захватчиками!

– Согласен, – чуть подумав, произнес Хвалибудий. – Я подойду со своим войском к Новгороду примерно через месяц. Как реки войдут в берега, установятся дороги, можно будет пройти по низменным местам. Об этом дополнительно сообщу через своего гонца.

– А я к этому времени постараюсь построить несколько таранов, длинные лестницы, а также метательные приспособления.

– Понадобится смола в небольших бочках...

– Сделаем, все сделаем!

Они помолчали, взглянули друг другу в глаза, улыбнулись.

– Я думаю, мы одолеем врага! – сказал Хвалибудий.

– Не сомневаюсь, – ответил Гостомысл.

– Только вот какой вопрос напрашивается, – отводя взгляд в сторону, проговорил Хвалибудий. – Небольшая просьба к тебе у меня.

– Давай выкладывай, что там накопилось?

– Мои купцы хотели бы получить кое-какие послабления...

– Ну-ну, договаривай!

– Как прогоним разбойников, разрешил бы ты им провозить свои товары через княжество и морские пристани без пошлины.

У Гостомысла взметнулись вверх брови.

– Вон как!

Дело было нешуточное. Во всех странах купцы платили десятую часть стоимости своих товаров, эти поборы являлись хорошим пополнением в казну. Теперь он, Гостомысл, лишался таких средств, и это в тот момент, когда надо было восстанавливать страну после норманнского нашествия. Но делать нечего, надо было соглашаться. И поэтому, глядя в плутоватые глаза кривичского князя, он ответил спокойно:

– Твои купцы будут освобождены от пошлины. Через Новгород за моря они будут провозить свои товары бесплатно.

– Вот спасибо! Вот удружил! – обрадовался Хвалибудий. – А ты во мне не сомневайся, подопру тебя всеми своими силами!

III.

Ривеське переживала тяжелые времена. Такого с ней еще не было: ее бросил мужчина. Бросил открыто, нагло, нисколько не считаясь с ее чувствами. А она любила, страстно любила викинга Вилибальда, предводителя войска норманнов, и готова была пойти на все, чтобы остаться рядом с нам. Такого с ней еще не было никогда. Да, раньше влюблялась, страдала, забывала, снова влюблялась; мужчины оставляли ее, и она уходила от них, но все это происходило как-то легко, будто само собой. Даже когда муж, с которым она прожила целых три года, погиб в пучинах моря, она недолго горевала. Поплакала пару месяцев – и забыла. А сейчас сходила с ума. Какая-то властная, неодолимая сила тянула ее ко дворцу, чтобы хоть издали, хоть краешком глаза взглянуть на него, ослепительно красивого, сильного, неотразимого мужчину. Это было выше ее сил, и она шла, караулила Вилибальда, пыталась подойти к нему, но телохранители грубо отгоняли ее. Однако она снова возвращалась, мучительно переживая свое унижение и не в силах побороть свое чувство. Порой ей казалось, что она сходит с ума.

Ривеське видела, как по ночам светились окна княжеского дворца, как там происходили попойки ее любимого со все новыми и новыми женщинами, и сердце ее разрывалось от горя. Но вот гулянья стали все реже, а потом совсем прекратились. К Новгороду подошли воинские отряды славен и перекрыли все дороги; в городе наступил голод. В доме Ривеське исчезли все продукты, и она, как и другие обитатели, стала приглядываться к собакам и кошкам. Когда же и их выловили и съели, в подполе пришлось ставить капканы на мышей и крыс. Горожане толпами начали покидать Новгород, и Ривеське в один из весенних дней ушла с ними. Домой она возвращаться не хотела, жизнь в рыбацком поселке не прельщала; ее тянуло к тем, кто имел власть и богатства. Она поехала к Сюкоре.

Ее приезд изумил Сюкору. Как так, только что она предала его, из-за нее он чуть не расстался с жизнью, и вдруг является как ни в чем не бывало! Он к этому времени перебрался в племенной центр, проживал в захудалом княжеском дворце вместе со своим братом, потому что норманны были окружены в новгородских крепостях и им было не до него.

– Ривеське! – воскликнул он в непритворном удивлении. – Ты что, за своей смертью ко мне явилась?

– Почему за своей смертью? – невозмутимо ответила она, скидывая верхнюю одежду и присаживаясь на скамейку. – Я вернулась к тебе, как к своему бывшему другу.

– Которого ты бессовестно предала! – не выдержал Сюкора.

– Как будто ты агнец невинный! Вспомни, сколько человек предал! Разве Гостомысл не на твоей совести? Или новгородского князя Буривого вместе с войском не ты подвел под смертную черту? Молчишь? Вот так-то. Одинаковы мы с тобой, поэтому и приехала. И не гляди на меня такими ужасными глазами. Я тебе еще пригожусь. Подумай сам, кто еще на свете так умело сможет выполнить твои поручения? Никто, кроме меня, и ты это прекрасно знаешь. А у тебя в голове сидит не одна хитрая и коварная задумка. Не отказывайся, все равно не поверю, потому что хорошо тебя знаю.

– А Вилибальда почему оставила? Я ведь знаю, какая страстная любовь у вас была!

У нее на глазах навернулись непритворные слезы, она их не вытирала. Ответила, горестно поджав сочные губки:

– Бросил он меня. На других поменял. Ненавижу его. Больше всех на свете.

– Слышал, слышал, что любовь и ненависть рядом живут. Это меняет дело.

Сюкора хмыкнул, стал ерзать в кресле, так что кресло затрещало под его грузным телом, потом проговорил с некоторым удивлением:

– Ну и бестия же ты! Самая настоящая плутовка и пройдоха! Ты и в огне не сгоришь, и в воде не утонешь, везде найдешь выход!

– Вот то-то же! Равной мне ты не найдешь. Говори лучше, куда ехать и с кем говорить.

Сюкора пожевал толстыми губами, поглядел светло-синими глазами сначала в потолок, потом прошелся взглядом по комнате, почему-то вздохнул и ответил устало:

– Ты права, надо предпринимать важные шаги, иначе нам грозят большие беды. Норманнам в Новгородской земле дни сочтены, зря я в этой большой игре поставил на них. Проиграли они, и безнадежно проиграли. А когда Гостомысл и Хвалибудий выгонят их, то возьмутся за меня. Гостомысл никогда не простит мне гибель своего отца. Вот я и придумал, как вернуть его расположение и снова сделать своим союзником.

– Ну и как же? – придвинулась к нему Ривеське.

– Я знаю тайный ход из крепости. Если Гостомыслу раскрыть тайну, то взять Новгород будет легко и без больших жертв. Для него это сейчас самое главное, ради захвата стольного города он пойдет на все.

– И где же этот тайный ход?

– Так я тебе и рассказал! Сначала поедешь к Гостомыслу и Хвалибудию, поведаешь о нем, заручишься их согласием простить меня, а уж потом я раскрою секрет.

Ривеське откинулась назад, холодно взглянула на Сюкору.

– Чтобы я и подставила свою шею под топор? Да меня Гостомысл тотчас казнит, как только увидит. Забыл, что я его в рабство продала? Не на ту нарвался, поезжай сам! Так что пока не раскроешь место входа, я не сдвинусь с места!

– Ага, значит, пока ты знаешь, где тайный лаз, он тебя не тронет?

– Конечно.

Сюкора снова задумался. Сказал:

– Пожалуй, ты права. Слушай внимательно. – И он подробно рассказал, как среди кустарников отыскать потайную дверь.

– Теперь вот еще что, – добавил он. – Как приедешь, сразу со скрытным местом не знакомь. Воспользуется Гостомысл тайным ходом, а потом со мной расправится.

– По-моему, ничем помешать мы ему не сможем.

– Сможем! Среди славян крепко сидит обычай: если они дают клятву богу Перуну, да еще на мече, то никогда ей не изменяют. Иначе, как они считают, на том свете их ждут страшные муки веки вечные. Поэтому, прежде чем открыть ему тайну, заставь поклясться! Обещаешь?

– Конечно. Возвращаться сюда?

– Нет. Я буду находиться в доме няни Млавы.

– Кто это такая?

– Гостомысл знает, кто такая няня Млавы и где она живет.

– А мне как найти?

Сюкора рассказал.

Отдохнув ночь, Ривеське отправилась в обратный путь. Но она и не собиралась являться к Гостомыслу. Узнав о тайном ходе из Новгорода, она сразу смекнула, что ее известие будет важным для Вилибальда. Еще бы, он со своим войском заперт в крепости, его ждет или плен, или гибель. Другого исхода нет, родины ему не видать. И вдруг она привезет ему избавление, он сможет вырваться на свободу! И это сделает она, Ривеське! Разве он оттолкнет, по-прежнему не будет замечать ее существования? Нет и нет! И она вновь окажется рядом с ним!

К Вилибальду ее долго не пускали. Но она упорно не уходила от дворца, твердя, что у нее имеется очень важное известие для ярла. Наконец охрана разрешила войти во дворец.

Вилибальд встретил ее неласково. Пока она не видела его, он сильно похудел, щеки ввалились, глаза лихорадочно блестели.

– Чего тебе? – хмуро спросил он ее.

– Ты не забыл меня? – тихо, вкрадчиво ступая, направилась она к нему. – У тебя осталось хоть чуточку любви ко мне?

– Какая любовь? – неприязненно проговорил он. – Мы расстались давно, пора бы забыть меня. С чем явилась? Выкладывай, а если нечего сказать, то проваливай на все четыре стороны.

Боясь, что прогонят, Ривеське стала торопливо говорить:

– Я только что разговаривала с Сюкорой и выведала у него важную тайну.

– Какую такую тайну?

– Я знаю способ, как спасти тебя от гибели.

– С чего ты взяла, что меня ждет гибель? Мы еще поборемся!

– Город окружен. Славен очень много. Прорваться тебе не удастся. Но если даже и сумеешь пробиться, то в бескрайних лесах враги уничтожат всех твоих людей и тебя самого. Я об этом слышала от многих людей.

– И как ты можешь помочь мне?

– Я знаю, где расположен тайный ход из крепости.

Вилибальд тотчас встрепенулся. Он, военный человек, сразу понял важность сообщения.

– Сведения точные? – живо спросил он.

– Точнее не бывает. Сама видела дверь в него.

– А почему Сюкора доверил тебе эту тайну?

– Он поручил мне связаться с Гостомыслом и Хвалибудием, поделиться с ними, а взамен получить прощение за свое предательство.

– Так-так-так, рассказывай дальше.

– Чего рассказывать? Я все сообщила.

– Ходила ли ты к Гостомыслу? Виделась ли с ним?

– Нет, конечно. Я сразу явилась к тебе.

– Значит, он ничего не знает?

– Конечно.

– Ну, а потом что? Каким образом собирается действовать Сюкора?

– Он намерен встретиться с Гостомыслом, а может, и с Хвалибудием.

– Где? Когда?

– Сюкора будет ждать их в условном месте.

– В каком?

– Недалеко от Новгорода. Надо переехать через Волхов и дойти до ближайшего селения. В одном из домов и назначена встреча.

– И ты знаешь этот дом?

– Смогу найти по описанию.

– Так-так-так... – Вилибальд в волнении начал ходить по горнице. – Значит, все князья собираются в одном месте на важное совещание, чтобы добиться согласия в боевых действиях. Лучшего случая не может представиться! Можно накрыть их разом и лишить племена их вождей! Ай да Ривеське, ай да молодец!

Он поднял ее на руки и стал кружить по помещению, беспрерывно целуя в щеки, глаза и губы. Наконец опустил на скамейку. Она покачнулась и чуть не рухнула на пол от избытка чувств. Как она мечтала снова оказаться в его крепких и ласковых руках, и вот это свершилось!

Он сел напротив нее, стал говорить, горячо и настойчиво:

– Ты меня не только спасла, но дала в руки победу, которую я не упущу. Теперь ты должна внимательно слушаться меня и действовать строго по моим указаниям. А я тебе обещаю, что мы больше с тобой не расстанемся никогда! Ты понимаешь, о чем я говорю: я тебя ни на кого не променяю!

Она часто-часто закивала головой в знак согласия, не спуская сияющего взгляда глаз с его лица.

– Ты пойдешь в этот дом и станешь ждать Сюкору. Как только он там появится, сразу вернешься в город и сообщишь об этом мне лично. Все, на этом твое участие в этом деле заканчивается. Останешься при мне, отныне ты будешь моей женой. Поняла?

У Ривеське от счастья по щекам текли слезы.

– Дальше будет все просто. Я пошлю своих викингов к дому, они сядут в засаду и будут ждать появления Гостомысла и Хвалибудия. А когда они появятся, уничтожат всех троих князей разом! Ну как, здорово придумано?

– И ты никогда не оставишь меня? – кладя ему руки на плечи и влюбленно глядя в глаза, спросила она.

– Конечно, любимая! Разве я смогу бросить такую красивую, умную и хитрую женщину? А теперь ты должна немедленно отправиться к Гостомыслу.

Шатер Гостомысла стоял недалеко от леса, на виду города, поэтому Ривеське знала, что Вилибальд с крепостной башни наблюдает за ней. Но это не прибавляло ей сил, теперь помочь он был не в силах. А она понимала, что подвергает себя смертельной опасности. Гостомысл может казнить ее, даже не выслушав. Но она верила в свою звезду и надеялась, что и на сей раз сумеет как-нибудь выкрутиться. По опыту знала, что главное в таком положении сказать нужные слова, сказать смело и убедительно! Это ей удавалось всегда и везде, поэтому в свои находчивость и сообразительность она верила твердо, и они ее никогда не подводили. Да и выхода другого у нее не было, как идти к новгородскому князю, на своей спине она чувствовала взгляд норманнского ярла, он проследит за ней до самого шатра!

