Кому в раю жить хорошо...

Глава 1. Как Дьявол Маньку позвал в гости.

В конце недели, после отдыха и полного выздоровления, Дьявол заговорил о продолжении пути. От второго железного каравая и от посоха, которым вынимала щепки из огня, осталось чуть меньше половины, и обутки вот-вот должны были сноситься. Как стимул, Дьявол сделал на посохе зарубку, пообещав, что сотрет остатки железа в порошок, когда посох останется по ней — и тогда в котомке запаски не останется вовсе. Но как бы не ругал избы, чтобы не жалели ее, стоило ей взять железо в руки, их начинало потряхивать.

— Это у них страх перед железом, — объяснил Борзеевич Маньке, которая поначалу избы, ходившие ходуном, побаивалась. — Что-то про цепи рассказывают, про ось, в землю вбитую — снимают они его с тебя…

— Снимают они… Да разве так его снимают?! — возмущался Дьявол, негодуя и на избы, и на Маньку, когда замечал, что она о железе думать не думает, а идет на поводу.

А Манька избам была благодарна. Кто бы еще принял ее с железом, да понес бы его на себе?!

И не расстраивалась, когда в очередной раз не могла найти котомку, с тайной радостью позволяя избам почувствовать себя Благодетелями. Хотя бы до того времени, пока не отправятся в путь. До дворца оставалось, чуть больше половины пути (в обход гор, а там до дворца рукой подать!) — и получалось, железа осталось меньше, чем дорога. Пока избы держали его при себе, железо не мучило, не шло за ней, и она наслаждалась жизнью, вдыхая воздух полной грудью, жила себе, как мечтала всю жизнь. Теперь у нее были не только избы, а и друг. И друг встал плечом к плечу и бился насмерть. Пугать старика железом не хотелось. «Пусть посмотрит на меня без железа, пусть привыкнет!» — думала она. Манька не верила, когда Борзеевич доказывал, что успел насмотреться и на железных людей, и на медных, и на больных, и на здоровых — в язвах и беззубую он ее не видел!

К счастью, тайное радио на Борзеевича не действовало. Но знал о нем много, собирая воедино многие отрывочные сведения, которые хранил в своей памяти. А когда речь заходила о железе, пытался советовать, как лучше вывести его на чистую воду…

Огорчало другое…

Она привязалась к избам, которые сами топились, готовили и парную, и стол с яствами, были всегда такие теплые, уютные, а, главное, безопасные. Мысль о том, что их придется оставить, расстраивала ее с утра до вечера. Но вампиры не идейного просвещения опять поднимали голову. Радио слушать она уже научилась — и волну, которая кричала изо всех сил, что некие засланные висельники несут мирным жителям царства-государства конец света, и что в поле полегли тысячи и тысячи.…

Впрочем, нет — прозвучало это только раз, сразу же после полнолуния.

На второй день вампиры одумались и приписывать героические свойства разбойникам перестали, а говорили вот что: поджидают такие-сякие добрых людей на темных дорогах, и всяческими обманами завладевают имуществом, а так же подло, из-за угла, убивают невинных жителей, которые проявляют сочувствие, простодушно предлагая висельникам дом, кров и пищу, и не жалеют ни деток малых, ни стариков, ни прочую живность. И вроде разбойниками не назовешь — ибо разбойник звучит гордо, а любого, кто сумеет снесть вражескую голову, ждет награда в миллионном исчислении.

В общем, ничего нового…

Но Манька расстроилась: за миллионное сострадание ко всем истерзанным ее рукой, будь у нее в избе хоть броненосцы с потемками, ее обязательно достанут, не дав зажить тихой спокойной жизнью. За такую награду желающих найдется, хоть отбавляй! И даже Дьявол им с Борзеевичем не защита, ибо против нечисти был слаб и немощен. Научить или подсказать худо-бедно мог, а против нечисти выступить не имел права. И против человека остерегал. Убивец в Аду автоматически попадал в разряд попирающих землю, и, опять же, Дьяволу вменялось нарушителей карать сурово. Разве что, при личной встрече разрешалось:

А) — оплатить добром за зло,

Б) — вернуть злое,

В) — доброе поставить как щит.

Были и другие варианты. Но их Дьявол не рассматривал, ибо считал сверхъестественными. Люди доброе от него не слышали, как не видели его самого, а если зудел в уме — умнели, но как-то наоборот. И тут только на душу уповать, сможет она человека образумить, или образумили ее уже…

Выходило, что выбора вампиры не оставили, во чтобы-то ни стало, приходилось доставать пронырливую Помазанницу.

Манька все же еще надеялась, что дело можно уладить миром. А если повезет, помирится с душою свою, объяснив, что трудная жизнь его, которая натолкнула на мысль стать вампиром — недоразумение, а вины ее в этом нет. Ну, вампир — но человек же! Борзеевич только головой качал, когда она высказывала ему свои соображения, не веря, что им простится армия оборотней. Но Манька не унывала.

Но как-то пустила стрелу, поискав образную цель Благодетельницы. Стрела полетала-полетала и вернулась, ударившись оземь, чуть не пришибив ее саму. Она едва успела увернуться и заскочить за избу.

— Потому что не знаешь о ней ничего! — прокомментировал Дьявол этот случай. — А если она, это как бы ты? В твоей матричной памяти Благодетельница записана, как доброе интеллектуальное начало, а ты злобное и бессовестное, — тяжело вздохнул он. — Проклятый человек грех вампира на себе несет и принимает искупление отовсюду… А почему? Пусти стрелу еще раз — умрешь, и будешь гореть. Но кому, как не мне знать, что только так дано человеку поймать второго себя… Если честно, имея в себе такую мерзость, я бы без раздумий умер.…

Дьявол усмехнулся. Не иначе, опять имел в уме что-то не совсем то, о чем сказал. В Манькины планы умирать не входило, лицо перекосило от одной мысли. Она убрала стрелы в колчан.

Дьявол дождался, когда вытянутое лицо ее примет правильную форму.

— Тогда люби ее, как себя, — посоветовал он, усаживаясь за край стола и выкладывая рядом ящик с инструментом. — Глядишь, успокоится…

— Шутишь?! Немного радости заметить за собой голодуху по окровавленным шеям! — Манька скривилась брезгливо, накрывая ужин на другом конце стола.

— На это не надейся, — ответил Дьявол с усмешкой. — У вампиров это личностное качество, людям знать о нем не положено. Но задайся вопросом: как Помазанники, кровососущие твари, остаются милейшими людьми, а ты, до противного добрейшее существо, кажешь людям свой голод?!

— Верное дело Дьявол говорит, — заметил Борзеевич, подоспев к завтраку, усаживаясь поближе к огоньку, подвигая к себе тарелку.

Завтракали перед домом по привычке, любуясь землей и всем, что она успела родить. Пироги и самовар стояли на широком длинном столе, занимая один его конец, покрытый льняной белой скатертью в синюю полоску. На другом конце Дьявол заканчивал вырезать узор на столешнице, посыпая линии серебряной крошкой, нарезанной соломкой, покрывая сверху лаком. Получалось красиво. От центра расходились ветви с листьями неугасимого дерева. На ветвях сидели разные птицы, водяные и русалки, и даже Борзеевич, с ухмыляющимся во весь рот лицом, хитрющими прищуренными глазами и с выбитыми передними зубами. А вокруг стола стояли длинные широкие скамьи со спинками, сделанные самоделкиным инструментом по замыслам Борзеевича, на которых сидеть было удобно, и разрешалось залезть целиком, что Манька и сделала. Ноги ее лежали вытянутые на скамье. Костер горел тут же, неподалеку. Дьявол иногда опускал в него прутик, обжигал со всех сторон, а потом наводил им тени на узоре.

— Я давно приметил: вот как бы умный человек, — проговорил Борзеевич с набитым ртом, уминая пирог с капустой, — а самый наипервейший заступник вампира. А все потому, что лицо у него — достояние государственное. Если он рот при этом не открывает. А открыл, человек надвое разделился: вроде человек перед ним, а схватил зубами, не оторвешь.

Был он мокрый и взлохмаченный, на босу ногу, с заплывшим глазом. Опять, наверное, досталось от водяного. Борзеевич неисправимо любил баловать с русалками, они отвечали ему тем же. Водяной за баловство старика подкарауливал, и чтобы не шкодил, кормил подзатыльниками (на дочек у него рука не поднималась), но Борзеевич не умнел, а только вздыхал с досады — и стоило водяному отвернуться, уже опять качался в лодочке, а вокруг хороводили русалки…

Манька иногда Борзеевичу завидовала, русалки ее сторонились, а если подходила ближе, ныряли вглубь, или мгновенно становились лужей и испарялись, или просачивались сквозь землю, оставляя на месте одну другую рыбью чешуйку, будто в насмешку. Может, боялись, может, стеснялись…

— Голова моя круглее, чем твоя, — Дьявол низко склонился над столешницей и на Маньку не смотрел, сдувая стружку, — но когда моя голова искала Небо и Землю — искала для любви. Искренней. Человек может в петлю залезть, морду набить, клич кинуть, а представь, что ты одна и во Тьме?! Ни умереть, ни обнять, ни поговорить по душам…

— Ну, — ехидно ухмыльнулась Манька. — Ты набил… Абсолютному Богу.

— Думаешь, сознание вампира по-другому устроено? — Дьявол скрыл улыбку. — Вампир не загружается интеллектом, который его заценит. Долго, и не выше по уровню, а самый что ни наесть родной. Не ровен час, упырь у поклонника кровушки напьется — и прощай поклонник, хуже, свой интеллект! В этом деле кто успел, тот и съел. Вампиру нужна такая любовь, чтобы уши слышали, глаза зрили и дотянуться мог — и не кончалась бы, когда душенька откинется. Кому, при такой жизни, захочется остаться вдовой или вдовцом? А иначе, чего ради хоронить себя? Ради любви приносят они себя в жертву… Точнее, душу… Играют на опережение. Ну, если еще точнее, то поиски люди вели именно в этом направлении.

— Мало их любят? — скривилась Манька.

Кривая она ходила с утра. Может, встала не с той ноги, но все казалось ей недостаточно идеальным. Впрочем, и у самой у нее было не все ладно: то носком ноги за камень ударится, то ведро в колодец уронит, то вдруг ни с того ни с сего спина заболит, то мука смертная накатит с думами тяжелыми.

Дьявол осуждающе покачал головой.

— Ой, как мало! — успокоил Дьявол. — Любят не их, любят образ. А образ, они сами нарисовали. Собирает Благодетели урожай в чужом огороде, пока обман не раскрылся. А ну как не совпадет с тем, что увидишь? И полетит от души к вампиру весточка с насмешкою, мол, ой как пала ты низехонько, душенька… А если у земли сомнение появилось, уплывает богатая жизнь от кровососущих. Молиться за недостойный объект она не будет. Это, кстати, пожалуй, главная причина, почему стараются отправить проклятого на тот свет и лицо не кажут. А ты вроде как далеко, а Величества высоко — вот и зажилась.

— Мочи нет терпеть, что со спиной?! — Манька поморщилась, потерев спину, обдумывая слова Дьявола.

Что-то в этом было. Выходит, не зря Благодетельница ее боялась.

— Ничего-ничего, железо наденешь, пройдет, — полушутя, полусерьезно успокоил он ее, масляно улыбаясь.

— Так надо увидеть и все! — обрадовалась она, наконец, сообразив, как легко и просто вернуть себе душу.

— А как ты собираешься подобраться к Благодетельнице? — прищурился Дьявол. — Ты ей нужна для кровопролития, сознанию твоему об этой встрече знать не обязательно. А понять, где ты, труда не составит: просканировал окрест — одна любовь, и вдруг — злопыхатель! И вот ты в темнице… Не будет она лезть на рожон. Поди, не сошла с ума. Проклятые, которых ты из избы вытаскивала, тоже так же думали: вот найдем, покрасуемся, глядишь, влюбим — и потекут молочные реки… И где они?!

— Но ведь можно же как-то… Разве нельзя проникнуть во дворец?! — воодушевленно воскликнула Манька.

— А баран всегда на ворота кидается, и что? — Дьявол слегка наклонил голову, взглянул на нее с сочувствием. — Милая, сначала кожу и рожу с себя сними, а потом уж землю носом тычь, на, мол, посмотри, кому поклонилась…

Манька, озадачившись, промолчала, лицо ее испытало на себе новую кривизну.

— Мы ей про Фому, она нам про Ерему! — не выдержал Борзеевич, который, наконец, обнаружил дно в тарелке с наваристой ухой, постучал себя ложкой по лбу. — Ну, проникнешь, ну, посмотришь… А где несоответствие?! — он осерчал на ее непонимание. — Ты — убогое существо, заколотое, обутое в железо, шрамы — живого места нет, — он снова постучал себя ложкой по лбу. — Разве не такой тебя вампиры обрисовали? Она — царствующая особа, строгая и справедливая, — и вся из себя Благодетельница! Не такая она в памяти твоей?

Манька слегка обиделась.

Получалось, что не так уж Борзеевич ее оценил, если тоже восхищался Благодетельницей.

— Сначала обман найди, тайное слово открой — да свое в ответ скажи! — посоветовал он. — Вот тогда и посмотреть можно. Да захочешь ли?! Может, не понадобится, земля-то у тебя… — круглая!

— Правильно говорит Борзеевич! — поддержал его Дьявол. — Вампиры читают мысли людей, а люди давным-давно разучились мысли слушать.

— Даже я запамятовал! — согласился Борзеевич. — Она что угодно может, но тайно! И себя как угодно покажет, а люди на виду у вампиров — и видят они и боль человека, и страх, и надежду… А пособачила ты ее — и поминай, как звали, мокрое место не оставят. Ты с чем зачем, и они тем же местом, только силы-то неравные. История давно доказала — вампиры угнетателей в живых не оставляют!

— Да ладно в живых… — обижено возмутился Дьявол, обращаясь к Борзеевичу. — Способ, которым их угнетают… — он повернулся к Маньке и поучительно поднял палец. — Справиться можно лишь хитростью, да удачу к себе должно приманить. А откуда у тебя удача? Кто пособит? Мерзляки не разумеют, им не объяснишь, мол, любите — и будет вам! И не отгонят древнего вампира.

— Но что же делать?! — сникла Манька, переводя вопросительный взгляд с одного на другого.

— Эх, ей бы в нутро вампира заглянуть, как встарь… — Борзеевич с сожалением махнул рукой. — Так сказать, полюбоваться на землю ближнего в идеальном видении вампира! Не понимаешь ты, интеллекта тебе не хватает… Помню, были такие герои… ходили за три девять земель в царство Кащея… По-другому оно еще Ад называется, откуда стартуют в разные места.

— А тебя, Манька, не ведет ли дорога под землю? — Дьявол задумчиво похрустел костяшками пальцев, отвлекаясь от своего занятия. — А то, каждая мысль о вампире с такой теплотой — аж зрить тошно!

— Я знаю, — не сомневаясь, согласилась она. — Про любовь наслышалась, про гадости насмотрелась… Если заставляли так думать, то как иначе-то!

— Это ты по покойникам судишь? — усмехнулся Дьявол, пожимая плечами. — Так это проклятой головушке назидание, а свое они при себе держат! Твоя земля в любви, а где она, любовь? Обнимает тебя? Земля вампира под проклятием, а где оно, проклятие? Как-то поднимается на него? Если бы он мог осознать, что с ним творят, с катушек бы слетел — но не слетают, наоборот, умнее становятся… А как проклятый в огонь ушел, там земля, как Дух Вампира, ибо проклятый на мучения своей земли из другого места смотрит. И сказать ничего не может, изгнан. Я в это время говорю — и понимает, каким местом думал.

— Понятно, — протянула Манька расстроено. — Себя надо любить…

— Ничего тебе не понятно, — сердито перебил ее Дьявол. — Пока под проклятиями ходишь, любить себя бесполезно. И опасно! Люди злее от этого становятся… — он скептически хмыкнул. — У древнего вампира на каждое твое здравое о себе слово плеть и свое слово. А больная, много ли налюбишь? Или когда враги навалились со всех сторон? А посмотрела бы, и было бы проще землю образумить. Первым делом, стражей надо выставить, чтобы за Благодетелей молиться стало некому. Но если земля не покажет, ты их днем с огнем их не сыщешь, а восстала — трупики только успевай принимать! — он расположился удобнее, пригубив чаю. — Люди видят землю вампира, а своя земля — сам человек. Как же на себя полюбуешься, если в то же время и спишь, и ешь, и тем же местом смотришь?! На душу вампира тебе надо посмотреть, но не на человека, а на землю его… В чистом виде, когда она как матричная память, а человека уже нет. Повезет, может, и на свою полюбуешься…

— Да?! А как я с того света достану душу-то? — изумилась Манька, вскочив со скамейки и выбираясь из-за стола. — Где она душа-то? Покойники много не говорят!

— А душа у меня под землей!.. — на лице Дьявола промелькнула довольная тень. Он удержал ее, указав на место.

Манька тут же села, не глядя на Дьявола, уставившись в землю, сковырнув под столом кочку, которую не успели вытоптать.

— Да не под той землей, по которой ногами ходишь! Это, — он тоже ковырнул носком ноги землю, — лишь одна из разновидностей ее, грубая форма, первый свод Поднебесной, — он собрал и отодвинул инструмент. — Например, черти — другая материальность. Физический план не достают, но умеют обращаться к материальности, которая выше физического плана. Приказали навредить — и прошлись по человеку люди. Но обращались-то не к телу, а к красной глине, из которой сознание состряпано! А человек сделал! Разве не воздействие на физическое тело? Одна материальность лежит в другой, и у каждой свои свойства, а Твердь — начало и конец. И до Бездны рукой подать, и Небесная рядышком… Поднебесная — как стержень, в самом центре, а Небесная вокруг этого стержня. А иначе, как бы удержал?

Я, правда, не должен таскать туда, кого попало, — он нахмурился, — но, думаю, кое-что я могу для тебя сделать…

— И встречают там василиски и грифоны меднокрылые, железноклювые, охраняя горы Рипесйские… Ну, или Олимп… Или Рай… — пояснил Борзеевич, вставая из-за стола и похлопывая себя по животу. И сел обратно, растянув на скамейке ноги, как Манька. — Умели раньше учебный процесс поставить на широкую ногу. Сказки сказками, а слушал человек, и Закон учил, и заодно географию.

— Да как же… — Манька опешила, изменившись в лице. — Умереть предлагаете?!

— Камни мы с тобой отведали, стали они хлебами, — подытожил Дьявол. — Царства мира посмотрела, сказала: достойное богатство. Значит, пора на крыло Храма становиться, чтобы проверить, понесут ли ангелы, и не преткнешься ли о камень, — рассудил он с серьезным видом.

— Так то Сын Божий, а я кто?! — ужаснулась Манька, опешив, что Дьявол сравнил ее со Спасителем Йесей.

— Манька, Сына-то как раз не понесли! — засмеялся Борзеевич. — И камни хлебами не стали, и Царства Мира не положил ему Дьявол. И понимал, что ангелы не понесут, преткнется…

— М-да… — задумался Дьявол. — «И был он искушаемый в пустыне сатаною, со зверями, и Ангелы служили ему»… Вот я, Борзеевич, все пытаюсь понять, что в уме у человека, когда он страшно переживает за Спасителя, который в пустыню зачем-то приперся? Откуда ему сатана померещился? И какие звери? Скорпионы ползали у ног? А ангелы? За водой бегали или пироги из песка лепили? «И после этого взалкал»… — Дьявол оперся щекой на руку и ушел в пространную задумчивость.

— Алкать — желать нечто противозаконное… — объяснил Борзеевич, обнаружив, что Манька поморщилась, услышав знакомое и незнакомое слово. — «И ученики же его взалкали и начали срывать колосья и есть»… Позарились на чужое, вытоптали поле. «Поутру же, возвращаясь в город, взалкал. И по дороге увидел одну смоковницу, и не найдя на ней ничего, кроме листьев, сказал: не будет же от тебя плода вовек. И засохла…» Подрезали, убили.

— Что же такое взалкал Сын Божий в пустыне, что сразу после этого исполнился силой духа и пошел проповедовать Евангелие?! — Дьявол вернулся из прострации и обратился к Маньке. — Посмотри, как он оправдывал свои преступления, ссылаясь на Давида — уравнивая Царя до Бога: «Разве вы не читали, что сделал Давид, когда он взалкал и вошел и ел хлеба предложения, которые можно есть одним священникам, и давал бывшим с ним?».

Первое, начнем с того, что «хлеба предложения» — умное решение, которое рекомендовали, получая его от меня, накладывая на хлеба, с которыми приходили люди, на проблемы их.

Получается, Давид ел нечто запретное, которое было общеизвестно и общедоступно, но запрещено Законом.

— Ну, если говорить о хлебах… — выдвинул версию Борзеевич, нахмурив лоб, тоже уставившись в пространство перед собой, будто читал книгу. — Вряд ли что-то умное там лежало. Народ в то время даже кузнеца своего не имел. Каждый был раб, убивали, накладывали заклятия… Отец на сына, сын на отца, братья на сестер, и только Помазанников не трогали.

— Вот именно! — согласился Дьявол. — Божьего человека уже днем с огнем было не сыскать. Второе, Давид — Благодетель Богу? Он убивал людей, он рвался к трону, он обманывал, грабил… И не гнушался проклятиями, называя их благодеянием и возмездием от Господа. Пример: Навал и Авигея — как бы (как бы!!!) царский пир, окаменевшее сердце, десять дней — и Навал умирает. С чего бы? А Авигея становится женой Давида, со всем имуществом Навала в приданое… Умница!

И сразу понятно, чего взалкал Давид, и какие хлеба предложения отведал…

Знать Закон, не значит исполнять Его! Все вампиры знают. Все народы знали. Но почему только один народ сумел поведать его современникам?! И не странно ли, что отрывочные сведения, которые дошли о других народах, характеризуют их, как народы милосердные, человеколюбивые, гордые, сильные, смелые и трудолюбивые — а что ни найдут от Закона, то кровь и смерть, и жертвы…

А дошел, потому что Бог у народа в одном лице — Благодетель… Но о-очень больной!

То, говорит, иди, то не иди, то забьют, то не забьют, то помазанников ищет, то проклинает, то поднимает, то, говорит, подохнете все, то нет, будете жить… И обязательно обнадеживает народ, которому ни с кем мирно не уживалось… Чем Асур ему не угодил, если поднимал пророка до себя? Назови мне имя хоть одного пророка, который бы поднялся среди сего народа, будучи пришельцем!

А я разве судьбу испытывал когда?! Глина у меня одного цвета, и люди меряются со мною силою, прославляют и поднимаются Царями, чтобы выйти из чрева моего.

— А псалмы?! Давид славил тебя, а ты что задумал?! — возмутилась Манька до глубины души.

— Ох, Манька, — только и вымолвил Дьявол, тяжело вздохнув. — Молитва молитве рознь. Думаешь, Благодетели мало молились в твоей земле? В одном псалме Давид — как Бог, в другом — больная немощь, в третьем — угрожает, в четвертом — призывает врагов, в пятом — стыдит, в шестом — винится… И каждая определенному лицу, с определенным сопровождением. То сам он, то священник, то начальник хора, то народ такой-то… С какой радости Давид посвящает псалмы сынам Коревым, если от века сии считались среди сего общества народом проклятым?

«И разверзла земля уста свои, и поглотила их и домы их, и всех людей Кореевых и все имущество; и пошли они со всем, что принадлежало им, живые в преисподнюю, и покрыла их земля, и погибли они из среды общества»?

Вот ты, встала и сказала: чем же я хуже вампира, если Бог один и все святы перед Ним, если чтят Закон Его?! И ответит тебе вампир: приди, принеси кадильницу, и увидишь, с кем Господь. Естественно, я буду на стороне вампира, ибо у него молитва, а у тебя могила. И подниму и то, и другое. Не потому, что я люблю одних больше, других меньше, но помогаю человеку увидеть землю. Корей увидел землю Моисееву, в которой его поселили, и которую сам Моисей не увидел до конца дней своих. Кореев народ — это проклятый человек, который умер для народа. Это мой народ, который живым входит в преисподнюю. И кричит, как рождающийся.

Что же Давид пишет псалмы для проклятого, которым не собирался становиться?

Маня, вот ты, проклятая вампиром, но проклятие твое на тебя, а он Царь. Что бы ты говорила в сердце своем, обращаясь к себе, и к царю, и к его народу? Или они?

Не то ли — обращение Царя к народу от души:

«Всякий день посрамление мое предо мною, и стыд покрывает лице мое от голоса поносителя и клеветника, от взоров врага и мстителя: все это пришло на нас, но мы не забыли Тебя и не нарушили завета Твоего. Не отступило назад сердце наше, и стопы наши не уклонились от пути Твоего, когда Ты сокрушил нас в земле драконов и покрыл нас тенью смертною…».

Твое обращение от себя самой к Благодетельнице и Благодетелю:

«Излилось из сердца моего слово благое; я говорю: песнь моя о Царе; язык мой - трость скорописца… Дочери царей между почетными у Тебя; стала царица одесную Тебя в Офирском золоте. Слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое, и забудь народ твой и дом отца твоего. И возжелает Царь красоты твоей; ибо Он Господь твой, и ты поклонись Ему. И дочь Тира с дарами, и богатейшие из народа будут умолять лице Твое…».

Обращение народа к Царю от души:

«Престол Твой, Боже, вовек; жезл правоты - жезл царства Твоего. Ты возлюбил правду и возненавидел беззаконие, посему помазал Тебя, Боже, Бог Твой елеем радости более соучастников Твоих.».

И Бог помазал Бога… — это как?

И о тебе к народу, который перед лицом твоим:

«В мыслях у них, что домы их вечны, и что жилища их в род и род, и земли свои они называют своими именами. Но человек в чести не пребудет; он уподобится животным, которые погибают. Этот путь их есть безумие их, хотя последующие за ними одобряют мнение их. Как овец, заключат их в преисподнюю; смерть будет пасти их, и наутро праведники будут владычествовать над ними; сила их истощится; могила - жилище их.».

Где мудрый Бог, который бы обратил лицо на Сынов Кореевых и прославил их, как прославляет и обнадеживает Давида, и всех, кто с ним? Народ Кореев любил Бога не меньше Давида, но ему запрещено было входит в скинию собрания и приближаться к ковчегу. Им уже тогда не давали знаний, чтобы они могли выйти на волю. Ковчег тот в руке человека, но не в той руке, которой и убивают, и обнимают, и пищу принимают. Его нельзя дать человеку или взять назад, он всегда с ним, и там лежат скрижали с откровением, но многие ли смогли поднять его и открыть, чтобы заключить Завет с Богом?

Не самые искусные псалмы Давида, в то время, как миллионы произведений искусства были уничтожены и преданы огню, говорят лишь о том, что если их положить в одну руку, получится один результат, а в другую — другой.

— Это что, опять против меня?! — Манька раскрыла рот от изумления.

Дьявол покачал головой, Борзеевич сдержано ухмыльнулся.

— А как бы я донес Закон до живых, не положив в гроб к мертвому? Это народ, который шел к мечте, не оставляя никого в живых, предавая проклятию и детей, и женщин, и мужчин, и стариков, забирая весь скот и грабя жилища. И не жалел своих. Представь, если на тебя налетит такая саранча! Моисей вырос во дворце фараона, ему ли не знать, как объективно закабалить народ, чтобы ни вздоха, ни стона не вышло из уст? Он знал Закон, как Египетские жрецы, которые хранили знания о Законе веками и проводили многочисленные эксперименты. И вынес его из Египта.

Но можно ли верить тому, что осталось от того Закона?

Возьми Откровение, к чему оставлено, и изгажено, и обнародовано? — ехидно поинтересовался Дьявол. — Было глобальное произведение, обращенное против Благодетеля. Произведение красочное, многоликое, если следовать точным инструкциям того произведения, на раз два три можно положить Сына Человеческого на лопатки. Я понимаю его, ты поймешь когда-нибудь, и всегда найдется тот, кто сумеет его очистить, как сокровище, а вампир, разве поднимет Его?

Но попало в руки вампира. И, как обгаженный и извращенный Закон, прославляет Благодетеля…

Величественные катастрофы и ангелы мести — не суть ли той власти, к которой он устремился? Как Закон, который объявляет ужас перед лицом моим вне закона.

И было: Вот я, первый и последний, начало и конец, держащий в деснице своей семь звезд — три свода Поднебесной, три свода Небесной и Твердь, и позовет человек, приду вечерять, и будем говорить всю Ночь, пока не настанет Утро, и увидит меня всякий, когда низринется Сын Человеческий, рожденный от семени человека и зверя. И Ночью, когда будет низвергаться, откроются печати, и выйдет навстречу саранча с человеческими лицами, и реки и моря станут кровью, и пройдут громы, молнии и землетрясения, и наступит конец света — и поймет человек, что он Ночь, а я День. И съест все, что написано в книге его, которую держат ангелы, две земли, но с четырех концов их — и будет горька во чреве, и сладка на устах, а два моих свидетеля будут свидетельствовать, пока не окончит агнец Суды свои, и придут к нему все покойники, которые лежат в земле его и ближнего, и падут с Неба все звезды…

Надо заметить, для ученика произведение простенькое, написано со вкусом и очень точное. Было!

А стало: Вот Господь, мечет громы и молнии, и открывает тайну великую, а между самыми интересными местами изрыгает пустословие Сын Человеческий, который то свидетель откровения (о главном герое), то агнец (главный герой откровения), то истинно тот, кто мучает главного героя…

— Ну, правильно! — рассмеялся Борзеевич. — Бог — персонаж привлекательный, емкий, интеллектуально-развит, величием не обделен. Агнец — персонаж привлекательный, хуже, избранник Бога, величием не обделен, невинный, и опять же, производящий Суд. Свидетель — персонаж, узревший величие Бога и Агнца, внезапно не обделенный вниманием Бога и как бы тот же Агнец. Неисповедимы судьбы произведений!!!

— Подожди-ка… — Манька почесала нос, уставившись в столешницу задумчиво. — Это что же… И сам Закон обгажен?! Я… вот Исход, там Моисей прямо противоположно убивает народ, за то что бегут от змей, который выползают на них отовсюду. И не он отвращает народ от скинии и ковчега, а народ ужасается… А в Числах он уже на проклятых набрасывается, создает избранную касту, по образу и подобию общества Египетского. В первом произведении он выводит народ из рабства, во втором загоняет в рабство…

— Вот именно! И что в итоге получилось?!

Йеся, свидетель, получивший откровение, — Дьявол загнул палец. — Ну так, казалось бы, открывай, что привиделось, что послышалось. Но напуган Иоанн, свидетель свидетеля, не Йесей! Папа вдруг заболел болезнью Альцгеймера, старческий маразм нашел — решил покрасоваться и перед Иоанном, повторив от видения до видения, после того, как уже пооткровенничал с дядей!

И мои, вселенских масштабов светильники, вдруг невообразимым образом уменьшились до размеров церквей, в которых засели некие ангелы…

Первый ангел (ангел!!!): не иначе, прелюбодей, низринулся и упал — пытаюсь образумить, а иначе сдвину свод Поднебесной (или Небесной), и вдруг порушу физическую материю…

Маня, если порушить один свод, к чертовой матери полетят все остальные!!!

Второй ангел (ангел!!!): в скорби, в злословии, в нищете — но богат!!!

Кто кроме вампира, мог бы быть богатым при скорби, злословии и нищете??? И как ангел вообще может заболеть человеческими болячками???).

Третий ангел (ангел!!!): пастух, который не должным образом пасет свое стадо. В стаде превозобладало человеколюбие и не проклинают должным образом, как Валаам…

Жил-был Царь Моавитянский, был любим в своем народе, и вдруг сошла на него тать!

Что же не плюет народ в себя, когда порабощают его самого?

— Почему же не плюет? Плюет! Как-то же стал вдруг крепостным рабом на тысячу лет! — хихикнул Борзеевич. — И вроде раб, а рабом себя не считает, нет, я крепостной… Найди хотя бы одно отличие…

— И какое отношение имеет Валаам к сынам Израилевым, если никогда не обращался к ним напрямую, а только посоветовал Валаку, царю Моавитянскому не связываться с народом, который, образно говоря, «раздробляет кости и разит стрелами»?

И второй вопрос, кто поведал столь пикантные подробности (в особенности, чему был свидетель лишь Валаам, я имею в виду заговорившую человеческим голосом ослицу(!!!), если никто его ни о чем не спрашивал, а всем участникам того события, изменившего ход истории, вскоре отрубили головы?! В том числе Валааму… Не иначе, в благодарность…

— Наверное, понимал, что проклинающие не умеют проклинать проклинающих, — рассудил Борзеевич. — Его Бог, кстати, тоже оставлял желать здоровья лучшего, сначала не ходи, потом иди, потом снова — как посмел, и опять иди…

— Еще как могут! Борзеич, я только что опроверг твое утверждение! — воззрился Дьявол на Борзеевича. — Если он оказался в поле, значит, кто-то уже стоит за спиной — и не со стороны ослицы! И опрокинут пророк и провидец, который мог проклясть народы — сдох, как Бобик! Пешком надо было ходить, а пешком не научился.

— Получается, когда убивали Валаама, убивали вампира? — Манька заинтересовалась.

— Вампиры бранятся, только тешатся, а ослики умирают, — образумил ее Борзеевич. — Валаам был убит, из чего следует, что не Господь говорил с ним, а могучий Сын Человеческий, который воссел на престоле славы своей. А вампиру верить нельзя… Так что же, значит, ехали на нем?! — обращаясь к Дьяволу, тоже удивился он.

— Четвертый ангел (ангел!!!): рогоносец (!!!) — загнул пятый палец Дьявол, усмехаясь про себя. — Пятый ангел (ангел!!!): мертвец (!!!).

Шестой ангел (ангел!!!): терпел, радел, держался за венец — и вдруг снова искушение (???) Еще и вселенских масштабов катастрофа…

Седьмой ангел (ангел!!!): спокойный, богатый, довольный жизнью… Но не радуется грядущему на облаках, не болит голова о белых одеждах… — и умное произведение выдает вампира с головой.

А как можно убелить одежду кровью?

Только в одном случае: положить перед собой мертвую душу и помолится над ней на себя самого. По инструкции Давида. Перед людьми, не передо мной. В других случаях кровь не всяким порошком отстирывается, цвет ее красный, много гемоглобина — не предназначена она для стирки…

Или вот: «Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною…».

Историческая справка: любой Отец Церкви громогласно обвинит тебя, Манька, в Дьявольском одержании, если вдруг тебе примерещится Спаситель. Не берут Святых Отцов за душу душещипательные истории! А Дьявол — всегда пожалуйста, в любое время — притащится с сонмами демонов, чертей, с порчами и корчами… С теми же Спасителями, обнимая нежно. Или избивая…

Любой Святой Отец подтвердит, я всегда стою у двери — и стучу, тук-тук, не желаете по железу своему пробежаться?!

И вот так, один единственный властолюбивый человек, грезивший о власти и славе, уничтожил произведение, введя в обман миллиарды людей, которые увидели в нем нечто большее, чем человека. Это только одно произведение, которое лежало в Храме, оставленное мудрым человеком. А сколько людей обращались к Моисею, желая внезапно обнаружить в его высказываниях себя и оправдываясь им!

И Ветхий Завет не единожды побывал в руках вампира. И переписывали, и добавляли, и убавляли, переиначивая на свой лад…

Дьявол осуждающе похлопал по плечу задумавшегося Борзеевича, быстро изобличив Маньку в невежестве. Манька молчала, внимательно разбирая услышанное. Ей было не смешно, последнее произведение она читала, но оно показалось ей запутанным и туманным. И только сейчас до нее начинало доходить, что берет человек железо, и пишет о нем, а кто-то, не имея представления о железе, примеривает произведения на себя. И вот такая получается муть.

— Ужас! — согласилась она. — Жалко!

— Это что же, никому верить нельзя?! — слегка побледневший Борзеевич пощупал свою голову.

— Ну почему же, в писании есть слова учеников… — Дьявол пожал плечами. — Без мудрых наставлений речи вампиров не пережили бы их самих. Но повествования вампиров лучше поставить с ног на голову, ибо рассчитаны они именно на овец. Например, Йудифь… Замечательная женщина, красоты неописуемой, образец для подражания… Как легко положила армию к своим ногам, завладев головой Олигофрена… Но Маньке подвиг не повторить, даже если я буду рядом… Лучше, поискать другие произведения, которые из мира мертвых в мир живых ведут тропою вампира.