Гостомысл только что закончил совещание с военачальниками, когда ему доложили о приходе женщины, которая должна сообщить чрезвычайно важные сведения. Он отпустил соратников, присел в походное кресло. В вошедшей женщине он уловил что-то знакомое, забытое, напоминавшее неприятное в его жизни, на какое-то мгновенье тревожно сжалось сердце, будто предупреждая о надвигающейся опасности. Когда же вошедшая сняла платок и открыла лицо, он тотчас узнал Ривеське, потому что слишком часто в рабстве перебирал в памяти обстоятельства, при которых был захвачен норманнами. Такое не забывается!

Глаза его потемнели, он спросил с угрозой:

– Зачем ты явилась? Хочешь прямиком отправиться в преисподнюю?

Она взглянула на него. В ту ночь она его плохо разглядела и, если бы где-нибудь встретила, не узнала. Зато теперь при солнечном свете, пробивавшемся через полотно шатра, он был хорошо виден. Гостомысл стоял в княжеском одеянии – в доспехах, высоких сапогах из добротной кожи, на плечи был наброшен белый плащ, окаймленный красным шитьем, светлые волосы волнами ниспадали на спину. Лицо его было красиво и величественно, но особенно приковывали глаза, неправдоподобно синие, точно небо поздней осени, их взгляд обволакивал ее, завораживал, и она мельком, как-то некстати, подумала, что если бы тогда она увидела эти глаза, то ни за что не продала в рабство, а, скорее всего, попыталась околдовать своими чарами, влюбила в себя и оставила рядом с собой.

Она усилием воли стряхнула с себя оцепенение и ответила тихо, покорно:

– Я виновата перед тобой, князь. И теперь пришла, чтобы искупить свою вину.

– Искупить вину? Разве можно простить то, что ты сотворила?

– Не спеши с решением, князь. Я принесла тебе очень важную весть. Она поможет тебе взять Новгород без большой крови.

Она заметила, что лицо Гостомысла дрогнуло, и в груди ее затеплилась надежда на удачный исход разговора.

– Каким образом? – спросил он, голос его уже не был столь жестким. Сберечь жизни своих соотечественников было у него всегда на первом месте, он постоянно прикидывал и так и эдак, чтобы как можно меньше потерять людей. Поэтому не следовало спешить, решая судьбу этой женщины.

Она долго думала над тем, знает ли он о существовании тайного хода или он ему неизвестен. Странно было бы, если б он не знал. Но тогда почему не воспользовался? Ведь давно можно было через подземный коридор просочиться в город, накопить большие силы и внезапно ударить по норманнам. Гостомысл этого не сделал. Стало быть, секрет был ему неизвестен, заинтересованное выражение лица князя подтверждало ее догадку.

– У новгородской крепости есть тайный ход, – пытливо заглядывая в глаза Гостомысла, медленно проговорила она.

О подземном ходе Гостомысл слышал от отца. Но Буривой, как и всякий родитель, по-видимому, считал своего сына еще маленьким, оберегал его от тяжких государственных дел, думал, что успеется. К тому же сам был еще молодым и собирался долго править... Так или иначе, но в текучке дел тайна осталась тайной, и теперь, как видно, представлялась возможность ее заполучить. Значит, женщина должна остаться в живых. Пока.

– Ты знаешь, где находится вход в него? – сузив глаза, спросил он.

Вот он, тот ответственный момент, когда может решиться ее судьба, жить ей или она будет казнена! Это зависит от того, как она сумеет ответить на вопрос князя. Чуть ошибись, и голова с плеч! Но она, Ривеське, не из глупеньких, она в решительные минуты всегда бывает хладнокровной и трезвомыслящей, и ее ответ будет взвешенным и точным.

Она сказала:

– Место потайной двери знает Сюкора. Тебе, князь, он сообщит в условленном месте.

– Сюкора? Снова вынырнул этот пройдоха? А что он хочет взамен?

– Прощения.

Наступило долгое молчание. Гостомысл взвешивал в уме все доводы за и против. Конечно, за предательство чудского князя следовало наказать, что и готовился он сделать, как только изгонит из страны норманнов. Военный поход в земли эстов, грабеж и разорение будут достойной платой за измену, а если попадется в плен сам Сюкора, то и казнить предателя прилюдно. Но если он получит секрет тайного входа в крепость и удастся малой кровью взять Новгород, да еще подойдет на помощь войско чуди, ему, новгородскому князю, придется задавить свою ненависть и жажду мести, потому что государственные интересы превыше личных.

И Гостомысл ответил:

– Будет ему прощение. Говори, где назначена встреча?

– Нет, князь, сначала ты поклянешься на мече Перуна, что не станешь мстить ни мне, ни Сюкоре.

Гостомысл задумчиво прошелся по шатру, кивнул:

– Хорошо.

Он взял длинный меч с инкрустированной рукояткой, воткнул его в ковер, расстеленный на полу, положил на него обе руки, произнес твердо, решительно:

– Клянусь именем бога-громовержца Перуна не подвергать гонениям и преследованиям Сюкору и Ривеське, если они сообщат мне секрет тайного хода Новгородской крепости.

После этого взглянул в лицо Ривеське. Взгляд его был ясен и чист и не таил никакого подвоха. Так поняла его Ривеське, и она сказала:

– Сюкора будет ждать тебя в доме, где проживает няня Млавы.

Гостомысл вздрогнул: с именем ладожской боярыни Млавы в нем всколыхнулось недавнее прошлое. Где теперь та, которая свела его с ума ради потехи? Первая любовь, наивная и глупая, но она и сейчас согревает сердце!

Ривеське уже уходила, когда Гостомысл задержал ее вопросом:

– Скажи мне честно, женщина, это Сюкора тебя подговорил продать меня норманнам или ты действовала самостоятельно, только ради денег?

Она посмотрела на него долгим взглядом, ответила глухо:

– Сюкора.

И бесшумно скрылась за пологом шатра.

«Сюкора, Сюкора, – думал он, вышагивая по шатру. – Все равно когда-нибудь ответишь за свои злодеяния! Обернутся боком для тебя коварство и вероломство. Невозможно всю жизнь лицемерить и оставаться безнаказанным, расплата настигнет тебя!

Ривеське вышла на вольный воздух и только тут вздохнула свободно. Спина ее покрылась испариной, а ноги стали как ватные. Еще бы, только что прошла по лезвию ножа, только что ощутила она холодное дыхание курносой. И все же она вывернулась!.. И тут же про себя подумала, что в последний раз искушала судьбу. Как только вернется к Вилибальду, то навсегда прекратит свои опасные похождения и превратится в хорошую, добропорядочную жену достойного человека.

Ривеське по описанию Сюкоры быстро нашла дом няни Млавы. В селении никого не было, жители давно разбежались или по лесам, или в дальние поселки. Она прибрала в избе, в печке разожгла огонь, сварила пшенную кашу на воде, поела. Все это делала бессознательно, непроизвольно, все ее мысли были возле него, Вилибальда. Она была полна счастья от всепоглощающей любви к нему.

Вечерело. Ривеське уже собиралась ложиться спать, как явился Сюкора. Она его не ожидала и даже несколько растерялась.

– Что так быстро?

– А ты почему здесь, а не у Гостомысла? – подозрительно спросил он.

Она тотчас нашлась.

– А чего мне возле него делать? Тут рядом, за Волховом, его шатер стоит. Передала ему твои слова и сюда скорее. А то еще взбредет что-нибудь ему в голову, ног не унесешь!

– Как он принял тебя?

– А как ты думаешь? Плохо, конечно, пока дело не изложила. Взять без потерь Новгород для него – самое главное.

– Когда обещал быть?

– Не уточнил. С чего ему доверять мне?

Сюкора прошел в передний угол, сел на скамейку, искоса взглянул на Ривеське, проговорил недовольно:

– Какая-то не такая ты сегодня. Вроде как светишься изнутри. Ничего не случилось?

– А что может случиться? – стараясь изо всех сил удержать свое волнение, как можно спокойнее ответила она. – Слава богам, мужики не приставали, а это главное сейчас для нас. Столько вашего брата шатается вокруг! И все такими голодными глазами глядят. Жены-то далеко, а я совсем беззащитный человек.

– Ну ладно, ладно, обошлось ведь...

Ривеське подошла к двери, выглянула наружу, спросила:

– А с тобой что, только трое приехало?

– Хватит пока. Завтра явится еще десяток. Отстали в дороге, дела задержали. Позови-ка этих троих!

Вскоре в избу вошли сопровождавшие Сюкору воины. Он приказал одному встать снаружи и охранять дом, а двоим приготовить еду. Увидев наваленные на столе куски мяса, жирных осетров, пучки зеленого лука, а главное – кувшины с вином, Сюкора тотчас повеселел.

– Устроим пир на весь мир! Присаживайся, Ривеське, у нас есть свободное время, а главное – еда и питье!

Ривеське почувствовала, как у нее засосало в желудке от голода. Она охотно взяла из рук Сюкоры кружку с вином и залпом выпила. Посидела некоторое время неподвижно, чувствуя, как горячая волна разливается по всему телу, принялась за еду.

– Ничего, Ривеське, дай время, мы с тобой такое сотворим! Против нас никто не устоит! Правду я говорю?

– Правду, – ответила она, ощущая, как ее все больше и больше клонит в сон.

– Давай еще выпьем! Хочется мне отдохнуть после забот и волнений последних дней.

– Не стану я пить. Мне сегодня в Новгород надо вернуться.

– Чего тебе там делать, кто тебя ждет? Останешься здесь, завтра не поздно.

– Как раз поздно. Могут хватиться.

– Уж не Вилибальд ли? – подозрительно сузив глаза, спросил он.

Она испугалась, что тайна ее может быть открыта, и поспешно ответила:

– Какой такой Вилибальд! Он меня и близко не подпускает. Девчонками молоденькими окружил себя, забавляется от всей души. Больно я ему нужна!

– Ну тогда пьем.

Ей пришлось выпить. И тотчас почувствовала, что не сможет устоять против навалившегося на нее сна. Еле перебирая ногами, с трудом добралась до кровати, рухнула в постель и будто провалилась в темную пропасть.

Она проспала целые сутки. Сказались лишения последних недель, недоедание, волнения, усталость от постоянных переездов и просто недосыпание. А за эти сутки произошло следующее. Вилибальд напрасно прождал ее до ночи. Он предположил, что Сюкора со своими людьми уже приехал, а на другой день должны появиться Гостомысл и Хвалибудий. Теперь главное – не упустить их. Поэтому в ту же ночь через тайный ход он направил в селение большой отряд викингов с задачей уничтожить отряд военных, как только он появится возле дома.

Норманны прибыли в полной темноте, спрятались в кустах вокруг дома и затаились. В полдень к дому подъехала десятка вооруженных всадников. Это были воины Сюкоры. Но викинги не могли знать, кто они такие. Выполняя приказ своего ярла, они напали на них, заодно поразив пиками и мечами тех, кто находился в доме. Сюкора пытался сопротивляться, но скандинавы быстро справились с ним. Что касается Ривеське, то она приняла смерть во сне, не испытав ужаса предсмертных мгновений.

IV.

Гостомысл и Хвалибудий объезжали новгородские стены, прикидывая расстановку своих войск. Наверху черными воронами торчали закованные в броню норманнские воины. Тысяцкий Ратибор, указывая на западную часть укреплений, произнес деловито:

– Здесь, насколько я помню, бревна были подгнившие. Мы с покойным Буривым собирались их заменить, положить дубовые, даже подвезли и уложили, но норманны помешали. Думаю, надо здесь наносить основной удар, а в других местах – вспомогательные.

Так и решили. Подвезли три тарана, укрытых мокрыми шкурками зверей, чтобы враг не сумел их поджечь факелами и огненными стрелами, и стали бить в деревянные укрепления. Глухие удары поплыли по округе. Одновременно подкатили метательные снаряды, стали кидать зажженные бочки со смолой, стараясь попасть в помосты, на которых стояли норманны; туда же летели и длинные жерди с зажженными смолянистыми паклями. В небо потянулся черный дым, густо запахло смолой и горелым. Войска сколотили лестницы и готовились по первому слову своих военачальников броситься на приступ.

Целый день били тараны. А утром следующего дня в том месте, на которое указывал Ратибор, произошел обвал стены. Дело в том, что крепостные стены на Руси возводились из деревянных срубов вроде тех, из которых строятся деревянные дома. Эти срубы ставили плотно друг к другу и заполняли землей. И вот когда таран переломал подгнившие бревна, наружу вместе с норманнами вывалилась земля. Смешно было видеть, как в земляном потоке беспомощно кувыркались окованные броней викинги. Это вызвало панику среди оборонявшихся, чем и воспользовались славянские войска. Не теряя времени, они с шумом и криком бросились в пролом. Ошеломленные норманны на первых порах не оказали никакого сопротивления; они только торопливо карабкались по земляной насыпи, стремясь вновь оказаться наверху. В спину им ударили славяне, смяли и, разгоряченные схваткой, ворвались в город. Гостомысл и Хвалибудий, наблюдавшие за приступом со специально построенного помоста, тотчас послали в прорыв новые силы. Но и Вилибальд кинул в сражение запасные подразделения. Завязался жестокий бой, в котором не было единой линии обороны и не выстраивались ряды; бились группами и в одиночку; где-то норманны языком вклинивались в гущу славян, а где-то, наоборот, славяне рассекали их на части. Этот водоворот разъяренных людей колыхался, сдвигался в ту или иную сторону, и было не ясно, на чьей стороне перевес. Но постепенно становилось очевидно, что успех склоняется на сторону нападавших. Их было больше, они горели страстным желанием освободить родной город от ненавистного врага и упорно наседали. Сражение переместилось на улицы города. Каждый дом, каждый терем брался с боем. Наконец остатки норманнов укрепились в княжеском дворце. Он был окружен плотным кольцом войск. Видя бесполезность сопротивления, норманны выбросили белый флаг.

Гостомыслу хотелось взглянуть на Вилибальда, виновника гибели отца. Как с ним поступить, он еще не решил, но миловать не собирался.

Подойдя к сбившимся в большую кучу вражеским воинам, он громко крикнул по-скандинавски:

– Кто из вас Вилибальд? Выходи!

Однако на его зов никто не откликнулся.

Тогда Гостомысл повторил свой приказ. Но и на сей раз ему ответило молчание.

– Он что, боится, что ли? – насмешливо спросил Гостомысл рядом стоявших норманнов, рассчитывая задеть самолюбие ярла.

По толпе скандинавов прошло волнение, наконец кто-то выкрикнул:

– Вилибальда нет среди нас!

– Наверно, его следует искать среди убитых, – сделал предположение Хвалибудий.

Но и среди убитых его не оказалось.

Только потом, через несколько дней, стало известно, что ярл вместе с ближайшими военачальниками тайным ходом успел выйти из города и скрыться в лесах. Его видели жители окрестных селений. Но сумел ли он добраться до своей родины, осталось загадкой. Некоторые делали предположение, что ему удалось достигнуть побережья, на прихваченные ценности купить судно и уплыть в Скандинавию. Другие высказывали сомнение, что небольшая группа норманнов сумела пройти через непроходимые леса и болота, да еще в окружении враждебного населения. Тогда по княжеству бродили шайки норманнов и просто разбойников, их вылавливали и уничтожали; возможно, среди них попался и Вилибальд со своими сподвижниками. Так или иначе, но на Руси о нем больше никто никогда не слышал.

Дав два дня отдыха, Гостомысл двинул войска на Ладогу. Перед отправлением заглянул к Раннви, которая жила вместе с ним в шатре. Поцеловал, глянул на округлившийся живот:

– Дождешься или родишь без меня?

Она слабо улыбнулась припухшими губами:

– А как долго будешь в походе?

– Постараюсь побыстрее обернуться.

– Тогда успеешь...

– Кого бабки-повитухи обещают, сына или дочь?

– Видишь, живот лезет на нос? Мальчик родится.

– Как решила назвать?

– Вместе будем думать. Твой выбор. Ты отец, тебе и решать.

– Нет, имя вместе выберем. Какое тебе понравилось в нашей стране больше всех?

– Все красиво звучат. Не знаю, какое выбрать.

– Тогда давай вместе. А вот! Вместе выбираем, пусть и имя ему будет – Выбор!

Наскоро поцеловав Раннви еще раз, он вышел из шатра и вскочил на коня. Надо было торопиться, пока норманны не изготовились к сражению. Через пять переходов он был у стен города. При появлении новгородцев ворота крепости открылись, и оттуда высыпал народ. Люди кидались к воинам, обнимали, целовали, изливали свою радость. Оказывается, как только весть о падении Новгорода пришла в Ладогу, норманны не стали испытывать судьбу, быстро погрузились на суда и отплыли восвояси.

В Ладоге ликование было неописуемое. Воинов растащили по домам, их поили и кормили, водили в баню и укладывали спать. Гостомысл смотрел на все это, и голова его легонько кружилась, точно он выпил хмельного. Еще бы, о таком признании народном, любви народной может только мечтать правитель страны!

Его кто-то легонько тронул за локоть. Гостомысл обернулся и увидел рядом с собой Млаву.

– Спасибо, князь, за счастливое избавление, – проговорила она воркующим голосом. – Мы так ждали твоих воинов и так им рады!

Рядом с ней стоял высокий, здоровенный парень с каменным выражением лица.

– Боярин Радогост, – представила она, тая под ресницами растекающийся взгляд. – Мой муж. Мы с ним прошлым летом сыграли свадьбу.

«С таким мужем ты, милая, с другими мужчинами не заиграешься», – подумал Гостомысл и улыбнулся боярину. Тот ответил едва заметной улыбкой на тонких жестких губах.

– А ты, князь, еще не встретил свою половинку? – спросила она лукаво.

– Я тоже женат, – как можно строже ответил он. – И в скором времени жду пополнение семьи.

– А нам богиня Лада что-то не дает такого счастья, – притворно вздохнув, произнесла Млава и взяла мужа под руку. – Ну, прощай, князь. Дай бог тебе счастья и благополучия.

– И тебе, боярыня.

«Млава, первая любовь... Кажется, как давно это было! А ведь прошел с тех пор всего один год...».

Норманны разграбили и увезли все, что можно. Для восстановления города нужны были топоры, пилы, рубанки, стамески и другой плотницкий инструмент. В большом количестве и сразу. С такой работой местные кузнецы не могли справиться. И тогда Гостомысл отправился за помощью к Хвалибудию.

Князь и на этот раз встретил его очень радушно. Чтобы подчеркнуть уважение к гостю, обслуживала их за столом не свора слуг, а сама княгиня Живана, маленькая, пухленькая, с приветливой улыбкой на кругленьком личике.

– Такая заботливая! Вокруг меня так и вьется. А твоя как?

– Рожать собирается. Жду известий со дня на день.

– Дай-то, богиня Лада, удачи ей!

Когда выпили и закусили, Гостомысл приступил к самому главному, из-за чего приехал.

– Выручай, князь, мое княжество еще раз. Начисто выгребли норманны, столько судов нагрузили, почитай, голым оставили народ. Но сейчас нам позарез нужны плотницкие приспособления. Без них не отстроиться, крепостей не восстановить.

У Хвалибудия забегали хитроватые глазки. «Соображает, сколько с меня содрать», – подумал Гостомысл и не ошибся.

– Да ведь и моим мужикам по плотницкой части нелегко, – издалека начал тот. – Весна была засушливой, пожары замучили. Столько поселков и селений выгорело! И даже городов пожары не обошли стороной. Прямо-таки беда какая-то, словно кару небесную Перун-громовержец наслал!

Гостомысл молчал, с усмешкой наблюдая за уловками Хвалибудия.

– Но ладно, выручу я тебя, хоть и самому нелегко. Отгружу несколько подвод и с плотницкими орудиями, и с металлом. Только на следующий год, как положено, в полтора раза больше воротишь. Тут уж такой обычай, не взыщи!

– Спасибо тебе, добрый человек, – язвительно сказал Гостомысл. – Щедрый ты, однако!

– Чем могу, – скромно ответил Хвалибудий, будто не заметив издевки князя.

В Новгороде на крыльце дворца Гостомысла встретила мать, раньше его прибывшая из Смоленска. По ее щекам текли слезы, а глаза радостно лучились.

– С наследником тебя, – говорила она, обнимая его. – Внучок мне родился, такой славненький, такой расчудесный! Я просто без ума от него! Говорили мне, что внуков любят больше, чем своих детей. Я не верила, а теперь вот и сама убедилась в этом. Да! – остановила она его. – Везешь ли ты Раннви какой-нибудь подарок по случаю рождения сына?

Гостомысл растерянно молчал. Ему как-то в голову даже не пришло, что жене надо что-то дарить.

– Все вы мужики одинаковые. Нужен любой, пусть пустяшный подарок. Он так важен для нее, она так будет рада!

Она постояла немного, приложив палец к губам, потом сказала решительно:

– Пойдем. У меня что-то для нее есть!

Она провела его в свои покои, раскрыла сундук и стала выкладывать из него различные вещи. Наконец нашла ларец, богато инкрустированный драгоценными камнями. Взяла его в руки, открыла, вынула из него ожерелье тонкой работы.

– Покойница свекровь мне дарила к рождению первенца, то есть тебя. А теперь вот и я обрадую свою невестку. Бери, и поспешим в светлицу, где отдыхает твоя половина.

Первое, что бросилось в глаза, когда он вошел в светлицу, было лицо Раннви, бледное, усталое, и радостные, светящиеся счастьем глаза, устремленные на него.

– Гостомысл, сын у нас! – не утерпев, слабым голосом произнесла она.

Тогда он стремительно шагнул к кровати и упал на колени перед ней, поцеловал безвольную худенькую руку. А потом стал смотреть на нее, в волнении не зная что сказать.

– Подарок, подарок, – шепотом подсказала ему мать.

Он встрепенулся, вынул из кармана ожерелье и, приподняв с пухлых подушек голову Раннви, надел ей на шею.

– Вот, от нас с мамой! – выдохнул он.

Мать за спиной недовольно зашевелилась, и он понял, что сделал что-то не так, но не стал вникать, а сел на подставленный стул и стал расспрашивать Раннви о ее самочувствии.

– Все хорошо, – отвечала она, не сводя с него влюбленного взгляда. – Я ведь выросла на море, закалилась среди бурь и ураганов – что мне будет? Скоро поправлюсь и встану.

– И не вздумай! – из-за спины Гостомысла строго сказала княгиня. – Мало у нас слуг?

– Да, да, слушай, что мама говорит, – заторопился Гостомысл. – Она зря не посоветует.

– Пусть будет так, как вы скажете, – покорно ответила Раннви, но в ее глазах он разглядел бесенят и понял, что она поступит по-своему.

Выбор рос здоровым и крепким пареньком, вокруг которого суетились много тетушек и няней, не говоря о матери и бабушке. А через год родилась девочка, которую назвали Нежаной. Раннви была снова на седьмом месяце беременности, когда с берегов Невы сообщили о новом нападении норманнов. Гостомысл, наскоро поцеловав жену и детей, с дружиной помчался на спасение селений от разграбления. На сей раз на помощь ему со значительным войском вышел брат Сюкоры, Куяр. Был Куяр довольно безликим, даже бесхарактерным, недаром Сюкора оставил его вместо себя на временное княжение. Но, как говорят, нет ничего постояннее, чем что-то временное. Куяра признали в княжестве эстов и даже полюбили за спокойный, незлобливый характер. Зажиточных он устраивал тем, что совсем не притеснял и не вымогал богатства, а простой народ избавился при нем от многочисленных поборов и повинностей в пользу государства. Гостомысл быстро нашел с ним общий язык, Куяр без каких-либо условий или хитросплетений участвовал в совместном истреблении морских разбойников, охотно помогал, чем мог. И на этот раз отряды чудского ополчения очищали свое побережье от норманнов, а с востока им помогали дружинники Гостомысла.

Борьба с норманнами была изнурительной и тяжелой, Гостомысл измотался, гоняясь за мелкими отрядами из одной местности в другую. Наконец все было кончено, последние трупы морских разбойников были брошены в ямы и закопаны. Он отдал приказ возвращаться в Новгород. И вдруг почувствовал, что силы оставляют его. Он еле сполз с коня и упал в ближайшую телегу, прямо на наваленные мешки с каким-то скарбом. И тотчас уснул, будто поглотила его черная бездна. Сколько спал, не ведал. Но перед самым пробуждением приснился ему сон, будто родилась у него прекрасная станом и лицом дочь, сразу взрослая, зрелая, хоть сейчас замуж выдавай. И, как это бывает во сне, он этому нисколько не удивился. Дочь пошла легкой, неслышной походкой и вдруг воспарила в воздухе, а из ее чрева произросло у всех на глазах дерево великое и плодовитое и покрыло весь Новгород. И люди возрадовались этому и стали срывать с него плоды и насыщаться ими...

Проснулся Гостомысл и долго не мог понять, к чему мог присниться вещий сон. И решил по приезде в столицу обратиться за разъяснением к кудеснику.

Едва подъехал к своему дворцу, как навстречу выбежала бабка-повитуха, принимавшая роды еще у матери Гостомысла и пользовавшаяся уважением в округе. Широко раскинув руки, она прокричала в восторге:

– Дочка, князь, родилась! Такая пригожая, такая умильная!

– Как Раннви себя чувствует?

– Благополучно все обошлось, слава матери-заступнице Ладе!

– Как дочь назвали?

– Пока никак. Тебя, князь, ждем. Как скажешь, так и назовем. Но такая миловидная, такая умильная!

– Умильная, говоришь? Вот Умилой и назовем! К матери можно пройти?

– Конечно, конечно! Проходи, князь, погляди на свое прекрасное дитя!

Раннви лежала в постели, усталая, но счастливая. Рядом приткнулось маленькое тельце, завернутое в белое льняное полотно, виднелось сморщенное красное личико. Ребенок спал. Раннви слабо улыбнулась Гостомыслу, вопросительно взглянула ему в глаза, видно, спрашивая, понравилась ли ему дочь. Он поцеловал ее во влажный лоб, еще раз взглянул на красное сморщенное личико новорожденной и, хотя не увидел в нем ничего красивого, сказал с наигранным восхищением:

– Просто красавица!

Раннви расцвела лицом.

Затем Гостомысл отправился в боковые покои дворца. Там в отдельной горнице жил старый кудесник, славившийся своими предсказаниями. Никто не помнил, сколько ему лет, да и сам он затруднялся ответить на этот вопрос. Седые волосы его спадали ниже пояса, длинная борода закрывала грудь, но из-под мохнатых бровей глядели на мир полные ума и задора глазки. Старик сидел в кресле, в его руках был посох с замысловатой резьбой, изображавшей загадочных животных.

– Доброго здоровья тебе и долголетия, уважаемый Огнеслав, – произнес Гостомысл, входя в горницу и низко кланяясь у порога. – Все ли хорошо у тебя, нет ли каких жалоб на слуг, приставленных к тебе?

– Спасибо, князь, что почтил меня своим посещением. Спасибо за твои заботы. Живу хорошо, как сыр в масле катаюсь. Всем доволен, всем рад. А у тебя дочь родилась, и ты пришел узнать о ее судьбе.

– Разве тебе уже сказали о разрешении от бремени моей жены? – удивленно спросил Гостомысл.

– Мне не надо сообщать, я сам все знаю. На то я и кудесник. Так что тебя тревожит?