Закрой глаза и иди по своей земле, как самая страшная нечисть, — посоветовал Дьявол. — По своей, не по моей — и мудрость откроется. Я-то вот он я, я всегда могу прийти и поставить свое на место!

— В смысле? Как я могу сама в себе кровь пить? Древний вампир эфирный, не достать его, а то бы я с удовольствием…

— Миром правит любовь, вампиром — извращенная логика, — с ехидством посмотрел на нее Дьявол. — Например: да, вампир оправдал свои деяния деяниями вампиров, бывшими до него. Но каково тому, чье поле потоптали двенадцать учеников и толпа мытарей? Разве человек не ходит по своему огороду осторожно, чтобы не обращаться к Благодетелю, и не попасть бы ему в кабалу, когда наступит зима? Ведь специально шли, когда дорога была рядом — ибо увидели и даже пристыдили. Или смоковница… Чем дерево не угодило? Может, возраст не подошел или обобрали до него, все ж, конец лета был, если судить по спелости колосьев. Вот если бы плодоносить бесплодную заставил! Или проклял бы священника, который ударил по щеке! Но как проклянешь, если и он закрыть в темницу умеет наложением рук?!

И все, и нет вампира! Бог обратился в разбойника! Ну, еще железо поискать, не подсказал ли кто высмеиваться. Он плеткой ударил, а ты посмотри, кто ее ему в руку вложил.

Увы, проклясть проклинающего лишь мне под силу. И камни сделать хлебами. И царства мира в мгновение показать. И ангелов расправить, как крылья. Грубо говоря, я сказал: «Йеся — ты грязь!» Но, естественно, кто же о себе такое скажет?!

И вот на сем камне построил человек свои хоромы…

— Люди прыгали, и не сомневались потом, что от заклятий вампира истаивает человек, — подтвердил Борзеевич, обнаружив с Дьяволом единодушие. — Манька, вот Бог, Бог Нечисти, но он говорит с тобою, и се Жив, и воцарился над мертвыми, чтобы засвидетельствовать рождение живых. А с Йесей, кто говорил? Может, те три предложения единственными были, когда он Отца слышал. Камни те — плоть, ими становится слово, сказанное в Ночи. Чужая плоть в твоей плоти — это и есть проклятие. И хоть замолись, молитвы не делают человека ни умнее, ни богаче, Сын Человеческий дает с одного конца. А про ангелов сказал, что где-то кем-то написано, чтобы не искушали Бога — а кем написано, опять же, не сказал…

— Это он о Массе, наверное, — предположил Дьявол. — Там возроптали люди и сомневаться начали, что Господь среди них. Но так то Господь, а не Сын Человеческий — и речь-то шла как раз об обратном — сильно они не хотели меня увидеть (!!!) И я сказал: «не искушайте, тот час не увидите — прокляну!»… Я открою тебе чрево земли, — со знанием дела пообещал он.

— А где я Храм-то возьму? — выкрикнула Манька в ужасе, понимая, что ей предстоит убиться.

Вот оно — нехорошее предчувствие! Умирать не хотелось, особенно сейчас, когда жизнь только-только наладилась! Манька немигающе смотрела на Дьявола и Борзеевича, и хоть бы капля сомнения промелькнула в их лицах! Где-то внутри себя оба еще смеялись. И оба были одинаково безжалостны: прыгай, прыгай, прыгай, а не согласишься — завтра доконают…

С Дьяволом и того хуже — начнет пучить нечистью, и станет в скором времени вылетать она из всяких мест…

Глава 2. Аргументы за и против…

— Манька, я у Бога что ли учусь? — наконец, возмутился Дьявол, когда понял, что ответ скорее нет, чем да. — Я сказал: надо, значит, оставь сомнения. Не в бирюльки играешь, кровь вампира достаешь! — он смягчился и, пробуя убедить логическими измышлениями, по пальцам перечислил последние достижения. — Вот не подтянул бы на три по физкультуре, пнула бы так-то борющегося с тобой? А не направил бы в нужное русло, на крайнем севере браталась бы с белыми медведями … А избы?! Были бы у тебя избы, не упреди я удар Бабы Яги? Полезное дело затеяли. На всяком свете ты не жилец. Мне вот без разницы, тут прозябнуть или где погорячее…

Дьявол ждал ответа, но ответа не последовало.

Манька испепеляла Дьявола злющим взглядом, от которого ему было ни холодно, ни жарко.

Дьявол тяжело вздохнул.

— Ну, поймала удачу за хвост, можно сказать, пожила как люд, куда больше-то?! — пристыдил он ее. — Чем прыгнуть с Храма хуже, чем все смерти, которыми умерла давно? Все одно, мерзость ты, ибо на хребте твоем мерзость! Я, можно сказать, в гости тебя пригласил, а ты отказываешься… Да, оборотни приблизили твою кончину, и даже скостили мучительную смерть до пределов разумного мученичества… Вампиры уже испугались и не успокоятся, но вряд ли, после всего, что натворила, рискнут посадить бренное сознание на кол или попросят в зеркальце посмотреться. Но ведь будут бить, или надежными медикаментозными способами, или просто будут бить… до смерти, расставшись с мечтою заполучить чистокровного вампира. А у меня не почувствуешь ничего, обещаю!

При последних словах Манька насторожилась. Больше всего на свете она боялась умереть мучительно. Минуту еще согласилась бы потерпеть, но не больше. Если Дьявол обещал исчезновение в пределах разумного мученичества, Манька с любопытством взглянула на Дьявола, может, слово сдержит. Сам Дьявол предложил ей услуги по устранению бренной оболочки. Умереть в один миг — пожалуй, мечта любого смертного.

Что ж, пусть будет так! Где еще найдешь такую благотворительность… Пусть только попробует сказать, что сама на себя руки наложила!

Умереть было не самое страшное, может наоборот, освобождение: каждый убитый оборотень мог стать могилой — чем больше жертв, тем больше мук в Аду. Не люди, но кто знает! Она, конечно, не искала им смерти: сами пришли, сами облаяли, сами в зеркальце посмотрелись, и стрелы лично Дьяволом святились… Дьявольской стрелой зайца в поле не убить — она пробовала подстрелить уточку на жаркое — стрела растаяла перед самым проникновением в плоть, птички след простыл, а потом спикировала сверху, да так заехала крылом в темечко, боль не утихла до сих пор. И живая вода не брала издевательство — против живой плоти применить решила сверхсовершенное оружие.

После этого случая даже Борзеевич понял: стрелы не предназначались для самого Дьявола.

— А избы чем тебе не Храм? — оскорблено вскинулся Борзеевич. — Освященная изба не хуже Храма, — заверил он, нисколько не сомневаясь в своих словах. — Я это… я им покажу! Где-то у меня тут был… вот! — Борзеевич вытащил из кармана старый свиток, с не пойми каким абстракционизмом. Линия на линии и загибулины. Но Борзеевич не смутился. — Главное, что бы Алтарь был, — сказал он уверенно, — то Храмом и назовется!

— Но это же особенный Храм должен быть! С избы свалишься, шею не сломаешь! — не поверила Манька, сделав последнюю попытку воспротивиться воле хладнокровных убийц. Она заглянула в свиток через его плечо. — Храм должен быть высоким и… крыло Храма — и вид необозримый, — она повернулась к Дьяволу хмуро. — А иначе, почему Спаситель Йеся отказался прыгать?

— Он так хотел ко мне свое презрение показать, — не задумываясь, ответил Дьявол. — Ему земля была нужна, которая у меня, а не я. Этот умник решил, что если в меня как следует плюнуть, я тоже отправлюсь в поле и начну кровью кормить мучителя, — он всплеснул руками. — Цокольный этаж — и тот крыло храмовое! С какой стороны ни смотри, а все одно — одно крыло левое, другое правое! Откуда в стародавние времена высокие храмы?

— Вот-вот, — поддержал его Борзеевич. — Поднялся бы на ступеньку, да и прыгнул, а то, говорит: не могу, один у папы, возьмет и сам все сделает… Делать-то делает, да только делает вампиром, — он бросил недовольный взгляд в сторону Дьявола. — То один бессмертник вырастит, то второй…

— Ну, — оправдываясь, грустно произнес Дьявол, — сочинили два ученика три повести, а один воскресение плагиатом обойти не смог. Ты меня еще за нечисть посуди!

— Что ж он лежит в гробу и носа не кажет? — обругал Борзеевич Дьявола.

— Наверное, воскресение не по вкусу пришлось… — оскалился Дьявол во весь рот. — А он как думал, оплюет душу всем миром, а она ему гостинец за это?

— Знаете что, Йеся — Интернациональный Бог! — возмущенно отозвалась Манька. — И гибель готовите мне вы, а не Он!

Две ехидные насмешки не замедлили прикатить обратно.

— Бумага все стерпит, а вампиры не каждую бумагу могут вытерпеть, — ухмыльнулся Борзеевич. — Завет Дьявола на скрижалях земли высечен, а словами Йеси зады подтираются.

— Вам не угодишь, — огрызнулась Манька.

— Закон нельзя ни отменить, ни изменить — его можно только изучать… — строго сказал Дьявол. — И жить по нему, или не жить — и тогда Закон обрушится на человека, как бетонная плита, которую подбросили вверх, и думают, что она упадет на небо. За убийство человека полагалась смерть, в соответствии с законом, особенно, когда убивали человека тайно. И люди не боялись путешествовать безопасно. Возьми казначея царицы Эфиопской: он едет в чужой стране, по пустынной дороге, в одной лишь повозке, без охраны, и читает пророка Исайю. И любой мог подойти к нему, чем и воспользовался обманщик, крестив его в воде и дав ему Святого Духа, которого не видел евнух, но видел Филипп, понимая, что человек в его руке. Сознание над сознанием встало чье?

Бог крестами не прилипает, он или есть, или его нет. Бога нельзя дать, или взять — он не вещь. Я имею в виду — настоящего Бога! Я, например, как раз крещеными брезгую.

«Ева, Ангел, и я» — страшное преступление против Евы, инструкция, как сделать так, чтобы жизнь ей медом не казалась. И целовала бы она ноги всякого Благодетеля, умывая слезами, поливая елеем и оттирая волосами, — Дьявол с досадой поморщился. — Раньше как было: если человек вампира обнаружил, приказывали выставить его на всеобщее обозрение, чтобы тот, кто имеет с ним тяжбу, видел его лицо. Для этой казни небольшое возвышение так и называлось: «Лобное место». Человеку с вампиром один на один лучше не встречаться, вампир быстро приложился к головушке, но в толпе — кто позволит? И девушка, которую он положил к ногам апостолов, спокойно вынула из него дух. А ты так сможешь?

— Его люди убили, он Мученик был! — хмуро поправила Манька.

— Ага, щас! — расплылся в улыбке Дьявол. — «Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона; сего заставили нести крест Его», — процитировал он. — Это что, Мученик?

Представь, идет казнь, гордо шествует подозреваемый, а за ним, согнувшись под тяжестью креста (не маленький — человек на нем разместился!), согнулся случайно подвернувшийся прохожий…

Искренне посочувствовали люди Йесе, а кто посочувствовал Симоне Киринеянину?

Или вот: «распявшие же делили одежды его, бросая жребий»…

Не думаю, что кому-то пришло бы в голову делить одежду человека, которого попинали, поваляли, поплевали, и уж, если на то пошло, проволокли по улице…

«Иисус же, опять возопив громким голосом, испустил дух.» «Иисус же, возгласив громко, испустил дух.» «И, сие сказав, испустил дух.» «И, преклонив главу, предал дух.».

И кто же его убил?! Нет ни одного человека, на которого смог бы я повесить смерть Йеси. Его не пытали, как они пытали людей, не бросили в огонь, как бросали они, не похоронили заживо, не содрали кожу, не вынули внутренности, не проводили над ним эксперименты… Хилый оказался, или вампир? Тогда, конечно, воскрес! Разве вампиры умирают, не будучи уязвленными в сердце и сохранивши голову? Зря современные вампиры обязательно стреляют в сердце, и контрольный выстрел в голову?! Им да не знать! Не пристрелил, как положено, обязательно выживет!

Вампир — это бессмертная нечисть, которая умеет прикинуться мертвой. Или смертельно больной. Думаешь, положила ее, а она раз — снова из всех щелей повылазила и красоту свою кажет…

Сдается мне, плохо ты чтишь память Спасителя! Давай-ка разберемся, кто есть кто… Кто такой Марк? Ах, это же Иоанн! К тому же, племянник Йеси!

— Племянник — это который Иоанн, а Марк из семидесяти… — поправила Манька.

— Как бы не так!!! — остановил ее Дьявол. — Матфей: «Симона, нарекши ему имя Петр, Иакова Зеведеева и ИОАННА, БРАТА Иакова…».

Если Иоанн был племянником Йеси, то и Иаков был его племянником.

Лука: «То были Магдалина Мария, и Иоанна, и МАРИЯ, Иакова, и другие с ними, которые сказали о сем Апостолам.».

Если МАРИЯ — МАТЬ Иакова, (а Иоанн его брат и одновременно, племенник Йеси) — то выходит, и МАТЬ ИОАННА?

Подтверждение сему найдем в деяниях: «И, осмотревшись, пришел к дому МАРИИ, МАТЕРИ ИОАННА, называемого МАРКОМ, где многие собрались и молились».

Из чего следует, что ИОАНН, который МАРК, и ИОАНН, который ПЛЕМЯНИК — одно и то же лицо. МАРИЯ, названная в честь матери Йеси, что было обычным явлением (например, в честь отца Иосифа назвали одного из братьев: Иосий), была МАТЕРЬЮ Иакова и ИОАННА и СЕСТРОЙ Йеси. И получается, Иоанн-Марк не пятая вода на киселе, а тот самый, из числа двенадцати, прославляющий дядю. В то время, как прочие ученики оставались в относительном неведении, Иоанн и Иаков (два племянника) и Петр (Симон, у которого часто гостил Йеся) были посвящаемы во все тайные дела, когда Йеся творил свои «чудеса». А если вспомнить, что братьев Йеси звали: Иаков, Иосий, Иуда и Симон — то встает вопрос, не тот ли это Симон, который Петр, многими деяниями прославляющий братца?

А доказательства, опять же, вот они, налицо!

Он всегда Симона Петра, который женат на сестре Андрея и живет с ними в одном доме, называет Ионин сын, после того, как тот сравнивает его с Иоанном Крестителем, изначально невзлюбив папашу Иосифа: «блажен ты, Симон, сын Ионин, потому что не плоть и кровь открыли тебе это, но Отец Мой, Сущий на небесах».

— Или сравнивая с пророком Ионой, который его восхищал, — вставил Борзеевич. — Он тоже мечтал отправить на тот свет целый город. Но тот, лишь вразумлял Бога, который сказал, а не сделал, и не искал людям смерти сам.

— А с чего бы ему рассвирепеть на папашу Симона Петра?! И дело-то, получается, семейное! А свидетельствуют не кто иной, как близкий родственник! И о родственниках, с которыми был в сговоре! Прославляли в народе одни, привлекая публику, а чудеса творили эти четверо.

Жила-была семейка вампиров. Многодетная. Пять братьев и энное количество сестер. Про аборты матушка слухом не слыхивала. И многие тайны были известны им, ибо дядя-священник взрастил благочестивую деву при монастыре, испытывая к ней совсем не отчие чувства. Внезапно обнаруживается их связь… Во чтобы-то ни стало, любимую племянницу приходится выдавать замуж, но как? И открывает дядя племяннице тайное слово, коим можно человека уловить в сети — и прибирают к рукам Иосифа, человека простодушного и ущемленного, которого до конца дней никто за человека не считал. Обычно так и бывает с присушенными людьми, душа которых умерла, имея на себе Проклятие и не имея Зова. Душа не благословляет его.

А тут раз, объявляют перепись населения, и Иосиф, как законопослушный гражданин, отправляется в Вифлеем с беременной женою, чтобы подтвердить новую ячейку общества.

В гостинице мест нет, остановились в поле в сарае для скота, недалеко от места, где пастухи пасут в ночное стадо. Слышат крики роженицы, удивляются — любознательно интересуются, восторгаясь младенцем. Естественно, сообщают властям, чтобы роженице освободили место в гостинице. Любой на их месте сделал бы так же.

Проходит время.

Естественно, родня участвует в воспитании многих детей Марии. В том числе и дядя-священник, который знает, что Йеся его сын. И возможно, даже готовит его принять сан, хотя сынок умом не блещет, едва освоив профессию плотника, к которой душа не лежит: «Не плотник ли Он, сын Марии, брат Иакова, Иосии, Иуды и Симона? Не здесь ли, между нами, Его сестры? И соблазнялись о Нем.».

— Это что же, не Иосиф был плотником, а сам Йеся?! — изумилась Манька.

— Манька, ты святые писания как читала, одним глазом?! Вот именно! Племяннику виднее! Ясно уже, Матфея всерьез можно не воспринимать, ему столько песен напели, а он во все верил! Это ж каким наивным надо быть?! Но мытарь, что с него возьмешь! Да и тот ли это был Матфей, который видел Йесю своими глазами?!

Если тот, как же не помнит, где встретил Йесю? Двое, и Лука, и Иоанн (Марк), который был племянником и сопровождал дядю повсюду, назвали встреченного у сбора пошлин мытаря Левием, прозванного Фаддеем, высмеивая Матфея, который почему-то обозначил на том месте себя? Если он себя не помнил, откуда ему было знать, Иосиф был плотником, или сам Йеся… Звезды человека умнее не делают! Опираться мы будем на свидетельства Иоанна, который остается единственным свидетелем, ибо Лука такая же пятая вода на киселе.

И тут мученик вспоминает все, чему учил его дядя-отец. Но одному ни Проклятия, ни Зова не наложить — и он объединятся со своим братом и племянниками. И не удивительно, если откроется, что Иуда, четырнадцатый апостол (Иуду Искариота заменил еще один Матфей), который внезапно появляется и исчезает, возможно, тоже племянник Йеси, ибо брат Иакова, или брат, ибо одного из братьев Йеси зовут Иаков. И где-то мыслится один — брат Йеси, а где-то другой — племянник. Кого они еще могли поставить над паствой, которая наплодилась? Не чужого же! Истинно наставники…

Таких мудрых просветленных пруд пруди.

— А что же, Святые Отцы дураки совсем? — Манька внезапно осознала, что мысли ее текут совсем не в ту сторону, в какую направлял их Дьявол.

— Ну, Манька, — развел руками Дьявол, — чем бы дитя не тешить, лишь бы слушалось… И получаются у них такие истории:

«Иоанн был и сродник Господа. А как? Слушай. Иосиф, обручник пречистой Богородицы, имел от первой жены семерых детей, четырех мужского пола и трех женского пола, Марфу, Есфирь и Саломию; сей-то Саломии Иоанн был сын. Таким образом, оказывается, что Господь был ему дядя. Так как Иосиф отец Господу, а Саломия дочь этого Иосифа, то Саломия приходится сестрою Господу, а посему и сын ее Иоанн племянником Господу.».

Или: «Отец у него был рыболов; сам Иоанн занимался тем же промыслом, каким и отец; он не только не получил греческого и иудейского образования, но и вовсе не был учен, как замечает о нем божественный Лука в Деяниях (4, 13). Да и отечество его самое бедное и незнатное, как местечко, в котором занимались рыбною ловлею, а не науками. Его произвела на свет Вифсаида… Однако же смотри, какого Духа получил этот неученый, незнатный, ни в каком отношении незамечательный…».

Это после того, как трижды прозвучало, что мать Иоанна (Марка) и Иакова, звали Марией!!! А ведь он это пишет об одном и том же лице!

— Это откуда они взяли? Они что же, сами священные писания не читают?

— Откуда взяли историю про Йесю, оттуда и объяснение. Но сама подумай, как бы выглядела история, будь ты не слушателем, а свидетелем, если посмотреть глазами интеллектуала:

Иосиф, который имеет жену с семью детьми, вдруг ни с того ни с сего становится обручником Марии. При этом, как следует из Писания, обручен он был с нею прежде, чем узнал о беременности. В то время она живет в монастыре при дяде священнике. И вдруг, о, ужас!, тайное становится явным… Иосиф в смятении. Как объяснить людям (или жене с семью детьми?!) беременность невесты?! И понимает, Бог во чреве пречистой девы! И тут, внезапно начинает пылать к чужому ребенку такой любовью, которая явно смахивает на безумие.

Бог в это время настолько обуян жаждой родить сына, что не пожалел ни жену Иосифа с семью детьми, ни самого Иосифа, ни девственницу, ни священника, которому в любом случае пришлось бы объяснить возросший интерес к пузу Богородицы.

И Иосиф бросает родных детей и бежит в Египет, где живет ни много, ни мало, до совершеннолетия Спасителя воплоти (по словам Матфея, который родственником не был, но много побасенок наслушался: и про Ирода, который искал его убить, и про Египет, и про волхвов, и про сны папаши, рогоносца, осмеянного не человеком, а Богом!!!, и про пустыню, с ангелами и зверями.).

Возвращается.

И тут же все его семеро детей, брошенные папочкой, вдруг начинают пылать отчей привязанностью и к папе, и к мачехе, следуя за нею повсюду, пытаясь урезонить сводного братца, причем, ни один, ни два, как было бы по просьбе престарелого родителя, а все семеро:

«Когда же Он еще говорил к народу, Матерь и братья Его стояли вне, желая говорить с Ним. И некто сказал Ему: вот Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорившему: кто Матерь Моя? и кто братья Мои? И, указав рукою Своею на учеников Своих, сказал: вот матерь Моя и братья Мои;».

В преддверии «Евангелие от Иоанна» толкователь не так многословен:

«Иоанн был любим Господом более всех учеников за его простоту, кротость, добродушие и чистоту сердца, или девство. Вследствие такого дарования ему вверено и богословие, наслаждение таинствами, для многих незримыми.».

Таинства, для многих незримые, он как- то объяснил себе?

Впрочем, и сам Иоанн этого не скрывает, называя себя учеником, любимым более всех остальных, и внезапно признается, что часто прижимался к груди Йеси, пока был мальцом… И, внезапно заканчивает повесть, выдавая болезнь воспаленного мозга, что жил дядя долго и счастливо, и столько чудес сотворил, что ни в одну книгу не уложить, тогда как писание напрочь опровергает утверждение, ибо привидение было взято…

Славный пострел — везде поспел! Надо полагать, не так далек Благодетель от истины, когда упоминает о таинствах с Богочеловечищем, для многих незримыми. Йеся любил объявлять себя Господом именно в детских душах. «Блаженны чистые сердцем — ибо их Царствие Небесное» Теперь ты знаешь, чем Царство Небесное отличается от Царствия Божьего. Оно действительно приближается к ребенку быстрее, чем к взрослому, который уже сумел оценить свои возможности и выработать хоть какой-то иммунитет к гонениям толпы, обзавестись помощниками, научится грамоте и ремеслу.

Человек, который не мыслит своей жизни без лобзаний, умиления, елея, и многих жертв со стороны человека…

И бессмысленны все призыва родителя, который учит чадо не подходить к чужому дяде, не брать у него конфетку. Как же ребенок не подойдет к Господу, который у него землей поднимается?! И вот уже чадо — жертва педофила, или тычет вам в лицо родителя кулаком, сравнивая с дерьмом, которым сам обмазан с головы до пят, и которое манит его медом из среды его самого. Не удивительно: «И восстанут дети на родителей, и умертвят их…» — заклятие в действии! Первым делом вампир отвращает от всех, кто мог бы противостоять ему, вразумляя его жертву — они уже мучители его. А когда человек становится взрослым, он уже не мыслить жизни без крови — и первым делом открывает своих детей, потому что он может быть одним и двух — или мученик, или мучитель… Многие родители обращают на детей внимание, не как на детей, а уж про дядь и теть говорить не приходится. И оправдано насилие родственников над детьми — хуже, каждый педофил имеет благословение Спасителя в сердце своем.

Лука, врач, возлюбленный Савлом (Павлом), напрочь опровергает Матфея.

Нет Ирода и гонений от Царя, нет убиения младенцев, Египта, волхвы вдруг становятся пастухами, которые на беду оказались поблизости, и нет звезды, которая бы указывала кому-то путь, нет даров… Сказки Спасителя о самом себе, какие наслушался Матфей, он не слушал, разве что обнаружив, как действуют Проклятия и Зовы, а так же имея благовествование о чудесах в самом себе, истинно считал это проявлением чуда. В исследовании жизни Йеси он относительно не прозомбирован, и упирает на то, что предсказано было не Йесе, а матери, которая положила слова пророчествующих (в церкви, где его обрезали, в то время, как он должен был находиться в Египте!!!) в сердце свое. И так понял — он необычный ребенок, а приставленный к важному делу.

Ну, врачу виднее… В заключении ему довелось лечить и Иоанна (Марка), и Савла (Павла), и Аристарха, и Димаса… И даже некого Йесю (Иуста), который сначала в деянии был Иосифом…

— Не иначе, еще один брат Йеси, — вставил Борзеевич. — Симон при деле, Иуда при деле, Иосий при деле. Значит и Иаков при деле. Столько желающих поделится имениями, кто устоит? Да-а, жили-были, называется…

— В Храмах лежали многие книги, которые имел право взять любой человек, и любой мог прийти и высказать все, что имеет — там собирались книжники, пророки, порицатели, маги, проповедники и учителя всех мастей, ровно, как и имеющие товар, которые подзаряжали одухотворенных и желающих одухотвориться. А священники расставляли сети мошенникам, обнаруживая нутро их перед народом, подавляя интеллектуально. Апостолы изначально приходили в Храмы и начинали говорить — и им никто не затыкал рты, пока не вскрывались тайные дела, такие как смерть Анании и Сапфиры, которые лишились всего, что имели, умерщвленные наложенными проклятиями. Жатву собирали небывалую. За индульгенцию.

Деяния:

«Все же верующие были вместе и имели всё общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого. И каждый день единодушно пребывали в храме и, преломляя по домам хлеб, принимали пищу в веселии и простоте сердца…».

Первая коммуна.

Но жизнь доказала, что там, где все общее, уже ничего нет. Рано или поздно имения заканчиваются. Ибо того, кто имениями распорядился — и след простыл. Как все апостолы, которые внезапно истаяли или закончили дни свои, как Йеся, не оставив воспоминаний. Церковь Спасителей изначально закрытая, это уже не Храм, а дом молитвы и Организация, направленная на извлечение выгоды для определенных лиц. Разве что негодование того же Иоанна обнаруживает, что кому-то повезло устроиться лучше, чем заключенному на острове Патмос.

Их ловили, наказывали, лечили…

Но вампиры. Они сомневаться не будут, что надо облачить человека в подобающие одежды.

Если бы, Манька, все это произошло на твоих глазах, история показалась бы тебе до неприличия нелецеприятной, но разве мало народа идут вслед лжепророков, которые тешат народ надеждами, обирая до нитки? Можно сказать, это была первая пирамида, которая подкрепила свою живучесть наложением эпитамии, открывая человека и обращаясь к нему от души. И не нашлось ни одного, который бы смог раскрыть обман. Когда к человеку обращаются с Зовом, он не слышит ни мать, ни отца, ни родственников, а только Благодетеля, который для него как Бог.

В конце концов, за использование знаний таким образом, Йесю просто казнили, как неизлечимого вампира, который многим успел отрезать голову. Согласно закону: «убей пророка, если он покушается на твою внутренность и на внутренность твоего ближнего и говорит от Моего имени то, что я не повелевал ему»… Разве Бог говорил с Йесей? О чем? Когда? Но мытари, которые не имели ни образования, ни средств, чтобы подняться другим способом, уже не мыслят себе другой жизни.

В общем, друг друга апостолы стоили…

А как ты объяснишь, что, записывая свидетельство, и Матфей, и Иоанн, которые якобы были непосредственно свидетелями, в отличии от врача Луки, лечившего их всех, все время говорят о себе в третьем лице:

«Проходя оттуда, Йеся увидел человека, сидящего у сбора пошлин, по имени МАТФЕЙ, и говорит ему: следуй за Мною»… Или: «И не позволил никому следовать за Собою, кроме Петра, Иакова и ИОАННА, брата Иакова»…

Или взять Луку! Кто такой?

Был сотрудником Павла, лично никогда не знал Йесю (собственно, как и Павел). Как он может свидетельствовать? А кто такой Павел? Он же Савл. Он же боец, который вдруг услышал голос с неба: «Савл, Савл, трудно тебе идти против рожна?!» и проклял он всякое мудрое слово.

Загляни в любую психбольницу, и увидишь, сколько людей, узревших вампира в небе, пребывают в том же состоянии. Что же теперь, слушать всех? Вот ты, свидетель на суде, как скажешь: «я вышла и увидела, как два дегенерата пристают к девушке», или: «Манька вышла и увидела, как два дегенерата пристают к девушке»?

— «Я», конечно, — согласилась Манька.

— И получается, что нет ни одного свидетеля. Лжецы и обманщики. Хуже, объединившиеся родственники, которые расставляли сети людям, улавливая их и выманивая имущество.

Хорош народ, который повелся словами шизофреника, и чернит другого такого же на всяком месте. Это ж в психбольницу надо упрятать весь народ, который в вымазан дерьмом с головы до пят. И вот такой больной народ миллионами убивает людей, которые слушают Бога, поднимая знания нечеловеческие, внезапно понимая ужас, который сеет Сын Человеческий, когда становится человеку вместо Господа, обращаясь к нему из среды его самого.

Заметь, свидетельство написано в третьем лице, тогда как слова Йеси всегда от первого лица! Кто как не автор мог бы поднять себя на такую высоту? Как оказалось, автор легко повторил мои слова от своего имени, и получилось, что истина повернулась на сто восемьдесят градусов. Только его пощупать можно, а я объект несколько удаленный.

Исполняйте волю, а какую?

И тогда уже под вопросом само существование Йеси, который вдруг становится до неприличия приятным и лакомым персонажем, который закрывает одних, обрекая их на беспросветное существование, уделом которого становится служение вампиру, выдавливая Бога Живого из жизни людей, превращая его в мифический персонаж, которому на земле нет места. А герои, которые обнаруживают незавидное терпение и святотатство, умирают один за другим не своей смертью. И поднимает других, в общем-то, мифические персонажи, узаконивая их существование. И ни миллионы сгоревших заживо, ни миллионы похороненных заживо, ни нищета, ни голод, ни болезни не могут образумить народ, который решил стать мертвечиной.

Глубокое зомбирование у людей или потоп продолжается до сего дня?

Любить можно одного Бога, все другие или на посылках, или помощники, и как бы уже не Боги, но Боги. И поскольку вампиры, не стесняясь, рубили людям головы, люди, как им казалось, выбирают меньшее для себя зло. Спасители, в качестве посредников, оказались очень удобными: пришел, поплакал, получил индульгенцию…

Бедные люди! — скорбно вздохнул Дьявол, чокнувшись с Борзеевичем кружками, хитро переглянувшись, и осушил кружку с чаем до дна. — Войти в мою землю можно лишь праведнику, который не знает другого Бога, кроме меня. А Йеся разве не другой? Вот человек — он чужой для меня, он судимый мной, и как бы он не тешил себя надеждой, имя его я буду рассматривать во всякое время. Или тот же водяной — он честь меня, он Дьявол, который утром видит мудрое решение, а вечером того же дня испытывает внутренность, и судит человека, поднимая дела его, и бросает под ноги консервные банки, чтобы показать мне, кто поднимет ее, чтобы пожалеть меня и мои произведения. Дружба с водяным лишь поднимает человека, обращая мое внимание на то, что человек вхож в собрание Бога, тогда как сын человеческий и сонм святых.

Плагиатеры, конечно, раскроили историю, с писанием сверили, поняли, не совсем образ мученичеством отображен — что-то прибавили, что-то убавили. Они уже две тысячи лет мучаются, подправляя свидетельство то в одном месте, то в другом… ох, Манька, если бы ты изначально прочитала благое слово…

И засим я искореняю человека с лица земли от лица моего: поднимаю вопрос — где глаза ваши были, когда лжепророк и сборище садо-мазо все время мозолили глаза?

В истории в любое время можно найти вампиров и их деяния. Вот, например: во времена мрачного периода вдруг ни с того ни с сего люди становились безумными целыми городами. Убрать безумие мог бы я за одну субботу, но кто станет искать меня, когда безумие нашло на человека?

Думаешь, сейчас не отрезают головы?

Страшно подумать, сколько людей смотрят на вампира, и не уразумеют. Если сын или дочь внезапно изменились — сделай анализ и подумай, где и кто мог так с твоей семьей пошутить. А это даже не проклятие, это всего лишь безобидная муштра, чтобы человек не вышел за рамки дозволенного, оставался, так сказать, скотом. Вампирам нужны доходы. Большие доходы! Не сидят Святые Отцы без зарплаты, кому кризис, кому мать родна. Если мысли об одном и том же, и мечта катит в глаза, обнимая неисполнимыми желаниями, посмотри, кто стоит за спиной твоей, обращая взгляд в ту сторону, куда смотреть и вредно, и бесполезно, и опасно. Если ноги несут тебя туда, где меньше всего выгоды человеку, вырви дерево, которое поднялось и заслонило собой твою листву, и правит твоим телом, обращаясь с тобой, как с вьюченным животным…

И вот такой Бог, Манька, не любит тебя.

И я не люблю! Страшная сила объявила тебя своим имуществом.

Я — Бог Нечисти, я Дьявол, и я поднимаю себя, когда отправляю человека в Бездну. И мне надо много-много ваших сознаний, чтобы получить первоматерию, которая укрепит мироздание. Мне нужны миллиарды планет, как твоя, где я мог бы развернуться и насадить сад, чтобы Поднебесная не считала себя Ягой Виевной на речке Смородине. Бог Валес, муж ее, тоже мой Сын. Черные Дыры, которые бомбят Бездну, удерживая ее, тают, и я должен кидать в топку одну звезду за другой — а где их брать, если не поднять еще землицы? Земля уходит в Небытие, а вынуть ее оттуда можно только в обмен на красную глину. И я бы рад пожертвовать собой, и когда пойму, что нет иного способа вернуть земле силу, пожертвую, но это чревато взрывом, который уничтожит все живое в Подвселенной. И вампиру нужна земля, чтобы нежить себя плодами ее и пасти свой травоядный скот, который насытит его молоком и мясом.

— Вот я, — поддакнул Борзеевич, который внимательно слушал Дьявола с сумрачным лицом, с отсутствующим взглядом, пытаясь вспомнить, как жил две тысячи лет назад, — сочиняю исторические хроники, и подробностями хроника обрастает. Живенько так, будто сами там побывать успели. Здоровый праздный мужик, замеченный своей душой, вдруг стал объектом пристального внимания — и людям ни с того, ни с сего вдруг захотелось лобзать его рученьки. Согласен, прообраз был, который выставил церковные знания на обозрение миру, и нашлись те, кто смог их оценить по достоинству. Такой масштабностью никто людям кровь не пускал. С одной стороны повеселились, с другой, — Борзеевич сердито посмотрел на Дьявола, — разделся я, Манька, до лохмотьев… Кажется, память вернулась… Людей много, но людей-то можно по пальцам пересчитать!

— Так вы Его знали! — хмуро проворчала Манька, разделившись сама в себе. Одной стороной она все еще пыталась выступить в защиту Спасителя, с другой, бедствие ее никак не приближало к тому образу Спасителя, который вызывал в ней умильные приятные размышления на тему: «а вот были бы все праведниками!..» Уставившись на Дьявола и Борзеевича во все глаза, она мучительно соображала, как это у них у всех выходило дурить человека.

— Я не совсем, — ответил Борзеевич. — Я грамоте обучен, а Йеся грамоту не искал, он больше паству, а неграмотному даже горох не бросишь, он его не поднимет. Вот, Манька, сколько знаешь ты, не будучи Спасителем, и сколько знал он, считая себя таковым.

— Близко мы с ним не общались. Мы больше с Евой, — открестился Дьявол. — Но я всех людей знаю, от сотворения. Я не железный конь, время от времени устаю тянуть лямку.

Неблагодарная это должность — Бог!

Ни почем не угадаешь, как от людей отвести беду: я для них все время то серу, то огонь, то египетские казни с муссонными дождями заказывал, просил с меня пример брать, ну и что? Недостойно проливал я слезы по уму человеческому, а потом понял — проще надо быть. Как что где, я тут же виноватым становлюсь: то не додал, то не тому дал, то не с того ни с сего, а уж овец и коз зарезали да пожгли… Мне, в бытность Господа, столько не приводилось извиняться перед животиной, как в то тяжелое время. Каждая зарезанная начала называться жертвой…

А как пришел Спаситель, я сразу и понял, не то ли я жду?