И Гостомысл поведал о вещем сне.

Старец на некоторое время ушел в себя. Гостомысл сидел, боясь пошевельнуться и нечаянным движением помешать течению его мыслей. Наконец кудесник открыл глаза, глянул на него ясным взглядом и произнес:

– Радуйся, князь, ибо родит твоя дочь наследника престола твоего, и земле Новгородской будет угодно его княжение, а народ возрадуется правлением его, и будет его правление долгим и счастливым.

Гостомысл невольно отшатнулся, будто его ударили.

– Чудное говоришь, старче! У меня есть сын, боги дадут, родятся новые. Им быть наследниками моими!

– Не знаю, князь. Я говорю так, как велят силы небесные. А они вещают, что наследником твоим на Новгородском престоле будет внук твой.

В недоумении и расстройстве ушел Гостомысл от кудесника, несколько дней ходил сам не свой. Но потом слова его стали забываться, а когда через год Раннви родила второго сына, он и вовсе забыл и успокоился.

V.

Шли годы. Однажды собралась семья на завтрак. Гостомысл сидел во главе стола, напротив – Раннви, а по бокам расположились дети. У Гостомысла было уже трое сыновей и три дочери. Старший сын, Выбор, был малоразговорчив и скрытен, упорен и настойчив. В свои семнадцать лет он с отцом уже несколько раз ходил в военные походы и проявил себя отважным воином и осторожным военачальником. Одобрительно поглядывая на него, князь думал о том, что у него есть кому передать свою власть и он может быть спокоен за будущее своего княжества.

В трапезную ворвалась Умила, она, как всегда, опоздала. Растолкав братьев и сестер помладше, уселась за стол, схватила ложку и начала хлебать шти из глиняной, украшенной орнаментом чашки.

– Где тебя носило? – нарочито ворчливо проговорила мать, искоса поглядывая на свою любимицу.

– С мальчишками в войну играли, – беззаботно ответила та.

– Тебе уже шестнадцать. Пора бы и бросить мальчишеские забавы да начать хороводы с подружками водить. Парни, поди, засматриваются...

Пошла Умила и станом и характером в мать, только глаза взяла у отца – неправдоподобно синие, с длинными, красиво изогнутыми ресницами.

– А ну их! – отмахнулась она. – Один тут дернул меня за косу, я ему так врезала, что он под дерево кувырком полетел. Тоже мне жених нашелся!

За столом засмеялись. Гостомысл, утирая слезы, спросил:

– А правда, что на спор выше всех на дерево залезала?

– Было такое, папа, – не отрываясь от еды, тотчас отозвалась она.

– И в кого такая отчаянная родилась? – с притворным удивлением произнес Гостомысл, хитровато поглядывая на Раннви. Та ответила ему сияющим взглядом. – Я до сих пор не могу забыть, как некая девушка, повиснув на канате, парила над бездной бушующего моря. У меня, как вспомню, до сих пор сердце в пятки уходит от страха за нее.

– Значит, мама в молодости безрассудно смелой была, а меня за шалости ругает? – спросила Умила.

– Тебе надо расти степенной девушкой, как старшая сестра Нежана, – наставляла мать.

Нежана красотой пошла в бабушку, в свое время бывшую первой красавицей Новгорода, но была очень стеснительной. Вот и сейчас, услышав свое имя, она непроизвольно покраснела и опустила голову, не решаясь поднять взгляда. Видя это, мать тотчас перевела разговор на другую тему.

– А что, малышня, – обратилась она к другим детям, – купались сегодня в Волхове? Или вода холодная?

– Купались... Теплая водичка... Терпеть можно, – вразнобой ответили те.

– А няня вас сопровождала?

– С нами была, – ответила младшая дочь, десятилетняя Чеслава.

– И как она поучала перед входом в воду?

– Дай я скажу! – встрепенулся средний сын Вольник, предчувствуя, какой отзыв он услышит на свои слова. – Она нам кричала: «Если утонете, домой не приходите!».

Все засмеялись. О таком необычном наставлении все давно знали, но каждый раз оно вызывало веселое оживление. Причем никто не знал, всерьез говорит няня эти слова или в шутку, и не пытались узнать, потому что тогда прекратились бы забавы, хоть немного скрашивавшие житейскую скуку.

В трапезную вошел гридень, поклонился, произнес:

– Князь, явился срочный гонец от бодричского правителя Велигора.

– Веди в мою горницу, – распорядился Гостомысл.

Гонец, припорошенный дорожной пылью, сказал усталым голосом:

– Князь бодричей Велигор велел передать тебе, князь славен, свой поклон и сообщает, что на границу нашего племени выходит большое войско франкского короля Карла. Его поддерживают саксы. Силы идут великие, велел отметить он, поэтому племя нуждается в срочной помощи.

В тот же день Гостомысл объявил трехдневный сбор. К Выбору подошла Умила, начала подлизываться:

– Выборчик, миленький, окажи мне небольшую услугу.

– О чем ты? – недовольно спросил он, зная, что по пустякам сестра не станет просить и от него потребуется ответственное решение.

– Тебя отец берет с собой?

– Берет. Ну и что?

– Попроси за меня.

– О чем просить?

– Чтобы и мне разрешил идти с вами.

У Выбора от удивления округлились глаза.

– Ты что, очумела? Кто же девушек берет в военный поход?

– Почему такая несправедливость? Мужчины идут воевать, а нам, женщинам, остается сидеть в четырех стенах!

– На то мы и мужчины. Наш удел – воевать, а вам править хозяйством и воспитывать детей.

– Не желаю такой судьбы! Я тоже хочу сражаться!

Брат обидно усмехнулся:

– Иди и продолжай с мальчишками играть в войну!

Умила фыркнула, как кошка, и ушла. Но через некоторое время подошла вновь и стала канючить:

– Ну, Выборчик! Ну, золотце! Ну, возьми с собой! Ну, хоть возчиком в обозе! Я буду коней погонять, ты знаешь, я умею это делать не хуже иного мужика!

– Отстань раз и навсегда! Не будет этого! Слышишь? Не будет, и закончим разговор на этом! Иди к отцу и просись, чего ко мне пристала?

– Отец не возьмет...

– А я тем более!

Умила, понуро опустив голову, побрела прочь.

На четвертый день десятитысячное войско выступило из Новгорода. Народ провожал его далеко за околицу. Были и цветы, и добрые слова напутствия, были и слезы...

Разведку и передовой полк Гостомысл поручил опытным воеводам, сам возглавил основные силы, а во главе засадного полка, замыкавшего походный строй, поставил Выбора: еще молодой, пусть набирается опыта.

Путь сначала пролегал через литовские племена. Их вожди и старейшины были заранее предупреждены о новгородском войске, поэтому встречали тепло и приветливо, охотно продавали различные продукты питания. Впрочем, мало кто их покупал, у каждого воина был обязательный десятидневный запас пищи. Затем начались земли поляков, народа славянского, братского.

Выбор с «копьем» – десятком воинов – ехал последним, чтобы лучше видеть обстановку в рядах войска. Его помощник Ломир, двадцатипятилетний парень, высокий, белокурый красавец, лихо гарцевал рядом с ним на молодом, сильном жеребце. Но в последнее время он стал беспокойно оглядываться, наконец, не выдержал, произнес:

– Кажется, нас кто-то упорно преследует.

– Что за глупости? Мы едем последними.

– Какой-то всадник.

Выбор подумал, приказал:

– Сделаем засаду.

Десятка рассредоточилась по обе стороны дороги, затаилась. Действительно, через некоторое время на дороге показался верховой на белом коне. Всадник приблизился, и Выбор узнал в нем... Умилу. Это было столь неожиданно, что сначала он не поверил. Но скоро сомнения развеялись, это была его сестра. Его обуяла такая злость и досада, что он изо всех сил ударил плетью коня и выскочил навстречу. Перед самым носом ее лошади он осадил его, конь взвился свечкой.

– Какого черта ты тут делаешь? – в сердцах закричал он.

– Вместе с вами еду на войну, – спокойно ответила она. – Чего ты разорался? Я двигаюсь самостоятельно, никому не мешаю, тебя тоже не обременяю.

– Еще как обременяешь! – не успокаивался он. – Как только в голову пришло отправится в путь одной?

– Что такого? Следую за войском, все принимают меня за отставшего воина, кормят, поят и даже ночлег предоставляют. Чем плохо?

– Но ты девушка! Мало ли какие мужчины могут встретиться на пути!

– А меня все считают парнем. И еще ахают и охают, что такой молоденький едет на войну.

– Ну, Умила! Ну, Умила! – сокрушенно качал головой Выбор. – Правильно отец говорил, что ты в маму уродилась. Такая же отчаянная и бесшабашная!

– А я рада, что такая! – гордо подняв курносый носик, с вызовом ответила она.

В душе Выбор был горд за сестру и восхищался ее храбростью. Ни одна из его знакомых девчонок не решилась бы на такой поступок. Он даже был рад, что она оказалась рядом с ним. Он любил ее братской любовью, всегда тепло относился к ней, в ее присутствии чувствовал себя свободно и легко. И вот теперь, когда она внезапно появилась, в груди у него стало светлее и радостней. Но в то же время к этому чувству прибавилось чувство тревоги и беспокойства. Он понимал, что вся ответственность за безопасность сестры ложится на него, потому что отцу при его занятости будет не до дочери.

На ночлег остановились в какой-то роще. Умила сбросила на землю седельный вьюк и спрыгнула с коня. Она проделала это довольно лихо, но Выбор заметил, что ступала она с трудом. Он много ездил на лошадях, привык к конным переходам, и все равно у него довольно сильно болели ягодицы. Каково же ей, редко ездившей верхом?..

Разожгли костер. Воины быстро сварили кашу, вскипятили воду. Все принялись за еду. Умила полулежала на походном одеяле, медленно подносила ко рту ложку с кашей, вяло жевала. Глаза ее устало смотрели на огонь.

Выбор спросил тихо, участливо:

– Ягодицы болят?

– Не твоя забота.

– Волдыри вздулись или еще нет?

– Еще нет, – ощерилась она.

– Возьми мазь. Помогает.

– Обойдусь.

– Бери, бери. Никто не узнает.

– Я никого не боюсь.

– В этом деле храбрость неуместна.

Она взяла берестяную коробочку.

– Держись около меня. Мало что может случиться в дороге, – шепотом говорил он ей.

– Хорошо.

– Я теперь ответственен за тебя перед всей семьей. Это-то хоть понимаешь?

– Понимаю.

– Ну вот и хорошо.

Спать легли под открытым небом. Ночь выдалась тихой, звездной и теплой.

– Всю жизнь мечтала спать на вольном воздухе, – говорила она, укладываясь недалеко от него. – Знаешь, как было завидно, когда мальчишки уходили в ночное стеречь коней? Я чуть не ревела, когда они на другой день рассказывали, как разводили костер, как у кого-то угольком прожгло штаны, какая была вкусная еда, приготовленная на костре...

– А вой волков, а уханье филина, – вздохнул Выбор, вспоминая детство...

– Хоть в походе сумею насладиться вольготной жизнью! – произнесла Умила и тотчас уснула.

Утром Выбор внимательно посмотрел на нее. Он думал, что она проснется с негнущимися суставами и с синяками под глазами. Но Умила выглядела свежей и хорошо отдохнувшей. Взгляд ее, как обычно, блестящих глаз был уверенным, на щеках играл румянец. Выбор не сомневался, что ягодицы у нее нестерпимо болели, но она вскочила в седло, ничем не выдав своих мучений.

Он заметил, что Ломир стал заглядываться на его сестру. «Попробуй только позволить себе что-то лишнее, я тебя так проучу, что на всю жизнь запомнишь!» – думал про себя Выбор.

В полдень они остановились на привал возле реки. Он занялся костром, а Умила отошла за поворот и решила искупаться. Скинув одежду, осталась в одной сорочице и вошла в воду. Теплая вода приятно обволокла ее, охладила разгоряченное тело. Волосы от пыли стали как прутки, надо было хоть немного их вымыть. Она погрузилась в воду с головой и долго пробыла там, наслаждаясь блаженной невесомостью. Вынырнула, отфыркиваясь, поплыла по течению. Недаром столько времени провела в детстве на Волхове, плавала она легко и свободно.

Внезапно почувствовала на себе чей-то взгляд. Сердце тревожно сжалось: кто это может быть? Чужой или свой? Может, крикнуть? Брат рядом, примчится мигом. Лучше чуть подождать, чем создавать преждевременную панику, потом смеяться будут. Она внимательно вгляделась в кусты и заметила какое-то шевеление. Все-таки в них кто-то прятался.

– Эй, кто ты? – негромко крикнула она.

Прошло некоторое время, потом из кустов показалась голова Ломира. Красивый парень, она еще раньше это заметила. Но какой-то вычурный, будто ненастоящий, все у него на выхвальбу, каждое движение такое, будто он хочет сказать: «Вот какой я замечательный! Лучше меня нет на всем белом свете!» Нет, такой не по мне. И вообще, к чему они, эти парни? Говорят про какую-то любовь. А с чем ее едят, эту любовь?..

– И чего тебе нужно? – спросила она его.

Он пожал плечами.

– А ты знаешь, что самое плохое дело для парней – это подглядывать за девушками?

– Знаю, – хриплым голосом ответил тот.

– Знаешь, а подглядываешь! – укорила она его. – Понравилась, что ли?

Он закивал головой.

– Не нужен ты мне, – резко сказала она. – Так что проваливай, пока брата не позвала. – И, делая широкие взмахи руками, поплыла в сторону.

На земле поморян и лютичей новгородцев встречали с восторгом. Еще бы! Их воины только что отправились на войну с франками и саксами.

Объединенное войско всех племен, когда-то входивших в состав государства Русиния, сосредоточилось вокруг столицы княжества бодричей Рерика. Стояли недолго: король Карл вторгся в земли племени. На коротком совещании князья договорились, что общее командование будет в руках Велигора.

Через день неприятельские войска встретились на широком поле, кое-где перерезанном полосами лугов. Солнце перевалило через полдень, начинать сражение не имело смысла. Поэтому воины обеих сторон расположились на отдых.

И тут случилось неожиданное. Велигору сообщили, что в тылу у них объявились значительные силы саксов. Становилось ясно, что враг брал их в клещи, положение славянского войска становилось чрезвычайно опасным, даже угрожающим. На совете князей еще раз допросили начальника разведывательного отряда.

– Ты точно видел, что это саксы, а не варанги, к примеру? – задал вопрос Велигор.

Варанги – иллирийское племя, когда-то было сильным и могущественным, с успехом боролось как против германцев, так и против славян. Но в последнее столетие дух племени был надломлен, часть варангов германизировалась, другая ославянилась, а большинство ушло бродить по свету, основав в других странах свои поселения; многие стали наемниками. В Византии их так и называли – варанги, а на Руси – варягами. Постепенно это название перешло на всех наемников, пришедших на Русь с запада, в том числе и на норманнов.

– Нет, князь, варангов я хорошо знаю и по одежде, и по построению. Движутся в нашу сторону саксы, это точно.

– Как много их?

– До десяти тысяч.

– Могут появиться к вечеру, самое позднее – завтра утром.

Разведчика отпустили.

– Что будем решать, князья? – задал вопрос Велигор.

Наступило долгое, тягостное молчание. Наконец князь лютичей Задора предложил:

– Надо немедленно, но скрытно снять часть полков и двинуть против обходящих нас саксов. Упредить их, навязав бой. Иного решения я не вижу.

– Верно, конечно, что врага надо бить по частям, – промолвил князь поморян Рача. – Но вот что я думаю. Как только часть наших сил уйдет, Карл ударит всей мощью, он этого только и ждет!

– Но я уже сказал, что надо незаметно отвести часть сил, – снова вступил в разговор Задора. – Только подумать надо, кто сумеет проделать это умело и искусно.

– Я попробую, – вызвался Гостомысл. – Большая часть моих сил расположилась за лесом, вне видимости неприятеля. Уход их будет незаметен. Остальные отойдут, не вызвав подозрений у короля.

– Пусть поможет тебе бог войны Перун, – невесело проговорил Велигор; чувствовалось, что он не очень верит в успех предприятия.

Гостомысл времени не терял. Скоро его всадники уже пылили по проселочной дороге. Далеко впереди маячили разведчики.

Солнце клонилось к краю неба, когда показались большие военные силы. Увидев их, Гостомысл остановил свои полки и начал развертывать их по обе стороны, заступая врагу дорогу. Видя, как исполняется его приказ, стал размышлять над тем, то ли ударить сейчас, то ли отложить сражение до утра. Если повременить ночь, то саксы могут воспользоваться этим, обойти его войско и соединяться с франками. Если же напасть немедленно, то есть какая-то возможность разгромить противника до темноты и отбросить назад.

Он решил совершить нападение безотлагательно.

Подъехали по его зову военачальники, сотские и тысяцкие, он стал объяснять задачу каждому из них. И в это время от саксов в сторону новгородцев поскакала группа всадников. Разговоры смолкли, все стали внимательно наблюдать за ними. Вот они подскочили на расстояние полета стрелы, стали кричать:

– Мы хотим переговорить с вашим полководцем!

Военачальники переглянулись. Один из них сказал:

– Князь, тебя просят.

– Нельзя тебе ехать. Может быть засада, – возразил другой.

– И то верно. Но нельзя упускать случая. Может, удастся избежать кровопролития. Я поеду.

Возвратился Велигор быстро, сказал недоуменно:

– Я не все понял, но ясно одно: эти саксы ненавидят франкского короля Карла и идут на соединение с нами, чтобы сражаться на нашей стороне.

– И ты не почувствовала никакого подвоха? – спросил Гостомысл.

– Нет, князь. Не похожи они на обманщиков.

Гостомысл немного помедлил, затем сказал решительно:

– Я сам еду на переговоры.

С собой он взял только двоих воинов, как почетное сопровождение. Саксы встретили его настороженно, но не враждебно. Одеты они были в шкуры животных, которые связывались металлическими застежками на груди, на головах – островерхие шлемы с выбивавшимися косичками. Некоторые были бритыми, другие носили бороды и вислые усы. В руках прямоугольные щиты, немного расширенные по краям, вооружение составляли мечи, пики и топоры с привязанными к ним веревками. «Для того чтобы бросать в бою, а потом возвращать их обратно», – догадался Гостомысл.

– Я князь Гостомысл, – представился он. – Возглавляю войско. С кем могу говорить?

Из отряда саксов выступил вперед пожилой воин в кольчуге, с красочно разрисованным щитом, проговорил солидно и не спеша:

– Старейшина рода Эшерих. Я привел с собой тех соплеменников, которые не покорились франкским завоевателям и продолжают борьбу за свою свободу.

– А кто те саксы, которые сейчас входят в войско короля Карла?

– Изменники во главе с предателем родины Видукиндом.

Гостомысл тотчас вспомнил все подробности того злополучного дня, когда Видукинд перекинулся на сторону франков. Он думал, что вместе с ним сложили оружие все саксы, однако вышло так, что мужественное племя не переставало бороться против могущественного врага, и сейчас значительная часть его шла на соединение со славянским войском.

Гостомысл протянул руку Эшериху, крепко пожал:

– Будем соратниками в общей борьбе!

Саксы это пожатие встретили криками восторга.

Гостомысл послал нарочного к Велигору, чтобы сообщить радостную весть. Появление саксов в стане славян было встречено с большим воодушевлением. На вечернем совете князей Эшерих попросил поставить его воинов против своих соотечественников – саксов, они будут биться с ними не на жизнь, а на смерть. «По сути страна поделена на две части, – добавил он, – и между ними идет гражданская война, самая кровопролитная и беспощадная из всех войн. Мы сражаемся против франков и их приспешников во главе с предателем Видукиндом».

Было решено, что завтра утром войска встанут таким образом: центр займут бодричи, левое крыло было отдано поморянам и саксам, а правое – лютичам. Новгородцы были оставлены в запасе.

– У тебя лучшие по вооружению воины, – сказал Велигор Гостомыслу. – Предполагаю по прежним битвам, что Карл в решающий момент сражения двинет свою бронированную конницу. Только на тебя вся надежда, только ты сможешь остановить ее.

Действительно, Гостомысл, в прошлый раз насмотревшись на франкское войско, за все эти годы не жалел средств для закупки кольчуг, панцирей и металлических шлемов, одев в броню каждого воина. Не удалось всех лошадей покрыть металлической защитой, но передние ее имели. Кроме того, много занятий было проведено, чтобы приучить дружинников сражаться строем. Он помнил слова, мимоходом сказанные кем-то из бодрических военачальников, что строй укрепляет силу войска, и настойчиво добивался поставленной задачи. Ему было приятно, что Велигор заметил его старания.

После совещания они с Велигором прошлись по лугу, обсуждая некоторые вопросы предстоящего сражения. К ним подошел юноша лет двадцати двух – двадцати трех в княжеском одеянии.

– Папа, – обратился он к Велигору, – дозволь мне завтра со своим стягом встать в первый ряд.

Войско бодричей строилось по старинке: самую малую единицу составляло «копье» из десятка воинов, пятнадцать «копий» составляли «стяг»; в полку насчитывалось от трех до пяти «стягов».

– Нет, сын, ты останешься при мне, – твердо проговорил Велигор. – Мне нужны надежные помощники, на которых бы я положился во время сражения. Это придаст мне уверенности в руководстве боем.

– Ты просто боишься за меня, – обиженным голосом проговорил сын. – Почему другие рискуют головой и идут впереди своих воинов, а я должен оставаться назади?

– Годолюб, я так решил! Не смей перечить мне, да еще накануне сражения!

«Годолюб! – вспомнил Гостомысл имя княжича. – Тот самый мальчик, которого я видел в прошлый приезд. Он еще тогда не мог выговорить слово «гнилой», а произносил «глиной». Как вырос! И какой красавец! Таким сыном князь может заслуженно гордиться!».

Они пошли дальше, а Годолюб, надувшись, зашагал в сторону костров, разожженных воинами для приготовления ужина. Возле одного из них он увидел двух совсем юных ратников. Одному было, наверно, лет семнадцать, а второму и того меньше. Какими ветрами их занесло на поле брани? В медном котелке у них варилось что-то мясное. Чтобы завязать разговор, он спросил весело:

– По запаху чувствую, варите что-то вкусненькое. Не угостите?

Оба с интересом взглянули на него. Старший ответил:

– Присаживайся. На всех хватит.

Поблагодарив, Годолюб присел на корточки, при свете костра стараясь разглядеть новых знакомых. Оба были одеты в белые рубашки, окаймленные золотыми и серебряными вышивками; на головах боевые платки. Младший был удивительно, по-девичьи красив. Ему бы хороводы водить, а не воевать, подумал он.

– Вижу, издалека прибыли? – спросил он.

Старший метнул на него цепкий взгляд, ответил вопросом на вопрос:

– Как догадался?

– По вышивке. У наших племен таких нет. Не из славен?

– Они самые.

– Бояре?

– Может, и так. А тебе что?

Годолюб пожал плечами, сказал пренебрежительно:

– Наверно, в запас поставлены?

– Ну и что? – уже с раздражением спросил старший.

– Да так. Только завтра будет грандиозное сражение. Самый тот случай, когда можно отличиться. Я встану в первом ряду.

– А он задается, – тонким голосом пропищал младший.

– Да так откровенно! – подтвердил старший.

И тут они, к удивлению Годолюба, стали разговаривать между собой, будто его и не было рядом.

– Помнишь Кнаха, который считал себя лучше всех? – сказал младший. – Такой зануда, такой высокомерный! На корове не подъедешь.

– И как мы его проучили? – весело поддержал его старший. – Поставили на четвереньки и все по очереди прыгали через него.

– А потом под зад коленкой! Так он бежал от нас, а мы ржали ему вдогонку!

– Ну меня-то вы на четвереньки не поставите, – вставая во весь рост, гордо произнес Годолюб. – Как бы я вас строем по одному не поставил!

– Но-но! Не на тех нарвался, – лицо старшего напряглось, было видно, что он готов вступить в драку.

Только этого еще не хватало, чтобы накануне сражения сцепиться с кем-то! Годолюб презрительно хмыкнул и медленно, с достоинством стал удаляться. Вслед ему прозвучал обидный смех. «Пусть смеются, щенята, – подумал он. – Они еще в лицо врага не видели, чего с них взять!» Себя он считал опытным, бывалым воином.

Утро выдалось ясным, солнечным. Оба лагеря пробудились рано, воины позавтракали и начали выстраиваться в боевые линии. Годолюб стоял рядом с отцом и изнывал от нетерпения. В ушах у него продолжал звучать обидный смех тех двоих славен, ему начинало казаться, что они смотрят ему в спину и издеваются над ним; хвалился, что встанет в первый ряд воинов, а сам ошивается вокруг отца. Трепачишка, да и только!

Но вот отец дал ему указание перевести из задних рядов в передние стяг Будимира. Он, Годолюб, выполнит приказ немедленно, но останется с воинами и назад не вернется!

Встав впереди рядовых ратников, рядом с командирами копий, Годолюб почувствовал большое облегчение. Наконец-то он занял подобающее ему место. Теперь никто не посмеет смеяться над ним! Он поправил на себе снаряжение, вынул из ножен меч, стал оглядывать поле предстоящего сражения.

Зрелище было грандиозным. Сошлись два громадных войска, линии построения растянулись в обе стороны на сотни шагов. Колыхались многочисленные разноцветные стяги, блестели на солнце начищенные до блеска щиты, мечи и наконечники пик, холодно отсвечивали панцири и кольчуги.

Вот ударили барабаны, взревели трубы. В груди Годолюба будто что-то зажглось, пламя кинулось в лицо и голову, мутя рассудок. Ни страха, ни сомнения он не испытывал; оставалось одно желание: быстрее, как можно быстрее схватиться с противником! И он, повинуясь этому могучему чувству, вдруг закричал что-то невразумительное, вскинул над собой меч и что есть силы побежал вперед, на врага...

Первый натиск был отбит. Огрызаясь, воины отступили на прежнюю позицию. Тогда, не дав им опомниться, Карл бросил свои войска в наступление. Теперь на той стороне раздался воинственный клич, его поддержали рев труб и бой барабанов. Стройными рядами франки двинулись вперед. Вновь закипел свирепый бой.

Велигор внимательно следил за ходом сражения, изредка взглядывая на далекую фигурку франкского короля, за многие победы и большие завоевания прозванного к этому времени Карлом Великим. Рядом с ним реяло цветное знамя с крестами. Князь невольно взглянул вверх. Над ним на ветру развевалось знамя с изображением стремительно летящего сокола – племенного знака бодричей.

Долгое время ни одна из сторон не могла взять верха. Но вот саксы во главе с Эшерихом начали теснить своих сородичей. Казалось, вот-вот наступит перелом, и можно будет бросить в прорыв конницу Гостомысла... Но враг выстоял. Однако усталость воинов брала свое, франки отступили.

С полчаса обе стороны отдыхали. К Велигору подскакал князь лютичей Задора. Панцирь и лицо в крови, глаза бешеные. Прокричал:

– Срочно нужна помощь, Велигор! Хотя бы тысячу! Иначе не выстоим!

– Держаться надо, князь! Насмерть стоять, но ни шагу назад!

– Король бросил против нас бронированные силы, истребил множество воинов!