Не именно, но с козами и овцами разобрались — за коз и овец ему низкий поклон. Ну, хотят люди квадратную землю на трех слонах, пусть она у них будет! Люд люду много подобных историй рассказывает — это трагедия не одной Евы. Когда-то Ваал прославился, когда-то Дагон, когда-то Молох… Все они были боголепными людьми, которые неосторожно обращались с огнем…

Земля пухом… И Атлантиде, и Египетской цивилизации, и Содому с Гоморрой… И сотне другим любителям мертвечины.

— Ты Бог? Господь? Отец? Не дьявол?! — удивилась Манька, разуверившись сразу во всем, что успела прочитать. — А сам-то… не звездой полетел?

— Ну, Бог! Недоказанный же! — Дьявол не стал отпираться.

— Был бы Бог, разобрался бы с врагами!

— Я-то разобрался уже! Давно… со своими. А твои у меня есть-пить не просят. Люблю я их. И сердце мое преклонилось к ним, ибо врачуют и исцеляют немощь мою…

С тяжелым сердцем, Манька напустила на себя безразличие, внезапно испытав мучительное желание обнаружить себя где-нибудь в другом месте. От Дьявола можно было чего угодно ждать — крыша у него то и дело съезжала от звездных болезней. Как мог Отец Йеси прийти к ней, да еще прикинуться Дьяволом? А если тот самый, который Отец, почему не может спасти ее? Всем помогал, а ей не мог. А если не можешь, зачем оскорбляешь интернациональных богов, которые хоть как-то обещают пожалеть?

Все, все Дьяволу не нравилось, а сам…

Сколько бы он не отваживал ее от Спасителей, мысли сами собой возвращались к одному и тому же: а что как Дьявол оговаривает и Спасителя Йесю, и Пророка, и того, который удивлял своей веселостью? Славой и почетом им давал всякий. Кроме нее. Не сказать, чтобы уж совсем Дьявол повлиял, но как-то так получалось, что Спасители выдавливались из жизни сами собой. Вот, например: «покайся!» — а проспала, или выдумала, будто поехала в больницу, а сама в это время грядки полола — и призналась, разве не уволят? И где помощь?! Или помолилась, а вышла на улицу, и охаяли — и пусто, нет Благодетеля. Верить-то можно, да только вера без дела мертва. Когда приходит беда, хочешь, не хочешь, а приходится думать не молитвами, а придумывать, как поворотить беду вспять.

А, может, как раз молитвами надо было?

Пусть не Йесиными. С три одиннадцатого по три двадцать пятое государство был у людей в святом почете именно Пророк, который ни одного пророчества не выдал, но незамысловато объяснил интересы Бога. Или Бог, который любил женщин удивлять знанием множества позиций, доставляющих удовольствие… Все там, после три двадцать пятого государства, так и жили: плодились и умирали, стараясь не работать, а только нирвану откушать.

Манька исходила Спасителей вдоль и поперек, и ни один Бог ей не подошел.

Господь Йеся, вроде как и на вид приятный, и про любовь много говорил, а как Дьявол скажет, истинно вампир, самая настоящая жадность до чужой плоти и имущества.

О Пророке подумаешь, опять же, найдут к чему придраться: А кто отвратился от толка Ибрахима, кроме того, кто оглупил свою душу? Мы избрали его уже в ближнем мире, а в будущем, он, конечно, среди праведников. Вот, сказал ему его Господь: «Предайся!» Он сказал: «Я предался Господу Миров!» А как можно оглупить свою душу, оставаясь праведником? Ну оглупил душу, а душа тебя оглупила, и нет ума ни у того, ни у другого. Бьющим только спину подставь — это она по опыту знала, били и без Пророка.

О веселом Боге подумаешь: ну не прожить зиму с песнями и плясками — с первыми заморозками откинешься.

Люди привыкли к своим Богам и Дьяволом не интересовались. Спасителей им хватило за глаза. Их объяснения приняли безоговорочно, оставляя единственными, довольствуясь той мудростью, которую находили в их высказываниях. А ей хотелось иметь такого Бога, чтобы высказать наболевшее, и не помолить, а потребовать свое. Если бы Дьявол захотел стать ее Богом, пожалуй, она бы поставила его на пьедестал. Но Дьявол Богом был, а принять под свое крыло не торопился. А она, если уж на то пошло, в последнее время начала считать себя умнее и Сына Божьего, и Пророка, и Веселого Бога. Откуда им было знать, как оперативно надо рассматривать Бездну?! А она знала, даже представляла ее в профиль и анфас…

Она скептически окинула взглядом Дьявола: вот, теперь в последнем Господе пришлось разочароваться! В том самом, который поднял из глубин Бездны вселенную, в которой для нее не нашлось места. У Дьявола снега зимой не выпросишь. Она припомнила, как он бил ее, как подтрунивал над язвами, как сваливал на нее тяжелые похороны и разборки с нечистью, как издевался, заманивая из огня да в полымя.

И где он, после этого, Бог Истинный, если давно стал Богом Нечисти, прикрываясь проклятиями, о которых давно никто не помнил?!

— Бог Богом, а беременной девушку сделал, да еще в монастыре! — укорила она Дьявола. — Был бы отцом примерным, вот и поняли бы люди, как надо детей воспитывать. С чего тогда один из воинов сказал: истинно Сын Божий?

— Муку не принял, а дух испустил, — отпарировал Дьявол. — Только Бог мог достать из вампира дух. Бог, который его родил в чреве. Залез он туда, да весь вышел. Манька, у тебя совесть есть? — не выдержал он. — Детей не сознанием зачинают! Уж в чем меня нельзя укорить, так в разврате! — Дьявол обиделся. — Я ж Бесплотный! Самый честный праведник! На земле не было, и не будет такого праведника — я в законах прописан от Небытия до Бытия. Я только дыхание жизни могу дать, чтобы земля приняла чужое сознание и не отринула, как инородное тело, не дожидаясь, когда его причислят к лику святых. Но дыхание, а не себя самого! Земля животворящая могла бы, но она всегда родит, это не акт половых сношений, а процесс миротворчества. Еще есть животворящие кресты, но как крестом зачинается живое, этого я себе представить не могу. Еще животворящая вода, но тоже… из области фантастики.

— Но спасти ты бы мог больше людей, если бы не испортился! — обиделась Манька. — Ты говоришь, сжигаю, вещаю, убиваю… Но ведь не ты, люди. А если люди, то не все.

— А спасать я могу только тех, у кого особая нужда иметься, до остальных мне дела нет, — сухо заявил Дьявол. — Немногие люди живут в моей земле долгие годы. Герои, которые именем своим вросли в землю и пустили корни. А ты не растешь, ты срубленная валяешься в земле своей, и нет у тебя ни имени, не имения.

— Да, Манька, это были такие люди! Такие люди! — задумчиво и восхищенно произнес Борзеевич. — Запамятовал какие, но были! Вставали они с колен, и пили кровь у вампиров. Целый город могли выпить. В огне не горели, в воде не тонули, сквозь медные трубы умудрялись протиснуться. А как их гнали, какие козни против них строили! — он смахнул непрошеную слезу.

— Без тела живут? — недоверчиво покосилась на обоих Манька.

— Какое у сознания может быть тело? — удивился Дьявол. — У тебя и сейчас его нет! Форма территориальной единицы… Ты можешь вынырнуть где угодно, а можешь смотреть в целом. В том-то и дело, что земля не слышит вас, для нее вас как бы не существует, перепутать тебя с записью, ей ничего не стоит. Ужас, как беспомощны ваши сознания, когда не опираются на землю. Не будучи в Бездне, вы стоите в ней одной ногой. Сама подумай, человека можно усыпить, обрезать, а потом плевать в него всю оставшуюся жизнь… Глина, из которой вы созданы, настолько бестолковая, что я миллионы лет думал, куда ее приспособить, вроде и в Бездну отправить жалко, и земле не особо нужна. А потом понял: если хорошенько встряхнуть, то она начинает осознавать Бытие. Очень объективная оказалась материя. Только если постоянно не подзаряжать, садится, как плохой аккумулятор.

Дьявол тяжело вздохнул. Возразить ему оказалось нечем.

— Господи, когда я сунулся головой в Бездну, я ошулушился, как луковица. Вроде не убыло от меня, но откуда это все взялось?!

— Может, это не ты, может, это Бездна такая, а Небытия, как такового, не существует? — Манька испытующе взглянула на Дьявола. — Может, миллиард килоджоулей энергии скопились в одном месте и решили, что они сами по себе, а все остальное само по себе?! И встречает нас там Господь, который выставил тебя… И Спаситель… Мудрые люди тебя не любят, и ото всех, кого ты своими называешь, избавляются!

— А как она туда попала? Я удрать решил, или Бездна от меня отказалась? — засмеялся Дьявол. — Интересная теория, только, когда вы туда уходите, я понимаю, сознание Бездну интересует меньше всего. Красная глина — всего лишь материя. Высосала последние капли энергии, выдавила вон, а сознание ушло в Небытие. И если я не успеваю в это время собрать первоматерию, ей тоже недолго остается. Хорошенькая перспектива! Ладно бы материю изводила, а возьми Сварожича — Подвселенское пространство, который вмещает и Перуна, и Валеса, суть животворящие земли Небесной и Поднебесной! А и то, летел-летел, да и утонул во Тьме. Он не ты, он Бог! Мой, так сказать, внук — сын Сварога, который пространство вселенной в целом.

Умом человеческим нас нельзя понять, мы не произведения земли, мы Боги, которые не имеют внутри себя ничего, что привык видеть человек. Мы злые, и враги, когда и тот и другой спит и видит войну не на жизнь, а на смерть. И нет никакой возможности договориться… Бездна — объективная физическая (для меня!) сила, которая не обладает сознанием и противостоит мне, а я защищаюсь от нее. И если перейдет хоть одна черта из Закона, ужас придет на землю. Все, что ты видишь, изменится до неузнаваемости, кровью станет каждый атом, который разделится сам в себе и обратится в зыбкий туман, рухнут своды Поднебесной, смешиваясь, и она погрузится во Тьму.

— И почему я вас слушаю? — Манька тяжело вздохнула. — Если у меня, как ты говоришь, есть земля, которая меня не знает, на что она мне? Где вампир? Нет его! Так почему видит его и не видит меня, которая здесь? Почему тешит себя Благодетелями?

— Ох, Манька… У земли на земле есть миссия: стать автономией, чтобы успешные мои проекты примерить на себя и определение состряпать, — осуждающе строго посмотрел на нее Дьявол. — Я могу что угодно слепить, а дать оценку только независимый эксперт. Взять тех же динозавров — уменьши я их в тысячу раз, они бы только спасибо сказали! Крокодилы нисколько не жалеют о своих размерах… Земля принадлежит вам условно, как комната в общежитии, как изба на курьих ногах. Я, Дьявол, для земли единственный Мудрый Правитель, а все остальные — враги. Она записывает за вами каждый вздох, каждую мысль, чтобы научится быть собой и войти в Сад-Утопию, как творение, как украшение… И украшает себя, как невеста. Не для вас, для меня, выискивая у себя все самое лучшее и выставляя напоказ или Благодетеля, или Мучителя.

И вот, я скажу: а покажи-ка мне Манькино сознание!

А у тебя в матричной памяти записано достойнейшее существо. В твоей земле кто угодно прописан, кроме тебя самой. И кого она вытащит на свет? Для нее тебя как бы не существует, ей что твоя красная глина, что запись Благодетельницы, которая утверждает, что она ее сознание, все едино. Благодетельница — царствующая особа. великосветская львица, имеющая изысканные манеры и утонченный вкус. Истинная Праведница… И кому, как не ей, открывать мне глаза? А ты босяк, бесполезный и убогий бомжик, сопливая и слезливая. Она для земли — гордость, а ты — стыдоба на все времена.

Это не твоя, а моя земля понимает, как кровожадна и ненасытна тварь, которая покусилась на землю, в которой меня как бы нет. И судит и тебя, и ее, внезапно понимая, что Милая Праведница с удовольствием вырвет ей глаз, оторвет руку, лишит ноги, оставив на все времена калекой. Она никогда не будет искать блага, кроме себя самой. Это моя земля знает, что ты не прошла мимо, когда ранили ее, избы тебя полюбили, а избы, знаешь ли, край земли, куда приходят и уходят люди, — Дьявол тяжело вздохнул. — Да, и я, и моя земля приняли бы тебя… Но без своей земли ты не выживешь. Жалкое дрейфующее во тьме существо, которое будет спать и не видеть снов. И я ничего не смогу показать — каждое мое обращение станет тебе мучением. Только через свою землю можешь видеть, слышать, чувствовать и мыслить. Простой пример: земля одинаковая, а разве одинаково питает дерево? Посмотри на людей, кто-то в сумасшедшем доме заперт, кто-то на престолах сидит, кто-то не может два плюс два запомнить, а кто-то за неделю осваивает иностранный язык. Красная глина у всех одинакова. И земля. Но твари, которые населяют землю, как люди, которые и мучают, и пожалеют иной раз, или сделают пророком, или будут обманывать день за днем и в малом. Вы никак не чувствуете землю, вы лишь пользуетесь тем, что она дает, и даже не способны понять, что жуткая тварь закрыла вас, и земля уже не поит и не кормит. Земля — это и есть ангел, как крылья, она может поднять человека до небес, а может пригнуть, что не поднять головы. Вампир не тебя, ее обращает в раба, чтобы она служила ему, и славила, и никогда не вышла на свободу.

Мои слова, когда направлены на сознание, удивительно проникновенно материальны — гуманнее убить человека. Я же Вселенная, я могу говорить только с такой же вселенной. Не с человеком, человек для меня пустое. Как захочу оставить тебя жить, если у тебя не будет некой ценой вещи, когда я смогу назвать тебя господинчиком, который уподобился мне: вот я, Дьявол, у меня земля, и вот ты, Маня, и у тебя тоже земля? Я не для того поднимал вселенную, чтобы обливать слезами мученика, по имени Маня. И сама ты выбрала бы смерть, если бы обнаружила себя во Тьме, которая навеки стала твоим прибежищем. Бездна не мучает человека, она убивает недолго. Другое дело — полчища демонов, которые уходят с человеком. Они могут продлить агонию, и еще раз пройдут по человеку — но теперь уже не по земле, а по нему самому. И пока весь табун не проскачет, сознание он не потеряет.

И будет: ослик поцелует каждого Благодетеля, а вампир — каждого проклинающего.

Ты могла бы попробовать избавить себя хоть от некоторых, пока ты и земля одно целое, и пока у тебя есть помощник.

— Но почему? Почему она меня не знает?

— Проблемка в том, что Благодетельница тобой попахивает. Это один из принципов вампирского долголетия — твоя земля считает ее тобой. И как объяснишь, не имея голоса, что вампир, это вампир, а ты, это ты, если уже сейчас не можешь промолвить слово в землю? Когда я выну тебя, твоя земля даже не заметит твоего ухода. Правильно, Манька, перспективы у тебя необычайно противные.

— Но ты же Господь, вот и исправь! — потребовала Манька, стукнув кулаком по столу.

— С какой радости?! И как?! Да, я могу рассказать про ужас в твоей земле, но разве он уйдет? Ужас — боль, страх, тени. Боль нужно выпить, страх побороть, выдавить тени, чтобы увидеть свет. А как, если память мертва? Демона нельзя убить, если он умнее, а он умнее, ибо сумел полонить землю. Мне будет некуда положить тебя, везде станешь чем-то вроде болезни, и мой иммунитет начнет вырабатывать против тебя антитела. Куда как проще уйти тихо и безболезненно, если не поумнеешь прямо сейчас, прямо в этой жизни. В последнее время я даже не берусь за воскрешение мертвых, затраты себя не окупают. Воскрес, посмотрел вокруг, поговорить не с кем — и умер в тот же миг…

— А ты облажался новым вампиром… — догадалась Манька, покачав головой.

— Что я могу сказать… и вампиру надо жить, и вампиру надо кушать. У вампира свой интерес, у меня свой. Но, в общем-то, наши интересы похожи, нам обоим нужно чуть больше, чем имеем. А что ты? Твой интерес — оставить нас с носом, приструнив вампира и хапнув у меня горсть земли… Но, помилуй, ты сейчас разговариваешь с Подлецом, который угоняет людей в рабство лишь за то, что ручонки потянул не в ту сторону! Подлость, Маня, тоже имеет высшие ступени посвящения — я Совершенство, который их все постиг. Я самый Совершенный Вампир, Совершенный Оборотень, Совершенный Бог, который как самый Совершенный Праведник… Творец, Мудрец, Маг, Искуситель, Спаситель, Разбойник.… Короче, кто бы не наступил мне на ногу, я смогу ответить достойно.

— Значит, я умру, а вампир останется жить вместо меня? — насупилась Манька. — А мне не надо жить?

— Ну, тебе грех жаловаться! — развел Дьявол руками. — Ты плохо прожила? Все у тебя было: лето, избы, (не одна! две!), вопли оборотней, имущество, которое оценилось бы в миллионные состояния, приключения, мучения, слияние с природой и погода по вызову… Жизнь у тебя била ключом! Но беда в том, что аппетит приходит во время еды, и, имея все это, ты понимаешь, что тебе незачем умирать.

Но, Маня, за все в этой жизни надо платить!

Если ты остановишься, я первый, кто скажет тебе: отправляйся-ка в свою обгоревшую сараюшку и влачи жалкое существование — это твое. Или погребение готовь мерзости. Как только ты забудешь, что на тебе лежит проклятие вампира, ты в один миг потеряешь все, что имеешь. Твое сознание уснет, не замечая ужаса земли, которое поглотит и ее, и все, что она успела накопить за то время, пока ты была с нею.

Я не рык вампира, я кровушку его хочу получить.

От тебя! Как плату, за все мои, прости Господи! прегрешения перед вампиром! А где, где моя награда? Вампиры положили мне жертву — и ты вынь да положь! Они для смерти положили, а ты… ты пока на жизнь настроена. Пророк сказал: «Даем тебе Совершенного Помощника — и будет у тебя и в этой жизни и в той богатство, счастье со многими женами!».

Ну, естественно, он там не был, откуда ему знать, что там и здесь я совершенно не одинаковый: здесь я хороший, там — плохой, здесь я Гад, там — Сказочная Фея…

Но в одном он был прав — я Помощник, но не бескорыстный. Ты или душу мне отдаешь, или полчища демонов. Я, можно сказать, покрутил перед тобой хвостом достаточно, чтобы уже определиться…

Манька обиделась.

Да, она забыла, как плакала по ночам, и давно спала, может быть, тревожно, но крепко, с уверенностью, что завтра будет новый день. Она чувствовала себя прежней, но были моменты, когда она понимала, что изменилась, стала умнее, сильнее, и ей было не так больно вспоминать свою прежнюю жизнь. Но, можно подумать, она не убивала Бабу Ягу, не снашивала железо, не боролась с чертями.

Почему Дьявол говорил с ней так, будто ничего этого не было?

— Мне жизни не хватит, чтобы объяснить тебе, как вампир думает, — мягко сказал Дьявол. — Разве что показать. Чего ты боишься? Живая идешь в Ад, и как бы земля не отрекалась, она не сможет выставить тебя. Покажи ей, как обманом ее ввели в заблуждение. «Прощай Земля, здравствуй Небо» — говорил о тебе Благодетель. Когда вернешься, скажешь наоборот. Ты будешь помнить о них, чего не смогут сделать те, кто уже окончил на земле свои дни. И знать. Даже если не вернешь себе землю (и у тех, кто имеет Закон, уходят годы и годы, чтобы выйти из рабства), пусть вернешься голым сознанием, кровь земли не станет тебе западней.

Когда вампир предстанет перед Судом — ты выдвинешь против него обвинение. Око за око, зуб за зуб. И потребуешь его землю на количество дней, которое он задолжал тебе, чтобы еще раз обойти землю, оставаясь абстрактно мыслящим существом. И уже не будет дерева, и сундука, в котором он хранит благочестивые помыслы о Благодетелях — ты останешься один на один с червями.

Суд, Манька, не редька с квасом, ведь и тут люди к суду готовятся основательно.

Обиженный — еще обиженный, но взывает к справедливости, и Судья не имеет права не принять во внимание его доказательства невиновности или обвинения. Я не человек, чтобы чернить одного, обеляя другого. А может быть, поймешь, что именно ты ввела в заблуждение душу, и она стала такой, какую имеешь? Нет дыма без огня. Ведь это твоя матричная память отравляет его сознание ядом любви, твоя земля корит его, когда ум его исторгает молитву против зверя, истребившего его самого, ты пылаешь огнем желания, от которого он сходит с ума.

— Я?! — Манька задохнулась от возмущения. — Я пылаю?! Дьявол, побойся… Бездны!

— А ты докажи, что это не так! — отрезвил ее Дьявол. — Ты проклята с рождения, а он разве не проклят вместе с тобой? Докажи, что мразь выставила тебя из земли и увлекла его за собой на всякое непотребство! Докажи, что это он уготовил вам место в Аду. Докажи, что он знал о проклятии и преумножал ужас, добывая себе наслаждение, кровью скрепив договор с мучителями. И полдела сделаешь, чтобы вернуть себе землю. Вампир пока пьет твою кровь, а умрешь, почувствует голод — и он напьется крови у всех, кто приблизится к нему. И новые вампиры произойдут от него, и новые проклятые обрекутся на смерть, и новые ужасы обрушатся на землю — твой грех! Есть такое выражение: «Приму-ка я грех на душу!» — это тот самый случай. Но будешь готова принять его достойно. Ничто не вечно — и жизнь вампира. И положишь перед ним всю мерзость.

— Вы думаете, если он поймет, что я его душа, что я не собираюсь ему… ну это… мстить, что раскаиваюсь, что ему так не повезло со мной, он перестанет быть вампиром?

— Тьфу ты! — плюнул Дьявол в сердцах. — Кто о чем, а дураки о братской похоти…

Борзеевич подсел к Маньке, мягко взял за руку:

— Маня, для вампира ты рука и глаз, который надо вырвать и бросить в геенну. Чтобы не соблазниться Дьяволом, не копаться в себе, не сомневаться, не выпустить из рук учение вампиров, не ужаснуться, когда увидит обглоданную кость земли. — Борзеевич помолчал и помрачнел. — Прекрасно, скажет вампир, когда узнает, что ты умерла. У него «жить», как одно мгновение. «Жить!» — внутри него. Он каждую минуту проживает, как последнюю в своей жизни. Вампир — больной человек. Как убийца, как вор, как маньяк.

Я видел, я знаю, я помню…

Сильные города рушились в один день, и головы, сложенные вместе, были выше курганов, а в реках текла одна кровь… Люди славят таких вампиров, восхищаются ими, даже не задумываясь, что там, среди убитых, были чудаки, жрецы, волхвы, изобретатели, врачи, художники и философы. Для многих забота о ближнем — было делом всей жизни. Никому из них и в голову не могло прийти, что человек может быть таким жестоким. Но ведь вампиры и сейчас думают о человеке не лучше, и продолжают литься реки крови, и сосед ненавидит соседа, и кто-то убивает человека именно в этот миг. Тогда это было как черное и белое, тут вампир, а тут человек, а сейчас одинаково серое — повсюду. Вот и представь, что твоя голова лежит в этой куче, а вампир, с победным ржанием гоняется за женщинами, вытаскивая из подвалов, добивает детей, врывается в дома и роется в вещах, чтобы отыскать колечко…

— Чем солонее своими горестями ты, тем приятнее житье-бытие вампира, — произнес Дьявол. — Они ведь как о тебе думают: ты разве человек? И спрашивают себя, что можешь им дать? И отвечают — ум твой ничтожество, и спасают душу твою, гордую и обреченную на неудачи, лишь потому, что ты, душа его, недостойна, чтобы называться человеком. Они жнут, где не сеют. Им не совесть нужна, а наглость, чтобы прийти и взять, что им не принадлежит. И она у них есть. У живого человека за спиной стоит человек, а у вампира мерзость, которая несет его на руках, обнимая нежно.

Спаситель сказал: «Придите ко мне, и я наложу на вас бремя, иго мое легко, и успокоятся души ваши»…

Вот они и успокаивают тебя.

Так они это объясняют, прекрасно зная, что именно твоя земля дает и волю, и силу, и знания, и непорочность. Это ангел, который хранит человека и ближнего от многих невзгод. Их цель — благосостояние. Вампиры не покушаются на человека, который изначально недалекий. Объектом домогательства становится тот, кто уже проявил себя. Вампир и есть маньяк, но со смазливым имиджем, у него нет чувства вины, души, которая могла бы пристыдить его. Он поступает так, как удобно ему, не считаясь с чужими интересами. Он мертв — и этим все сказано.

Борзеевич убрал со стола посуду и разостлал перед собой свиток. К свитку вынул из кармана стопку запыленных, обтянутых кожей книг и несколько глиняных табличек. С минуту молча изучал тайные знаки и, присвистнув, просветленный, умчался в избу, оставив и книги и свиток лежать.

— Я все равно не понимаю, если я умная, то где мои умные мысли? — Манька прислушалась к себе.

— Ум — понятие относительное. Ты мои мысли поймать можешь, — ответил Дьявол. — Стонет твоя земля под бременем, но голодно ловит каждое слово, чтобы украситься нарядно. Вот такая красота украшает голову вампира. А тебя украшает пустыня, которая лежит перед человеком. И боится человек заглянуть в твой глаз, чтобы не быть убитым. У вампира нет живых мыслей, он не интересуется ничем, кроме молитв во славу себя самого.

От Йеси поныне Царствие Небесное силою берется, и вампиры искренне полагают, что усилие восхищает Его, взваливая на человека иго и уготовляя покой душе его. Для них не существует Бога, большего, чем он сам. И первым делом, он убивает любую мечту человека о самом себе. Все учения его сводятся к одному: жирел человек тут, и там его ждет тучная пажить.

— Йеся не обещал. Наоборот, — брезгливо отозвалась Манька.

— «Смотрите, не творите милостыни вашей пред людьми с тем, чтобы они видели вас: иначе не будет вам награды от Отца вашего Небесного» — а как можно творить милость в тайне, если сама по себе милость — благое подаяние человеку?

«Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;» — Чтобы дать, надо у кого-то взять. Не отвяжется вампир, пока не разденет.

«Ибо кто имеет, тому дано будет, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет» — это как? Так ведь и выбирают, кому вампиром стать, а кому проклятым. Вампир помолится — получит, ты помолишься — от тебя убудет.

«Нет никого, кто… не получил бы ныне, во время сие, среди гонений, во сто крат более домов, и братьев и сестер, и отцов, и матерей, и детей, и земель, а в веке грядущем жизни вечной» — не ради мучения и смирения ложат душу за друзей. Если бы вампир не пообещал богатое житье, кто пошел бы за ним? Но многим ли он может дать?

Обещал им Спаситель приблизить Царствие Небесное — и приблизил. Обещал устроить в Божьем — и устроил. Кто будет думать в Царствии Божьем о Царствии Небесном? И пробивают они тебя, чтобы ни тут, ни там не жилось тебе. Я бы сказал, сильно побивают! Вампиру нетрудно убить себя, чтобы сказать в твой адрес много порочащих слов.

«Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих».

Заметь, не себя! И не жалеют себя, позволяя проклинать всем, кто имеет желание. Но закрывают, чтобы никто не смог проклясть вампира с твоей стороны. Боятся они только могущих убить душу и самого вампира ввергнуть в геенну.

Ужас в том и заключается, — грустно произнес Дьявол, соглашаясь с Борзеевичем, — что они вкушают в Царствии Божьем Царствие Небесное, не изведав смерти. А ты прибудешь в Ад незащемленная.

— А почему они не всех людей убивают? И было бы: один умный, другой горе поварешками хлебает…

Манька склонилась над записями, оставленными Борзеевичем, но ни одной знакомой буквы не обнаружила. Мало того, знаки, отмеченные им, сильно ее расстроили. Она примерно представила, как ее будут убивать эти двое. Или сожгут, или проткнут ножом, или скормят змеям. Знаки были именно такими.

Дьявол захлопнул книги перед Манькиным носом, и сгреб их в кучу, отодвигая на другой край стола.

— А как они будут размножаться? Они ж из людей получаются. А кровь? Человек — достояние у вампира! И в природе хищники контролируют свою численность. Ради выживания всей беззаботной компании они нередко друг друга убивают. За паству. За место под солнцем и обильную пищу.

— И у меня никакой надежды? В смысле… не умирая… По-другому помочь не можешь? Вот так вот возьмете и убьете меня с Борзеевичем, чтобы я не умерла? Это как?

— Абсолютно никакой. Люди всегда надеются на жалость, на поддержку, на прощение, на разные обстоятельства, но я не человек. Я, в полном смысле этого слова, бессердечен, а обстоятельства мною обусловлены. Так что убийство будет совершенно хладнокровное и без угрызений совести. Считаю — это гуманно. Стоит ли продлевать твою агонию? А если повезет, то земля разглядит разницу между тобой и вампиром, и тогда можешь считать, что Благодетельница… не в кармане, но не так далеко, как сейчас.

Все-таки какая-то надежда была. Манька с надеждой посмотрела на Дьявола и потерла нос, который неприлично чесался — из спиртного в доме был только квас, сразу зачесалось ухо, а после в глаз что-то попало.

— Прибрал к рукам вся и все, — раздраженно сказала она, испытывая неприязнь к своим палачам. — А сам ничегошеньки не умеешь сделать! Мне хоть как умирай, а Помазанница твоя все одно королевишна! Дал бы ей вампирчика побогаче…

— А ты за других не думай! — Дьявол нахмурился. — Интересно, кого это я должен отдать? Ткни пальцем!

— Не искушай! — отреклась Манька от своего слова. — А вампиры меня в покое оставят? — жалобно проблеяла она, хлюпнув носом. — Вот умру я, а потом я вернусь? В мертвое тело?

— Нет, не оставят. Они что, дураки? — категорично заявил Дьявол, с интересом посматривая на Борзеевича, который хлопотал возле изб, размахивая руками. Обе избы слушали объяснения, слегка наклонившись.

— А если не оставят, тогда к чему лезть в твое пекло? — Манька задумалась. — В вампиры, что ли податься?

Тело Дьявола начало медленно исчезать.

— Как что не по тебе, сразу в прятки играть начинаешь! — упрекнула она его. — Ты скажи, отстанут они от меня или нет?

Дьявол сразу вернулся в исходное плотское состояние.

— Нет, сказал же, но и знать будут, что любви у тебя к ним нет!

— Грустно, — Манька почувствовала боль.

Она вдруг ясно осознала, насколько обречен человек, который стал жертвой вампира: с обрыва бросишься, и то не дано убиться. Из одной муки прыгаешь в другую.

— Будь ты неладен! Богом еще себя называет! — возмущенно выругалась она, скрипнув зубами. — Право ты Бог — Бог Нечисти! Наихудший враг моей жизни!

Умирать не хотелось. Особенно теперь, когда вокруг была такая тишина, покой и умиротворение.

А если повезет, и найдет она и обезвредит вампира?!

Вон в избе сколько нечисти поселилось, а повывели! И помолодели, бревна стали свежие, с желта, на ногах морщины куда-то подевались, подвалы тучно наполнились всякой всячиной. Больше всего на свете ей хотелось избавиться от Благодетельницы. Пожалуй, ради этого можно было залезть и в пекло. Скрытный был Дьявол, все в себе таил до последней минуты. Или говорил, но настолько точно, что в последствии она никак не могла взять в толк, как это не догадалась сразу подумать истинно. И получалось, вроде не пудрил мозги, а все равно оказывались запудренными. Обезоруживающей честностью. Манька и так и эдак ковыряла слова Дьявола, и не могла не утешить себя, ни испугаться, как следует. Или не договаривал, или опять водил за нос. Получалось, что она умрет, а потом или воскреснет, или из Ада посмешит вампиров. Как можно было умереть одним сознанием, не будучи умерщвленной насовсем?!

Она с интересом посматривала на него, кусая губу.

На последние ее слова Дьявол обиделся. Замять их удалось не сразу.

— Ладно, забыли, но лучше сразу понять бы тебе, что помогать я тебе не собираюсь! Черт возьми, это же лучше, чем шлепать по предначертанию! — раздраженно сказал он. — В некоторых местах планы вампиров ты разрушила до основания, и оборотней на земле осталось чуть меньше. Стать собой — это навряд ли, но достать хоть одного, чтобы дать земле своей разум, ужасно правильная мысль — одобряю!

Раз надо, значит надо, Манька уже давно поняла, спорить с Дьяволом себе дороже. Дьяволу виднее. Оставалось надеяться, что как-нибудь обойдется. Странно, что Борзеевич нисколько не расстроился предстоящей ее кончиной. А она-то почти поверила, что у нее появился друг.

И избы… Чего-то там вымеряли, и носились по лугу и полю, не обращая внимания, что топчут свои посевы.

Похоже, по настоящему тут ее вообще никто не любил. После таких мыслей, она невольно почувствовала себя чужой и ненужной. И лишней.

Манька собралась и пошла вдоль берега, чтобы не видеть своих мучителей. Выходить за пределы летней земли и ей, и Борзеевичу Дьявол запретил строго настрого. Оборотни землю сторожили, шныряя окрест. Она спустилась вниз по реке. Зверей она уже не боялась, лишь удивилась, как много их. Наконец, упала в траву и лежала долго-долго, любуясь облаками. От сердца потихоньку отлегло.

Глава 3. Было бы желание прыгнуть, а Храм найдется!

Весь оставшийся вечер и следующий день Борзеевич и Дьявол украшали избы.

Дело это было ответственное. Разложенные на столе чертежи старого Храма были времен таких далеких, что Манька сомневаться перестала, что по таким чертежам избы не смогут стать Храмом. Дьявол начертал входы и выходы, какие должны быть в избах, подкорректировав старые записи, потом обошел вокруг изб, втыкая колышки. Избы, как только поняли, куда их призвали, тут же встали, как полагается, и раздулись от важности. Теперь в каждой избе было по три отделения, из горницы и тех кладовок, которые освободили от нечисти. Они стояли друг против друга дверями, одно окно каждой избы выходило на улицу, и два окна по бокам Храма, но не просто окна, а бойницы. Позади каждой избы появилось еще одно помещение, посередине образовался крытый навес… Скорее, двор.

Там поставили Алтарь.

Серебро с изб еще не сошло, не спешили они сбрасывать с себя дорогое одеяние. Так что Храм получался не абы какой, а очень даже нарядный. И уж если по большому счету брать, рассудил Борзеевич, в храмы люди серебро и прочие драгоценности везли, а к избам оно пришло само: чем не святое воздаяние новоиспеченному Храму? Борзеевич украсил Алтарь ветками неугасимых поленьев, которые щедро прорастали. К Алтарю вела широкая дорожка. Земля не поскупилась от щедрот своих, вынула на поверхность земляные валы и укрепления, и жертвенник из камней. Осталось только подправить. Старшая изба стала правым крылом Храма, а меньшая левым. Одно плохо, изба-баня, когда стала Храмом, баней быть уже ни в какую не захотела, решила, что Храмом быть престижнее, а старшая наотрез отказалась готовить еду, так что пришлось кашеварить самим, а мыться идти на реку, грея воду на костре. Но и второй день пролетел незаметно, а к концу дня Храм был готов.

Манька бродила вокруг и около и не находила себе места, пока Дьявол не прикрикнул на нее, заставив принять участие в устроении Храма. Поначалу она путалась в помещениях и их назначении, но потом привыкла и быстро находила те помещения, которые были нужны. Все помещения имели какое-то значение, и ее посылали то в одну комнату, то в другую, заставляя запомнить расположение Храма, чтобы в Аду она смогла примерить устроение Храма на себя и на свою землю. Левое крыло Храма было землей вампира-души, правое ее собственной. Над каждой дверью Борзеевич повесил надписанный плакат. И даже чердак и подвал у земли, оказывается, имелся. Получалось, в Аду она должна была как суслик-столбик стоять посередине двух земель во дворике, чтобы иметь возможность искать помощи и там и там, и обозревать обе земли, а еще как-то заглянуть на чердак и в подвал.

В Храме было пусто. Вход в Храм не предполагался для простых смертных, которые не имели в том особой надобности, поэтому отсутствие прихожан огорчало только Борзеевича. Он взял на себя роль священного помазанника. Манька до самого последнего момента не верила, что ее будут убивать, а потом она чудесным образом воскреснет. До службы она одна толпилась у ворот Храма, заглядывая внутрь через щель.