– Отдаю личный отряд! Упрись, но не пропусти франков, князь!

– Невмоготу, князь! Сила силу ломит!

Понимал Велигор, что мала помощь в сто пятьдесят воинов, но что делать? Если он израсходует сейчас свой резерв, то можно заранее считать, что битва проиграна. Побеждает тот, кто до последних минут сохранит в запасе большее число полков.

Он хотел дать приказ о нападении, но Карл Великий опередил его. Франки медленно и молча двинулись вперед. Они ступали уверенно, твердо, не сомневаясь в своей победе. Над полем повисла тишина, предвестница смерти, нарушаемая лишь равномерными шагами тысяч воинов. Наступал решающий переломный момент в битве.

Это понимали все, сознавал и Велигор. Он глянул на небо. Солнце стояло в зените, и он удивился этому: ему казалось, что прошло не более полутора-двух часов, а миновало уже полдня! Так стремительно несется время во время битвы!

Подпустив поближе, славяне стали осыпать королевские войска тысячами стрел, но те неуклонно продвигались вперед, а потом разом, дружно бросились на противника. Бой развернулся по всей линии.

Новый натиск воины выдержали. Но Велигор все с большей опаской посматривал на свое правое крыло. Лютичи – лютые воины, смелые до безрассудства, дружные и сплоченные, отличные вояки. Они мужественно, не щадя себя боролись с превосходящими силами неприятеля. Но слишком были неравны силы. Франки были закованы в броню, их одевало, обувало и вооружало огромное государство, а славяне содержались за счет пожертвований родов, по старинной, уже изжившей себя системе. Их вооружение и снаряжение устарело, они воевали как столетия назад, пусть смело, не щадя себя, но отжившими методами и приемами. И это особенно стало сказываться там, куда Карл Великий бросил свои отборные части. Большая часть лютичей была истреблена, остальные, истекая кровью, начали постепенно, медленно отступать. Напрасно, искровенив железными удилами губы боевого коня, метался с одного места на другое князь Задора, ратники его были бессильны остановить мощный натиск врага.

И Карл Великий, как видно, понял, что здесь можно добиться победы. Он бросил против лютичей свою бронированную конницу. Красиво огибая разрозненные толпы противника, она широким фронтом охватила весь правый край славян и приступила к его истреблению.

Только тогда Велигор дал знак коннице Гостомысла. Большую часть своих всадников новгородский князь укрыл за перелеском, на виду оставив лишь незначительные силы. Поэтому появление больших масс конницы славян было для франков полной неожиданностью. Тем более конница уже втянулась в сражение с пешими воинами и оставила свой бок незащищенным. В него-то и ударили всадники Гостомысла. В одно мгновение все смешалось, закрутилось, завертелось, перепуталось. Длинными языками конница новгородцев рассекла противника на части, и началась безжалостная рубка.

Карл Великий понимал, что надо было на помощь коннице кинуть запасные войска, но их у него не оказалось, весь резерв он уже израсходовал. Ему оставалось только наблюдать, как перемалываются его лучшие части, и надеяться на какой-то счастливый случай. Однако судьба его ему не подарила, и франки по всей линии начали отступать, скоро это отступление перешло во всеобщее бегство...

Преследование противника продолжалось до темноты. А потом на поле при свете костров до самого утра продолжалось всеобщее пиршество. Вином, пивом, хмельным снималось страшное напряжение и усталость, топилось горе по погибшим, приглушались боли и страдания покалеченных и изуродованных. Утром стали хоронить погибших.

Столица бодричей Рерик встречала победителей восторженными криками и женским плачем. Гостомысл находился рядом с Велигором. Ехали сумрачные, победа досталась дорогой ценой, многие соплеменники и братья по оружию не вернулись домой. Чтобы как-то отвлечься от горестных мыслей, он говорил негромко новгородскому князю:

– Наш стольный город Рерик назван в честь сокола, самой быстрой и смелой птицы на земле. Молодежь забыла, но старики вспоминают, что раньше сокола звали рериком. Его изображение вышито на нашем знамени, под знаком рерика мы одержали много славных побед. Я думаю, дух нашего родоначальника витал вчера над нами во время жестокой битвы и помогал одержать верх над сильным и могучим противником.

Подъехал Годолюб, переодетый в обычное княжеское одеяние, плечо у него было перевязано.

– Отец, гридница готова принять военачальников! – весело проговорил он, красуясь на резвом скакуне, и Гостомысл невольно залюбовался им: княжич был статен и красив. – Столы уставлены едой и питьем, слуги на своих местах!

Велигор хмуро глядел на него. Он не мог простить своеволия, когда сын сбежал от него в пекло сражения. Слава богам, что все благополучно обошлось, получил лишь ранение, а не остался на поле брани, как тысячи других воинов.

– Ступай, – досадливо буркнул он.

Годолюб тотчас развернул коня и поскакал по направлению к княжескому дворцу. Он не очень расстроился неласковым отношением отца к себе. По-другому поступить не мог, а отец подуется, но потом все равно прежним останется!

В гриднице собирались гости. Здесь были военачальники племен, их жены и взрослые дочери; в языческие времена женщины пользовались большой свободой и вместе с мужьями за одним столом сидели на пирах и гуляньях. И вдруг Годолюб увидел девушку, невысокую, с удивительно статной, гибкой фигурой и толстой косой, ниспадавшей ниже пояса. «Если она еще и такая красивая лицом, то я обомру и упаду перед ней без чувств», – шутливо думал он, пробираясь среди гостей и стараясь зайти к ней спереди. Но пока он обходил кучками стоявших людей, девушка куда-то исчезла. Годолюб с досады даже расстроился, будто потерял что-то важное, дорогое. «Ладно, – решил он. – Если она здесь, то никуда от меня не денется».

Вошел Велигор, поприветствовал присутствующих, сел во главе стола, вокруг него расположились князья Задора, Рача и Гостомысл, а также старейшина саксов Эшерих. Гости рассаживались, кто где хотел, не считаясь со званиями и заслугами.

И тут Годолюб снова увидел ту девушку. Она выбрала место на другой от него стороне стола и, отвернувшись, о чем-то разговаривала со своим соседом, парнем в богатой княжеской одежде. Ему бросилось в глаза мягкое очертание свеженького личика, длинная шея и небольшое ушко с золотой сережкой.

Недолго думая Годолюб растолкал сидящих на скамейке и расположился напротив нее. Пара продолжала разговаривать между собой, и он с удивлением узнал в ее собеседнике того воина, с которым чуть не подрался накануне битвы. «Только этого не хватало! – с раздражением подумал он. – Как видно, на пир явилась со своим женихом. Но кто она? Знатных девушек в Рерике я знаю всех. Выходит, приехала из земли поморян или лютичей».

Девушка между тем закончила разговор и принялась за еду. Велигор уже провозгласил тост за победу, все принялись пить и закусывать, а Годолюб продолжал довольно бесцеремонно рассматривать неизвестную. Да, у нее было приятное лицо с небольшим курносым носиком, тонкие губки, пухленькие щечки. Ничего особенного, таких девушек в столице много. Ему даже стало казаться, что где-то он ее видел... Хотя нет, просто похожа на кого-то, а вот на кого, вспомнить не мог. Возможно, попадалась на глаза, когда они с отцом посещали соседние племена? Или она заезжала в столицу?...

Встречались и встречались, подумаешь, важность какая! Обычная девушка. Наверно, он подойдет к ней сегодня, а может, и нет. У него сложилось мнение о ней, и он хотел уже приняться за еду, как вдруг она взглянула на него. У нее были удивительные глаза – неправдоподобно синие, с длинными, изящно изогнутыми ресницами, от них исходило сияние, которое закрыло весь мир, они притягивали, путали мысли, заставляли забыть обо всем. Он бессилен был оторвать свой взгляд от них и стал непроизвольно улыбаться, чувствуя, как внутри его нарастает жаркая волна небывалого счастья и ликования.

Она опустила взгляд, щеки ее порозовели. И вдруг снова взглянула ему в лицо, прямо и открыто. И они слились взглядами, забыв обо всем. Ушли в сторону все люди, все шумы и музыка игравших в гриднице музыкантов. Они остались одни на всем белом свете...

Наконец она склонилась над своей тарелкой, потом что-то стала шептать своему соседу, но не удержалась и обратила сияющий взгляд на него. А он уже не скрывал своих чувств и не отрываясь смотрел на нее, наслаждаясь каждым ее жестом, каждым движением.

Громче заиграли музыканты, гости поднялись и образовали хоровод. И они тоже встали в круг и стали танцевать, обмениваясь сияющими взглядами. Сколько времени прошло, они не знали, но, как-то не сговариваясь, вышли на вольный воздух и пошли по улице. Солнце садилось в море, была удивительная тишина, какая иногда устанавливается в конце дня. Чистое багряное небо чертили в разных направлениях редкие птицы, готовящиеся на ночной покой.

Они шли молча. Наконец он произнес:

– Какой сегодня необыкновенный вечер...

– Чем же он необыкновенен? – спросила она, старательно глядя под ноги.

– Ни ветерка. Даже листья деревьев не шелохнутся.

– А бывает по-другому?

– Еще какие ветры с моря налетают! – оживился он, обрадованный тем, что нашлось о чем говорить. – Недавно ураган пронесся, крыши срывало.

– У нас тоже бури иногда свирепствуют, но чтобы крыши срывать...

– А ты где проживаешь? Разве не у берега моря?

– Нет, море от нас далеко. Вокруг нас леса и болота. Ну и реки, конечно...

– Так, попробую отгадать. Наверно, ты из лютичей, но у них болот почти нет. Да и рисунок твоих вышивок меня смущает. Отличен он от лютических...

– Ты прав. Я приехала издалека, от Ильменского озера.

Годолюб остановился, встал перед ней, спросил удивленно:

– Так ты из племени славен? Из тех, что когда-то ушли из наших краев далеко на восток?

– Из них, князь.

– Зови меня Годолюб. А как тебя звать?

– Умила.

– Какое замечательное имя! Теперь я буду постоянно повторять его про себя!

Умила низко наклоняла голову, чтобы скрыть свое смущение. Ей нравились его слова, нравилось, как он говорит, она готова была идти рядом с ним далеко-далеко... Такого с ней никогда не бывало!

– Так, значит, ты живешь возле Ильменского озера. Говорят, там много пушного зверя, даже простой народ одет в шубы из соболей и куниц.

– Так оно и есть. Их добывают в лесу, обрабатывают и шьют повседневную одежду.

– А мне почему-то взбрело в голову, что я где-то тебя встречал. Надо же! Видно, ты на кого-то похожа, вот я и спутал.

– Нет, князь, мы виделись с тобой. И совсем недавно. На днях.

– Не может быть! Я бы запомнил. У меня хорошая память на лица.

– И не только виделись, но и разговаривали.

– Исключено! Ты меня хочешь ввести в заблуждение!

– Вспомни ночь перед битвой. Ты подошел к нашему костру...

Он взял ее за плечи и развернул к себе, некоторое время вглядывался в улыбающееся лицо. Наконец произнес с крайним удивлением:

– Так этот подросток, что сидел с парнем... это была ты?

Она пожала плечами.

Он хлопнул себя ладонью по лбу и простонал:

– О балбес! Какой я балбес!

Она тихонько, будто про себя, смеялась.

– Как же я сразу не догадался! И личико, и голосок... Ну конечно же, это была девушка! – продолжал терзаться Годолюб, хотя ему было приятно, что у костра была она, Умила, и что он не узнал ее.

– Вот такие вы, мужчины, ненаблюдательные. Мы, девушки, сразу замечаем все мелочи, и нас не проведешь!

– Сдаюсь, сдаюсь! – наконец произнес он, и ей понравилось, что он не упрямился, не настаивал на своем, а сразу признал свой промах. И вообще ей с ним было легко и приятно.

– Папа тоже в свое время не узнал в моей маме девушку, тоже посчитал за мальчика-подростка.

– Твоя мама была такой же отчаянной, как и ты?

– Да, она была рыбачкой. С детства ходила в море, испытала и бури, и ураганы.

– Тогда понятно, почему ты оказалась далеко от своего дома да еще в одежде воина. У тебя это наследственное!

Они продолжали идти по улицам, занятые только самими собой, и не замечали ничего вокруг. Умила удивлялась себе. Раньше она почти все время проводила с мальчишками, днями и вечерами была с ними, но ни к одному не испытывала никакой привязанности. Некоторые из них предлагали ей дружбу, а двое даже начинали разговор про любовь, но она только смеялась над ними. А теперь ей было приятно идти рядом с этим незнакомым парнем, у нее сердце замирало от его голоса, и жаркая волна прокатывалась по всему телу, когда он нечаянно касался ее руки.

Вернувшись в светлицу, Умила долго сидела у открытого окна и глядела в высокое звездное небо. Спать не хотелось, ею овладело доселе не испытанное блаженство, хотелось вскочить, кинуться куда-то вдаль, упасть в пропасть и кричать, восторженно кричать о своем счастье!.. Уснула под утро. Но что это был за сон! Она будто не спала, а колыхалась в зыбком, сияющем тумане, сердце тревожно и сладко ныло, а перед ней плавал образ Годолюба, такой красивый, такой притягательный, такой милый...

На второй вечер на условное место она шла, боясь, что он не придет. Но Годолюб уже ждал ее, побежал навстречу, и они невольно, сами того не ожидая, обнялись, а потом, тесно прижавшись друг к другу, до утренней зари прогуляли по городу. Проговорили, кажется, обо всем на свете. На прощание он ее поцеловал, нежно, ласково. Но от этого поцелуя у нее так закружилась голова, что она чуть не лишилась чувств...

На третий вечер Умила пришла расстроенной.

– Годолюб, через три дня наше войско отправляется на родину, – проговорила она в отчаянии. – Мы скоро должны расстаться!

– Как это неожиданно, – растерянно проговорил он, собираясь с мыслями. – Ты это точно знаешь?

– Точнее некуда! Отец распорядился... Надо что-то делать. Придумай что-нибудь!

– Что можно придумать? Я буду приезжать к тебе в Новгород...

– Ты шутишь? Мы добирались к вам целых полмесяца, прошли через столько племен и народов!

Он помолчал немного. Потом его осенило:

– А давай поженимся. Тогда нас никто не разлучит!

– Ты говоришь серьезно? Мы тогда станем мужем и женой?

– Конечно. И будем постоянно жить вместе!

– Как это неожиданно и необычно...

– Ну так что? Решаешься или как?

Она качнулась к нему всем телом и проговорила без колебаний:

– Конечно, согласна! Я на все согласна, лишь бы остаться рядом с тобой!

На другой день Умила вкрадчивой походкой вошла в покои отца. Князь давал наставления тысяцкому по поводу предстоящего долгого пути на родину. Когда военачальник ушел, она села к нему на колени, поцеловала в щеку, сказала воркующим голосом:

– Папа, я тебя очень люблю.

– И я тебя тоже, дочка, – думая о своем, озабоченным голосом ответил он.

– Я так скучаю, когда тебя долго нет...

– Но я же рядом.

Он взглянул в ее лицо, спросил:

– Тебе что-то надо?

– Да, папа. У меня к тебе серьезный разговор.

– Ну, ну, выкладывай.

Она села напротив и долго смотрела ему в глаза. Потом, встрепенувшись, быстро проговорила:

– Что ты скажешь, если я останусь здесь, в Рерике, в княжестве бодричей?

У него брови полезли вверх. Спросил недовольно:

– Что за причуда? Одна думала или с братом?

– Нет, не с братом. С другим человеком.

– Это с кем еще?

– С Годолюбом, сыном бодричского князя Велигора.

Гостомысл начал догадываться. На губах у него появилась легкая улыбка. Спросил, медленно растягивая слова:

– Ты встречалась с ним эти дни?

– Да, папа.

– И вы надумали... вы решили пожениться?

И тут она не выдержала, кинулась ему на грудь и зарыдала. Напряжение последних дней, предстоящее расставание с отцом, которого она безумно любила и обожала, невозможность вернуться на родину – все это накопившееся в ней вдруг выплеснулось наружу в судорожном плаче.

– Ну полно, ну хватит, – успокаивал он ее, гладя по спине. Но она не могла остановиться, то громко всхлипывала, то вновь заливалась в плаче. Наконец стихла и стеснительно взглянула ему в лицо заплаканными глазами.

– Ты не будешь против, папа? – наконец спросила она.

Он улыбнулся, ответил, вздохнув:

– Ну что ты, глупышка. Разве я буду возражать против вашей любви? Жаль, конечно, расставаться с тобой. Но что поделаешь? Сам когда-то увез твою маму из Скандинавии... Ну что, будем ждать сватов?

Сваты прибыли на другой день. Долго торговались. Расхваливали своего купца, любовались товаром, долго спорили насчет приданого. Наконец срядились, ударили по рукам. Гуляли, согласно обычаям, три дня с истинно славянским размахом.

На прощанье Гостомысл сказал Умиле:

– Ничего, дочка, крепись на новой родине. Мать твоя тосковала по Скандинавии два года, а потом семья и дети перебороли душевные грусть и уныние. Может, тебе удастся вырваться в Новгород... А я обещаю наведываться изредка.

Он подумал, добавил:

– Доля княжеской жены тяжела и ответственна. Все заботы и тревоги государственные будут и на твоих плечах. Будь тверда и мужественна, дочь.

Она теснее прижалась щекой к его груди, ответила тихо:

– Я буду стараться, папа.

VI.

В начале зимы из карельских краев в Новгород пришла неожиданная весть: в направлении Сегозера движется отряд норманнов. Движутся быстро, не грабя и не убивая, а только отбирая пищу и кое-что из носильных вещей.

– Пешим ходом идут или на конях? – спросил Гостомысл гонца.

– На лыжах. На широких лыжах, на каких наши охотники промышляют. На лошадях в лесу не пройти.

Да, в Скандинавии зимы бывают снежными, это он слышал, поэтому норманны хорошо ходят на лыжах.

– И с какой же целью они туда направились? – спросил Гостомысл пожилого карела, принесшего эту весть.

– Не иначе как за пушниной, – высказал тот догадку. – Больше там делать нечего, князь.

Гостомысл подумал, согласился.

– Да, там много селений охотников, складов промышленников с пушным товаром. Есть чем поживиться. Много бед они натворят, большие убытки народу принесут. Остановить их надо.

– Вряд ли удастся, князь. Пока я добирался до Новгорода, далеко они ушли.

– Выходит, остается только перехватить на обратном пути... Хорошо, иди.

Гостомысл вызвал к себе Выбора, рассказал о норманнах. Сын тотчас загорелся.

– Поручи мне, отец! Я возьму с собой дружинников из числа бывших охотников. Хороших лыжников. Мы настигнем грабителей, где бы они ни находились!

– Надо быть очень осторожным, сын. Норманны – отличные воины, легко их не взять.

– Я буду полагаться на чутье следопытов. Они привыкли выслеживать чуткого лесного зверя, а уж людей-то обведут и выведут!

– В любом случае избегай опрометчивости, – напутствовал напоследок отец.

До Ладожского озера ехали на лошадях, а потом, когда начались труднопроходимые чащи, перешли на лыжи. Держали направление на север, выспрашивая по пути охотников и местных жителей про норманнов. Наконец в одном из селений узнали, что те недавно прошли в сторону Сегозера.

– Много ли их? – спрашивал Выбор.

– С полста наберется, – ответил степенный мужик. – Крепкие, рослые, выносливые. Особенно их предводитель. Такой богатырь, что, наверно, один десятерых стоит. Товарищи его Кроком кликали.

– Крок так Крок, – раздумчиво проговорил Выбор, прикидывая, как перехватить неприятельских воинов. – Ты вот что мне скажи, есть ли тропка надежная к Сегозеру?

– А как же! Есть, конечно. Норманны про нее не знают, глушью идут. Тяжеловато, конечно, им. Кабы знали...

– Но на Сегозере, наверно, им кто-то проговорится, а может, и проведет по ней.

– Почему нет? Могут, конечно. Позарятся на хорошую плату, возьмутся провести.

– Тогда ворогов следует на тропке поджидать, – уверенно проговорил Выбор. – Награбят вороха пушнины, на себе не унести. Один выход: купят или заберут силой лошадей, навьючат и станут возвращаться тропой. Кроме как по ней, на лошадях им не пройти. Проведешь до места, где можно устроить засаду?

– Конечно, о чем речь? Скажи, когда выходить.

– А вот завтра и выступим.

Мужик привел их к лесной избушке, прятавшейся среди густых зарослей елей.

– В избушке пусть больные и ослабевшие набираются сил, – посоветовал он. – А вы стройте шалаши и закрывайте еловыми лапами. На подстилку тоже пойдут. Пока морозы несильные, перебьетесь.

Выбор вошел в избушку. Она была без окон. Он достал трут, нашел сухие дрова, в очаге, сложенном из дикого камня, разжег огонь. Дым по потолку потянулся в дверь. Бревенчатые стены были закопчены, низкий потолок тоже был черным. Половину помещения занимала лежанка из жердей, в углу стоял небольшой стол, возле него кое-как сколоченная скамья. Скоро в избушке стало тепло, здесь действительно можно положить троих-четверых простуженных воинов.

Выйдя из избушки, Выбор направил дозор в сторону Сегозера. Остальные принялись за разные дела. Для костра натащили березового сухостоя, который не давал дыма и не мог раскрыть норманнам их местонахождение, растопили снег и сварили кашу, изготовили еловый отвар. Быстро были возведены шалаши, их поставили в таком месте, что они сливались с еловыми зарослями. После этого принялись подпиливать высокие густые деревья, стоявшие возле тропы; в случае необходимости их можно было легко свалить и перекрыть путь норманнам. Вся подготовка была проведена быстро и организованно, оставалось дождаться незваных гостей.

Потянулись томительные дни. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Только иногда с ветки срывалась птица, слышалось хлопанье крыльев, звук пропадал вдали. Или где-то протрубит олень, призывая олениху, а то вдруг раздастся протяжный волчий вой. И снова все замирало.

На третий день прискакал дозорный и сообщил: слышен многоголосый шум. Все заняли свои места, приготовились к бою. Наконец на лесной тропе показался человек на лыжах. Судя по всему, проводник из славян. Следом тоже на лыжах двигался норманнский воин, под уздцы он вел коня, груженного пухлыми мешками. За ним следовали все новые и новые скандинавы с лошадьми. Это были те, кого они ждали.

Как только передние миновали лесную избушку, Выбор взмахнул рукой. Раздался сильный треск, и тропку крест-накрест перекрыли три дерева. Тотчас вдали послышался приглушенный шум падавших деревьев. Норманны оказались в ловушке. Не успели они осознать свое положение, как из леса выбежали новгородские воины и стали разить их стрелами, мечами и пиками. По всей линии тропы завязалось сражение.

Выбор с близкого расстояния метким выстрелом из лука сразил норманна и, выхватив меч, кинулся на второго. Тот бестолково закрутился на месте, пытаясь освободиться от ременной уздечки, конец которой намотал себе на руку. Пока он это делал, Выбор успел ткнуть его кончиком меча в подреберье и, не оглядываясь и не видя, как он падает, метнулся к третьему. С тем пришлось долго побороться. Низкорослый, но юркий и увертливый, он поднырнул под брюхо коня и, отбежав на некоторое расстояние, неожиданно повернулся и сам напал на Выбора. Противник хорошо владел коротким мечом, делал ложные выпады, подманивал обманными движениями, стараясь уловить момент для нанесения решающего удара. Выбор чувствовал, что встретил более опытного бойца, чем он сам, у него холодок пробежал по спине, когда тот чуть не достал его мечом, прижав к дереву. Как он увернулся от удара, Выбор сам не понял, но снова встал в боевую стойку и продолжал отражать сыпавшиеся на него удары.

И вдруг норманн как бы застыл на месте, а потом рухнул на снег. Выбор оглянулся. Недалеко стоял его дружинник с луком. Криво улыбаясь, спросил хриплым голосом:

– Ну, как я его?

– Умелый был чертяка, – произнес Выбор и, вытерев со лба пот, кинулся в новую схватку.

Норманны были разгромлены, все кони с поклажей захвачены. Однако некоторые из скандинавов бежали в лес, среди них оказался и предводитель Крок.

– Их надо обязательно догнать и уничтожить, – вгорячах проговорил Выбор. – Иначе они будут нападать на мирное население, грабить и убивать, чтобы наверстать потерянное, захватить хоть сколько-нибудь пушнины. Назначаю вместо себя десятского Венда, поведешь захваченных коней с грузом и пленными в Новгород, а я с двадцаткой воинов отправлюсь в преследование.

Наскоро покидав в котомки ломти хлеба, сыра, сала и копченого мяса, они на лыжах углубились в чащу леса, стараясь идти по лыжным следам. Скоро следы стали расходиться в разные стороны, воинам тоже пришлось разбиться на мелкие отряды. Постепенно они потеряли друг друга из виду.

С Выбором осталось двое дружинников, молодых и сильных парней. Они выбрали след, по которому, судя по всему, шел один человек. Лыжня то ныряла в овраги, то скрывалась в мелколесье, и приходилось продираться сквозь чащу молодых деревьев; порой она выходила на поляны, а возможно, болота; зимой болот можно было не опасаться, они были покрыты толстым слоем льда и снега.

В первый день преследования догнать норманна не удалось. Поздним вечером возле столетнего дуба расчистили место до земли, развели костер, вскипятили воду и поужинали. Затем натаскали еловых веток, уложили толстым слоем, завернулись в полушубки и заснули. Ночью приходилось вставать, подбрасывать сушняку в огонь, он немного согревал и отгонял диких зверей.

Наутро, хорошо позавтракав, продолжали преследование. Часа через два напали на место, где ночевал норманн. Он тоже разгребал снег и застилал землю еловыми лапами, только спал не около толстого дерева, а среди низкорослых развесистых елей.

– Опытный, гад, – проговорил Вышата, двадцатилетний здоровяк с большими навыкате глазами. – Но все равно догоним, от меня ни один зверь в лесу не уходил, а уж человек тем более.

Но в полдень он беспомощно лежал с вывихнутой ногой. Светило яркое солнце, отражаясь в мириадах снежинок, слепило глаза. И Вышата, как видно, не разглядел глубокого оврага и с ходу кинулся с обрывистой кручи. Все бы ничего, но по пути попался небольшой кустик, за который зацепилась лыжа... А дальше Вышата ничего не помнил. Очнулся с сильной болью в ноге, хотел было встать, но невыносимая острая боль кинула его на снег.

– Что будем делать? – растерянно спросил Выбора второй дружинник, которого звали Волотом.

– Ничего, – ответил Вышата. – Немного полежу и сам пойду.

– Лежи уж, куда тебе, – ворчливо проговорил Выбор. Он не мог сдержать раздражения: из-за неосторожности и горячности дружинника срывалась поимка опасного разбойника. Таких он бед теперь натворит!..

Из лыж они соорудили санки, положили Вышату. Тащить было тяжело, особенно в гору. Они задыхались, вспотели, наконец, совсем выбились из сил. Под вечер уже хотели готовить место для ночлега, как вдруг Волот произнес, принюхиваясь:

– Чую дым. Где-то рядом должно быть жилье.