Первую службу отслужили вечером.

Ради такого случая ее заставили помолиться земле и Храму и пустить стрелу, как научил ее Дьявол, подстрелив голубя, который повадился гадить на чердаках изб. Избы давно пытались его изловить: после ущемления Бабой Ягой, они болезненно дорожили своей чистотой. Метла только гоняла фекалии из угла в угол, пока Манька не брала в руки совок и веник. Так что голубь был поражен не зря. Его рассекли на две части и возложили на жертвенник. Дьявол растворился в небе и ухнул оттуда молнию, запалив его. Между одной и второй частью пробежал жидкий огонь, и голубок, восстав из пепла, улетел восвояси, получив хороший урок. Борзеевич помолился на оба крыла Храма, Манька поплевала на себя на обе стороны плеча и пометила, как отнеслись к плевкам избы, потом применила старый добрый способ задабривания, и тоже пометила отношение изб.

С обеими избами пришлось повозиться, прежде чем обе они изволили успокоиться, отвечая умными флюидами некой мыслительной материи, которые не воспринимались никак, разве что она вдруг ясно припомнила некий эпизод своей жизни. Припомнила так, как не могла припомнить ни до, ни после вне бревенчатого Храма, будто они пропустили через себя частичку ее матричной памяти, которая после встречи с вампирами отсутствовала напрочь, и очистили ее от вампиров.

Знак был хороший — Храм действовал по всем правилам, написанным в той книге, которую Борзеевич взял за основу храмовых церемониалов. Все остались довольны, кроме Маньки. После воскресения голубя и уверования в свой нераскрытый потенциально умный интеллект, она безоговорочно поверила, что Дьявол способен воскресить кого угодно и где угодно.

Конечно, быть рассеченной надвое ей хотелось бы меньше всего, но ее смерть была делом решенным.

И тут Дьявол заявил, что воскрешать себя она будет сама, что, если уж на то пошло, то воскрешал он не покойника, а человека, у которого напрочь отсутствовали жизненные силы, и который был на грани умерщвления, ибо проклятый человек и в Храме истаивал от кровопролитий. Храм — как доказательство Дьявольского Бытия, должен был призвать народы к ответственности, которые не соблазнялись бы вампирами, а берегли свою душу, собирая сокровища на земле. И воскрешал Дьявол не каждого, а только самое запущенное в мерзости и гниении перед лицом его существо, которому трех жизней не хватит, чтобы воскреснуть. Исключительно для поддержания веры прочих воскресающих в себя, когда они не видели конца и края мучителям. Не как чудо, а как естественный процесс упорного неусыпного бдения для познания всяческих ухищрений нечисти. В таком Храме, где под руководством жрецов и волхвов по нескольку лет люди поднимали себя, обучаясь протыкать Твердь, а Дьявол объявлял себя Господом Нетленным Живым и Сущим и вампирам уготовлялась незавидная участь, когда их настраивали к человеческим летам. Доживали они свой век не солоно хлебавши, иногда улетая в Царствие Небесное задолго до души.

А Манька должна была умереть скоренько и, по возможности, так же скоренько и воскреснуть…

Волосы у нее встали дыбом. Сам Дьявол отрекался от своего слова и пускал смерть ее на самотек — и не было никакой надежды вернуться назад, ибо если он не брался за ее воскрешение, то и никто не возьмется.

Груз пережитого навалился на нее снова, открывая перед нею нерадостную перспективу отправиться на тот свет безо всякой надежды на возвращение. Остальную речь его она слушала с одной мыслью: пора бежать, а куда? Всюду ее ждали оборотни, вампиры и прочая нечисть, и ступи она за пределы земли, которая обращала их в зверя, конец был бы таким же. Честность Дьявола поражала воображение. Откуда у нее взялась мысль, что она снимет с себя проклятие?! Дьявол не допускал никакого отступничества от Закона — выстреливал тут же. Вот как сейчас. Ведь не зря люди пришли к тому, что жить надо своим умом и в злобе своей, и с таким остервенением и радостью разрушали храмы, жгли и растаскивали на камни, убивая их обитателей, что храмами он уже не пытался вернуть себе былую славу. Побратимы Дьявола, Спасатели и Спасители устроили свои храмы, в которых собирали сокровища… как положено, на земле. Правда, пользовались ими уже другие, по закону: кто не ищет дать душе своей, истинно станет как пыль дорожная, будет собирать, но останется нищим. Но никто об этом не жалел, все понимали: лопухнись перед Дьяволом — и полчища бедствий обрушишь на свою голову. Лучше прожить коротенькую жизнь вампиром, чем добывать жизнь вечную, такую же недоказанную, как Дьявол.

Манька упала духом.

Прыжок решено было совершить к вечеру следующего дня, после того, как отоспятся и мысли ее приведут в порядок. Прыгать в землю Дьявола должно было с холоднющим умом, и чтить только тот ум, который мог бы придать статус благонадежного союзника адовых порядков. Но Манька понимала: хоть какие у нее будут мысли — бесовские твари отправляли ее на тот свет и при этом радовались, искренне полагая, что вершат какое-то доброе дело.

Наконец, после признаний Дьявола, и Борзеевич, и избы насторожились, внимая его словам с осторожностью. Наверное, неспроста Дьявол волновался. Борзеевич, при всех своих знаниях, память имел дырявую. Мало что оставили от него оборотни и вампиры, когда положили на обе лопатки. Вспоминал он свое прошлое, когда вдруг обнаруживал у себя нечто, связанное с его прошлым, обычно забытое или припрятанное кем-то и где-то. О героях, которые хаживали к Дьяволу, он помнил мало, смутно, словно забытый сон, и в случаях, когда видел Маньку и Дьявола вместе. И тут же находил у себя неопровержимые доказательства, что бывало такое и раньше. А спустя какое-то время, начинал припоминать, как и при каких обстоятельствах были оставлены те самые доказательства. Избы не столько помнили, сколько желали, чтобы так было. Они никак не могли поверить, что их в природе как бы не существует, что люди помнят о них только по сказкам, и они последние. Сказки Манька избам читала вслух. И возмущенно скрипели половицы, потому что даже по сказкам выходило, что люди о них не помнят, будто во все времена в них только Бабы Яги жили. И уж совсем расстраивались, когда печка как бы одно, а изба другое…

— Иначе, — сказал Дьявол, — приведут тебя перед мои светлые очи и поставят в укор, что нечестивой грешнице предоставил сухой паек. И потребуют такого наказания, чтобы неповадно было моим добрым расположением поганить общевселенское достояние миропорядка, сотрясая основы Бытия. В Аду я самый что ни на есть Бог, только мне можно поклоны бить, а остальные ни в чем не должны тобою подпитаться. Иначе смерть их будет и твоей тоже. Славословие не в чести у нас.

Не наказать уклонившуюся от наказания грешницу, он не имел права, потому как рыба гниет с головы. И где Манька, там еще какой-нибудь умник найдется, да не где-нибудь — а в Аду, в сердце Закона. А в гневе он был страшнее, чем все пытки и смертоносные изобретения человечества — так Дьявол сказал о себе, предупредив, что радоваться мучениям в Аду должно только Господу. Манька промолчала: в чужой монастырь со своими уставами не ходят. Хотя какая ей разница, если умный Господь сам будет ее убивать!

— В Аду я сам не свой, — виновато признался Дьявол. — У меня там все безымянные с пробитым номерком на количество угождения нечистотам земли. Ты уж, Мань, не привлекай к себе внимания, — попросил он, — по твоему недомыслию земля твоя такие муки пережила, что Бездна может показаться самым безобидным местом. Не взбрыкни. Бедственное положение не повод стелиться разной погани под ноги.

— Конечно, конечно, — заверила его Манька, сверля тяжелым взглядом. — Мне бы только душу Помазанницы найти, и сразу же воскресну!

— Ну, душа, это мягко сказано, — сказал Дьявол с некоторым сомнением, не замечая сарказма. — Там, Маня, все души я давно разобрал на части и жду не дождусь, когда второе сознание прилетит. Души, как таковой, нет давно, но мыслительные процессы прочитать по выкрикам можно. Например, мысли вампира о самом себе… Маня, поверь моему слову, там тебя ждут замечательные друзья, — обнадежил он то ли себя, то ли ее.

— Покойники что ли?

— Ну почему сразу покойники… Мертвому нельзя доверить свою жизнь. А черту можно. Не здесь, а там, где он гордость Ада и силен, как черт.

Старик Борзеевич, наконец, осознав, в какое отчаянное ввязался предприятие, так распереживался за Манькин предстоящий прыжок, что после обрядового посвящения изб в Храм, ходил до самой ночи дерганый, злобный, огрызался, и все у него валилось из рук. Он удалился в поле, долго сидел на пеньке, ссутулившись, потом насобирал огромный букет полевых цветов и туесок малины, и пока никто не видел, положил их к Манькиному изголовью.

Цветам она обрадовалась — не без злорадства.

Значит, и у Борзеевича имелась душа.

Цветы были красивые, но кроме чугунка поставить их было не во что. Все вазы, в которые ставили неугасимые поленьи ветви, теперь украшали храм. И она пожалела, что Борзеевич зря загубил ради нее такую красоту: в чугунке цветы смотрелись не так привлекательно, как в поле. Теперь она не сомневалась, что много дней подряд цветы будут стоять и на ее могиле. Малину съела, запивая молоком. Может, это бы последний раз.

Вторую ночь подряд пришлось спать на свежем воздухе. В Храме, по той самой книге с инструкцией о Храмах, спать было не положено, но палаточный городок оборотней у реки, не тронутый огнем, оставил богатое наследие — так что неудобства не испытывали. Нашлись и одеяла, и прочие спальные принадлежности, которые Дьяволу были ни к чему, а старик Борзеевич подстелил под себя несколько надувных матрасов, сверху укрылся дюжиной цветастых одеял. Манька давно избавилась от брезгливости и тоже не отказывала себе в удобствах, понимая, что это последние радости в ее жизни. Но, в отличие от Борзеевича, который скоро сладко засопел, и Дьявола, которому в последнее время вообще не спалось, и он уносился куда-то, о чем только по радио и можно было понять, что там-то и там-то грянула буря, она так и не смогла сомкнуть глаз. И уж ворочалась, и овец считала, и у реки ходила, подышав свежим воздухом, поела — может, хоть так! — а сна все не было и не было. И думала, думала, каково оно там в Аду.

Уснула она засветло, когда солнце вот-вот собиралось взойти, и уже разлилась на горизонте красненькая полосочка, предвещая погоду и не худую, и не добрую…

Никто ее не будил, пока не проснулась сама. Гордые своим предназначением избы за ночь как будто подросли, стояли сурово, безразлично взирая на полноводную реку, которая безмятежно катила свои воды мимо, на зазеленевший после пожара новый лес, на прочих обитателей земли, снующих туда-сюда по своим делам, открывая широко двери лишь Борзеевичу, который исполнял в Храме службу. Для остальных двери открывались лишь по просьбе Борзеевича. Даже для Маньки, которая должна была при вхождении в Храм в обозначенное время среагировать как-то неадекватно.

Дьявол и старик Борзеевич уже готовили обед. Даже припасли кое-что к ужину. Не торопились, каждый понимал, час — два ничего не меняют. Прыгнуть с крыла Храма можно было и через неделю, лишь бы все получилось, и Манька с дуру чего не напутала. До прыжка оставалось недолго. Прыжок назначили на время, когда край солнца заденет горизонт, и на противоположной стороне взойдет убывающая луна. На всякий случай. Прыгать можно было в любое другое время, но Борзеевичу, помнившему наизусть все передвижения планет и звезд, такое состояние светил показалось хорошим знаком. Шли последние приготовления.

Дьявол заверил, что резать и жечь огнем ее не будут, что все, что от нее требуется, прыгнуть в обозначенное место с высоты нескольких метров. Манька смерила избы взглядом и усомнилась: если избы не встанут в полный рост, скорее всего, смерть ее обойдет стороной. Она прыгала и с высоты поболее. Если, конечно, внизу не будут натыканы колья. Сам Дьявол учил ее падать, и тем самым не оставил никакой надежды на смертельный исход прыжка. После его заверений, возможно, устав от переживаний, она вдруг успокоилась, принимая запланированную смерть, как провал предприятия, и слегка ухмылялась, когда Дьявол то и дело выдавал ей новое наставление.

Во-первых, он сразу предупредил, что поспать в Аду ей вряд ли удастся. Сознанию, лишенному телесного плена, осознание Бытия было доступно круглосуточно, пока его не покинут последние капли Дьявольского дыхания, а вдыхал он свое дыхание с запасом, которого без подзарядки должно было хватить на сто двадцать лет.

Водяному и по просьбе было отказано в гостеприимстве.

В щель, которую избы все же оставляли, чтобы Манька и водяной понимали, что поведение их вызвано необходимостью благой цели, которая благом должна была дать, в первую очередь, ей, рассмотреть ничего не удалось, кроме стены, которая закрывала вид на внутренность Храма. Водяной поначалу обиделся, но, выслушав объяснения, крякнул и пожелал Маньке доброго пути, и совершенно успокоенный отправился гонять по реке стрекоз и рыб, и был совершенно счастлив: вода, наконец, прогрелась настолько, что можно было высаживать водяные лилии и кувшинки и принимать у рыб роды родов. Предстоящую скорую ее смерть он принял как все: с радостью. И не забыл напомнить, что там, у Дьявола, свои порядки, и что более прекрасных мест он не видывал, пообещав, что на церемонию придет обязательно.

Последнему высказыванию водяного Манька очень сильно удивилась. Она уже не знала что думать…

Как Ад мог быть прекрасным местом?

Водяной ушел, оставив ее на берегу одну.

Когда до прыжка оставалось часа четыре, к ней присоединились Дьявол и Борзеевич, удивительно удовлетворенные проделанной работой. Видимо, пока они были наедине, Дьявол основательно промыл Борзеевичу мозги.

— Ты бы поспала, — предложил Дьявол.

— Не хочу, — ответила Манька, любуясь, как расходятся круги по воде, когда рыбешки выскакивали за добычей. Мошкара вилась тучами. — Интересно, кому это все достанется, когда вампиршу убьем? Так приятно думать, что это моя земля…

— Фу, Манька, какие слова у тебя грубые! — скривился Борзеевич. — Мы не убиваем же, мы интеллектуально давим. Убивают — когда вот ты, вот она — и покалеченность, несовместимая с жизнью.

— В единственном числе, я с вампирами не воюю, — поправил обоих Дьявол. — Не имею права вмешиваться в их нечистоты, пока создают видимость жизни. Такой уговор! Вы ведь ждете, что я напугаю вампира роковой участью? — Дьявол сложил фигу и выставил сначала в лицо Маньке, потом Борзеевичу. — Добровольцы — доброе дело! А ты, — он обратился непосредственно к Маньке, — если живая останешься, только землю у меня отберешь!.. — он хитро прищурился и улыбнулся едва-едва. — Это, Манька, не твоя земля, но твоя ничуть не хуже.

— Вампиры вообще сдыхают ли? Хоть когда-нибудь? Я что-то вспоминаю-вспоминаю, и не припомню среди умерших знакомых ни одного, хоть сколько-то похожего на вампира, — сердито буркнула Манька, продолжая смотреть на воду, обхватив колени руками.

— Ну-у, бессмертным только я могу быть, — Дьявол похлопал ее дружески по плечу. — Проблемы у них те же, что и у человека. Бывает, что напоят кровью человека, который проклят уже, или наоборот, специально опустят вампира до проклятого — и ни тот ни вампир, ни другой, оба умиранию подлежат. Или вдруг звезда с небес падает. Висела-висела — и закончила свои дни, а окромя ее звездей не предусмотрели. И о, боги! проклятый начинает понимать, что злобная тварь щерится ему в лицо. Или два вампира между собой не поладят. От руки вампира вампир не хуже человека умирает, если выше или равен вампиру. Это еще один стимул подняться над всем сообществом. От оборотней, которые направлены вампиром. Раньше умирали от людей, жрецы выщелкивали вампиров, как орехи. Старость берет свое — чистокровным вампиром в наше время стать человеку почти невозможно. Это надо с младенца начинать готовиться в вампиры. Раньше-то они находили душу и воспитывали до совершеннолетия, но где ты слышала, чтобы воспитанница вдруг в люди вышла? Как только воспитанница сына хозяйского полюбила, ее тут же обратили в проклятую, а сынок Благодетелем стал.

— Я вот смотрю на землю, на избы, на тебя, на себя, и понимаю, все могло бы быть по другому, если бы человеку жить не мешали. Какой был бы идеальный мир! Я именно так представляла себе Рай…

— Хм, Благодетели могут пить кровь, пока не приблизятся ко мне! — пожал плечами Дьявол. — Для вас людей это конкурирующая сторона, призванная совершенствовать наделенных умом людей. Кто дорожит кровью, пить не позволит.

Манька ответом осталась недовольна, тогда как Борзеевич стал уменьшенной копией Дьявола, разделив неприязнь к человеку, и хотел что-то сказать, но скрипнул зубами и промолчал. Будто сам стал жертвой, но не вампира, а человека, хотя, если судить по его рассказам, от вампиров и оборотней ему досталось больше. Войну с вампирами Борзеевич проиграл точно так же, как человек. По крайней мере, он так считал, когда завистливым взглядом сверлил увесистую золотую монету креста крестов, висевшую на цепочке на Манькиной груди.

— Что?! — Дьявол всплеснул руками. — Я знаю, каково иметь Бездну в себе. Разве я был бы Богом, если бы Богом считал ее? Где мне было взять еще такую горочку, по которой человек прокатился бы, и сломал или не сломал себе шею?! Все хотят жить вечно. А это, знаешь ли, привилегия Бога, а горочка — неприятное препятствие к вечной жизни! Один ретроград, второй страсть как кровушку любит, третий слышать ничего не желает, пока лбом в самое пекло не сунешь, четвертый бессмертием грезит, реинкарнируясь, как программный вирус…

И что мне делать с вечными отбросами?

Я не комп, я существо выше вируса, я интеллект, которому нет равного. И моя земля не помойка, она живое существо! Ан нет, все же хотят Богом стать, не имея о ней ни малейшего представления! Ну, так стань, для начала, Богом хотя бы в земле своей и внемли брату!

— Внимаю! Бедную жизнь уготовил мне брат мой! Закон, Закон… А ты скажи, как разминировать себя и о брате не печалится? Убить его — меньшее из зол. Но с чем останусь? Я вот все думаю, что я Благодетельницу недолюбливаю?! Может избавиться надо от се ребра, на котором сидит? Глядишь, и отпадет, как сухая короста.

— Вот такой ум у людей: обвинить — а потом искать у Бога счастье. Я ненавижу врагов и люблю землю, и Бездну, если хочешь, как ближнего. Язык ее прибит к Тверди. Вампир только то и ждет, что будешь любить врага своего, благословлять проклинающего, молиться за ненавидящего. Чего после этого бояться вампиру? Твои враги бьют и калечат и землю, и твоего ближнего, а если ты не можешь отплатить им ненавистью, чему удивляться, что его земля ненавидит тебя?! Открой свой ужас, и тебя саму стошнит.

— Ну, а сам-то что? Разве не он отдал нас обоих на разграбление? Что за любовь такая, когда ее на крови замешивают? Чего несет на себе мучителей и садит их на мой хребет?

— Он несет тебя! Никто другой не смог бы стать для его земли заменой тебе. Но ужас в том, что в матричной памяти не ты, там другой человек, который как ты. Вампиры мертвецы, которые всеми силами исполняют программу, которую сами на себя положили. Когда вампиру что-то нужно, он не станет мучить себя мыслительным процессом, проткнет тебя снова и снова, и молятся на костях, на мощи, превозносят человека, славят себя, лезут во власть, создают огромные организации, чтобы сборы были большими, строят роскошные церкви, кстати, само слово характеризует то, чем они занимаются, «церковь» — «царь крови», которые называют храмами, непонятно только почему. «Храм» — х-Ра-м, «выдох Бога Ра до последнего стона». Но сама программа идет от тебя! И ты наследуешь его землю. Так прими наследство, чего она валяется бесхозная?! Вампира уже нет, он покойник. Выпей боль, укрепи, выстрой крепость, и начинай войну. Я буду молиться за тебя.

— Может лучше на своей! — Манька не сдержала улыбки, вспомнив, как молился Дьявол на крыше во время битвы, пукая в небо.

— На своей не получится, — с сочувствием ответил Дьявол. — Своя земля тебя выставила, а ты хочешь, чтобы она услышала твой боевой клич? Именно об этом мы тебе говорим: лучше один раз посмотреть, что она собой представляет, чем сто раз услышать.

— Где силы-то столько взять? — Манька тяжело вздохнула. — Бомжа, чудовище, тварь… Я так бы разве распорядилась землей, будь у меня хоть капля власти?

— А кто тебе мешает взять ее в свои руки? Я сказал: все пойдут в рабство, и будут давиться плотью друг друга, и прямо, и вдоль, и поперек. Пустыня в уме человека, и нет знаний, как должен жить человек. Золота много у людей, но ни одной крупицы, чтобы купить себе жизнь вечную. Грустно, что ты не умнее брата своего. Закон знать мало, надо уметь поставить его, как щит. Я Бездне противостою Законом, а человек борется с человеком. Кому ты говоришь: была бы у меня власть? Ты не меньше брата своего, и пока жив человек, сотни дорог найдет, чтобы испытать себя. Пойди, возьми власть, и распорядись землей.

Человек привык искать Благодетеля вне себя. И что удивляться, что вампиры взобрались на святое правление и не валяются у его ног? Глаза у вампира всегда добренькие, голосок соловьем заливается, все мысли человека ему ведомы. Простенько: объяснил человеку на электромагнитной волне — и вот уже человек плюет в самого Дьявола, скрипит зубами. А то не умещается в голове, что голод, нищета, болезни не уходят с земли с появлением Спасителей, и нет места ему ни на земле, ни на небе. Все дела оборачиваются против него, хоть вагоны разгружай, хоть мужественно космос осваивай. Где — мысли о высоком? Где — одними делами только судим?

— Ты обвиняешь меня, а того не понимаешь, что проклятие у меня с рождения. Было бы по-другому, я бы, может, насторожилась, когда внезапно наступила перемена, — угрюмо высказала Манька свою обиду. — Никто меня не учил, как ту же Благодетельницу. И за что меня после этого в костер?

— Зверь может научить своего звереныша только тому, чему научился сам. Сама знаешь, если родитель чей-то ум по рассуждению принял, он обычно его ребеночку передает. И если человек не уважает Дьявола, который Жив, проклят человек из рода в род. Я ведь не могу, как вампир, к своему объяснению приколоть блаженство или боль. Мой голос чист, как слеза Сада-Утопии, я не довлею над человеком, и если поднимаю против него тварь, то только из его земли, которая приходит на мой голос. Празднуют вампиры победу, но что мне от этого? Разве ты жалеешь о кишечной палочке, которая плодится и умирает в твоем кишечнике? Не я, человек разменивает свою землю на воловью упряжь. Ты, со своей стороны, конечно, думаешь, что надо тебя пожалеть, а я думаю, как родителям твоим вменить в вину, что их потомство гноит вампир. Извини, дорогая, но я смотрю на эту ситуацию несколько иначе.

— Я не разменивала, у меня украли, — отрезала Манька.

— Может быть. Но какое мне дело?! — равнодушно пожал плечами Дьявол. — Разве жалко было тебя матери твоей? Разве был у нее ум, когда проливала она слезы о сапогах, которые пинали тебя в ее животе? Дрыхло ее сознание или сдохло давно, когда объявила себя мученицей и мучила свое дитя? А ты?! Каким достоянием могла бы мне стать, убитая в чреве матери? Жалость — это поножовщина — и ты оплакиваешь себя. У меня нет жалости. Совсем нет. Богом вампиры идут по твоей земле, те самые, которые убили тебя и сказали: вот ты, а вот мы, и мы больше, чем ты! И ты призналась: да, они Боги, они могут меня побить, а я нет. И воля твоя ушла в Небытие. Где не справедливость? Чем обеднею я, избавившись от тебя? Я, Маня, Бог Земли, а ваши сознания — ненужная мне материя. Красная глина. Мертвая, пока из нее горшок не слепишь и умным содержанием не наполнишь.

— Получается, что я отброс, мать моя — отброс, вампиры — отбросы, а кто тогда может собирать чемодан в землю обетованную? Признайся сразу, что ее у тебя нет, — язвительно заметила Манька. — Ты про Утопию-Сад Борзеевичу рассказывай, а мне про Бездну — это мое!

— Было, приходили ко мне люди. До Спасителей. Их было много, целые народы. И каждый знал, Господь не умеет прощать за землю. Берегли себя, учили детей, помнили, что каждый день жива душа, и каждый день приходят и уходят люди в землю, чтобы утолить голод. Руки их не знали крови. И приносили в жертву всякую мерзость перед лицом моим, и начатки каждого первенца отдавали мне. И был я богат, и богато жили люди, и не было у них врага, и каждый находил себе такое место, где было его сердце и душа. И не болели. Тогда и врачей-то не было. Человеку стыдно болеть, у него же свое пространство. Не было в них нужды. Вампиры льют в землю человека боль, поражая внутренность язвами и железом.

— Это как? В смысле, начатки, это что?

— Ну, вот есть у тебя избы, твои они, но кто надоумил тебя? И ты знаешь: я привел, я дал. А если дал, то я уже не нищий Бог, и ты не нищая. Или земля. Ты можешь сказать: «я достала ее у Бабы Яги!» — и тогда меня как бы нет, а можешь положить мне десятину, и тогда я Бог, который открыл тебе землю. И когда придет ночной гость с ужасом на лице и положит перед тобой горсть пепла, и станет ждать Утренний Свет, можешь подать ему, чтобы знал, что Бог не оставил его. И будет моим народом, когда увидит Свет. Раньше люди отдавали десятину самому бедному. Каждый боялся, что ближний его имеет нужду. Ради себя, потому что если человек помог ближнему, не обманывая его, он тоже улучшает свой имидж, мысли души о нем видят люди. Или строит человек дом, приходили и помогали, потому что вдруг ближнему строится дом. Не жадные были, не злые, не праздные. Кормили мой народ, опять же, ради ближнего, потому что знали, будет ему плохо, придет к ним, полечит себя и найдет душа его. А будет самому плохо, тоже придет, и научат, как выйти на волю. Мои ученики не бедные были, но не потому, что имели от народа, я кормил их, подсказывая такие идеи, которые обычному человеку не достать. Но, посвящая себя мне, откуда время взять, чтобы воплотить идею в жизнь? И отдавали их, получая взамен часть доходов. Не больше десятины. А вампир не думает так, он радуется, смог обмануть людей и имеет.

— Богатыми вряд ли откажутся стать, а народом — сомневаюсь! Даже я не твой народ. Ведь не народ?!

Дьявол пожал плечами с некоторой долей сожаления. Манька тяжело вздохнула.

— Проклятые умирают быстро, в молодости, жалкими, как раздавленные прыщи. Мы как тень, поняли, что нас не хотят, и ушли тихо, не прощаясь. Сколько нас… сотые доли процента. Вот ты говоришь, вампиров процентов пять, оборотней процентов двадцать, которые порой даже не знают, что они оборотни. Остальные люди. Более или менее жизнь у них налажена. И все! — Манька развела руками. — Если бы я об этом знала, я бы, может, не сомневалась, когда собиралась уйти.

— Как ты, Манька, мыслишь широко! — Дьявол прищелкнул языком, покачав осуждающе головой. — Каждый день у людей проблемы, большие, противные… Дети — боль, здоровье — боль, родные — боль, люди — боль, благосостояние — боль. Каждое слово несет человеку немыслимое количество эмоций. И маленькие радости, когда вера в лучшее обманывает их. Сегодня боится умереть, завтра — страшно жить. Ты счастливее многих людей. Ты и сама понимаешь, что уже другая.

— Я вот сейчас думаю: бедная я, или богатая — люди от меня далеко. И они думают также. Когда приходит беда, люди не смотрят по сторонам, они уходят в себя. Или молятся. Да, люди хотят жить вечно, но кто задумывается об этом всерьез, пока молод и полон сил? В сущности, им не нужен Бог. Вместо Бога приятнее говорить о том, что было вчера или будет завтра. И мне легко понять, почему они отказались от тебя. Люди живут надеждой. Много ли таких, которые сожалеют о своей жизни, когда ты открываешь им врата Бездны? Пожалуй, я бы шагнула в Нее, не задумываясь.

— Все как один. Даже вампиры. Знаешь, как молятся и просят поднять на небо?! Особенно патриархи…

Что я могу ему сказать: вот, Батюшка, паства твоя сидит на могилах и боится ее оставить!

У людей же такое представление, что к каждому ребеночку очередь выстраиваться, чтобы реинкарнироваться. Даже если бы это было так, не мешало бы человеку подумать, скольким несовершенным духам надо перегрызть глотки, чтобы получить новое тело. Откуда у ребеночка уму-то взяться, если в него вселился убийца или висельник, или наркоман?!

Представь, ты поселилась в пустом доме. Тебе так казалось. Он был крепкий, построенный на века, прибран, украшен, на столе стояла еда, в нем было тепло и уютно. Ты ходила по дому, где-то прибирала, но больше гадила. И вдруг приходит хозяин и выставляет тебе счет, и говорит, что прежде ты должна была спросить что можно, а что нельзя, и он говорит, что ты враг, потому что сквернословила о нем, по всему дому расставила истуканов, которые он ненавидит более всего, убила детей его, и приговаривает тебя выставить вон. Ты не гость, ты враг.

Не дому говорит, а тебе, а вне дома холодно, пусто, и нет ни малейшей возможности выжить.

Люди очень остро чувствуют свою ненужность, особенно, если им есть с кем себя сравнивать, если есть кто-то, кто может остаться в этом доме. И живет, и заботится о нем.

Представь себе, что есть люди, которые недостаточно знают Закон, но мне нечего им предъявить, и земля пылает к ним любовью. Мой Закон высечен на двух скрижалях, и если мерзость не оставляет свои знаки, человек живет по Закону, даже если он не мой ученик. Поэтому многие люди имеют и сострадание, и любовь, и тянутся ко всему, что видят вокруг, и берегут, и преумножают.

Но они еще телепаты, в той или иной мере, и сразу видят имидж, и становятся мертвыми, когда встречают в имидже вампира. Или вампира привечают, убиваясь многими уловлениями.

Вампир — ловец живых, а не мертвых, он рыбак, а человек — рыба, которая становится мертвой, когда ее вытащили на берег. И падают вместе с вампиром, не понимая той информации, которую принимает земля, открывая им в соответствии с Законом. Без знания Закона рано или поздно человек умрет, даже если он не имеет в себе мерзости передо мной.

И мысль обо мне тоже высечена на скрижалях.

Поэтому в мире так много людей, которые хотят подняться к Богу. Ведь и ты думала о Боге… Не о вечной жизни, просто… о Боге? Всегда думала. И верила. Не по вере, к которой призывает вампир. Просто, верила и надеялась.

Но что была твоя вера, пока не открыла железо?

Голос мой летел к тебе, но мерзость не спит и не изнемогает, и следующий день был не лучше предыдущего. Ты слепо стучала в одну дверь, в другую, и отказывали, или открывали, чтобы заманить и оставить ни с чем. И снова молилась Богу, который не мог ответить и рассказать, как велико войско вампира, которое убивает тебя день за днем.

— У меня другое, — уверенно ответила Манька. — Люди ложатся спать, и утром встают бодрыми, а я… я избитая, и тугая веревка на шее, которой нет, а внутри меня будто кто-то плачет. И если слушаю, сознание меркнет. Люди мечтают, придумывают, помнят, а у меня такая тьма, что мысли проваливаются. Будто проказа внутри меня, ужас идет рядом, и все смотрят не на меня. Хоть ты и Бог Нечисти, с тобой вся жизнь вверх тормашками. И ужасы кругом, а не страшно. Каждый раз находишь слова, чтобы я думала о чем угодно, кроме боли. В Ад позвал, мужества нет совсем, а когда ты рядом, думаю: надо посмотреть! Не знаю, как это тебе удается? Если я уже все, умру… — Манька покраснела, — спасибо, что ты ходил со мной.

— Ну, Ад — это не так страшно… некоторым бы там понравилось, — рассмеялся Дьявол. — Представь, здесь умер, а там любуешься на себя. Ты идешь живая, и будешь, как Город Крови…

— Но с другой стороны, Закон Законом, а жизнь — это жизнь! Не будь тебя, встреться мне вампир, который предложил бы стать как он, я бы, наверное, стала, — призналась Манька. — Я не хуже и не лучше остальных. Но ты этого не видишь.

— Думаешь, если человек не знает Закон, он не действует? Законы бывают вдоль материи, поперек, ввысь. Люди не думают, что они живут самым предсказуемым образом. И каждый думает, что если признать Закон негодным, я стану убавлять от него или прибавлять. Закон не бывает удобным — Он исполнен силой! Люди долго помнили об этом, и пока помнили, вампиры не имели над ними власти. А потом выбрали ближним заезжего купчишку, милостью божьей по доброте духа двумя динариями купившего человека в уме его, и поклонились плотнику, который не имел дохода от своего ремесла, и решил попробовать себя в другом.

Мне не больно, когда я снимаю кожу с человека. Посмотри, что стало с землей, у которой была одна радость кормить-поить живую плоть. Кому она нужна живая? Животные, красоты необыкновенной, умирают друг за другом, и чем меньше их осталось, тем ценнее голова чучела вымирающего вида, прибитая на стену. А если о звездах грезит человек, то завоевать, выкачать, чтобы в роды родов вселенная оставалась пустыней. Каждое свое изобретение люди ставят выше изобретений природы. Ах, мы придумали пилу! И лес, который насыщает атмосферу кислородом, поит реки водой, укрывает тысячи видов животных, связанных со всем, что существует на планете, лежит у ног человека. Человек горд, Царь природы смог уничтожить то, что росло до него тысячелетиями. Ах, мы научились сеять пшеницу и выращивать корову! И сорок миллионов бизонов освободили человеку пространство. И нет человека, который бы сказал: в этом не было необходимости. Ах, мы придумали корабль! И сотни тысяч китов стали добычей человека! Древний океан, который родил жизнь, умирает, задыхаясь отходами цивилизации, у которой нет будущего. Ах, мы научились бурить землю и добывать черное золото! А как я-то рад! Земную кору остужает океан, а что спасет человека, когда последняя масляная подушка, на которой держатся миллионы тонн земли, уйдет в Небытие?! Такое уже было. Я не раз и не два проверял, как это работает.

Разве я, создавший вселенную, не смогу задавить людей интеллектом?!

У меня лишь осознание Бытия. Причем в самом неприветливом виде. И меня мало интересует горстка людей, которые не гнушаются переварить все, чем я был бы сыт, оставляя мне переваривать самих себя. Не руку помощи предлагает мне человек, а вонзает нож в сердце, когда сеет опустошение. И при этом он надеется жить вечно в райских кущах, где все пронизано ненавистью к нему. Миллионы животных уже никогда не смогут пройти по земле, миллионы растений не оставят свое семя. Но планета переживет и нашествие человека, как пережила жару и холод. Миллионы планет прекращают свое существование, и миллионы рождаются вновь, чтобы прекрасным садом прожить краткий миг, открывая Поднебесной красоту Небес.

Всему свое время.

— Неужели ты совсем не любишь человека? Пусть мы не ищем тебя, но Бог у человека в крови. Ты сам говоришь, что Закон высечен в нашем сознании, на нашей земле.

— У меня ваша богобоязненность перед идолом на виду: приготовили в жертву, спалили, съели и привели новую жертву. И что мне, если сознание не сделало ни одной попытки поднять против мучителя свой голос? Это разве сознание? Это разве живое умное сознание? Зачем мне калеки и убогие? В моем мире все совершенно, как я сам. И я считаю: убить общество, которое не взращивает людей, гуманно. Любое дерево растет, плодоносит, а потом разве что срубить и выбросить вон. Пора цветения и сбора урожая давно прошла. Даже молодые привитые побеги не отрастают. И только люди, которые любили эту планету и род свой, и любят тебя, не дают срубить это дерево, прогнившее насквозь.

Вот ты, маленькая завязь, но у тебя недостаточно сил, чтобы созреть и стать полноценным плодом. Ты не знаешь, но я вижу, как корчится в агонии твоя украденная земля под ужасами проклятий, насылаемых вновь и вновь. Все хотят быть Богом, а Бог — существо, которые выше добра и зла. Я мудр, и знаю, как много вреда принес бы человек, который вершиной совершенства считает власть над другим человеком. И мученик не хозяин своему слову. Бога любит не человек, Бога любит земля, а человек умножает ее боль и скорбь, подсовывая одного идола за другим.

— Ты прав и не прав одновременно. Я не желаю править, твоя земля, но Бог ты или кто? Вот я призываю тебя, а что получаю взамен? Умри, Манька! К кому мне еще идти, чтобы утро для меня наступило? Ты нас, людей, не можешь что ли заставить быть… как бы это сказать… такими, какими должен быть человек?

Дьявол улыбнулся хитро.

— Бог — это существо, который не зависит ни от каких обстоятельств. Если бы он был рожден, он уже не был бы Богом, потому что тот, кто его родил, остался бы Богом, а он его сыном. Бог выше времени, выше пространства, выше Бытия и Небытия. Он мог бы оставаться один, но он решил, что будет лучше, если кто-то подумает о том, что хорошо быть как Бог. И это существо не имеет права расстроиться, если горшок, который он слепил, не станет таким, каким он желал его видеть.

Это неизбежно: сознание имеет право выбора. Точно так же, как он, который Бог. В этом и есть предначертание сознаний. Я лишь могу судить насколько такое сознание опасно. Не для меня. Мне оно не сможет навредить. Я не хочу, чтобы оно корчилось передо мной, и славило себя, уничтожая все, что было создано мной с любовью. Потому что я знаю, этот чудик не Бог, он тот, кому я позволил так думать. И когда я на него вдоволь налюбовался, когда у меня закончился смех, как это ни грустно, я понимаю, от Бога надо избавляться. Даже его присутствие может осквернить мою вселенную.

Земля мой единственный ближний, у нее живой ум, который нуждается во мне, в моей защите. И такие Боги ищут, как убить ее.

Ты сидишь сейчас, и о чем-то думаешь, и вроде бы одна, но земля следит за тобой, прислушивается к каждой мысли, заставляет дышать тело, просит справить нужды, безгласно и безропотно выполняя мое поручение, оберегает твое сознание. Другое дело, что она не всегда может понять, что слушает не тебя. Я для нее родное сознание, а твое, каким бы оно ни было, чужое. Но она всеми силами старается обрести его, чтобы стать похожей на меня.

Так за что человек убивает ее?

По ней сужу. И если все сознания воскликнут разом, что я кошмар всего сущего, я не думаю, что я стану хоть на йоту ближе к тем, кто кричит мне об этом. Земля знает: я единственный в этом мире, который создал вселенную Неба и Земли. И единственный, кто может сказать: простите, вы мне надоели! И можешь себе представить, что мир, вселенная, всхлопнется в едином порыве и исчезнет в просторах Небытия. Проблем у меня нет — проблемы бывают у вас. Я и есть кошмар всего сущего. Больший, чем кто-либо может себе представить.

— И ты знаешь все-все-все?

— Да, абсолютно. И каждого человека. Но когда знаешь, точка зрения абсолютно брезгливая.

— А как же любовь? У тебя под плащом…

Дьявол кисло скривился.

— Ты, Манька, на это не рассчитывай, не затем под землю спускаешься! — строго предостерег ее Дьявол. — С чего мне пугать сознание раньше времени? А вдруг не виноват? А вдруг кошмара в нем нет? А вдруг породил чудо, которое осталось мною не замеченным? А вдруг он сделает такой выбор, что даже я буду удивлен? Малейшая искра моего недовольства или ужаса, и сознание будет комком нервов из дерева осины. Дрожащую тварь не так легко поднять. Но разве сознание может быть лужей любви или туманом? Сознание умеет издать писк. А этот туман, о котором грезят люди, не пищит, не открывается иначе, как свет. И там, в моей земле, я показываю людям Богов, которые правят их землей. Это не я. И когда люди говорят, что я — любовь, они не представляют, насколько мое сознание может быть безжалостным и холодным. А земля такая и есть, ложись и отдыхай. И тем больше у меня причин быть ее противоположностью, когда я защищаю ее.

Кстати, — напомнил Дьявол. — Ты тоже приходила в мою землю однажды. Богов у тебя нет, тебя никто не встретил. Но слышала неясный разговор, больше эмоциональный, чем речевой. Все твои Боги стоят за твоей спиной.

— Но ты же поднимаешь вампира над человеком! — расстроилась Манька.

— Я? Боже упаси! Человек сам поднимает. Но раз помолился на вампира, я понимаю, Богом назвал его. И я крышую вампира, пока реки слез не образумят человека. Но в том-то и дело, что один разочаровал его, он внезапно понял, что молился не тому — и молится уже другому. Ты не можешь отрицать, что я устроил тебя более или менее отлично оттого, что тебе уготовили вампиры, а почему? Да потому, что в полон взяли, а поклониться не смогли заставить!

— Поклянись! — попросила Манька. — Поклянись, что если я поступлю по Закону, не станешь строить мне козни!

— Упаси меня Тьма, что взлелеяла меня! Разве прощают ошибки в Аду? Как я смогу судить тебя, если восстану против тебя? Земля никогда не сможет простить мне землю, которую топтал я сам. Клянусь землей! Могу поклясться Бездной, я ведь и над ней парить могу. Но она пуста и безжизненна. Проникать в нее сознанием, было бы безумием.

— Откуда ты знаешь, что в Бездне ничего нет? — коварно поинтересовалась Манька. — Бездна загадочна и необъяснима. Может там преобразование какое-то идет? Не верю, что вампиры сдыхают! Что-то же их манит в эту самую Бездну?

— Манька, не соблазняйся словом! Слова иногда имеют жуткий смысл. Люди обычно начинают искать сравнительный образ, и находят его в вещественном мире, который не так достоверно отражает действительность. Проникайся сутью.

А суть Бездны такова, что у Небытия нет ни дна, ни покрышки. Бездна везде и нигде.

Что такое Небытие?

Это Ничто, Великое Вечное Застывшее Ничто!

Я сунулся однажды, потому и знаю, что происходит с теми сознаниями, которых я отдаю ей. Она проникает так глубоко, что потом собрать себя уже нет никакой возможности. Я был с Нею, но я не был Ею. Над Небытием можно парить, но стать Небытием… — это убиться. Я сунулся. И посыпались искры. И стал Свет. Не в смысле свет, я стал умнее. И понял, что это уже хорошо. А то, что туда ушло, после объяснений с Нею, мне осталось только обливать слезами, потому что часть меня перестала быть мной.

Все движется: атомы, планеты, галактики, я сам. А Бездна — полное отсутствие движения. Я бы ущипнул себя, глядя на материю, которая лежала у моих ног, что быть этого не может, но было уже поздно.

Земля, как бы я не пытался вдохнуть в нее свою силу, медленно уходила в Небытие, и остановить этот процесс даже мне казалось не под силу. Времени тогда еще не было, но я могу сказать точно, что оно началось тогда. И время шло на секунды. Может быть, я просто захотел, чтобы оно было, и заказал его. Мне тогда казалось, что земля — это я сам, только лишенный всех достоинств, которые мне были присущи. Она потеряла мой голос, она потеряла способность осознавать себя, она была безжизненна и пуста. Я шарился в ней, и не мог понять, это я или не я. И, наверное, самый первый страх испытала вселенная.

Брови у Маньки медленно поползли вверх.

Дьявол был огромный! Если только часть его, маленькая часть, стала огромной вселенной, то какой был он сам?! Наверное, с тысячу таких вселенных…

А с виду не скажешь…

— Сначала я ни о какой земле не думал, просто спасти самого себя пытался, — сказал Дьявол с улыбкой, вспоминая, с чего началась вселенная. — Она была безмолвная, однородная, ни на что не реагировала, и быстро уходила в Небытие. Испарялась, как лужа в жаркий летний день, и снова становилась Небытием.

Я думал, что таю сам. И столько сил приложил, чтобы оживить ее хоть немного: был в нее молниями, орал, кричал, поднять пытался, потрясти, а потом, когда понял, что Бездна не отдает ее мне, разделил саму в себе на Небо, Твердь и Землю. Сотые доли секунды, и я опередил Бездну. Сотые доли секунды — и вселенная обрела меня, а я ее. Небо и землю пришлось еще разделить. Так появилась высота. Каждый слой пришлось еще раз разделить, так появилась ширина. Остальные величины как-то сами собой обозначились.

Бездна — это Ничто.

Но мне удалось это Ничто поднять. И каждую точку этого Ничто я окружил другим Ничто, которое насильно заставляет первое Ничто существовать в Бытии. В каждую точку пространства, где существуют два Ничто, из другого слоя материальности я просунул такое же Ничто, которое удерживает оба Ничто в стабильно живучем состоянии.

Если бы ты могла заглянуть в сердцевину атома, то увидела бы смерч, соединяющий небо и землю — и страшные грозы, когда бьют молнии невиданной силы, извиваясь, как змеи, и крутятся шаровые, невиданных размеров, и спускается с неба жидкий огонь, и смерч поднимает вверх это самое Ничто…

Второму слою материальности Бездна менее опасна, но все же она угрожает. Этот слой еще больше по размеру, она охраняет пространство от вторжения Бездны.

Третий слой материальности закрывает входы и выходы, и держит на себе пространство. Из него я беру землю, которую прошу беречь, как зеницу ока.

Та земля, что выше Тверди, она как дом для земли, которая ниже Тверди.

Ваше пространство, образованное двумя землями из нижнего предела, немного другое, чем мое. Оно не может вторгнуться в мое пространство и подмять его под себя. Мое может. Люди, которые живыми приходят в мою землю, обретают меня в качестве души. Их земля из нижнего предела с моей землей образует еще одно пространство, и человек уже может бродить по всей моей земле, оставаясь собой. Он просто плавает в моей земле, как карась в реке. Поэтому, человек без земли попасть на Небо не сможет, каким бы идеальным он себя не считал, и как бы не пытался замазать мне глаза. Земля — это пропуск.

Дальше Твердь, которая держит на себе Небо и Землю, и все воды, которые над нею и под нею. Твердь — это Ад, Чистилище, миновать ее нельзя. И нужно проткнуть ее, чтобы пришить свою землю к моей. Прийти в мою землю не сможет ни один из вас, если до Тверди головой не достал. Как таковую, вы не имеете Ее а себе, скорее тормоз, когда вопль на одном конце земли заставляет на другом почувствовать угрызения совести., но сама земля, на которой вы, обучена Закону, и взаимодействие двух земель подчиняется Ему. Так вампир понял, что может обобрать ближнего.

— Похоже на трусость, — подметила Манька.

— Осторожность! — поправил Дьявол, ничуть не обидевшись. — Манька, меня Небытие со всех сторон окружает! Ты хоть представляешь, сколько живых и зверей, и людей ко мне прицеплены? Если из каждого полетят образа Богородиц, Спасителей, иже с ними святые и родственники, я истаю в тот же миг!

А на Небе самое что ни на есть Бытие. Там текут реки, там бродят огромные стада животных, там растут деревья. Небо лежит от края до края, и человек, или любое другое существо, которое можно назвать человеком, в мгновение ока переносится из одного места в другое. Некоторые из них могут опускаться на нижний уровень, до Тверди. Черти шныряют по всей земле, собирая горячие новости.

В общем, жизнь и на том свете достаточно насыщена.

Там человек обретает вечную жизнь, там Господь ответит каждому, кто его просит об этом. Я — душа человека. И никакие они там не шары, а обычные люди. Земля имеет ту форму, которая присуща человеку. С ногами, с руками, с глазами, разве что здоровее, я не кормлю их прахом, не насылаю на них червей. И голос мой, как голос Бога.

— А водяной как об этом знает? Он сказал, что прекраснее места нет.

— Он одной ногой стоит на Небе, другой на Земле.

Манька тяжело вздохнула, понимая, что вход на Небо ей заказан. Вампиры прикрутили ее сначала к этой жизни, потом к Аду, а потом к Бездне. Оказалось, это не так уж сложно. С другой стороны…

— А если земля вынута из Бездны, почему ты о себе говоришь, что пострадал?

— Это я после понял, что земля не совсем я, когда обнаружил еще одну материю — красную глину, из которой лепятся сознания. Я сначала думал, что это тоже земля. Но, понаблюдав за нею, заметил, что она не такова. Она могла дрейфовать в земле, и земля ее никак не ощущала, а она землю. А когда я пытался ее расшевелить, она думала о себе «Я» и замечала за собой какие-нибудь состояния. А в том месте, где она соприкасалась с Бездной — наружу выставлялась новая земля. Не в таком количестве, но все же достаточно, чтобы понять, что именно мной она и была, отвалившись от меня, как обгоревшая кожа. Сама она была бестолковая, и, по ходу, истратила все свои силы. Я не могу сказать, что я материален, а она стала именно материальной, но не настолько, чтобы считать ее землей. Она материальна для меня, но не для земли.

Я долго думал, что с ней делать. Вроде и выбросить жалко, и стать мной она уже не могла. Не была мне врагом, и друга во мне не видела. Самое смешное заключалось в том, что если оторвать от нее кусочек, этот кусочек тоже мог пропищать «я», и еще одна странность — она умирала, если ее не подзаряжать.

И, наконец, подытожил: если я умер, остался калекой, заканчиваю свои дни убогим, я должен дать себе еще один шанс. Эту новую материю я назвал «красная глина», потому что в этом месте я пролил кровь, но это было не на столько болезненно, чтобы считать, что я истек кровью. Сознание я не терял, способность мыслить при мне осталась. Не скажу, что мне было больно, и когда я щупал ее, я чувствовал, что ей тоже не больно. Но все же, она была мной, и как бы потерей.

В целом, она, то есть я, оказался очень дружелюбным. И первая моя мысль была сделать еще одного меня. Но затея не увенчалась успехом. Она не чувствовала землю, как я, не умела произнести слово, она оказалась менее интеллектуальной, чем земля, которая быстро накапливала информацию о самой себе. В массе своей тут же обо всем забывала и засыпала. А если я отворачивался, не подзаряжая, таяла, уходя в Небытие, оставляя после себя землю.

Печально взирал я на себя обгоревшего.

И тогда я решил немного поработать над нею, закрепив на материальном уровне. Так она окончательно потеряла свое «Я», и многие миллионы лет валялась бесхозной, пока однажды мне не пришло в голову создать живое существо. Идея оказалась удивительно удачной. Я внезапно понял, что могу смотреть на себя ее глазами. Меня охватила глубокая радость. И уже тогда я начал подумывать создать мыслящее существо, с которым бы я мог разговаривать, которое вернуло бы глину в ее первоначальное состояние, или, по крайне мере, приблизило бы ее ко мне. Мое пространство не такое, как ваше, я могу слепить все что угодно, и оно будет материальнее, чем твои мучители. Если уж на то пошло, я стал мечтать о блохе, которая бы стала прыгать и восхищаться: о, как здорово, о как великолепно — а я как бы по любви с ней живу. Но такую блоху, которая должна есть то, что я дам, не кусая меня самого.

Первый человек и первая женщина не имели между собою ребра. Самостоятельные, не как животные, но и недалеко. И вдруг обнаружил, что друг друга не ищут, не злые, но и не добрые, как камни. И абстрактно мыслить не получается.

И тогда стал думать, как оставить их самостоятельными и в то же время мудрыми.

Пришел к выводу — устроить надо по образу себя самого, но, вместо Бездны пусть будет другой человек, чтобы и у человека была Небесная и Поднебесная. И тогда он будет не как Бог, а друг и брат, и муж или жена. И боль одного позовет другого. А появятся дети, он будет учить их искать доброе.

— Но тут появился змей, и сказал: обломись, я воду в землю человека, и буду принимать горячее участие в его жизни, и стану ему и женой, и мужем, и Богом. И Небо оказалось под угрозой. Глина сразу же захотела иметь все то, что есть у Бога! И ты проклял глину и переправил ее на другой уровень материальности, чтобы посмотреть, как она себя поведет. А потом решил, что лучше от нее вообще избавляться! — Манька криво усмехнулась.

— Ну, в принципе, так оно и было, но не сразу, — согласился Дьявол. — У животных сознание устроено несколько иначе, чем у человека. У животных нет своего пространства, сознание не пищит «я», оно выдает земле ощущения и не более того. Многие животные вообще не имеют красной глины, а состоят из одной земли. Человек вышел из грязи и обрел самостоятельность, как я планировал. И вот результат. И тогда я подумал, а но на что она мне? Ума нет, совести нет, и размножается. Стоит один раз слепить горшок, и пошло и поехало. Зато оказалось очень удобно добывать через нее землю. Змей торжественно был переправлен вместе с людьми в Поднебесную, и получил землю человека, чтобы язвить ему пяту.

— Получается, что я — это ты? Не в смысле ты, но как бы ты? То есть я могу прийти к тебе и сказать: вот она я, твоя изувеченная, искалеченная, оторванная от тебя какая-то часть, в каком-то поколении?

— Можешь, но если только протиснешься через Твердь.

— С другой стороны, получается, люди правильно тебе говорят, что земля должна им принадлежать, это они ее достали!

— Начнем с того, что голову в Небытие сунул я! Заземлил тоже я. У моей обгоревшей кожи ума бы ее рассмотреть не хватило. Как говорится, все достается сильнейшему. Сама глина мне по этому поводу никаких претензий не выставляет, лежит себе и очень довольна быть моей частью тела! А твое сознание отстоит от нее на несколько сотен поколений. Имей она хоть чуточку ума, посмотрев на тебя, думаю, она бы в ужасе перекрестилась: чур меня, чур!

— Ну… получается, что Небытие не совсем пустота? — подытожила Манька.

— О пустоте я не говорил, пустота, это когда пространство какое-никакое есть — именно Ничто. Великое, Безмолвное, Однородное, лишенное всякого движения и чего бы то ни было. Без Времени, без Закона, без малейшего желания жить или умереть… Ничто и пустота — две разные вещи. Там, где я, Небытия уже нет. Но теперь я не так глуп, и с Бездной обращаюсь осторожненько. Меня не стало меньше, но часть меня все же пострадала, и я не уверен, что если я буду ломиться в Небытие дальше, я весь не стану, как красная глина.

— Получается, что Бездна, хоть и не имеет сознания, Бог больше, чем ты.

Дьявол утвердительно кивнул.

— Бездна — Абсолютный Бог. Видишь ли, мне трудно себя измерить. Куда бы я не посмотрел, я везде. Возможно, я как-то могу себя восстановить, а если нет? Я хорошо знаю, что я могу, но я меньше всего знаю, что я такое, и только догадываюсь, наблюдая за вами за всеми, но каждый раз понимаю, что я не вы.

И я клянусь своей немой частью, которая испытала ужасы Бездны и даже мне не может поведать, что с ней стало, я не приму сторону тех, кто не несет моей земле Благо, потому что Благо, в первую очередь, он не несет мне. Но самое-то смешное, Манька, что от вампира мне Блага больше, чем от тебя! Я наследник всего, что от него останется. Вернее, я возвращаю себе все, что он получил для жизни, но с процентом.

— От меня тоже останется! Будем считать, что я доброволец! — отрезала Манька.

— Это вряд ли… — задумчиво произнес Дьявол, с любопытством разглядывая Маньку. — Кто не смог землю здесь понять, у того путь не долог, а кто привил ей себя, прорастает в другие планы, как росток, который нельзя отменить. Земля не даст удрать такому интеллекту. С тобой не только у вампиров проблемы, у меня тоже!

— Это почему еще? — насторожилась Манька.

Дьявол хитро прищурился.

— Ты меня видишь! А это значит, что сознание твое живое, и чтобы отправить тебя в Бездну, мне придется ослепить землю. И оставить тебя, тоже не могу. Выбор у меня небольшой: или выжечь из земли тебя, или оставить жить, но выжечь мерзость.

— ??? — Манька недоверчиво покачала головой.

— Вот предстанешь передо мной, и я выну мерзость твою перед землей, а она спросит: а что же ты раньше не показал?! Ведь рядом шел! Но если ты не найдешь в себе силы заглянуть сейчас за колючую проволоку, я отвечу: а я показывал, но твое сознание смотреть не захотело, потому что твоя боль Маньку никоим образом не интересует! — Дьявол хитро прищурился. — Прыгнешь ты или не прыгнешь — ты проиграешь, если только не перепрыгнешь!

— Сам ты мерзость! — возмутилась Манька. — Ты хитрый! Ты на все найдешь себе оправдание, а потом спрашиваешь, откуда мерзость взялась у твоей обгоревшей кожи! И не земле больно, а мне!

— Ой, Маня, как мало ты знаешь о своем прошлом! Ты даже не представляешь, как мучают ее вампиры! Разве ты хоть как-то существуешь в сознании, когда оно спит и не видит сны? Его просто нет — и этим все сказано. Ты спишь треть своей жизни, чтобы продлить на земле дни. А земля не спит, она караулит твое тело и твое сознание, и если боль не пугает ее, она даже не скажет тебе об этом. А есть такая боль, как язва, которую вижу я, и вижу, как она убивает землю, а твое сознание глухо и слепо, потому что стоит земле открыть свою рану, ты начинаешь умирать. И она терпит, потому что ее ужас, только ее ужас, а ты гость — временное явление. Недостойный гость. И она спокойно выставит тебя.

— А как меня можно выставить из меня самой?

— Не из тебя, а из земли. Спокойно! Если я так решу. Ты смотришь на меня, как частица живой, праведной сущности, я как существо на обгоревший хвост. Я вообще мог всю эту ненужную материю отправить в Небытие сразу, но решил использовать по-другому. И кто мне может запретить? Обгоревший хвост? Простите, но это мое дело, как распорядиться собственным хвостом! Я не могу носить вечно на себе ногти, волосы, струпья ороговевшей кожи, даже если они умеют вопить. Человек ежедневно смывает с себя миллионы микробов, которые тоже вопили бы, если бы я дал им голос. Ты смываешь их всех одинаково, а я выборочно. У меня много глины. С чего мне ее жалеть? Материя сознаний ни бе, ни ме, пока не заземлишь и, как следует, не раскрутишь — она мертвее мертвой. Но если вдохнешь в нее жизнь, она может стать маленьким подобием меня.

Вот зима: снег, сугробы, ураганы, ветер — это я. И маленькая снежинка — это ты. Я Бытие, огромная вселенная, а твое сознание — зеркало, в которое я могу посмотреть на себя и увидеть маленькую снежинку, которая имеет меня в себе. Даже если тебе не нравится, или ты не замечаешь, что я смотрю на себя через тебя, я вполне в это время могу собой любоваться. Но таких снежинок миллиарды. Я не только ты, я еще Вампир, который пьет твою кровь. Ты правильно сказала — красная глина открыла мне самого себя, или то, чем я мог бы стать. И когда смотрю на нее, я с ужасом понимаю, а ведь я мог и не знать, что я способен сеять ужас вокруг себя.

— Путь долог и пространен, но разве понять человеческим умом вечность Бытия? — риторически задался вопросом старик Борзеевич, который подошел, чтобы сообщить, что к прыжку все приготовлено.

Дьявол рассмеялся. Манька сдержано улыбнулась. Вид у него был болезненный, а сам он как никогда рассеянным. В его туманной бессвязной речи не было никакой связи ни с тем, что говорил Дьявол, ни с тем, что занимало Маньку, и вряд ли вообще был в речи какой-то смысл.

— А солому на кой настелил вокруг избы? Не веришь мне? — усмехнулся Дьявол.

Но Борзеич не обратил на слова Дьявола ровным счетом никакого внимания.

— Ты, Маня, сбереги себя, охрани от всего, что могло бы тебя остановить. Там, куда ты идешь, неугасимый огонь открывает врата Бездны.

— А ты-то откуда знаешь? — Дьявол сделал слегка удивленное лицо, с сомнением покачав головой.

— Ворона на хвосте принесла! — ответил Борзеевич, и вынул из-за пазухи книгу.

Манька с любопытством полистала ее. От сердца отлегло: герой назад вернулся живым и невредимым. И душу вернул, правда, наполовину, ибо в подземном царстве ее завербовали и наложили проклятие. Но пролистать до конца не успела: Дьявол взял книгу из ее рук и сунул обратно Борзеевичу.

— Итак, повторим, — потребовал он учительским тоном, не терпящем возражений, когда они шагали к Храму. — Первая заповедь в Аду!

— Возлюби Бога Ада, превыше всех! — поспешно ответила Манька, выученный как по нотам урок. — Не сотвори кумира, тельца, идола и икону, никакого изображения их ни на небе, ни на земле, ни под землей! Интересно, а как правильно любить Бога? Мне казалось, все Бога любят, только каждый понимает его по-своему.

— Последнее, наверное, было лишним, — с сомнением произнес Дьявол, — Богом надо быть в целом, а ты годна разве что выбросить тебя вон. Когда молятся Богу, а поговорить с Богом не хотят. И когда понять не хотят, какой Бог, придумывают и не думают, что Он может сам за себя ответить. Когда начинают в нем человека искать.

— Дьявол, — не выдержала Манька. — Ты у людей Олицетворение Зла. Я-то понимаю, что ты Бог. Но других людей каленым железом не заставишь думать по-другому. Ты видишь перспективу, заглядывая далеко вперед, когда человек предстанет перед тобой, и будет держать ответ. А человек думает о настоящем. И чаще всего, думая о настоящем, он просит о неправедном. И, вместо помощи, ты удивляешь его своей несговорчивостью. Я уж поняла теперь! Я попросила от тебя помощи, а ты мне что? Забей, Манька, от вампира мне одна польза, а от тебя головная боль! И получается, что проще помолить того, кто царит над землей человека. Я бы тоже… помолилась, да молитвы не помогают. У людей Царь то в одну сторону смотрит, то в другую. И у оборотней. А у проклятого и вампира только в сторону вампира. Это подвиг, что люди так долго учились у тебя. Но они уже давно не учатся, и все, что помнят, это то, что сознание обладает бессмертием. Я-то понимаю, но другим не понять твоих проклятий. Как понять, если бессмертие и проклятие, когда сознание становится смертным, понятия несовместимые?!

— Манька, я полностью тебя подержал бы, — сказал Борзеевич, — если бы не исторический факт: Отче Дьявол очень быстро устраивает в думе человека переворот и немногие после его откровений остаются слепы. День сменяет Ночь, а Ночь сменяет День. Я помню времена, когда у человека был День, и помню, как наступила Ночь. Пламя костров вздымалось к самому небу, и вопли последних людей тонули в хоре улюлюкающей толпы. Мертвые не слышали их. Все, о чем они могли думать, это похоть и кусок хлеба на следующий день. Боль в каждом была настолько сильной, что сама мысль, что земля не стоит на трех китах и небо над головой не твердое, ужасала человека.

Какой морок затмил разум человека на тысячи лет?

Миллионы людей внезапно перестали интересоваться культурой, наукой, историей, забыли все, чему их учил Господь Бог. Пусть они думают о своем бессмертии, молятся на костях и прикладываются к мощам, оскверняясь мертвечиной. И прав Дьявол, убивая падаль. Что тебе до них? Радуйся, что Олицетворение Зла открывает тебе Врата Ада, чтобы злобная тварь ушла с твоей земли. Останешься ты живой или мертвой, разве это имеет значение? Ты знаешь, что ты не бессмертна. Но тебе выпал шанс, когда голос твоего сознания может быть услышан.

Это не подвиг, это мужественный поступок во имя себя любимой.

— Вот послушай, о чем говорит мудрый Мастер Гроб. Он знает людей не как я, он знает как ты, но довольно долго. Лучше подумай, почему я могу звездануться, как Бог, а ты, имея частицу божественного «Я» не можешь! То-то и оно! — фыркнул Дьявол. — Если вернешься из Ада, может и тебя клочок земли начнет узнавать. А теперь ответь, хочешь ли ты стать жертвой Небытия?

— Не знаю, — Манька обижено поджала губы.

— С такими мыслями, Маня, в Аду станешь головней. Верить надо в себя! — возмутился Дьявол.

— Не хочу! — нехотя призналась Манька. — Небытие не было и никогда не будет таким местом, откуда можно вернуться. Это смерть вторая, — заучено пробубнила она, и подняла мученический взгляд к небу. — Я только про предопределение не поняла! Как такое может быть, что Небытие предопределение дает, если ты, как ответственное лицо, меняешь одну материальную единицу объема и содержания на другую? Если Небытия как такового не существует. Сам же сказал, что его даже пустым местом назвать нельзя…

— Ну… Я ж не могу всю ответственность принимать на себя! — пожал плечами Дьявол. — Бездна ущемила меня и я теперь не такой, как был раньше. И это ущемление снимает с меня часть ответственности за то, что происходит с землею и со мной в частности. Мне все время приходиться собственные планы корректировать на погрешность Небытия.

— Но предопределение было не сейчас, оно осталось в прошлом. При чем тут предопределение, когда приходит некто славить вампира, да так, что никто понять не может, что пришел вампир. Как это связать с предопределением?

— Манька, а разве трудно понять, что когда Бог о себе говорит, это одно, а когда человек, это другое? Бездна предопределила два возможных варианта для вас: остаться со мной, или уйти в Небытие. Я не проклинал и никогда не прокляну землю, которая родит тернии и волчицы, но я с удовольствием прокляну человека, который не может сделать ее достоянием, позволив терниям и волчицам плодиться и размножаться.

Бремя от меня, когда я покинул человека, а он продолжает думать, что он что-то из себя представляет. Все, жизнь закончилась, он доживает последние дни. Я самое совершенное существо во вселенной, и то, что я даю, это не бремя, это право быть впереди вселенной. У меня нет такого бремени, который я мог бы на чужие плечи взвалить. Бремя возлагают на меня люди, когда моя земля вопиет ко мне, и я пью ее боль. Перед тем, как положить ее прахом в землю, откуда ее взяли, я лечу ее.

А иго Спасителей — иго Спасителей. У вампира бремя есть — он сам.

И цивилизация не может вспомнить, как поднималась, как умирала, как попал человек в рабство, и как вышел… Ну, вышел, это громко сказано, но получил шанс. Люди умирали, чтобы поднять ее снова, и кричали, чтобы быть услышанными через убогий голос плотника и его родственников, которым не было дела до убитых ими.

Думаешь, в другое время не было таких умников, проповедующих о себе? Всегда были. Но люди не искали человека. И вот наступило время, когда они выбрали другой путь. Разве это не предопределение Небытия? Разве не символично? Будь у Небытия хоть капля сознающей материи, разве бы оно не стремилось к тому, что бы принять в себе все, что враждебно мне и моей земле?

— Будь у Небытия земля, вряд ли! Зачем, если Оно могло бы создавать себя в сколько угодно проекциях меньшего размера?

— Тогда к Небытию приехал бы конец. Небытие — это монстр, которого нельзя насытить. Это такое состояние Ничего, что если в него ткнуть чем-нибудь, то оно переходит в состояние меня. Оно низвергло меня в землю и шагу не дает ступить, чтобы не быть им схваченным. Или не быть схваченным мной, — Дьявол улыбнулся. — Я все думаю, а как я на свет появился? Небытие меня родило, или я был какой-нибудь почкой непророщенной?!

— Но как люди могут изменить предопределение, которое уже свершилось по воле рокового стечения обстоятельств задолго до их рождения? Мессия пришел, положил конец знаниям и утвердил веру в Себя Самого. Миллионы людей поняли, как выгодно поднимать Его, чтобы стать над теми, кто положил себя к ногам Мессии. И вот маленький человечишка, один на миллиард, устал от вранья, устал от веры, хочет стать чем-то большим, но не так, как другие. Он хочет знать Истину. Не верить, а знать наверняка. Пощупать ее, поднять Закон, как щит. И что? Выйдет у него что-то?

— А что мешает человеку хоть чуть-чуть поразмыслить над ужасом чужого бремени? Разве это не то же самое, что взвалить на себя чужую болезнь или нищету? Разве можно взойти превыше Небес? Крест не дает ничего, кроме иссушающего креста не землю. И если земля отвечает, то только потому, что ее заставили бояться креста. И кто ее освободит, как не я? От человека спасая.

Теплицы не дают те растения, которые могли бы прорасти в любое время в любом месте, как сорняк, который не ищет благодатных почв и прорастает там, куда занес его ветер. Смелым нужно быть и безрассудным, но поистине великим должен быть человек, чтобы, вгрызаясь корнем в камень, произвести потомство многочисленное.

Как сказал один умник: «Говорю вам тайну: не все мы умрем, но все изменимся, вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мертвые воскреснут нетленными, а мы изменимся. Ибо тленному сему надлежит облечься в нетление, и смертному сему облечься в бессмертие. Когда же тленное сие облечется в нетление и смертное сие облечется в бессмертие, тогда сбудется слово написанное: поглощена смерть победою. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Жало же смерти - грех; а сила греха - закон. Благодарение Богу, даровавшему нам победу Господом нашим Спасителем Йесей»…

Куда как откровенное признание вампиров! И это в то время, когда кости вот они! И прах у всех на виду!

Поглощена смерть победою — над кем? Не все умрем, но все изменимся: вампир станет вампиром, проклятый станет проклятым. Когда труба вострубит. Да, жало смерти — грех, а что сила греха — Закон, это опять поторопились. Не имиджем с Твердью объясняются. Воскреснуть, будучи мертвым, облекаясь в нетленное — и жить вечно, низвергнув Закон — мечта всех вампиров! Чтобы победить Ад, надо вылизать землю и поганый язык вырвать всякой плоти, которая поселилась в земле. И никакой Йеся не поможет, потому что Сын Человеческий — хищный волк, который будет рвать первым. Господи Святый, Ад они обошли! Чтобы сказать такое, сначала надо убить вселенную, и родить ее вновь, с своими законами.

Я сказал: «От власти ада Я искуплю их, от смерти избавлю их. Смерть! где твое жало? ад! где твоя победа? Раскаяния в том не будет у Меня» — Ефрему сказал. И еще сказал: «Угнетен Ефрем, поражен судом; ибо захотел ходить вслед суетных. И буду как моль для Ефрема и как червь для дома Иудина.

А что это за народ, догадаться нетрудно, если обратится к вечно праведному Давиду:

«Пред Ефремом и Вениамином и Манассиею воздвигни силу Твою, и приди спасти нас. Боже! восстанови нас; да воссияет лице Твое, и спасемся!».

Это, Манька, молитва, которую каждый день творит Благодетельница, чтобы истыкал тебя Господь перед лицом твоим всеми стрелами, и не стеснялся рубить голову, если пожелает спасти Богоизбранных. И молитвы ее идут от души твоей.

— Что-то я как-то раньше не задумывалась, что молитву можно творить, а можно просто… молиться…

— Но как, Манька, я не мог дать такого Йесю людям, чтобы искусить их самих в себе?

Судьбы нет, она предопределена самим человеком. Худшее из возможных грехов я буду вытаскивать на свет. Предопределение — это то, что позволяет мне определить, как сказал тот же умник, глубину молчания твоего духа! А судьбы всего мира складываются в судьбу человечества. Где один споткнулся, там многие упадут, если он поводырь слепым, где один поднялся, там встанет еще один. Или не встанет, но что тебе до него, если я, и моя земля стала твоей? Ты первая скажешь: с ума сошел, убелять лживую тварь?! Я хочу жить в земле и не пить кровь, и не поить кровью…

Кто лишил человека глаз?

Сами же просили взять и руку, и глаз и бросить в геенну. Попросили, а душа, в ком твое матричное понимание, разве не просит? Разве она не избавляется от руки и глаза, если ей от них одно горе? Вот и не осталось у человека ни рук, ни глаз. И уши отвалились.

Разве не предупреждал мой человек, что все вы находитесь под епитимиями?

Но кто задумался, а что это собственно такое?

Радостно приветствуя людей, которые накладывали эти самые епитимии, разве можно было ожидать какой-то другой судьбы, которая ведет человека в Небытие? Нет, нет, и нет, я сказал, проклят всякий, нарушивший Закон — это и есть предопределение.

— Дьявол, разве людям проникнуть малюсеньким своим сознанием в Бытие земли и ее Творца? Люди, всего лишь люди. Разве им понять, что земля больше для тебя значит, чем ты сам? Небытие для людей Абсолют, который имеет большую значимость, чем ты и твоя земля. Люди всегда ищут источник, самый первый по значимости, времени и положению.

— И что? Разве я не даю им то, что они хотят?! — рассмеялся Дьявол. — Совершенно немыслимы обвинения твои. Я, может, завидую им! Где еще найдется такой смельчак, который канет в Небытие, согласно Закону?! Мне это точно не дано!