И действительно, через полчаса они прибыли в небольшое селение, попросились в ближайший дом. Их тепло приняли. Хозяин, благообразный старик, прикрикнул на женщин, те быстро соорудили постель на широкой лавке, на нее уложили Вышату, а Выбору и Волоту определили место на полатях. Скоро пришла старуха, стала колдовать над ногой Вышаты, потом, произнесла: «Потерпи чуточку, милок», вдруг дернула ее на себя. Вышата коротко вскрикнул от боли и в бессилии опустился на подушку. Лоб его покрыла испарина, но он начал улыбаться: боль ушла.

– Полежит несколько дней и будет как новый, – шутливо сказала старуха.

– А завтра никак нельзя, бабуся? – с надеждой спросил Вышата.

– Никак, милок, – ответила та. – А то можешь лишиться ноги совсем.

Утром, оставив Вышату на попечение сельчан, Выбор и Волот отправились дальше. Плотно слежавшийся снег хорошо держал их и лишь изредка проседал под лыжами. Все дни стояли солнечными, бесснежными, поэтому кое-где след от норманна оставался заметным. Нужно было только нагнать потерянное время, и они старались изо всех сил.

Три дня шла настойчивая и упорная гонка. Ночами они спали как убитые, но утром вставали свежие, полные сил и продолжали преследование. У Выбора почему-то стали болеть глаза, из них лились обильные слезы, мешали движению. Волот внимательно осмотрел их, сказал:

– Это от солнца и ослепительного снега. Беда поправимая. Раньше приходилось лечить.

Он достал кусок кожи, сделал в ней два узких отверстия и ремешками приладил на глаза. Действительно, резь скоро прошла, слезы прекратились. Можно было продолжать погоню.

Наконец на четвертый день ранним утром наткнулись на ночлег норманна; значит, он был близко от них. Волот указал на следы от валенок:

– Смотри, какие большие. Видно, здоровенный чертяка!

Выбор промолчал. Но у него еще раньше родилось подозрение, что они преследуют главаря норманнов Крока.

Снова пустились в гонку. Стоял звонкий морозный день, солнце скользило между верхушками голых деревьев. Начали спускаться в широкую лощину, заросшую дубняком и мелколесьем. И вдруг Выбору стало как-то не по себе, муторно и нудно на душе. Он приостановился, настороженно осматриваясь вокруг. Что вызвало его беспокойство, он не понимал, но тревога не проходила. Вдруг он понял причину беспокойства: в густых зарослях шевельнулась ветка.

– Берегись! – успел крикнуть он и, сбросив лыжи, рванулся в сторону.

Просвистела стрела, громко вскрикнул Волот.

Выбор сорвал с себя лук, быстро наложил стрелу и тут же послал ее в потревоженный кустарник. Там раздался какой-то шум, Выбор, опасаясь новой стрелы, несколько раз перевернулся и в этот момент почувствовал укол в левую руку. Мельком взглянул и увидел торчащую стрелу, вгорячах выдернул, даже не почувствовав боли, потом, уже не таясь, вскочил и кинулся на врага, обнажая на ходу меч.

Когда забежал в заросли, никого не увидел. Только на снегу виднелись следы лыж да капли крови. Видно, стрелой он все-таки достал норманна, и тот бежал, не решаясь продолжать схватку. Враг не из трусливых, стало быть, рана у него оказалась серьезной.

Он вернулся к Волоту. Тот лежал, ткнувшись лицом в снег. Выбор перевернул его. Глаза воина безжизненно смотрели в небо. Выбор некоторое время постоял около него, с трудом постигая происшедшее. Итак, сподвижник погиб, он остался один. «Буду преследовать, пока не уничтожу», – зло сощурив глаза, проговорил он про себя.

И тут почувствовал боль в руке. Снял полушубок, вязаную фуфайку, разорвал рукав рубахи. Стрела прошла вскользь, не задев кости, но вытекло много крови. Достав из заплечного мешка чистую холстину, перевязал рану. Боль поутихла.

Теперь надо было похоронить Волота. Выбор насобирал сломанные ветки, мечом срубил несколько сухих деревцов, свалил в кучу и положил на нее Волота. Затем достал трут, разжег и запалил костер. Пламя стало жадно пожирать сушняк и вместе с ним погибшего воина...

Когда пламя стало постепенно утихать, Выбор поклонился покойному, встал на лыжи и двинулся по следам норманна. Сначала шагалось легко, но потом почувствовал судорожную, звенящую пустоту в голове и медленно охватившую тело слабость. Сразу понял: это от потери крови. Он сбавил шаг, стараясь сберечь силы. Местность пошла ровная, деревья не захламлены кустарником, не надо было прорубаться мечом или делать далекие обходы, это облегчало движение.

Наскоро пообедав сушеным мясом и сыром, Выбор продолжал преследование. Слабость все более и более одолевала его, повязка намокла от крови, пришлось остановиться, чтобы перевязать рану. К вечеру он окончательно вымотался и свалился возле большого дерева, еле переводя дыхание. Чуть передохнув, соорудил лежанку, костер, вскипятил воду и жадно попил горячий еловый навар.

Ночью он замерз. Холод, кажется, пробирался до самого сердца, не давал заснуть. Когда чуть рассвело, попытался встать и не смог: тело стало будто не его, оно совсем закоченело. С большим трудом сумел разогнуться, потом встать на ноги. Надо было двигаться, но не было ни желания, ни сил. Он подумал о том, что, вероятно, придется прекратить преследование и уйти в какое-нибудь селение. Но тут же представил, как освободившийся от погони норманн тотчас начнет врываться в дома местных жителей и творить что душе заблагорассудится. Большие страдания приносили норманны, но еще страшней смертельно раненный зверь, каким сейчас стал преследуемый им разбойник. Нет, нельзя оставлять его одного, надо гнать и гнать, пока есть силы. И Выбор надел лыжи и двинулся дальше.

В полдень он впервые увидел своего врага. Тот поднимался по пологой горе, едва передвигая лыжи. Хотя до него было очень далеко, Выбор все же отметил, что это был сильный, рослый, богатырского телосложения мужчина. Теперь Выбор уже не сомневался, что он преследует Крока.

Крок, как видно, почувствовал, что за ним наблюдают, остановился и повернулся к Выбору. Выражения лица норманна Выбор не разобрал, но ему почему-то показалось, что оно было хмурым и измученным. Как видно, рана была серьезной, и он хотел только одного: уйти от преследования и спастись. «Вот этого я тебе и не дам», – злорадно подумал Выбор и заскользил вниз по горе.

Еще одну ночь пришлось провести на снежной постели. Утром Выбор думал, что не сможет встать. Каким-то чудом ему это удалось. Кое-как разжег костер, попил горячего отвара, потом стал разогревать на огне мясо.

И тут случилось неожиданное. Из кустов вышел Крок, без меча и лука. Он жадно глядел на поджариваемое мясо. Потом кинулся к костру, упал перед ним на колени, трясущимися руками схватил кусочки и стал запихивать в рот, задыхаясь, давясь и кашляя. Выбор смотрел на него, не зная что предпринять. Ясно было одно, что он не мог поднять руку на безоружного человека.

Крок съел все мясо, жалко улыбнулся Выбору и отполз в сторонку. И тут его вдруг перегнуло, и он стал кататься по снегу, суча ногами и подвывая. С полчаса продолжалась эта агония. Наконец Крок затих и стал медленно расправлять ноги и руки, голова его при этом судорожно повернулась набок и застыла, глаза стеклянно смотрели в небо. Выбор подошел, некоторое время глядел на него. Крок был мертв. Видно, после разгрома каравана он ушел в лес без пищи, получил ранение и, истощенный от потери крови и недоедания, окончательно выбился из сил. Голод и страдания довели его почти до безумия. Почувствовав запах мяса, он забыл про все, стараясь лишь спасти свою жизнь. Но мясо оказалось смертельным для его оголодавшего организма.

Выбор обшарил свой вещевой мешок, а потом выбросил. Продуктов не осталось, а тащить ненужную, даже такую легкую вещь стало не под силу. Впереди был пологий холм, и он со страхом смотрел на него: хватит ли сил подняться? Как взбирался, плохо помнил. Нестерпимо ломила рука. Повязка на ней давно набухла от крови, но он не менял ее, потому что не было сил. «Приду в селение, люди перевяжут», – думалось ему. Он надеялся, что как только взберется на холм, так его взгляду откроется человеческое жилье, и это будет его спасением. Задачу свою он выполнил, уберег людей от разбойника, теперь люди должны были выручить его.

И верно: после долгих усилий он все-таки достиг вершины холма и с его высоты увидел беспредельное море и просторный залив; возле залива ютилась небольшая деревушка. При виде ее у него из глаз непроизвольно потекли слезы...

Его нашли через два дня местные жители, замерзшего на сильном ветру, дувшем с моря. По одежде признали в нем знатного воина. Сообщили властям. Прибыл Гостомысл, горько скорбел о своем старшем сыне. По его указанию Выбор был похоронен на берегу моря, в его честь князь приказал заложить город, который был назван Выбором[11].

VII.

В 808 году прискакал гонец от зятя Гостомысла, бодричского князя Годолюба с просьбой о помощи.

– Сговорились саксы и датчане напасть на племя бодричей. Собираются большие силы, одному племени не отбиться, – говорил торопливо гонец. – Просит князь помочь, прислать новгородское войско.

– А что другие славянские племена – поморяне и лютичи? Неужели остаются в стороне от давнего противостояния славян и германцев? Всегда они приходили на помощь друг другу.

– Не всегда, князь. Далеко не всегда. Спорят оба племени, какое из них сильнее, кто должен быть первым на Балтийском побережье, кому суждено создать новое славянское государство взамен распавшейся Русинии. Вот и сейчас схватились поморы и лютичи в смертельной борьбе и не хотят уступать. А германцы решили воспользоваться раздором среди славян и вознамерились покорить княжество бодричей. Беда большая надвигается на нас, князь.

– Понимаю, понимаю, – задумчиво проговорил Гостомысл. – Не выстоять бодричам в одиночку. К тому же саксы покорены королем Карлом. У них за спиной теперь мощь и богатство огромного Франкского государства, к ним перешел военный опыт, а главное – улучшилось вооружение воинов. Я своими глазами видел франкское войско. Если и саксы получили помощь, то их одолеть теперь будет намного труднее.

– Истинно, князь. Саксонское войско теперь превосходит нас в вооружении. Последние стычки на границе убедили нас в этом.

– Почему же вы ничего не делаете, чтобы не отставать от противника?

– А что можно поделать? Саксов теперь вооружает государство, а у нас по старинке этим занимаются старейшины родов. Богат род, заботлив старейшина – и отряд воинский у него на высоте. А коли наоборот, то сам понимаешь, что получается...

– Да, невеселые у вас дела... Но ничего, ильменские славене не оставят в беде своих братьев. Сейчас же прикажу начать сборы, и на днях выступим в поход. А теперь скажи мне, как поживает моя дочь Умила? Здорова ли сама, ее дети?

– Все живы-здоровы, князь. Дочь ваша велела кланяться тебе и сказать, что очень соскучилась.

– Отправляйся в обратную дорогу и передай и князю Годолюбу и княгине, что скоро свидимся!

Новгородское войско выступило через два дня. Гостомысл торопил своих воевод, понимая, что дорог каждый день. Когда проходили по землям поморян и лютичей, тяжело было видеть разоренные селения и города, опустошенные поля, только из-за того, что князья этих племен не могли решить, кто из них главнее на Балтийском побережье. Может ли привести к добру вражда братских народов в то время, когда с запада усиливают натиск германские племена?..

При подходе к стольному городу бодричей Рерику прискакал гонец:

– Беда, князь! Неприятелю удалось заманить в ловушку и уничтожить княжескую дружину, а князь Годолюб был захвачен в плен и по приказу датского короля Зигфрида расстрелян на виду жителей Рерика. Враги готовятся к решающему приступу, а защитников осталось очень мало, им не устоять против объединенных сил саксов и датчан. Поспешай, князь, на выручку бодричам! Они находятся в отчаянном положении!

Гостомысл тотчас приказал конникам выдвинуться вперед и следовать как можно быстрее, не жалея лошадей. Весть о том, что жители столицы находятся в безнадежном, безысходном положении, быстро облетела все войско, и воинов не надо было подгонять. Сам Гостомысл мчался на коне впереди дружины.

Когда вырвались на просторную равнину перед столичными укреплениями, увидели: саксы и датчане строились в боевые порядки, готовясь пойти на приступ. Появление большого новгородского войска настолько обескуражило воинов противника, что они на некоторое время замерли в растерянности. Пользуясь этим, Гостомысл кинул конницу по обе стороны крепостных стен, в центр двинул пешцев и таким образом окружил силы врага. Наступило затишье, которое предшествует жестокому бою и истреблению множества людей. Все ждали решения Гостомысла – и новгородские войска, готовые начать уничтожение окруженных, и защитники крепости, полные ненависти к своим вековым врагам, и германцы, предвидя роковые последствия для себя предстоящего сражения.

Но Гостомысл, сидя на коне и обозревая поле предстоящего боя, медлил. Он находился в глубоком раздумье. Он видел, что достаточно отдать ему приказ о наступлении, как объединенное германское войско будет уничтожено совместным ударом новгородцев и защитников крепости; немногим удастся вырваться из плотного кольца. Но спасет ли эта победа бодричей от будущих нашествий западных соседей, принесет ли она мир на эти земли? Скорее всего, нет. Оправившись от поражения, враг снова будет собирать силы для того, чтобы отомстить за неудачу и взять верх над бодричами. Только успеет ли прийти на помощь им Гостомысл в другой раз? А вдруг он окажется в военном походе против очередного противника, которые окружают Новгородское княжество со всех сторон?..

Он, Гостомысл, пришел к убеждению, что назревшие вопросы между державами нельзя решить войнами. Война порождает новую