— Ты такой хитрый, тебе палец не клади! — прокомментировала Манька его признание. — Но у меня нет в уме горошин старика Борзеевича! А кто людей поджужил и накрутил им абсолюты? Только не ври мне, я знаю уже, чем пахнет ваша макулатура! Просто бессовестные вы все: и ты, и вампиры, и старик Борзеевич, и все, кто охотиться за человеком. Все вы ловцы человека, и нет у вас ни жалости, ни сочувствия. Когда человеку, который пашет поле, сеет, детей воспитывает, интересоваться вашими бедами? Он посмотрел, принял, как ему кажется, что добрее, а ты его за это в пекло и в Небытие! Дьявол, вот ты сказал про Ефрема, а я вдруг вспомнила: то его благословляют, как первенца, то отрыгивают, как предателя, то мечут против него проклятия, то снова… обнимает его Господь. А что это за пророк, если сам же признается, что мерзости поразили народ, и тут же обрушивается с проклятиями на народы, которые его народу на эти мерзости указывают? Собака лает — ветер носит. Если человек, он везде человек, а если вампир — в любом месте вампир.

— Правильно, Маня, правильно, ругай меня! Пахари и сеятели многими местами обычаи мои блюдут, и ты поплачь, когда мимо проходить будешь, утри их безутешную слезу! Но, знаешь ли, и птицы гнезда вьют, и животные норы себе роют. А чем он отличается от них? Ах, мне дали, ах, я принял! На песчинку ветер дует, и та сопротивляется! Неужели шевелить извилинами труднее, чем вспахать поле? А мне не нужны пахари и сеятели, у меня земля родит все, что нужно. Прекрасной Живой и мужем ее Перуном. Если кто-то занимается садом-огородом, то для удовольствия. Люди кормят себя, как любая тварь, которая думает чем набить живот, чтобы не умереть с голоду. И человек в этом преуспел.

— Но ведь не могут все перестать пахать поле и стать какими-то особенными, за руку здороваясь с Дьяволом! Дети, семья…

— А ты не роди, чтобы тебе было трудно прокормить! Может, тогда на планете еще для какой-нибудь твари место останется, — изрек Дьявол с усмешкой. — Для себя человек родит детей, чтобы умирать не в одиночестве. Вампиру, чтобы было что покупать и продавать и кому производить. Возьми любой кризис, когда миллионы остаются без работы и без возможности покупать — вот кровушка-то льется! И не рад человек сам себе, и друг другу уже не рады… Все время и не надо, субботний день предназначен для поиска истины. Тут и за руку поздороваться обязан человек, и подмигнуть: мол, я козу тебе припас для всесожжения!

А что он делает?

В субботу он отправляется на съедение к вампиру — сам! Приобщается к идеалу или бьет поклоны, умоляя пощадить жену, детей и все его имущество. Было бы о чем молить! Перед ним чужая жена, чужой ребенок, имущество его давно поделено между вампиром и оборотнем, а все остальное — исковерканная и искореженная земля.

Не таким бы я видел человека, я был бы иного мнения о нем!

Борзеевич выставил вверх палец, посматривая в сторону востока и запада, сверяясь со своими часами. Ждали, устроившись перед входом в Храм.

— Как сказал один умный человек, — произнес Борзеевич, многозначительно посматривая на Солнце, которое коснулось вершины горы, — который долго наблюдал за жизнью вампиров и всех, кто под ним: «Все суета сует! Бессовестным дается много, и не бессовестные имеют ту же участь. Всему и всем — одно: одна участь праведнику и нечестивому, доброму и злому, чистому и нечистому, приносящему жертву и не приносящему жертвы; как добродетельному, так и грешнику; как клянущемуся, так и боящемуся клятвы. Это-то и худо во всем, что делается под солнцем, что одна участь всем, и сердце сынов человеческих исполнено зла, и безумие в сердце их, в жизни их; а после того они отходят к умершим. Кто находится между живыми, тому есть еще надежда, так как и псу живому лучше, нежели мертвому льву!» Одна земля вечно будет радовать Бога Живого, Дьявола!

Дьявол одобрительно вскинул бровь.

— Ну, не одна земля, Манька иногда радует, и ты… — признался он нехотя. — Говорить, что земля радует меня, это то же самое, что сказать: я радую сам себя. Когда-то у меня возникла идея проникнуть умом во все уголки знания, которые возможны в принципе. А потом я понял, что я знаю то, что осознал уже. Знание не проникало в меня. Я его, примерно, отстроил, зная, что именно хочу, а земля была тем самым пластилином, который исполнял мои желания. Но однажды я столкнулся с тем, что могу больше, а земля имеет ограничения. Земля все время пишет и пишет, все что слышит, видит, думает, что думают другие, что я ей говорю, что говорят люди и животные друг другу. Мне иногда кажется, что она умнее, чем я сам. И в конечном итоге, это я, я, и еще раз я, который сунулся головой, куда не следовало!

— Ты жесток! — заключила Манька, но уже без всякого желания вести разговор. Над горизонтом появился диск луны, и страх вернулся. До прыжка оставались считанные минуты. — Ты проткнул головой Небытие, и понял, что таким образом в него можно совать другие сознания. Правильно ли это, не мне судить, но это неправильно!

— Откуда ты знаешь, что правильно, что нет? — произнес Дьявол, улыбнувшись. — Каждое сознание, считавшее себя Богом, получает возможность стать им. Если им не нравится моя земля, пусть достанут себе другую.

— Но место же занято!

— Ну! — Дьявол пожал плечами. — Небытие тоже пластилин, если с Ним уметь работать. Бездна еще большая…

— Ну ладно, нечисть, а почему праведнику одна участь?

— Однажды один человек с его женой, которым я дал самое лучшее, что у меня было, передали мою землю во владение змею. Это такой вид бесовской твари, которая просила человеческую жену преобразовать материальность одной плоскости к другой. И жена сразу же согласилась. Она захотела владеть всем, чем распоряжался бы и ее муж — самолично. Над его сонной землей она произнесла речь, и проверка показала, что змей укоренился, разделив их плоть саму в себе. Укоренился глубже, чем врос в землю человек.

— Наверное, они правы, — сказала Манька, — У каждого сознания есть шанс стать таким Богом, как ты. Представь, что сознание породило еще одну вселенских масштабов голову.

Дьявол хитро улыбнулся, заметив, что Манька прячет руки, которые начали дрожать.

— Вижу, ты меня достать хочешь, но меня мало интересуют произведения Небытия, которым места в моей вселенной не было и не будет. Если на меня свалиться такой кошмар, — а иначе и быть не может, потому, как я хорошо знаю свои творения! — я об этом подумаю на досуге! Потому и отправляю свои произведения на уровень, выше Неба. Тут в Бога поиграл, теперь там поиграй, — он стал немного серьезнее, сердито добавил, — Возможно, что-то и получилось бы, если бы люди хоть чуть-чуть интересовались моим делом. Манька, — еще раз попросил Дьявол, — помни, что все ужасы Ада преступник получил по заслугам. Будь хладнокровной и голой, как сам черт. Хочу тебе открыть, что утаил: худшее зло и свидетельство неправды твоей — благодатный огонь, который течет по венам. Земля умирает, а червь, который пьет ее, гонит в сознание наслаждение. Худшее зло, которое хранит твоя земля. Оно предназначено вампиру, но в Аду ты можешь выпить его, и тогда другая правда откроется тебе.

— Поняла, — кивнула Манька, которая заметила, что солнце вот-вот сядет. — Ты за меня не переживай, я справлюсь! — успокоила она его.

Старик Борзеевич, который ходил по берегу реки и собирал нетесаные камни, прибавляя их к тем, которые уже были, очевидно, задавшись целью сделать жертвенник небывалых размеров, несмотря на то, что посетителей в Храме не было — Дьявол и Манька оставались единственными, заторопился, и, вываливая камни из подола, переглянулся с Дьяволом. Дьявол заметил, что труды старика напрасны. Но Борзеевич не расстроился, напомнив, что у изб были ноги, и, дождавшись Маньки, он собирался всем Храмом перебраться к людям.

— А я что буду делать? — поинтересовалась Манька, — На службу поступлю? Кем? Залез через половицу, приватизировал избу, жилище мое сделал черте чем, выгнал человека, не прописанного, но все же хозяйкой я себя уже мнила!

При последних ее словах старик Борзеевич напрягся и внимательно подумал о чем-то о своем.

— Да-а, без бумажки мы не люди! Манька, а давай мы избы расплодим! Одну себе возьмешь, во второй я жить буду! И будем поставлять, чтобы не дорого, но не в убыток. Думаешь, не найдется желающих? Да свистни только! — деловито предложил он.

— Ты и так не человек! — усмехнулась Манька, понимая, что Борзеевича понесло. — Живи, сколько влезет, но помни, изба — существо самостоятельное. Ты хоть десять бумажек ей покажи, она читать не умеет, выставит, не успеешь помолиться!

— Так! Это кто поганит Храм Мой? — грозно приступил к допросу Дьявол, испепелив Борзеевича взглядом зажегшихся мертвенно бледным огнем глаз. — Вот из-за таких первейших священников все Храмы прекратили существование! Приходит человек, просит чудо, а какое чудо я могу дать Храму, если его священнослужитель наипервейший, кто ест идоложертвенное?!

Глазки у Борзеевича сразу забегали, он стал маленьким, сжался, напыжился и раскраснелся. Дьявол изменился, и Манька поняла, что время пришло. Руки затряслись еще заметнее, и она уже не сдерживала свой страх. Разом загорелись ветви неугасимых поленьев, освещая Храм изнутри. Распахнулись ворота. Борзеевич как-то сразу осунулся.

— Господи! Я ни к тому! — возопил Борзеевич, падая перед Дьяволом ниц. — Прости кровососущего! Я это к тому, что когда Маня вернется, не сидеть же нам в глухом лесу, к людям надо, да так, чтобы красотой нашей и богатством нашим далеко отстояло у людей сердце от идолов их!

— Мастер Гроб, если ты сейчас не замолчишь, глаза мои извергнут геенну! — пообещал Дьявол.

— Молчу! Молчу! Прости недостойного! — попятился задом старик Борзеевич. — Никаких денег, — прошептал он, прикусив губу, — Никаких домов, никакого достояния! Пусть меня ветер носит по всем весям! Тут мой дом, тут мой лес, водяного с русалками буду приобщать к любви Господней! Вот ведь, сначала отучил от чего-то там, а теперь благодатью на смех поднимает! Дьявол, мать его… и послать некуда!

Дьявол повернулся к Маньке и, тяжело вздохнув, признался, что не понимает, как она сможет любить его в Аду, чтобы Ад проникся ее благостью. Но Манька уже ничего не могла ответить. Зубы ее клацали. .

Наступили вечерние сумерки. Наползла неясная тень.

Храм со стороны входа стал темен, и только силуэт вырисовывался на фоне бездонной синевы угасающего неба. Солнце, закатившись концом диска за край горы, наливалось кровью, освещая бледную, грязновато белую убывающую луну, и два светила зависли над горизонтом противоположно. Как по команде все стихло. Даже кузнечики не издавали не звука. На берегу застыл силуэт водяного, будто он прощался с нею навсегда, тоже полуматериальный.

Борзеевич вошел в Храм первым, следом за ним Манька, замыкая строй, Дьявол.

Алтарь был выложен из темно-красного и светло-зеленого камня в виде восьмиконечной звезды. В центре еще одна звезда, шестиконечная, одним концом она упиралась на восток, другим на запад. Шестиконечная звезда была образована двумя прозрачными кристаллами, внутри которых переливался жидкий белый огонь, по бокам звезды стояли два золотых светильника, на каждом по семи лампад — одна большая и шесть маленьких. Манька мысленно присвистнула, удивившись, как изменился Храм: «Это сколько золота!» — призадумалась она. И где только Дьявол с Борзеевичем его достали, да еще успели отлить светильники! К алтарю от самого входа вела широкая, выложенная серым камнем дорожка. Камни были неровные, и ранили подошвы острыми краями. По стенам на держателях горели ветви неугасимого поленьего дерева.

И все ради нее — красивая смерть…

Борзеевич прошел к Алтарю. У величественного Алтаря в своих простеньких одеждах Борзеевич смотрелся несколько нелепо. Манька не могла до конца поверить, что согласилась на такую авантюру, и все пыталась припомнить, каким образом эти двое сумели ее уговорить. Глаза ее шарили по сторонам, выискивая щель для отступления.

— Это я на время из другого Храма взял, — сказал Дьявол, когда Борзеевич достал из углубления в стене медную чашу и еще один свиток. — Потом на место положу. Храма уже нет, и принадлежности Храма долго никто не достанет.

— А с Храмом что стало? — полушепотом спросила Манька, заметив, что Борзеевич наливает в чашу живую воду и что-то шепчет.

— Там шла очень жестокая борьба между старыми знаниями и новой верой. Жрецы не умели убивать людей, они могли убить нечисть, а человек был для них свят. А вера принесла новые веяния, когда стало все наоборот: нечисть убивать запрещено, а человека сколько угодно. У жрецов был колодец с живой водой. В него они спрятали все сокровища, которые были в Храме. И когда первый человек справил в него нужду — хотел посмеяться над убитыми, трупы жрецов плавали в воде — земля над колодцем замкнула свои уста.

— А зачем туда трупы жрецов сбросили? — удивилась Манька.

— Святые мученики нового Бога просили доказать Старое Ветхое Знание, что в живой воде человек может воскреснуть. А что их воскресать? Они и так живые! Живые родились, живые жили, живыми пришли в мою землю. Безупречная репутация, безупречное служение. Сто раз воскресни, сто раз бы и убили! И на фига им это? Рук нет, ноги рядом плавают, животы вспороты. Так новое училось по-новому использовать чрево: кишками одних, душили других. Типа, по-новому учили жрецов читать чрево. Но живая вода не воскрешает живых людей, если у человека нет ни единого шанса после этого остаться здоровым. В мертвом теле спустя час начинаются необратимые реакции. Это же не вампир, который может воскреснуть безо всякого ущерба. Три дня в гробу, отоспался и шагай себе дальше. Живой водой Йесю не поливали, кол в сердце не воткнули, огнем неугасимым не жгли. Жаль, что прибили не к тому кресту, к которому следовало. Хотя, может, он был сделан из осины… На многие деяния Йеся уже не сподвигнулся, качало его от ветра, но живым, говорят, его видели. Не все, посвященные в тайну. Великий Город Кровей! Исчез народ, выпитый до последнего человека, и мразь от тебя расползлась по всей земле! Но не стоит об этом… Если человек хотел вкусить крови, я не мог не дать ее…. Не отвлекаемся!

Борзеевич славил Бога, стоя у Алтаря, и преподнес еще один сюрприз, который Манька никак не могла себе объяснить. Его пламенную речь она прослушала, не до того ей было, ее поставили в центр звезды, и звезда под ней стала не то прозрачной, не то, как зеркало. В глубине ее, как в водной глади отражалась она сама, и шло какое-то шевеление. Она обратила внимание на Борзеевича, когда тот воздел руки к небу, скосив глазом на Дьявола, который стоял рядом с нею, и торжественно произнес:

— Во имя Живого Бога: Всем Един! Господи, прими свою жертву!

И она с ужасом заметила, что стоит в круге со змеями, которые не могли переползти через его границу. В ее душе стало еще поганее и холоднее, чем тогда, когда она впервые встретилась с волками. Змеи смотрели на нее человеческими лицами, пронзительно, лица их менялись, они шипели и кидались на нее, сплетались в клубок, и будто сливались одна с другой, чтобы стать больше и толще, и другие выползали из пасти.

— Маня, это василиски, не хотят с тобой в Ад, — то ли пошутил, то ли прикольнулся Дьявол, усмехнувшись. Он стоял рядом, посматривая подбадривающе. Ни страха, ни волнения не было в его лице. — Виртуальные червяки, которые в земле людей живут и дырявят ее, как попало…

Старик Борзеевич видимо змей не видел.

Он подошел к Маньке с ножом, безо всякого страха вступил в круг и попросил ее протянуть к нему руку. Потом резанул ее по ладони, смазывая кровью свой лоб и ухо, вывел ее из круга за руку, зажимая рану, и привел к жертвеннику, доставая еще крови, чтобы окропить камни по углам. Содержимое чаши, наполненную землей, высыпал на жертвенник. После чего Борзеевич неопределенно помолился: молитву молитвой назвать можно было лишь условно — он не столько молился, сколько выговаривал Богу, что тот попустил вампиров, и Дьявол, начертав какой-то знак на земле, сообщил Маньке, что в жертву приноситься начаток ее земли. Потом исчез на несколько мгновений, шарахнув с неба молнией, от чего поленья (обычный хворост), сложенные на жертвеннике, тут же загорелись.

После этого Борзеевич налил в чашу живой воды, смешал с мукой, испек лепешку и приказал ее съесть. Манька вдруг почувствовала привкус железа, испытав некоторое угрызение совести, вспомнив, что где-то на чердаке валяется котомка с ее нехитрым железным скарбом. Будто специально напомнили.

Снова появился Дьявол со словами: «Ну, теперь имущая!», подхватил ее и поставил на выступ в стене избы.

Уж как Манька не готовилась, а к чему-чему, к прыжку она как раз была не готова.

Очень не к стати закружилась голова, то ли от напряжения, в котором находилась весь день, то ли Храм на нее так подействовал и всякие глюки, но отступать было поздно. Она смерила расстояние взглядом: высота не превышала двух метров, и она могла просто шагнуть вниз.

«О камень я точно не преткнусь, и ангелы не понадобятся!» — подумала она, хмыкнув.

Внизу камней не было, трава стояла по пояс. Было уже темно, но место под окнами изб она знала, как свои пять пальцев — не раз сиживала на скамеечке, наблюдая, как волки важно прохаживаются между разрастающимся день ото дня смешанным стадом из лосей, оленей, горных белоснежных коз с козлятами, спустившихся с заснеженных гор на тучные зеленые пастбища…

Дьявол парил рядом, и держал ее за шиворот.

И вдруг в лицо ударил такой ветер, будто они стояли не в пяти, а в сотне метров над землей.

Манька перепугалась — если Дьявол ее отпустит, ее подхватит и понесет ветром на все четыре стороны. Но быстрый взгляд в сторону Борзеевича, который стоял неподалеку, засунув руки в дырявые карманы (из которых почему-то никогда не просыпался горох), скрестив пальцы крестиком, она опять обнаружила, что у нее глюки: волосы Борзеевича не трепало ветром и трава стояла не шелохнувшись.

— Смотри! — каким-то не своим голосом, глубоким, пространственным, приказал Дьявол. Казалось, голос его идет от ветра, он разносился на всю округу как звон набата, и проходил сквозь нее, и она слышала его не столько ушами, сколько внутри себя.

— Куда! — крикнула она сквозь усиливающие порывы.

— Смотри! — повторил Дьявол все тем же чужим голосом.

И она стала смотреть. Но то, что ей было нужно, увидела не сразу.

В паре метров от нее, скорее не из-под земли, а откуда-то сбоку заворачивалась воронка, которая становилась все шире и шире, разевая пасть. Там было темно, как в глазах Дьявола, и били молнии, освещая мертвенно бледным светом пространство, которого в принципе не должно было быть.

Она с ужасом уставилась в эту дыру, и вдруг, к еще большему ужасу заметила, что рядом Дьявола нет, но по левую и по правую руку от нее стоят два крылатых существа, или просто крылья за спиной появились, одно красное, как кровь, которую только что добыл из нее Борзеевич, слегка запекшаяся, а другое — грязно-серое, будто им помыли полы, но такие огромные крылья! Манька косила взглядом за спину, понимая, что ангелы все же будут. Не могли же крылья вырасти у нее за ту минуту, что она стояла на выступе!

— Прыгай! Прыгай вниз! — услышала она голос Дьявола отовсюду.

Повиновавшись, Манька изо всех сил зажмурилась и прыгнула…

Глава 4. От бытия до Ада…

Тут птицы не поют, деревья не растут,

И только мы, плечом к плечу, врастаем в землю тут…

Удара о землю не последовало… Манька неслась с огромной скоростью. Слегка мутило, но без тошноты. Звезды пролетали мимо, образуя белый коридор из множества точечных бело-голубых линий. Иногда казалось, что бежит по земле и ноги едва касаются опоры, иногда перепрыгивает через огромные расстояния — дух захватывало. Кружилось пространство, рассеченное сознанием, телом, сгустком энергетической субстанции, или тем, чем она была.

Мысли отсутствовали. Лишь четкое понимание своего «я» и ощущение пустоты вокруг. Полет напоминал путешествия под плащом Дьявола, когда видения приходили к ней, но тогда она оставалась на месте, а пространство вокруг двигалось. Теперь же наоборот — летела она, а пространство оставалось на месте.

Огромное потрясение — но чувство пришло не сразу. Приказное: «Не бойся!» прозвучало отовсюду, прошло волной — и страх ушел: Дьявол был где-то рядом…

Полет вряд ли длился долго. Скорее, ощущение расстояния растянуло время необозримо, которое, как таковое, скорее всего, отсутствовало… Крылья все-таки были. Вели себя, как родные: плавно затормозили, медленно опустив на каменный выступ скальной породы. И остались. Манька пощупала спину. Крылья, одно буро-красное, как запекшаяся кровь, другое грязно-серое, как застиранная простынь, которой перед стиркой три раза помыли пол, висели за спиной. Но на самом деле их не было. То есть, она видела их, и даже могла пошевелить, но руками не нащупала. Обычная спина — и горбик не выставлялся.

«Странно! — подумала она, разглядывая крылья через плечо. Крылья сложились и не мешали. — Откуда они?! Я же не птица!».

Приобретенные крылья напугали ее больше, чем потрясение от полета. Она живо представила себя на земле, и при всем желании порадоваться приобретению, убилась плачевной картиной: люди, без сомнения, за версту станут обходить стороной полуангела-получеловека. После внушения крылья не исчезли: трепыхнулись и освободили место для визуального осмотра местности.

Расстроившись, она осмотрелась по сторонам.

А где… гром и молнии? Где огонь, сера? Манька решительно отказывалась верить, что попала в Ад.

Ну, разве кого-то напугаешь камнями? На земле водились места пострашнее.

Плохая была идея — таскать сюда людей, перестали Дьявола бояться. Вот так ушла праведность из народа! «Исчезал, и будет исчезать», — с сожалением подумала Манька, переживая за друга, которому нечем было удержать свободолюбивый народ. Она пыталась понять его, но, разочаровавшись, ни в одном из объяснений не находила ни малейшей истины. По всему получалось, что запугивал Дьявол одного себя, и права была она, когда подозревала что-то в этом духе…

Прекрасным место тоже не назовешь…

Мрачновато. Тускло…

Воздух здесь необыкновенно плотный, привыкла она не сразу. Вокруг невообразимое, невероятное нагромождение камней, напоминающих уродливые деревья, строения, или высеченных в камне людей, сцепившихся между собой и поедающих друг друга. Как в Храме, когда змеи извивались у ног. Камни и скалы показались ей зловещими.

Ну, хоть что-то…

На гранях каменных разломов натекала красная, как кровь, смола. Ни деревца, ни ручейка, ни былинки — ничего! В нос ударил резкий ядовитый запах, от которого тут же захотелось перестать дышать. Не запах разложения, но вонь… Высоко над головой свесилось небо, напоминая, скорее, каменный свод. И когда она смотрела, почему-то показалось, что небо не над головой, а под ногами. И как будто правильно. Но сразу после этого стало казаться, что она неправильно стоит. На голове. А когда начала смотреть на себя, то по всему выходило, что она стоит нормально, как обычно, и неправильным все-таки было небо. Стоило подумать о небе, и опять — неправильно стояла она…

— Тьфу ты! — используя старое верное средство против Дьявола и его заморочек, Манька плюнула, к своему неудовольствию убедившись, что в Аду Дьявол все тот же — опять обман!

Не помогло, заморочка осталась, но уже не думалось — пусть ее разгадывает кто-нибудь другой! Голова слегка закружилась. Она оглянулась, не заметил ли кто нелюбви к Дьяволу. Успокоилась. Ни души не оказалось рядом.

— И что теперь? В какую сторону мне идти? — рассеянно вслух произнесла она, поднимая с земли обломок.

Камень был черный, как уголь, но тверже гранита. И тяжелый — руку оттянуло. На ощупь — гладкий.

И вдруг почувствовала тяжесть во всем теле, будто обломок местной породы высасывал ее. Камень она держала в руке, но он точно проник в нее. Она торопливо отбросила его, брезгливо отряхнув ладони.

С другой стороны, все-таки Ад выглядел удручающе. Голо. И черные камни повсюду.

Мысли сразу стали тревожными и беспокойными… и чужими, влетевшими в голову. Повеяло тоской, ни с того, ни с сего захотелось завыть. Просто так, без причины. Да так, чтобы волки, воющие на луну, позавидовали. Само ощущение воющего ощущения проявилось неестественно материально. Будто надвинулось на нее и вошло в тело, надавив, как камень, который она только что держала в руке.

Она не завыла, и от этого разделилась сама в себе: тело отчаянно желало исправить несоответствие между собой и ощущением, которое шло изнутри, а она чувствовала и противилась — и от этого ощущение воющей себя стало сильнее. Наверное, так чувствовал себя одержимый Дьяволом человек, которого она видела лишь однажды. Он орал, кричал, бился — а Святой отец читал молитвы и кадил, размахивая позолоченной корзиночкой. На чудо одержания Дьяволом и изгнание Дьявола собралось много людей, но Маньке это чудо чудом уже не казалось — слова Дьявола плотью не становились ни при каких обстоятельствах, а тут явно над человеком издевалась враждебно настроенная плоть. В своем одержании она узнала бы черта, если бы все это происходило не в Аду. Она присмотрелась к ощущению, отказываясь наотрез выть вместе с ним.

— Не мое! — сообщила она телу, отвергнув чуждое нытье. — Пусть воет!

«Плохо мне, плохо! Больно!» — заныл неизвестно кто в ее голове ее собственным голосом.

Если бы не умеренное количество собственной прогрессивной настроенности на определенную цель, она бы, пожалуй, пострадала вместе с интересным высказыванием — слишком уж голосок был проникновенным, затрагивая струны внутренних вибраций, душевный, как голос Благодетельницы, когда она выступала по радио. Но голосок прикатил не вовремя. «Плохо и больно» размазывалось в голове общедоступным чувством: «Ой, бедная я, бедная, опять посмеялись надо мной…» — и сразу страх неизвестности.

Манька одернула себя: с чего ей жаловаться? Дьявол как раз предупреждал, что Ад не Сад-Утопия. Если уж на то пошло, то место было не хуже и не лучше многих других. Каменная пустыня, но снега нет, железо в избах осталось, и пока никто ее в костер не тащил. Она слегка наклонилась, привалившись к камню, проверяя местность затылочным зрением.

Черт чихнул, перепрыгнув через ее голову, и слегка поклонился.

Затылочным зрением уловить его она не успела. Возможно, он все это время стоял позади, слившись с камнями, тогда чертей здесь было пруд пруди. Удивительно самостоятельное нутро сразу же ныть перестало, а черт как-то сразу обмяк, и внезапно, повернувшись к ней, трансформировался…

Нормально, глазами, черта она видела впервые.

Тело его покрывала шелковистая шерстка, на лбу торчали рожки, за спиной закручивался хвост — лысый, с пушком на кончике, но в остальном он в точности копировал ее саму. Живой, плотский. Пожалуй, можно было пощупать руками. И Манька не удержалась, ткнула в него пальцем. Черт смутился, покраснел. Он как будто не ожидал ее увидеть, и тоже рассматривал во все глаза, но искоса, исподлобья.

Зная их вредную, бессовестную натуру, никакой радости в его обществе она не испытала. Наоборот, встревожилась. Но, вспомнив, что черт в Аду считался законопослушным гражданином, слегка успокоилась. Лишь бы не додумался ябедничать. Плевать в землю в Аду — примета была дурная, не дружественная. Дьявол мог забыть о своем добром расположении.

Манька еще в избах привыкла, что черти умеют становиться похожими на человека, но в виде себя самой, лицом к лицу, потустороннее существо лицезреть не ожидала. И растерялась. Смотреть на себя оказалось не столько неприятно, сколько невыносимо. Боль внезапно нахлынула с чувством обиды за себя и с отвращением к вампиру, который умело и преднамеренно облачил ее в такие… неподобающие одежды. Неуверенный, неряшливый вид, тяжелый стеклянистый отсутствующий взгляд с мутными зрачками, опухшее красное лицо слегка искажено от боли, под глазами мешки, движения отрывистые, слегка угрожающие. Наверное, такая, прилипчиво-убогая, ходила она по дорогам, пугая людей, такой увидел ее Дьявол. И такая она сидела где-то глубоко в подсознании, выставляясь наружу всякий раз, как только Дьявол уходил из мыслей, предоставляя ее самой себе, на самоистязание.

Это была… не совсем она… Или уже не она…

Благодарение Богу, что вся мерзость не становилась ее одеждой сразу! Трижды был прав Дьявол, когда журил ее за мученичество: такое угрюмое лицо никому не подошло бы. Да, имидж у нее был самый что ни на есть поганый. И ведь нельзя сказать, что она совсем уж не такая: тело ее постоянно что-то роняло, перед кем-то ползало, просило, унижалось, продавалось — так она себя чувствовала, когда разговаривала с человеком, теряясь, заикаясь, не уверенная, что он вообще слушает ее. На сердце стало холодно: с глубокой благодарностью она помянула Дьявола, в надежде, что, вырабатывая невосприимчивость к издевательствам, он хоть чуть-чуть сделал ее другой. Но кто знает, изменилась ли она, если прежняя стоит перед нею и она помнит внутри себя каждое движение, переживая это состояние, на которое отзывалась болью и горечью.

Она видела черта со стороны, но будто в себе — и ужаснулась.

И снова почувствовала, что должен был чувствовать черт, будучи ею, ясно вспоминая окаменевшие взгляды людей, отринувших ее. Всеми своими обидами она не могла понять и сотой доли их состояния, когда проходила мимо. Она любила человека с не меньшей заботой, с какой человек начинал презирать ее такую. Она была не больше и не меньше человека, доброта и сердечность не оставляли ее ни на минуту, но боль, искалечившая ей жизнь, и мучители, которые пристраивалась рядом, ужасающие своей бессердечностью, открывались людям как мерзость, еще более пугающая, чем мерзость, которую черт открыл ей. Она вдруг с удивлением поняла, почему честные люди отстранялись сразу: сознание человека не способно выдержать ум земли, открытый темной стороной. Забитая насмерть земля отверзала уста, выдавливая из себя голоса и ее, и ее мучителей, и всех, кто пришел через открытые врата и остался в земле. Они всегда были рядом — тайно, как тать, угрожали, уговаривали и смеялись, затягивая любого в убогую круговерть — время для земли остановилось. Человек не слышал вампиров явно, но его потревоженное подсознание бежало прочь. А нечестный же человек — испытывая внутреннее отвращение, пряча свой страх, не гнушался использовать ее руки, голову, как тот вампир, который благословлял его. Вампиры звали его, нечестивец как бы вступал в сговор с ее врагами, расположивая их к себе именно соучастием в преступлении. Да, ему странно везло, тогда как другие, не умеющие быть неблагодарными, умирали вместе с нею.

Получалось, что у нее никогда не было рядом ни одной доброй души…

Манька уловила в себе неприятное чувство, будто черт угрожает ей… Слишком ассоциации не вязались с его раболепием, будто поверх черта был еще один невидимый образ, который проникал в ум быстрее, чем зрили глаза. Радио работало в полную силу, и черт стал настоящим ретранслятором, генерируя мысленные обращения. Он был ее прошлым, и очевидно, она пыталась вразумить или призвать вампиров к ответу, возвысив голос… Или ее готовили к тому, чтобы объявить одержимой Дьяволом…. — ощущение точно такого же существа пришло из-за спины слева, непрочное, но достаточно плотное, чтобы уловить его в своем пространстве, и память была не своей, чужой, когда нет ни места, ни времени, ни самого факта…

Манька мысленно помолилась за Борзеевича, который вынес на свет божий неизвестно какой давности интереснейший и полезнейший документ. Место за спиной соответствовало подвалу избы-баньки, левому крылу Храма. Там, по определению, вампиры поселяли пограничных чудовищ — древних вампиров.

«Странно, почему зеркало не показывает так?.. — рассеянно подумала она, рассматривая черта — и тут же догадалась: черт развернул ее, усиливая волны противоположной информацией в ней самой, тогда как в зеркале отражение было повернутым: правой стороной она смотрела против правой, левой, против левой, и зеркальное отражение было более или менее нейтральным.

Но люди ее видели именно так.

Выводы привели ее в замешательство.

Имидж полностью зависел от вампира… Но, если это земля вампира, тогда почему она ступает по ней сама в таком неприглядном виде? Почему стала демоном, да еще таким… убогим? Имидж был еще тот!

Самое странное, что, не будучи такой, — она не просила дважды, не навязывалась, не доказывала, — она знала этот образ: каждое утро он возвращал ее в исходное мрачное состояние, как генетическая предрасположенность.

Теперь понятно, как вампиры становились Спасителями в белых одеждах…

Вампир не мог быть не Богом, не Богом он начинал умирать — и полез бы в бутылку, даже если бы Дьявол как-то смог понять его болезнь и принять больного. Не устоял бы…

Из опыта она знала, что черт гораздо правдивее может открыть человека, чем человек, указывая на самые характерные узнаваемые признаки. Выходит, не зря она ненавидела свою неуклюжесть, боялась, что человек не дождется, не поймет, закроется прежде, чем успеет расположить его к себе. Даже она сама вдруг ощутила невероятное желание оттолкнуть черта… В мгновение Манька поймала змею и раздавила голову — не отвела глаз, не отказалась, заставив любить себя и такую. Горсть пепла усыпляла мертвый ум, а ее ум анализировал. Ни мудрости, ни человечности не оставили ей вампиры — она пришла убивать и ограбить, и была убита и ограблена всеми, кто защищал себя и вампира, которому принадлежала ее левая сторона.

«Он где-то там, почти мертв, и я нахожусь среди них!» — догадалась она, уловив в себе, что никогда не мыслила так раньше. Мысль поднялась от земли — качество ее было другим, земля как будто вырвалась из плена. Мысль не пришла и не ушла, она была чистой и ясной, как молния, лишенная плоти, соединив небо и землю, осветив тьму и став ею. Свое новое состояние она отметила лишь вскользь: ее земля не ненавидела, она лишь перекрывала доступ всему, что исторгала земля вампира-души, свидетельствуя о ней. Ложно! Теперь она лишь пожалела, что Дьявол не пригласил ее к себе намного раньше, когда вампир еще не залетел так далеко и высоко. Она могла бы исправить свидетельство земли, которая не знала о ней ничего. Если правда то, что он жил в соседнем селении, то дойти до вампира и Благодетельницы она могла за день, а доехать, так вообще за час: общественный транспорт собирал и развозил рабочих шахты утром и вечером.

И обрадовалась — первый шаг к тому, чтобы вернуть доверие обоих земель был сделан.

— Перебросимся в картишки?! — смущаясь, предложил черт, тасуя колоду карт, будто взял карты первый раз в жизни.

Манька, слегка растерялась, не сразу сообразив, что именно сказал ей черт. Она не играла в карты. Ей это было не свойственно. Примерила фразу на себя: фраза далась с трудом. Но один взгляд на карты — и в голове помутилось, в горле появилась резь. И стало так тошно, будто выпила магнезии.

Манька сразу узнала их по рисунку на рубашке.

«Откуда у него мои карты?!» — мысли лихорадило.

Откуда-то появился животный страх, словно убийца уже нацелился на нее и смотрел в глаза. Вспомнив, что она в Аду, она дала страху волю, не сделав ни одной попытки защитить себя. По крайне мере, так она, может, наконец, встретится со своими убийцами.

Дьявол учил ее открыться, принять, поднять, и вырвать жало ядовитой твари:

«Можно долго гоняться по пустыне за змеями и шарить по норам скорпионов, — сказал он, — а можно лечь, измазав себя кровью и ждать, когда они сами приползут на запах. Как ты найдешь в себе мерзость, если не позволишь ей выйти наружу и поцеловать себя в лобик?».

«А если сожрут?» — полюбопытствовала она.

«Держи при себе противоядие! — торжественно произнес он, будто все вампиры были у нее в кармане. — А лучше приучи себя к ядовитым укусам, и поймешь, что яда в них нет…».

Когда-то она вырезала карты из толстого листа ватмана, обклеив скотчем, и держала в ящике рабочего стола, раскладывая пасьянс во время обеда, или с удовольствием гадала, радуясь каждый раз, когда ее об этом просили. До тех пор, пока не уволили с работы. Карты остались в столе — она не смогла их забрать. Ей казалось, что каждый, кто остался, осудит ее, если она вдруг вернется и напомнит о себе.

«После! — говорила она себе, — после…».

А спустя некоторое время отказалась от этой мысли, уверенная, что их выбросили сразу же, как только она вышла из кабинета.

Там, в ее прошлом, карты были нужны чтобы сблизиться с людьми…

Но теперь она видела себя со стороны и думала несколько иначе. «Забор, оставленный вампирами, не забодать одной колодой!» — грустно покачала она головой. Это был не самый лучший способ обрести понимание. И снова боль. Но боль отступила. Времени прошло много и рана затянулась. Люди приходили и уходили в ее жизнь, как на шахту, и все, кто знал ее такой, ушли из ее жизни давным-давно. Жизнь затянула петлю и на их шеях. Каждый, кто дал в тот день молчаливое согласие с несправедливостью, угодили в свои же сети. И первый, и последний выбыли в назначенное время.

Манька улыбнулась, вспомнив, как несколько дней подряд пыталась стать в коллективе своим человеком.

Заметив, что сослуживцы на ее попытки, будто сговорившись, все чаще поджимают губы и морщатся, решила обзавестись картами, которые были любимой игрой коллектива. Пред обедом человек пять бросались к хозяину карт, чтобы быть весь обеденный перерыв в центре внимания. Ее карты были ничуть не хуже. И краска на них ярче, и лица получились, как живые. Даже престижнее — все-таки ручная работа. Но карты коллектив разлюбил в тот же день, как появилась еще одна колода. И домино — стоило ей выиграть пять партий подряд. И шахматы, как только народ осознал, что она имеет посвящение в тайны шахматных баталий, имея заслуженную степень. В правила игры в нарды она даже не стала вникать. Народу нужно было отдыхать — народ предпочитал отдыхать без нее.

Именно отстраненность принесла первые плоды.

Так коллектив смирился с ее присутствием, обращаясь за помощью иди советом, или поплакаться, а карты из игральных превратились в гадальные.

Черт потоптался, и внезапно карты выпали из его рук. Он неловко нагнулся.

И опять ей показалось, что нагнулся не черт, а она сама. Черт одевал ее на себя из прошлого, как одежду. Где-то там, внутри себя, она сразу же нашла глубоко спрятанные ощущения, когда чьи-то сильные руки придавили ее к земле, заставляя ползать перед множеством народа. И внезапно поняла — это было! Где-то там, в ее прошлом, вампиры учили ее унижаться.

Сознание боролось с тьмой, и она почувствовала, как зашевелились, словно чужие, губы, будто что-то шептали — и, пожалуй, она могла бы повторить сказанное вслух. Черт скреб карты, торопливо хватаясь за край, будто его подгоняли или приказывали ему, неловко поднимал одну за другой — и ел их, а они снова падали, рассыпаясь — и он ползал на коленях, и мимо, будто не замечал.

Черт затягивал ее в какое-то состояние, которое сначала овладело им, но спустя мгновение и она почувствовала то же. Навалилась смертельная усталость. Внезапная перемена застала ее врасплох. Теперь и она видела, но пока не осознавая видения, и то плыла в полузабытьи на поверхности, то бороздила дно, чувствуя, что не управляет ни собой, ни своим состоянием. Но чем больше она сопротивлялась, стараясь побороть себя и остаться в сознании, тем быстрее туман рассеивался, выдавливая образы. Эти образы, когда она погружалась в сумерки, прилипали, как песчинки, и выплывали вместе с нею — и вдруг оживали и становились, как люди, которые начинали плясать танец смерти где-то совсем рядом, но неуловимо. Люди хватали ее руками, смеялись и плевали в лицо, угрожали, мешая подниматься, заставляли признаваться в чем-то, уничтожая все, во что она верила, и она еще не знала в чем, но униженность и стыд поднимались вместе с образами — а вина вдруг становилась доказанной.

Пожалуй, Дьявол правильно назвал их Богами — в земле они были больше, чем Дьявол, больше, чем она сама и все они казались ей важными…

Осознание, что с ней проделали такое, устрашило ее больше, чем Ад.

«Бог мой, за что?!» — с удивлением, с отчаянием, подумала она, стараясь понять мотивы успешных и ненавидящих ее людей. Чувства рвались наружу. — Что я им сделала? За что наказываешь меня? Почему они убивают меня?».

— В чем ты меня обвиняешь? Я не сделал ничего! — удивленный голос Дьявола прошел по Аду и вошел в нее, как во время полета. — Это, Маня, разве живые люди? Сунь им могилу!

Присутствию Дьявола Манька обрадовалась. Перед уходом он внушал ей: «соберись! И прославь себя делами!» Какими, опять же, не сказал, но раз пришел на зов, значит, не забыл о ней. Манька слабо улыбнулась, и тут же еще одна тень заслонила его слова.

— Где я ее возьму? — в отчаянии выкрикнула она. — Этот черт меня убьет!

— Из земли! — немного непонятно посоветовал Дьявол, засмеявшись. — Славь черта, он головни кажет. Черт единственный, кто может встряхнуть обе земли, чтобы василиски выставились наружу. Маня, они тебя подъедают, гложут твое нутро, ну так собери урожай!

— Мысленно что ли? — уточнила она, с опаской поглядывая на черта.

— Моя земля материальна, твоя тоже, — голос Дьявола звучал не так, как она слышала его раньше. Богатый, бархатный, твердый и повелительный. — В твоей земле жизнь этих тварей более материальна, чем ты в моей. Ты — клетка организма, а они — как твое сознание. Земля рожает их от семени, которое сеет человек. И ты бросила его. Что удивляешься, что они пьют твою кровь, если даже ты сама убиваешь себя. Я Бог в своей земле, а ты — пища демона. Вот ты, стоишь передо мной, а кто там, в твоем прошлом, изображает тебя?

— Понятно, что я сама… — Манька здорово напугалась.

— Но ведь тебя там нет, ты здесь! Это энергетические черви, и ты, которая там — червь! Червь не сможет принять ничего из моей земли, он не выйдет из тебя, но умеет питаться тобой. Чего ты стыдишься? Их? Их дни сочтены, ум безумен, и мерзость поглотила прежде, чем я открыл ее тебе. Их нет, это лишь слова, которые стали плотью!

— Не такие уж они безумные! — не согласилась Манька, может быть, впервые ясно осознав, что червяки — злобные твари. Раньше она думала о них как-то по-другому, как будто ее это не касалось, а слова Дьявола, скорее, принимала на веру, а не как знание. Она всматривалась в свои видения, которые вдруг вылезли из ее тьмы, и стало больно глазам. — Против себя не свидетельствуют, даже порочность умудряются показать достоинством. И так убедительно! — выдавила она из себя, возмущенная действиями людей, которые внушали ей самые обидные мысли о себе и обо всех, кто мог бы быть ей человеком.

Отравляя ей жизнь, грозные люди преследовали вполне определенную цель. Цель достигнута — чего еще желать?! Это ее дни посчитали, ее лишили умного начала, ее разукрасили, как не пожелаешь и врагу — но раздумывать было некогда, василиски одерживали верх.

— Это не оборотни, которые себя не открывают, но и не скрывают. Вампиры убивают, убеляясь.

— Вот! Вот! Вот! — Манька мысленно нарисовала могильные кресты.

И вдруг образы начали материализоваться, выплывая наружу и окружая ее, будто и вправду увидели, и бежали, заговорив, как ожившие камни — Манька перепугалась еще больше. Теперь они окружали ее не как видения, а как настоящие люди.

— Теперь ты можешь сказать им все, что о них думаешь! — рассмеялся Дьявол и своим голосом угрохотал куда-то.

Со своим страхом она справилась не сразу, но поднятая на поверхность голосом Дьявола, перестала терять сознание и могла наблюдать — и долго не могла понять, почему люди то оказывались все сразу возле черта, а то вдруг набрасывались на нее, а черт внезапно терялся из виду. Стало проще, когда страх ушел. Сразу обратила внимание, что пока черт был впереди, а она смотрела на него со стороны, ее не замечали — но стоило ей вспомнить, и все слова становились направленными на нее, она мгновенно оказывалась в эпицентре издевательств. Земные твари как будто застряли во времени, иногда начиная фразу для черта, а заканчивали, когда уже она стояла перед ними.

Глава 5. Разодранная завеса.

— М-м-м, а мы-то думали, ты их дерьмом обмазала! — с сочувствующей насмешкой произнесла девушка. В глазах ее было столько ненависти и презрения, что казалось, она вот-вот налетит на нее.

Манька отступила на шаг. И сразу же увидела черта, который остался в том месте, где она только что была. Черт принял на себя удар колодой карт в зубы. Наверное, она пыталась объяснить, чем и как обклеила карты — и посочувствовала черту.

— Во имя Господа Йеси, изыйди сатана! — еще молодой, но в сутане Святой Отец замахнулся на нее крестом.

Истинно мученица, таким крестом, пожалуй, он мог бы ее убить. Маньке было трудно поверить, что все это было с нею. «Нельзя бегать от себя, помнить надо!» — она облизала сухие губы, пожалев, что воля ее была сломлена на тот момент — иначе, она бы им показала! И сразу поняла, что мысль о возмездии осталась землей непонятой: словно зависла в вышине — и мертвенная бледная тень закрыла девочку собой. Милое доброе существо отхватило кусок ее земли, как пирог. В том месте, где девушка осталась во времени, Маньки не существовало в природе, рассуждения злобной твари о себе значили для земли гораздо больше, чем мудрые наставления своего сознания. Манька растерялась. Она не знала, как приказать земле выстирать образ и забить его насмерть. Пот струился градом.

«Откуда любовь? Почему земля ее любит? — стараясь как можно больше запомнить лиц, мелькавших перед нею, мысленно помолила она о помощи. — Дьявол, подскажи!».

— Попробуй подать ей на пропитание! — снова пришел голос Дьявола.

На этот раз голос не потешался над нею. Но и не сочувствовал. Он был холодно-равнодушным.

— Мог бы повежливее встретить гостя! — буркнула она, зная, что он услышит. И тут же пропустила оплеуху, не успев заметить, кто нанес удар. Дьявол вместо ответа позволил ей получить ту же самую оплеуху еще раз, повернув время вспять. Так уже бывало, когда она теряла контроль и не успевала увидеть лица, уплывая мутным сознанием во тьму, а тычки и зуботычины продолжали сыпаться со всех сторон.

Спустя минуту, Манька облегченно улыбнулась и сразу опешила: радужные надежды самого безмозглого существа достаточно долго ласкали и ее собственные надежды. Именно так она представляла себе беззаботную жизнь — только ее жизнь отличалась от жизни воровки, подкапывающей землю с обеих сторон — ее мечты не сбывались. Не эта ли муть определила качества идеального спутника, которого она так долго искала? Она не знала, что и думать. Получалось, что добрая девочка засунула себя Богом, и вот уже мчится душа обласкать чуткое создание! Теперь девочка была в двух местах сразу — слева она скалила зубы и пробивала ее матерной обличающей речью, а справа умно рассуждала о своих желаниях, о том, как много пользы принесла бы себе и своему Благодетелю, если бы тот услышал и воплотил мечты ее в жизнь. И не только рассуждала — занималась любовью, судорожно прогибаясь, когда тело ее достигало оргазма. Как взрослая женщина. Ее оргазм входил в Манькино тело, играючи достигая половых органов, разливаясь горячей волной. То были не бабочки, то был вулкан. Наверное, именно это наслаждение чувствовал вампир, когда тварь была рядом. Она нашла девочку, а вместе с нею поднялась соматика, которую тварь имела в руке как кнут для нее и пряник для души.

«Это не я, не я! Вот я! — в ужасе Манька уставилась на тварь, которая могла управлять ею.

Девочка, почти девушка, вдруг побледнела и рассеялась, как марево, оставшись в памяти. Теперь она могла вспомнить каждое ее движение, каждое слово и вздох. Но на смену оргазму пришла головная боль и ощущения ударов, и Манька вдруг поняла, что снова открылись язвы, как от железа, в том месте, где удары ее настигли. Не сильные, но для нее, против своей воли угрюмо повторяющей «я люблю, я люблю, я люблю…» — за спиной справа, как будто своим «люблю» вымаливала что-то, и одновременно со стороны спины, чуть левее, плюющей в свой собственный глаз (очевидно, это был глаз вампира, она себя видела правым глазом), со словами «я плюю, я плюю, я плюю…», без желания, под тиканье часов, которые почему-то выделялись особенно и отдельно — каждая зуботычина становилась смертельным приговором. Стрелка была большая и ходила взад вперед с определенным неприятным ритмичным звуком, и каждый удар часов был, как яд, как нож, которые выставляли мертвечиной не их, а ее, отмеряя последние ее минуты.

Манька никак не могла подобрать определение своему состоянию. Вроде бы ниже «мерзости», «убожества», «падали» падать было некуда, но вампиры сумели опустить ее еще ниже. Примерив каждое слово на себя, она нашла, что каждое слово менее оскорбительно, чем то, которым вампиры обзывали ее. Не иначе, Его Величество успел побывать в местах сравнительно недалеких и прекрасно поладил с оборотнями, умея обойти их всех.

«Это я! Я! Это моя боль!» — обрадовалась Манька, блаженно улыбаясь. Обрадовалась больше, чем если бы искупалась в живой воде.

Боль приходила с оживающими тварями, и потом как-то сразу утихала, оставляя неприятный осадок, стоило ей внимательно присмотреться к человеку. Язвы то открывались, то исчезали сами собой, и словно гора сваливалась с плеч. Принять и понять боль, которую хранили земли и ее и вампира, морально оказалось не так страшно, как физически. Боль сыпалась на нее, точно разверзлись небесные хляби…

И вдруг она перестала проходить…

Снова и снова повторялось одно и то же, болело все ее тело, уши, глаза, спина, раскалывалась голова… — а твари зажили какой-то своей жизнью, как будто жили под одной крышей, не расставаясь. Манька внезапно осознала, что не знает, не умеет объяснить ни ее, ни действия вампиров.

Ее бабка била, а кто еще-то? Чтобы вот так?!

Неужели бы у нее не болело тело после того, как над ней посмеялись на шахте? Может, поставили обезболивающее?

Но ведь болел висок — сказали, что упала и ударилась, болела щека — приводили в чувство, тянуло спину и накрылся мочевой пузырь, вдруг оказавшись ни с того ни сего надсаженным. Не сразу, через некоторое время, болезнь списали на простуду и осложнение, но черт, нисколько не уважая медицину, открыл болезнь по-новому: все присутствующие непременно пожелали прокатиться на нем, иногда усаживаясь на спину по двое и по трое — Манька никогда не думала, что у нее может быть столько сил, чтобы поднять вес вчетверо больше себя. Она несла на себе здоровых мужиков под подбадривающие выкрики, не замечая ударов плети…

Она уже не думала отбиваться, с удивлением рассматривая людей.

Некоторых она узнала, остальные оставались загадкой. Часть их них порой сами в себе имели несоотносимые состояния, например: молодой человек одновременно был и в черной сутане, и она видела его одетым в джинсы и светлую рубашку… или больной человек одновременно имел в себе завидное здоровье… Толпа бесновалась, гикала, хохотала, тыкала пальцем, кто-то приладил к черту узду, кто-то пристроился к нему сзади и кричал, что он не позволит убить человека… Боль была такой сильной, словно в голову воткнули железный штырь. Черт то падал без чувств, то смотрел мутными глазами. Наплывали картины, в которых происходила та или иная смерть, и как будто убивали ее… — она всегда была жертвой, или несколькими сразу.

Манька и узнавала себя, и не узнавала…

Она внимательно прислушивалась к себе и черту, сверяя ощущения. Толпа бесновалась в одном времени, черт как будто был в другом, а сама она отстояла далеко и от черта и от людей, но боль приходила и приходила….

— Дьявол, это не моя жизнь! — возопила она, с изумлением рассматривая людей, которые над нею издевались. «Переживем и это! — почти вслух прошептала она, наблюдая за движением губ черта. Догадаться было нетрудно, давали установки на долгую память. Некоторые слова прозвучали отчетливо: «Я вор… Я мертвая… Я должна повеситься… Я уйду и забуду…» Чертом руководили: губы его, начав движение, замирали, затем, через определенное время, повторяли фразу, в которой слов было не больше, чем мог бы подсказать человек за время молчания. Но ни одна тварь не пыталась просить его об этом.

Но кто? И почему твари вдруг перестали уходить, почему поднялись и обрели силу, выкачивая обе земли?!

Голос Дьявол пришел сразу, но несколько замешкался с ответом, рассматривая чужих и своих,.

— От одной земли к другой протянуты нити, — сказал он. — Ими образуется пространство. Если с земли убрали забор, неизвестно кто придет за кровью. У человека есть преимущество — отвлеченное мышление, но есть минусы — никто не застрахован, что бить будут с двух сторон.

— И что мне делать? Ну, хоть черта пожалей! — взмолилась Манька.

— Пожалуйста! — усмехнулся Дьявол.

И вмиг она оказалась там, где только что находился черт, сразу же пожалев о брошенных в запальчивости словах. Слезы брызнули из глаз. Бессовестные люди на вампира не молились. Его били так, как не бивали Маньку за всю ее жизнь! Боль говорила о том, что ее резали, вешали, кололи, кормили какой-то дрянью, засовывали в зад и во влагалище колья, протыкали внутренности и жгли… Боль приходила отовсюду, иная уходила нераскрытая.

Но этого тоже не могло быть! С ума сошел Его Величество или головы у него нет совсем? О чете государевой она слышала совсем другое. Умные, образованные, холеные и правильные. Если бы Его Величеству проткнули живот, неужто не закричали бы об этом все газеты?! Удивление вызывал и тот факт, что сама она живая, хотя живых мест в ней не осталось.

— Дьявол! — крикнула она, не столько, чтобы позвать на помощь, сколько ругаясь. Ее тащили за волосы, как бревно.

В Аду Дьявол не скучал. Видимо, приятно проводил время, наслаждаясь бессилием человека.

На память пришли все ужасы, которые она претерпела, но с тем, что она чувствовала сейчас, они не шли ни в какое сравнение. Видимо, все, кто сумел здесь побывать, рассказывали именно об этих ужасах.

Ну, конечно, если у вампира белые одежды, кто же будет его здесь бить?!

— Это имидж — в основании его камень. И нет здесь места дереву. Царствие Божье стоит на сем камне. Имя ему — вампиризм, — философски заметил он, рассуждая сам с собой. — «И не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить; а бойтесь более того, кто может и душу и тело погубить в геенне». Вампиры надеются, что если здесь их встретят с любовью, как встречают на земле, им удастся на плечах гостя проникнуть в Рай. Они не боятся людей убивающих, но боятся тех, кто приходит из души. Отправить человека в геенну можно, если открыть проклятого и от нее проклясть вампира. Но проклятые, обычно, не имеют имени, а без имени проклятия не будет иметь такую силу, чтобы сломать основание камня. Открытый вампир переживает много смертей — боль сливают в землю, чтобы проклятые чувствовали то же, что их жертвы. На лезвии ножа — это такой миг, за который они тебя не могут выставить. Каждый раз, когда жертва уходит, она исчезает безмолвно, закрываясь от них и от тебя вечным молчанием. Но они представляют, как ты живешь — и это радость вампира. И страх. Без этого камня, стану поливать дерево — и смоет их дом.

— Но меня бьют! Бьют! — Маньку кто-то взвалил на себя, как мешок, и она поплыла в воздухе, чувствуя плоть, но не видя ее. Само пространство в этом месте было пустым. — Ой! Отвали!.. Дьявол, меня убивают!

— Убивают! — с удовлетворением согласился Дьявол. — А что ты хотела? Земля вампира обезображена и смешана с кровью. Безводная пустыня. Там нет для тебя ни одной капли воды. И ты одна можешь любоваться ею во всей красе.

— Но почему я в земле вампира?! Лучше убей! — закричала она, понимая, что над нею глумится извращенец, пытаясь раскрыть сжатые губы и засунуть свой член.

— Брат брата кормит. Голос земли слышит ближний. Кому еще ей нести свою боль и проклятие от вампира? Его земля вопиет о несправедливости — руки их в крови, а ты поднимаешь врагов до Богов — свидетельства твоей земли такие же ложные. Болит душа твоя, а как ей не болеть, если Боги устраивают такое? Ты приютила их, твоя земля купалась в лучах славы, прибрана, выметена и убрана, как имидж вампира. Ей мыли ноги и одаривали, как царей, она украшена, как престол Бога. Царь земли устроен, а нечистый изгнан. Я могу вырвать тебя прямо сейчас и показать, что Спасители твои искали не его, а твоей смерти, потому что все, о чем рассказывает твоя земля, было сказано, когда ты не могла видеть. И твоя ложь станет тебе могилой. Можно начинать?

— Господи! Спаси меня! — искренне помолилась Манька. — Меня же убьют! Как я могу свидетельствовать, если не видела?

— Вот так, Манька, скажет Спаситель: не видели меня, не знали, но приютили, подали, и устроили. Или — замолись, недостойна, не знаю тебя, хоть ты и отдавала, и молилась, и принимала, — Дьявол с наслаждением внимал Манькиным мукам. — И тут я их остановлю, — усмехнулся он, — и законно разую глаза… Конечно, не ты и не земля славите Богов. У земли вообще нет голоса, она Безмолвный Писец, но умеет поднять любую запись и показать сознанию. Вампиры свидетельствуют о себе сами. Но ты не бунтуешь, ты принимаешь их.

— Я не принимаю! — одурела Манька.

— Ключ к Богам, которые гуляют в твоей земле, как ветер, рассказывая о себе ложь, лежит здесь. Возьми его и приложи к замку.

— А как я возьму?

— Это просто! Берешь человека в одной земле, ставишь на другую сторону, и смотришь, обо что он споткнется. Вампир мертв, но горсть его земли не меньше твоей. Она хранит его боль и твою дрему, а твоя земля твою боль и его дрему. Поэтому человек может легко разобраться с врагами земли или создать демона. Когда нет души, бейся за всю землю. Будет время, она принесет плоды. Ты у земли одна — вампир мертв. Покайся и покажи земле, что сделали с ней Боги, которые похваляются собой.

Манька отбивалась, но ни один ее ответный удар не достиг цели. Она билась с пустотой, которая метелила ее почем зря. Некоторые удары были настолько сильными, что голова ее сотрясалась. Бежать было бессмысленно и некуда, черные скалы и камни не имели укрытий, и твари, вызванные к жизни, перемещались вместе с ней, как будто она несла их на себе. В прочем, так оно и было. Она уже не сопротивлялась, взирая обреченно на них и на саму себя. Так, по крайней мере, она оставалась на месте, а твари земли двигались, но необычно, оказываясь порой наполовину в земле, или в воздухе, но ступая уверенно.

— Как? Каюсь, Господи, каюсь! А нельзя убрать вампира? — жалобно попросила Манька. — У него все равно дерева нет… Помоги! Он у меня всю башку изгадил…

Дьявол засобирался. Манька это почувствовала по интонации его голоса и по торопливости.

— Я могу помочь вампиру, — с отчуждением проговорил он, будто она взаймы у него попросила, а он любезно отказывал. — Вампир — моя надежда на новые просторы, у нас с ним договорные отношения, скрепленные кровью. Когда он чиркнет по Бездне, прах и некоторые проценты мне достанутся, — напомнил он. — В сущности, я завершу начатое — мои струпья сгорят, теперь уже навсегда, но, по-моему, справедливо возблагодарить идущего на смерть?! Это, Манька, дань мне, умирающему! Если ты жить собралась, мне молиться — пустое занятие. Я могу поднять человека, но не в ущерб себе. Молись земле, которая гонит тебя и принимает, прими на себя грех. Пей мерзость и кажи ей руки. И пусть она решит, сколько крови на них. После скажешь спасибо…

Последние слова Дьявола пришли издалека.

Манька злилась, что не может видеть его как обычно. Она достаточно хорошо изучила его повадки и могла бы по виду его определить, что сделать, чтобы мерзость ушла. Когда у Дьявола глаза добрые были, как же, жди, облюбился — готовит пакость! Виноватые — можно расслабится, время еще есть. Холодные — копай себе могилу… Озаботился — могла бы лучше, но все позади… На мир Дьявол смотрел по-другому. Добрыми глазами — любил. Озаботился — поможет кому-нибудь, бескорыстием заболел. Холодными глазами — быть беде. Виновато… ни разу не замечала, чтобы Дьявол смотрел на мир виновато. Даже не сказать к чему. А так она могла по уши стоять в дерьме и думать все что угодно — но сто ответов будет ямой.

— Замечательно! Без вины виноватая! — она бы развела руками, но руки не поднимались. Не иначе обе были сломаны, или обездвижены медикаментозно. Или связаны. — Я мерзость, мерзость! — повторила она, прислушиваясь к своему чреву. — Все беды от меня одной!

И вдруг в том месте, где она валялась, она снова увидела черта, а сама оказалась чуть в стороне и стоя.

И не одного — двух.

Теперь перед глазами у нее были две Маньки.

Один черт продолжал шевелить губами, сидя на невидимом стуле, ушедший в себя, глаза его оставались неподвижными. Второй катался по земле с затравленным видом, весь перепуганный, с уздой на голове, с удилами между зубов, облитый помоями и обмазанный какой-то гадостью, его била дрожь, он таращился по сторонам, и тоже не в себе, словно опоенный зельем. Черти были скорее мертвы, чем живы. И как бы ни старалась, рассмотреть их лица не получалось, чтобы удостовериться, что это она сама. Объемные, но какие-то несуществующие. Ни лиц путем, ни прочих частей тела. В том месте, где должно было быть тело, была тьма, наполненная содержанием. Она не понимала, не помнила, не узнавала.

Это ж сколько надо мучить человека, чтобы кровь из него добыть!

Манька сразу догадывалась, где была ее дрема, а где земля хранила боль, но боль ее и вампира смешались в одно кровавое месиво, она была почти одинаковой.

— Смотри, кому помогаешь! — одного черта пинали.

— Как от стыда отмоешься, если эту суку пожалеешь?! — второму выговаривали.

— Да-а, убытки от тебя, Маня, ничем не покроешь! — удивлялись испытующие нутро.

Теперь Манька была то одним чертом, то другим. Оба они пили ее и поили, извлекая на свет ужасы, скрытые в земле вампира, изредка из ее земли. Иногда они становились одним чертом, внезапно уплотняясь, иногда один из них таял вместе с прочими тварями. Иногда, как приведение — самый убогий, самый ненужный и сопливый — между ними ходил еще один черт. Видела она его то сбоку, то спереди, то со спины.

«Это я глазами вампира, в его эмоциональном восприятии…» — поняла Манька, когда заметила, что черт не сомневается и не противится, не сливается с остальными и не становится ею — и черт сразу перестал мозолить глаза. Вампир был о ней не лучшего мнения. Худшее из всех, какие могли существовать на земле. Наверное, он перенес на нее все свои комплексы и ужасы, которых боялся.

Она принимала боль безропотно. Привыкла терпеть. Дьявол и не мог встретить ее по-другому, так уж он был устроен. Муки, принятые в Аду, уложились бы в один день пути, когда она шла обутая в железо, с железным посохом в руке и грызла железный каравай. Теперь, когда она знала, что бьют не ее, боль уходила быстрее. Жертвой была не только она, но и другие люди, и сами вампиры. Обращения бессмертных тварей к светлому началу, пригретых в ее собственной земле, вызывали удивление: вампиры молились, осыпали дарами, и… немногие из них думали о ней в этот момент. О ней самой не было сказано ни слова, разве что вскользь, как о лице, отсутствующем на церемонии. Больше о себе любимых и о вампире, за которого просили слезно и проникновенно, расхваливая его достоинства.

Усмехнулась, представив, как радовался бы вампир, попав в Ад. Получалось, что Дьявол и в Аду был меньше его! Забыв о болезненных ощущениях, едва сдержала усмешку.

Может быть, поэтому Дьявол пристраивался одесную нечестивых богов, как только в голове вампира утверждалась мысль стать Господом воплоти? Попробуй-ка раскрыть вампира, когда всякая тварь испытывает к нему нежное чувство! Дьявол не раз шутил, что сам снимает парнушку их жизни, собирая гвоздики на гроб, чтобы вбить их в крышку, когда тот полезет к нему со словами: «Я благовествовать пришел, подвинься, окончились твои дни… Где тут… мой Спаситель Йеся?!».

Живого вампира Ад принял бы с распростертыми объятиями, дарами и славословием. Похоже, Спаситель Йеся рассчитывал именно на это. Возможно, он читал записи тех, кто тут побывал, которые хранились в назидание в храмах. Все-таки был сыном священника, хоть тот и отказывался и открещивался от него всеми святыми, скрывая греховную связь со своей племянницей, матерью Йеси. При его-то знаниях открыть бедному жениху во сне, что Богочеловек спустился в чрево невесты с небес, не составило бы труда. С другой стороны, а если бы тот же вампир принял муки земли без имиджа?! Без Манькиной земли, в которой молятся на вампира? Он не мог врасти в ее землю, и она, получая образы из его земли, не могла надеяться, что его земля будет управлять ее телом, лечить, заботится, как заботилась своя, даже распятая и униженная.

Мысли приходили по-разному. Образы земли вампира проплывали и роились, как овцы, тогда как своя земля открывалась ей, как она сама, и с каждым разом Манька острее чувствовала это различие. Сбрасывать со счетов, что она живая — было рановато. Она живая, и земля злобствует и дает показания, но время ее еще не пришло.

Что она может знать о том, что такое Ад?

Она стояла в сердце Закона. Каждый человек приходит к Дьяволу и, разрывая связь с ближним, становится душой самого Дьявола. Не женихом, не невестой, а самым настоящим ближним Дьявола, образуя уже с ним новое пространство. Родиться должен был человек заново, обрести новую кость. Понятно, почему он так категоричен и злобствует, испытывая внутренность человека. Лучше бы без ближнего, но как, если собираешься стать ближним Богу? Получалось, что ни у одного человека нет ни единого шанса войти в его общество. Ее ближний вампир, и больше не надо никаких доказательств. Она проклятая, и тоже больше не надо никаких доказательств. Обойти Дьявола многие пытались, но разум Спасителей далеко отстоял от Бога, если пытались спастись хоть как-то. Вот откуда первая заповедь: возлюби Дьявола всем сердцем, всеми помыслами, как себя, как ближнего, как землю, на которой растешь, и не дай Бог тебе обмануться тельцом, идолом, иконой, тварью, которая метит пожинать плоды на твоей земле, или прикоснуться к праху и заплакать над ним. Только он сам мог бы подсказать человеку, как отойти от греха, и когда придет время, помочь проткнуть Твердь, которая была больше, чем две земли вместе взятые.

Земля и Небо сходились здесь.

Твердь лежала от края и до края вселенной, удерживая на себе вселенную — живая, как Дьявол. Она будто испытывала ее, разочаровав в самом начале. И подарила незабываемые впечатления, всадив в нее такой заряд боли, от которого любой бы сыграл в ящик.

Какой вампир, какой мученик могли бы переступить через Твердь? Кто мог надеяться, что сможет обмануть Закон? И кто знает, с каким ужасом Твердь рассматривает, как две территориальные единица противостоят друг другу? Что было бы, если бы боль пришла к сознанию без земли, лишенному возможности помнить и анализировать?! Не так уж прочно сознание приклеено к земле. Земля не спит и не изнемогает, твари, которые поднимаются от земли, не спят и не изнемогают, а сознание ищет, куда приклонить голову, чтобы отдохнуть и набраться сил. Один хороший удар, и сознание уходит в Небытие. Через четырнадцать часов без сна оно уже не способно анализировать и осознавать свое собственное тело, отравленное продуктами жизнедеятельности. И земля начинает лечить свою основу, сверяя каждую клетку с генетическим кодом. И ей без разницы, какая у человека основа — что есть в генетике, то и оставит. А генетическая матрица хранилась в ребре. Получалось, что твари не такие безобидные. Манька вспомнила, как просыпалась избитая, угрюмая и подавленная, и поднимала себя, вставая и разгоняя тучи. Совсем, как черт, который бродил призраком.

Ужас! Оказывается, земля еще упиралась на мнение соседа по несчастью, и, пока спала, земли лепили ее — обе! Не сложно догадаться, откуда у вампира такое завидное здоровье…

И только Дьявол мог укрепить и устроить человека…

Манька вдруг вспомнила, как однажды впала в такое состояние, когда ее вытолкнуло прочь, и она полетела… в Обитель Дьявола. Свет не принял ее, он обращался в землю, а она была маленькой и беззащитной. Вокруг ползали невидимые Боги, совсем как Твари, но тогда она не смотрела на них, и они были как бы сами по себе, посмеиваясь над нею и похваляясь собою. Тогда она была в своей земле — одна, без ближнего, и в тот момент все ее существо, кроме сознания, больше себя самой любило Бога, радуясь, что вернулась домой…

Почему домой?

Земля, наверное, просилась обратно. Возможно, жизнь в физическом теле, под началом другого сознания, была не таким уж естественным ее состоянием. Или гордилась собой… Но то была не она. Сознанием она лишь наблюдала за своим состоянием — и удивлялась.

Если бы тогда Дьявол сказал ей, что отказывается от нее, наверное, она бы не пережила. Или земля… Но почему тогда земля, умнее которой не было и не будет материи, так легко соглашается принять обман?

Теперь Манька могла наблюдать и размышлять одновременно.

Тот, кто взял на себя право рубить неугодные для себя деревья и держал секиру, забыл, что корни пускают поросль, что каждая ветвь, воткнутая в землю, может пустить корень. И камни будут добрым удобрением, если сам Дьявол готовит почву. Самое меньшее, что могли ожидать от нее вампиры — сдаваться она не собиралась.

Манька покачала головой, как-то неожиданно успокоившись.

Толпа глумилась над нею, и как всегда в таких случаях, когда над ней издевались, наступил момент перекрытия порога восприимчивости. Ад был домом Дьявола, и сам он врастал в землю вселенной именно здесь. Ползал туда-сюда, и приходил к ней, и, может быть, наблюдал за нею, но обрисовать себя как внизу, не мог. Твердь была его плотью, а то, что она видела, прикладной рисунок, который мог сбить с толку только ее. Зато Дьявол мог вылепить для нее все что угодно, как она, когда нарисовала могилки. Нерукотворное… Круиз обещал стать интереснейшим познавательным мероприятием. Тоска, страх, печаль, тревога — каждое чувство выскакивало из земли неприятелем, внезапно облекаясь в слова.

«Ад — верное средство от всех хворей!» — согласилась Манька, окончательно утвердившись в мысли, что Ад и без кипучей серы местечко веселенькое. Получалось, что она угодила в санаторий, и лечится.

— Я жить без тебя не могу…

«Без кого?» — шею стянуло, в ухе стало горячо.

— Ты же понимаешь, что ты не можешь без меня жить. Я всегда буду тебе нужен…

«Понятно!.. Нет, не нужен. Без тебя я почувствую себя трижды счастливой…».

— Убью!

«Как? В Ад за мной полезешь? Милости просим!.. Распяли, как Йесю! » — скривилась Манька, закрываясь от ударов и подставляя чертей, на которых нельзя было смотреть без слез.

Господи, сколько мерзости!

Дьявольское стратегическое изобретение имело представление о червяках и умело выслеживало их, выставляя на обозрение. Голова черта принадлежала Дьяволу. Кто бы смог еще так раздеть человека?! Она была благодарна чертям, за то, что приняли на себя часть ее мучений. Вряд ли они страдали, как она в тот день, когда пала жертвой вампиров, и каждый день после распятия — умное распятие, со смыслом и значением, не как попало. Застрявшие образы (тоже, в общем-то, вполне могли оказаться чертями!), которым она не могла найти правильное место в своей жизни и жизни вампира, начинали ее злить. Они кучковались возле чертей, изображающих ее, перебегая с места на место, как будто не знали, куда себя пристроить, и выпады их порой не соответствовали тому, как они шевелили губами. В избе черти вели себя точно так же.

Манька вспомнила избы, Борзеевича, горячую и здоровую пищу.

Знали бы они, как она скучает, и только надежда вновь увидеть их дает ей силы!

Святой Отец придавил голову крестом, высказывая пожелание быстрейшего избавления мира от скверны. Казалось, что Отец с удовольствием выдавил бы ей мозги, если бы так было безопасно для вампира.

— Прикрываются Йесей, чтобы посылать на подвиг кого угодно! Красиво бьют, с толком… Нет, чтобы повторить подвиг своего героя самим! — возмутилась она, раскрывая весь свой умственный потенциал. Образ нужно было рассмотреть, разобрать, и успокоить словом. Но, похоже, умом такие задачки не решались — Святой Отец, избавляя ее от Дьявола, а мир от скверны, которой она была, ни за что не хотел избавить ее от себя самого. Он иногда проговаривал слова, а звуки не выходили из его поганого рта.

— И бросить в геенну огненную… — возвещал он громовым голосом. — Изыйди! Изыйди! Я есмь Истина!…

Черт начал биться в конвульсиях. Манька едва успела сообразить, что бьется в конвульсии она — ее тоже скрутило. «Е-мое! Да меня же в веру обращают! Обоих!» — догадалась она, закрываясь от креста, которым человек в сутане норовил ткнуть ей в глаз.

— Мало людей, зрящих истину, кошмар сознания твоего смердит, как моча в ведре, которую мне приходится пить, как Истину! Изыйди, изыйди, Святоша! — ответила она Святому Отцу. — Я смотрю на тебя, и ты моя, а не твоя, Истина! В том, что ты мерзость в земле моей!

Манька внимательно наблюдала за чертями, за собой, и заигрывала, и защищалась, как учил ее Дьявол, открывая ей свою — Дьявольскую Истину. Бог в человеке мог быть только один — она сама! И Дьявол свыше. Ад, наверное, думал так же, помогая прогнать ее врагов.

В общем-то это были люди — обычные люди. Их не пугал убитый ими человек. Они знали, что когда все закончится, он встанет и будет жить. Не важно как, но будет, добра они ему не желали, он не существовал для них ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Он им был не нужен, не интересен, помеха. И совсем по другому относились к вампиру. Его хотели, от него ждали, с ним собирались провести остаток дней. И каждый торопился устроить себя. Многие из них даже не верили, что произведенное ими действо решительно изменит их собственные судьбы.

Изменило. Вампир высоко взлетел, и Боги земли кормились с его ладони.

Но что такое полвека для Дьявола, который придумал время?!

Манька смотрела на них и понимала, что слово Ад им как пряник. Самые светлые чувства, именно, только самые светлые чувства должен был увидеть Дьявол. Или их Спаситель, который не знал их, но желал напоить кровью своей души. Он не вскрывал вену, но чашу, выпитую за одним столом с такими же вампирами, которых проклял сам, назвал кровью, а само действо поеданием плоти. А празднование — тайной вечерей. Правильно, а дальше наступала ночь, у которой не было конца. Великие люди склонили перед вампирами головы. Взять ту же Иоанну, жену Хузы, домоправителя Иродова, которая служила ему своим имением. А проще, имуществом мужа, добытого Хузой на службе у царя… Мудрость ее оставила ее в тот же миг, как голова слетела с плеч. И с какой, должно быть, радостью, узнал Спаситель о смерти своего брата Ваньки-дурака, который признал в Йесе своего Бога! И пришли к нему Апостолы, и похвастались: «и что сделали, и чему научили». Надо полагать, Иродиаду, жену Иродову, — и похвалил их Йеся и отправил отдыхать в пустынное место…

Едущие плоть и пьющие кровь не гнушались ничем и ничьим имуществом. Немногие люди поняли бы смысл высказываний вампира. Даже сейчас, спустя столько столетий, их окрыляла надежда, когда они глумились над землей, которая уже была и снова станет прахом. Довольные лица, счастливые улыбки, ужимки, и моменты флирта, перед тем как произнести слова и совокупиться. Немногим она отличалась от них, пока Дьявол не показал ей оборотную сторону медали. Никто не пугался могильных камней, который упал на каждого, кто искал убить землю. Они и ведали, что творили, и не ведали. Как Дьявол, благовествование тоже было о двух концах.

И она бы думала так же. И возможно, встретив убитого ею человека, подумала бы о нем: «как он упал!».

Странно, столько людей открывают, что умерших Бог не берет к себе, что лежат они в своих могилах, и просят то об одном, то о другом, взывая к живым и иногда вырывая их из жизни. Голова их, как сломанный механизм, обращается только в ту сторону, где написано: человек — существо бессмертное. Множество мертвых людей, не приготовив себе свои одежды, торопились приготовить ее другому.

Но одинокий и неунывающий Дьявол учил ее — и тьма не закрыла ямы, уготовленной ей. А сколько людей погибло?! И сколько проклятых ждут смерти вампира, закрывая от осквернения свои два аршина, которым Дьявол сказал: «достань землю — и будешь жить!» Как не противен был Дьявол сам по себе, когда издевался над нею, как бы ненавидела она его уроки — когда из всех щелей начинала вылазить нечисть, она его любила. И она не радовалась так, как радовался он, когда ей удавалось успокоить навеки смердящую тварь.

«Суки! — с неприязнью подумала она, вглядываясь в свое лицо и высматривая печати мертвецов. Мысль легко ушла в землю, но легла на поверхности и застряла. Она еще раз убедилась, как глубоко в земле (в ее земле!) размножились змееподобные черви, накладывая на ее собственный голос печать молчания. — Трусы! Подонки!».

Манька и черт будто вернулись во времени: черт снова ползал у ее ног. Второй исчез, будто провалился сквозь землю. Не в первый раз. Не прыгнул за спину, а растаял.

— Давай помогу, — предложила Манька и, не дожидаясь ответа, быстро собрала карты, вручив их черту.

Черт отшатнулся и, недовольный, положил их в карман, оттянув от себя кожу. В глубине зрачков зажглись хищные угольки. Он быстро переменился: перед Манькой предстал молодой человек с нагловатой развязной улыбкой, чуть выше ее, одетый в дорогой элегантный костюм-тройку с жемчужными запонками, с такой же, украшенной жемчугом золотой прищепкой для галстука. Светлый галстук из атласной ткани с вышитым по краю узором едва ли был завязан, ботинки из редкой кожи блестели от полировки. Лицо его она не успела рассмотреть, или, может быть, лица он не имел вовсе: черт-мужчина изготовился и перепрыгнул через голову. И не успела она моргнуть глазом, как ухнула куда-то во тьму с разнополосьем.

Не первый раз черт не ответил взаимностью: могла бы сообразить, черт — всего лишь инструмент. Манька искала черта, но он исчез. В третьем глазу рябило хуже, чем в двух передних. Лишь неясная тень на мгновение мелькнула на спине, там, где были крылья, которую она заметила не то глазами, не то затылочным зрением, и отступила…

«Нам страшно жить!.. — мысль была не к месту, но прошла по земле, как ее собственная, с той разницей, что не стала ею, чуть сместившись влево, и там, откуда она снизошла, осталась печаль. — «Грунь…» — глубокий мысленный голос оборвался. Внезапно Манька уловила на спине некоторое шевеление. Без источника… источник остался недосягаемым для глаз и внутреннего ока. — «Я не делала…» — мысль, тем же тембром, прошлась по земле снова, едва уловленная сознанием. Манька искала молодого человека, меньше всего думая в этот момент о Грунях, и мысль ее покоробила. Она снова и снова обращалась к тому месту, откуда исходил мысленный позыв. Взгляд рассеивался и тормозил, будто кем-то выдавливаясь. Чувства размножились и опять обрели самостоятельность, перебивая друг друга, заспорив между собой, но теперь она могла их видеть.

Отчаяние… Кто-то что-то пересчитал… Упрек… Кто-то перекрестился.

Манька ясно проживала каждый миг, убедившись, что если бы она не смотрела внутрь себя, чутко прислушиваясь к ощущениям, то, интуитивно, вполне могла бы повторить каждое движение. Как если бы отдернула от огня руку. Приняла бы каждое чувство, как если бы сама отчаивалась, упрекала, считала убытки…

И снова голос, тихий, как шелест листвы: — «Не ту, эту выдерни…».

Остановить взгляд там, где ей хотелось, не получалось.

«Это черт!» — заподозрив неладное, Манька едва сдержалась, чтобы не поддаться новым всплывающим мрачным чувствам, которые избирательно, удивляя проникновенностью, убеждали смириться и покориться ее мучителям. — «Во мне! На мне!» У черта не было лица, за руку его не поймаешь. Не пойми, на что смотреть и куда смотреть, главное за спину и вали всех, кто там размножается.

Догадка оказалась настолько неприятной, что Манька покрылась холодной испариной, с трудом справившись с собой. Она вспомнила об избах: мудрые избы болели гораздо серьезнее, чем она думала. Болезнь управляла не телом, а сознанием, которое у изб тоже было. Не такое, как у человека, скорее, как у водяного, у того же Борзеевича… Наверное, их сознание Дьявол лепил не из красной глины, а земля, которая не под Твердью, а над Твердью. И замечательно, что, на уровне сознания, они ее не слышали. Стремные иногда посещали ее мысли, поднебесные, которые небожителям, как мерзость…

Но столько чертей не смогли сломить их волю, когда они решительно отправились в путь по ее следам. Что же она — сдастся?! «Избы смогли, и я смогу!» — досадливо поморщилась Манька, продолжая упрямо искать.

Навалилась дремота, с которой бороться едва хватило сил. Глаза закрывались сами собой, и голова погрузилась в какое-то состояние между Бытием и Небытием, когда мир отсутствует в уме, оставаясь за пределами понимая. Тело налилось свинцовой тяжестью. Манька боролась… Наконец, черт снова перепрыгнул через голову, обернувшись ею. Она едва различила его в окутавшем ее полузабытьи…

Манька смотрела на него, не вмешиваясь и не поднимаясь до его состояния.

Не так трудно догадаться, что бесполезно пытаться изменить прошлое.

Прошлое осталось в прошлом. Она могла только принять его, вырвав тени, которые гналась за нею, положив его на суд земли, разрушив силу проклятий. Меняя будущее. Вместо помощи черту, надо было убить его — то бишь себя. Черт бил не в бровь, а в глаз, доставая самые больные состояния. Она могла бы ненавидеть его — по всем человеческим понятиям он издевался над нею, но Манька не мерили черта человеком, она мерила его Дьяволом. Дьявол не хуже черта украшал ее синяками и пил крови не меньше, чем пили вампиры. А вот, поди ж ты, пригодилось-то как!

Манька вспоминала все, что знала о чертях.

Черти — устроены иначе, голова у Дьявола, а сами — не пойми какая муть. Могли забраться глубоко в землю и заполнить собой пространство, которое вопило к сознанию и сучило человека всеми нечистотами земли. Черту позволялось разоблачить человека, выставляя в нелицеприятном свете. Черт, как Дьявол, не имел сердца, чтобы проявить сочувствие к больному человеку, и с удовольствием открывал болезнь, не имея тела, как такового. Он не чувствовал боли, но мог многое рассказать о ней. И только Дьявол мог бы разоблачить черта, посмеиваясь над человеком. Меньше всего ей хотелось бы стоять посреди Ада со стеклянными глазами, забыв о цели своего визита — но так оно и было! И черт снова пришел на помощь, хорошенько ее проучив.

По глупости своей она решила разобраться с чертом, как в избах.

Но те черти не сучили ее сознание, они обращались к избе, взывая ко всем, кто подходил или входил в нее. Но все же, не раз и не два, поддавшись им, она становилась объектом их издевательств, принимая навязанное мышление, и ни о чем другом уже не могла думать. Черти в раз раздевали ее. Натурально. Обесточивая и выбивая из-под ног почву. И чтобы вернуть себе человеческий облик, приходилось отчаянно сопротивляться — черти метелили почем зря, используя всякую боль, которая была спрятана в земле человека, легко вынимая ее. И только когда наступало прозрение, химера оборачивалась: «Ад» в «Да», «Яр» в «Рай»… Огонь становился очищением. Был такой Бог — Ярило, сущий Дьявол, наступил на душу — прощай, родимый, солнышко закатилось! Значит, все мерилось наоборот и в те далекие времена, Ра любили, Ярило уважали, как две стороны одной медали.

Но что теперь, все время говорить себе «нет»?

С такой позицией и вампира понять можно…

Закручинилась душа, и заплакал вместе с нею. С другой стороны, ну, встретил чуткого человечка, который показался на лицо, ну, зашкалило, что же теперь, душу вынимать? Душа пригрела — радуйся! Она тоже человек!

В чем же разница?

Манька вспомнила все, что она испытала в избе. И могла бы снять проклятие, если бы была в себе, как в избе… Но ходить внутри себя не получалось, только шарить третьим оком… Манька молилась, выставляла кресты, рисовала в уме пачки денег, обещала вечную любовь, решительно произносила обличительные речи. Ни злобные твари, ни черт не реагировали, ничем себя не обнаруживая. Земля плыла у нее перед глазами — и своя, и каменистая пустыня Ада.

«Он, Манька, Манька! — с горечью укорила она себя. — Ты хоть понимаешь, как молиться тебя заставили?».

И раздвоилась сразу, как только обратилась к себе от третьего лица.

Черт приземлялся из своего сальто на землю. Он снова был ею: опухшие мокрые от слез глаза, опухшее лицо, мученичество во всех деталях неряшливого вида… На всякий случай Манька отступила на пару шагов. «Это только черт!» — напомнила она себе, избавляясь от жалости. Достал болезнь — низко кланяюсь! Но что же, заболеть теперь?! Она с интересом наблюдала за великолепным его перевоплощением. Голова чуть прояснилась, но ненадолго: расстояние и отсутствие солидарности не спасло: одежонка с черта слетела, и тотчас поняла, что лохмотья висят на ней. Движения стали такими же неуклюжими, голова — тяжелой, без того тусклый свет померк. Манька насилу заставила себя не отключиться. Голова раскололась и начала трещать, пространство уплотнилось. Ориентироваться стало еще труднее.

Она обозвала черта нехорошим словом и попробовала понять, о чем он думает, отравившись ядом ее прошлого. Ясно, что черт был не один: кто-то наблюдал за ним. Он был немного скованным, как было с нею, когда рядом появлялся чужой человек. И не успела подумать, вокруг снова размножились тени, сливаясь с каменными выступами, и было: камни шептали неясно, размазываясь, как мысли черта, едва уловимые.

Манька прислушалась. Тени поднимались от каменных валунов, и стоило ей присмотреться, как тут же уползали в камень.

И она вспомнила…

Это была именно память, прерываемая моментами бессознательности. Еще одна подробность из ее собственной жизни — еще один шаг на свою землю. Она торопилась поднять ее, пока земля вампира не завалила ее своими откровениями.

— Зачем? Пусть спит! Надо снять с нее одежду, — голос прошептал тихо.

— Не-ет, это не только мне, это и вам надо. Пусть ползает перед нами!

— Карты ее… давай! Заставь ее жрать! Провод загни, в ногу… Разряд! Давай, подбирай, ешь! Подожди, она так подавится, подними голову, я дам ей водой запить.

Сначала Манька почувствовала привкус бумаги и скрип зубов о стеклянный край стакана. Спустя мгновение с ужасом обнаружила, что подбирает рассыпанную колоду и есть карты одну за другой. Кто-то сидел на ее спине. Внезапно по ноге прошла боль, достав до сердца. И ушла через позвоночник. Раздался вопль. Разряд достал седока, и тот свалился, волоча за собой ногу.

— Ах ты сука! — он вскинулся, хотел заорать на нее, но перевел взгляд на того, кто держал провод — скривился, схватившись за бедро: — О-й-й-й!

Она лежала, скорчившись, на полу. В ногу ударило. И еще. И еще…

— Сдурели! Мы же ее убьем! — кто-то выхватил провода из рук.

— Брось, первый раз что ли?! — провод вернулся к первому человеку. — Давай, ешь! — Ее схватили за волосы и пригнули голову к земле. Кто-то вложил ей карту в руки, и поднес ко рту.

Так вот почему она забыла про колоду! Теперь она точно помнила, что они не лежали в столе. Но почему-то не обратила внимания. Каким-то образом их вынули из памяти. Наверное, не только карты…

Среди угрожающих расправами заметила двух сослуживцев — девушка и молодой парень.

На работу парень устроился дня на четыре позже, и сразу стал хватать ее за руку, стоило ей разложить бумаги. Он мешал работать: бесцеремонно садился рядом, и рылся в документах, наблюдая за каждым ее движением, всем своим видом демонстрируя подозрения. Он раздражал ее, но начальство смотрело на него благосклонно, и Манька ему не мешала, но в его присутствии чувствовала себя скованной и начинала делать ошибки. Девица сидела этажом ниже. Говорили, что она писала заявление на ее место, и никто не сомневался, что именно она займет эту должность. Манькино появление стало для всех сюрпризом. И конечно, она затаила обиду, заражая коллег: рабочий человек на деревне мог еще найти какую-никакую работу, а безусым менеджерам и секретарям места не было нигде — и каждый выживал, как умел. Выживать умели все, кроме Маньки — выживали ее отовсюду.

Остальных она видела первый раз. Может быть, кто-то мелькал в коридорах, но она редко запоминала случайные лица. Немного позже зашел мужчина.

А вот его она узнала сразу!

Она не собиралась проситься на шахту. Не думала. Не мечтала. Ее прислали с бумагами, которые именно этот мужчина должен был подписать.

В огромном кабинете с окнами во всю стену, он усадил ее в мягкое кожаное кресло и велел принести чашку кофе, а после заговорил. Голос у него был мягкий, слегка обеспокоенный, и голос его показался ей знакомым. Казалось, она могла его слушать и слушать. Язык развязался сам собой, мужчина располагал к себе. Если он и был вампир, то такой вампир, который переплюнул всех своим боголепием. Он удивленно вскинул бровь, когда немногие ее рассуждения достигли его уха. Он спрашивал, она отвечала. Предельно откровенно. Ни разу не сбилась. И когда он усадил ее за стол и сказал: он твой, а с твоим работодателем я договорюсь — она была горда. Первый раз ее оценили по достоинству. Она всегда знала, что необыкновенное ее качество, не свойственное каждому человеку, проникать глубоко в суть вещей, принесет ей удачу. В тот вечер она немного выпила, чуть-чуть, а утром проснулась ни свет, ни заря — и пришла в офис первая.

И сразу же поняла, какую сотворила глупость, когда девушка за соседним столом начала доказывать, что вечером оставила в столе печенье, которого на утро не оказалось. И все обернулись к ней. В обед у кого-то пропали документы. На следующий день кошелек, оставленный на столе, мимо которого она невзначай прошла…

Манька казнила себя, но было поздно. Она уже пожалела, что согласилась на эту работу и потеряла свою. Счет шел на дни, которые ей оставили, чтобы подобрать замену. Этого не скрывали, ждали, и снова дрались за место.

Мужчина остановился у двери, плотно затворив ее за собой, едва взглянул на полубесчувственную Маньку и заговорил. И Манька внезапно поняла, что взгляды мужчины и присутствующих в комнате, были обращены в определенную точку пространства. Взгляды не рассеивались, они фокусировались на отсутствующем в памяти объекте. Человек рядом с мужчиной оставался невидимкой, прошел не только мимо сознания, но и мимо земли.

Манька вздрогнула, вглядываясь в пустое пространство.

Как догадка, мелькнула искаженная тень. И исчезла. Вынырнула в другом месте. И снова исчезла… Она уже не сомневалась, что людей в помещении много больше, чем ей удалось вспомнить. Она вернулась по времени в тот момент, когда та самая девушка с нижнего этажа пригласила ее к себе, напоила чаем, и проводила…

До актового зала!

У самых дверей сознание поплыло, и она провалилась во тьму, будто его связали и сунули в тесную клеть.

Манька внимательно наблюдала.

Вот человек, руки которого висят, будто он положил их на чьи-то плечи… вот еще один — потеснился, кому-то не хватило места… этот повис в воздухе… Она до боли прикусила губу, пытаясь понять, сколько их, ее мучителей, но боль ушла и видение рассеялось.

Она снова стояла посреди каменистой местности.

Черт сидел на земле и улыбался снисходительно, слегка наклонив голову. Это снова была она, но отражал ее он несколько иначе, больше похожей на ту, какой она себя знала. Руки у него все еще дрожали — совсем как у нее до пятнадцати лет, пока не научилась контролировать себя. И после дрожали, но не так, чтобы считаться церебральным паралитиком.

— Эх, ставлю на кон сырую землицу! — предложил черт тепло, душевно.

Будто поставил все, что у него было, и уже облагодетельствовал ее. Колода прыгала в руке. То один, то другой палец нервно скрючивался… Манька закусила губу: в сырую землю разве что гроб положить, на что это он намекает?! Она слегка растерялась: карты были в его руке, значит, они вернулись по времени. Их уже, в принципе, не существовало на белом свете, они переварились в ее желудке.

— А что, есть еще вареная? — холодно спросила она, покосившись по сторонам.

Черт как-то необыкновенно подозрительно уставился на нее, слегка смутившись.

— А если на бессмертную сущность? — слова его прозвучали заискивающе.

«На душу что ли?! Или на меня?» Она окинула черта скептическим взглядом, усмехнувшись про себя: заманчиво выиграть у черта. И страшно любопытно: свои карты в помощь, или и они черту послужат? Если сырую землю предлагал, значит и бессмертие с подвохом.

— А с меня что? — спросила она безразлично.

— Так… один в один! — не задумываясь, ответил он.

Теперь его движения стали настолько ловкими и оточенными, что Манька поняла, у черта не выиграть. Ни своими, ни чужими. И на какого рожна ей сдалось бессмертие черта?! Ей бы вампира отстегнуть. «Фу, совсем запутал!» — с некоторым раздражением подумала она, улавливая в повадках черта легкое дежевю. Не иначе у Дьявола учился загонять человека в сеть словами.

— Я в азартные игры не играю, — ответила она неуверенно.

А вдруг он предлагал проиграть сознание вампира? Или, еще лучше, его самого?

Себя-то уже не проиграешь, заложили всем, слева и справа, и просто заложили — стеночкой!

Она сложила руки за спину и прошлась взад-вперед, раздумывая, в какую сторону ей податься. Грешников в Аду было не видать, и вообще, ничего такого, о чем ей рассказывали Дьявол и Борзеевич. Туда ли она попала? Ад был немноголюден. Опять же, если Ад — твердая основа вселенной, то грешников можно было не искать — проще пешком добраться до другой звезды… Человек во вселенной занимал незаметное место. Черт еще раз переменился и стал похож на самого себя: черненький комок шерсти, с красными углями вместо глаз. Прошелся рядом, тоже заложив руки за спину, копируя ее, но не внешностью, а передразнивая походку. Сплюнул на одном конце маршрута, сплюнул на другом. Манька на такое кощунство не решилась, а хотелось!

Она обернулась, смерив его сердитым взглядом.

И так ли уж был прав Дьявол, когда сказал, что в Аду ее ждет дружеская поддержка? По черту не скажешь, что он ждал ее, не спешил узнавать. Она вдруг представила, как жалуется черту на свое житье-бытье, как тот берет ее за руки, ведет куда-то вдаль по серым каменистым пустошам. Интересно, а ему хватит сорока лет, чтобы поставить перед мучеником и сказать: вот, Маня, это был хороший человек…

Может, попробовать? Но черт опередил ее.

— А давай меняться, — предложил он добродушно.

— На что? — удивилась Манька, не заметив у черта ничего, что могло бы ее заинтересовать.

— Я тебе бельмо на глаз положу, а ты мне хребет сломаешь!

Манька остановилась в полном недоумении. Она бы и так сломала ему хребет — с удовольствием. Даже ради интереса, убудет от него или прибудет. Но на кой черт ей бельмо? Ее озадаченность черт, очевидно, принял как твердое «да». Ответить она не успела, он просиял…

И огромная задница уперлась ей в лицо.

От новой муки Манька сдурела окончательно.

Дьявола трудно было любить на земле, в Аду любить оказалось еще труднее. Она разразилась трехэтажными матами и в адрес Дьявола, и в адрес черта, и в адрес себя самой, когда согласилась на столь сомнительное путешествие. Задница висела в воздухе, закрывая обзор, поворачиваясь вместе с нею. Она махнула рукой, но часть тела осталась на месте. Широкий голый зад по виду был совершенно материальным, не просвечивал, не становился призрачным, но, пощупав пространство в том месте, который зад занимал, она убедилась, что зада на самом деле не существует. Рассмотреть, есть у части тела продолжение, не получалось.

— Бери-бери, «спасибо» нельзя говорить в Аду! — торжественно произнес черт, будто помазал ее на царство.

— Ты чего натворил?! — истошно закричала Манька, уставившись на голую жопу перед собой. От нее сильно воняло говном и газом. И мочой. Задница елозила ее по лицу, поворачиваясь вместе с лицом, и была широкой — такой широкой, что не оставляла просвета.

Скользкая, липкая, опускалась и поднималась, раскрывая очко…

Черт довольно и благосклонно хихикал тоненьким голосочком.

— Фу, какая мерзость! — Манька заткнула нос, но запах проникал сквозь кожу, и она почувствовала его еще явственней.

И вдруг Манька поняла, что эту самую жопу видела перед собой много лет, только не могла понять, что за хрень… Те же самые ощущения, когда задница давила на лицо, на глаза. Тот же запах, когда она думала, что пахнет от нее самой, стоило ей прийти на важную встречу или в тот момент, когда она находилась среди людей, которым ей очень хотелось понравиться. И она, стесняясь, пряталась и отодвигалась, испытывая чувство стыда и неловкость…

«Наверное, записана в матричную память как образ» — догадалась Манька, не зная, то ли благодарить черта, что он вытащил ее на свет божий, то ли убить за осквернение лица. Задница не могла быть сама по себе, явно, кто-то показывал. Из-за этой задницы она так часто оказывалась в заднице, что готова была убить эту тварь, которая прикрутила ее к ее лицу.

Перед глазами мелькнула рука, нога — задница начала истаивать.

Манька почувствовала облегчение, как только освободилась от части тела, и сразу же насторожилась: Ад несколько ожил. Она вдруг заметила, что камни медленно движутся. Беззвучно, безмолвно.

— Теперь твоя очередь! — добродушно напомнил черт и растянулся на земле.

Он как будто не заметил, что земля содрогнулась и скала рядом с ними раскололась надвое. Манька не знала, бежать ей, или упасть на землю, но трусость выказывать не хотелось. Она была благодарна черту — он значительно облегчил ей жизнь, освободив от рукотворной зависимости, ломать ему хребет расхотелось.

Она махнула рукой и повернулась, собираясь уйти.

— Ну, пожа-а-а-луйста! — расстроился черт. — Я только-только вернулся, и мне просто необходимо подняться выше!

— Выше, это куда?

Черт перестроился и снова стал похож на нее. Но как-то странно выглядела она на этот раз: дикий невменяемый блуждающий взгляд, напряженность, одежда заляпана кровью.

— Домой, — жалобно простонал черт.

— А где вы были? — спросила Манька, усомнившись, что таким образом можно попасть в другое место.

— О! Бесплотное чудовище схватило меня и бросило в пещеру, выбраться из которой нет ну никакой возможности! И заставило лизать такую гадость! Тьфу, тьфу, тьфу! — черт высунул язык, соскребая пальцами воображаемую липучую массу. — Она жгла мне внутренность! — признался он. — Но вдруг я почувствовал, что свободен. Ну, пожалуйста!

Манька потопталась в нерешительности.

А вдруг и в самом деле черту без этого никак? В Ад тоже попасть не так просто. Убиться надо.

— Ладно, — с сомнением согласилась она, прицениваясь к размерам черта.

Тот же рост, тот же вес, и силы, наверное, одинаковые. Спину она ему вряд ли сломает, но, возможно, черту не покажется, будто она не откликнулась. Она пристроилась сзади и, ухватив за подбородок, осторожно натянула голову на себя.

И тут обман!

Пальцы чувствовали обыкновенную кожу, а глаза зрели шерстку.

Ничего подобного ей делать не приходилось, но само действие показалось ей странно знакомым. Руки будто сами сцепились вокруг его шеи, колено уперлось в позвоночник. Черт кряхтел, но терпел.

— Если бы чем-то натянуть… — расстроено предложила черт, когда понял, что силенок ей не хватает. Но не растерялся. — А ты веревочку возьми! — посоветовал он, протянув тонкую бечевку.

Бечевка тоже показалась знакомой… Манька сложила ее в два ряда и, накинув на шею черту, изо всех сил потянула на себя. Черт стал задыхаться, лицо у него вздулось, покраснело, глаза закатились, стали пустыми, зрачки расширились. Он смотрел на нее, но не видел. Манька испугалась.

— Тебе не больно?! — участливо поинтересовалась она, испугавшись, что черт задохнется.

— Ха-ха-ха! — мужским, странно знакомым голосом рассмеялся черт. — Я убиваю бомжу! В голове не укладывается! Но если для того, чтобы стать твоим мужем надо убить… пожалуйста!… А, пошла она! Откуда ей знать, как люди живут? Мудаки, нарожают, а государство воспитывай. Зацени! С характером… Долго так держать? Ну понял, понял… Клянусь любить жену свою и в горе и в радости, в болезни и здравии, в богатстве и бедности… Душу положу жене своей, и получу душу разумную… Аминь!

Манька вздрогнула, затрясшись всем телом. Пена шла у нее изо рта, лицо побагровело, она содрогалась, чувствуя на спине тяжесть. Боль вонзилась в сердце и в тело. Сознание стало уплывать, и не то черт лежал под ней, не то она под ним. И сразу почувствовала, как врезается в шею тонкая удавка, как колено упирается в позвонок, как тяжелое тело придавило внутренность чрева, как пуста ее затуманенная тяжелая голова от всяких мыслей.

«Это меня! меня!..».

Она попыталась встать, но тело ее не слушалось. Натиск смешанных чувств из обиды, тоски, безысходности и стыда разорвал ей грудь.

Манька отбросила удавку, откатившись от черта. Испугалась.

Но это ей не помогло, теперь она в единственном числе лежала под чертом, который был тяжелым и отпускать ее не собирался.

— Дьявол! — завопила она, внезапно осознавая, что вот-вот станет калекой. Отчаянно хотелось умереть: от стыда, от бессилия, от безнадежности… — Ой, больно!

Голос прикатил и постоял рядом легким кхе-кхе-кхе. Прикатил издалека и прозвучал, как гром среди ясного неба. Впрочем, в Аду ясным небо назвать можно было лишь условно — небо по-прежнему было каменное.

— С удивлением начинаю понимать: мало тебя таскали за волосы! — голос Дьявола был насмешлив, как обычно.— Здравствуй, Маня, с чем пожаловала? — он раздвоился, как черт. Один голос был один в один ее собственным голосом. — Да вот, меня тут не рассмотрели, оплевали, и я, как человек, глубоко не безразличный к мнению мудрой нечисти, решила обречь себя на большую муку!.. — Дьявол засмеялся. — О, если бы я позволил убивать себя проживающим и проедающим меня, посчитавшим меня неугодным! — теперь голос его стал серьезней и свой. — Это можно. Борзеевич не обрадуется, но представляю, сколькие поймут меня! И похвалят!

Манька покраснела.

— Что делать-то?! — обижено вскрикнула она, скорее, мысленно, чем вслух. Она ползла и тащила на спине тяжесть, пытаясь повернуться и ухватить ее, но нематериальный черт был сильнее. Он молчал, не издавая никаких звуков, кроме тех, которые уже произнес, пока она была частью его на ее спине и под ним.

— Маня, подумай, на тебе едут, а ум где-то в другом месте. С кем разговаривают?

— С вампиром! — уверенно ответила она. — Только мне от этого не легче!

— Радуйся, что подняла. Это Бог на тебе сидит! — попенял Дьявол. — А Боги не разговаривают с теми, кто их недостоин. Благодетельница с вампиром… То, чем он чаще бывает.

Манька перестала дергаться.

Если уж Боги устроил себя, физическое сопротивление бесполезно. То же самое, что истыкать копьем ветряную мельницу. Оставалось ждать, пока сама земля решит, нужны ли ей такие Боги…

Баба в уме продолжала вопить. Душила ее и вопила о разном. И тошно было смотреть на нее.

Глава 6. Там где Рай…

Черт стоял в стороне. Черный и лохматый. Он ухмылялся — довольно дружелюбно.

Каждый раз Манька убеждалась, что стоит услышать Дьявола, как горе становится мудрой наукой, но так и не привыкла присматривать за собой, равняясь на Дьявольские мудрые наставления. Не сказать, что ей уж совсем стало свободно: своим мудрым словом он заколол не мученицу, заколол ее сознание — умирать расхотелось. Манька приструнила себя: она и так умерла.

Как знать, какой Дьявол, когда он голый!

— Извини, я не хотела… Самом собой как-то вышло… — пробубнила она, оправдываясь, высматривая злодейку и ее секрет.

Злодейка не замедлила явить себя.

Тело ее, как жидкая субстанция, не имело формы, но глаза просматривались. Она стояла впереди и исторгала один вопль за другим. Слезы лились из ее глаз крупными градинами. Она их не смахивала. Наоборот, отрывая у луковицы слой за слоем, промазывала ими глаза и себе, и Маньке, отчего глаза жгло, разъедало, и казалось, что слезы льются и из ее глаз. Потом она вдруг оказалась на спине, то угрожая самоубийством, то удивительно проникновенно рассматривая случаи из жизни, когда самоубийца открыл смерть и понял, что жизнь улыбнулась ему, открывая новые возможности.

Манька сразу догадалась, что посидеть она успела и на ее спине, и у повстанца…

Дьявол хохотнул и умчался по своим делам. А ей стало тревожно: она только сейчас заметила, что и тут и там земля пошла трещинами, земля содрогалась, будто рожала. На поверхность вырывались струйки дыма и языки пламени. Ад, похоже, намеревался изрыгнуть огонь. Или Твердь собиралась разверзнуться. «Веселенькое местечко! — озабоченно подумала она, судорожно сглотнув слюну. Может, Дьявол пошутил, что он Бог? И теперь Господь, который настоящий, решил плюнуть? Или она сделал что-то не так?

С чего бы Ад на нее ополчился?!

— А теперь, может, в картишки? — весело предложил черт. — Давай на золотишко!

Он с завистью уставился на крест крестов и Дьявольскую монету. Совсем как Борзеевич.

Бесстыжий, раздевает! — Манька торопливо развернула крест крестов обратной стороной. Спрятать крест крестов было некуда. Одежда осталась там, где она оставила избы и друзей. Оказывается, она была голая, а все, что на ней было надето, приходило и уходило. Крест крестов единственное, что оставил ей Дьявол в Аду. Она и раньше побаивалась воришек, от которых одни неприятности. Мало людей на земле, которым золото не мозолило бы глаза. Встречу с чертями она помнила хорошо — вряд ли такое забудешь! Им ли не знать, что хорошо все, что плохо лежит! В подлунном мире одного черта достаточно, чтобы пойти по миру с протянутой рукой. Становилось жарковато, а черт, как будто не замечает, беззаботно тасует колоду…

— Что ты себе позволяешь? Какие картишки?! Их не должно быть! Я их съела! И перестань моей жизнью интересоваться! — ответила она на ходу.

Самое страшное, что бежать было некуда. Ад разверзался везде.

— Мне идти некуда, — пожаловался черт. — У меня задание, мне покойника надо вынуть…

— Мне, между прочим, сам Дьявол приколол крылья! Видишь? — возмутилась она, чувствуя беспокойство. — Я не умерла еще, я в гостях!

— Тогда на крылья! — сомневаясь, предложил черт, как-то не слишком обрадовавшись. — Лошадки мне не помешают!

— Не могу, они у меня какие-то… придуманные… — с не меньшим сомнением произнесла Манька, разглядывая крылья через плечо. Причем едва и кое-как действовало только одно — серое, красно-бурое, запекшееся кровью, обмякло и висело неподвижно.

Лошадки ей и самой бы пригодились. Пожалуй, пора было отсюда сваливать.

Черт сделал удивленные глаза, пощупал крылья. Он тоже заметил, что крылья не действуют, как положено, но сразу стало ясно, что для черта они самые настоящие. Он обошел ее кругом, разглядывая крылья и так и сяк, поднял красное крыло, расправил, отпустил, и оно упало, как тряпка. Играть на крылья он передумал. Больше взять с нее было нечего. Для пущей надежности он обошел ее кругом еще раз, печально взглянул на крест-крестов, тяжело вздохнул и исчез.

Манька расстроилась, что черт ушел.

Не сразу. Как только сообразила, что Ад не пахнет магнолией.

Устрашающие языки пламени вырывались уже повсюду. Были любители экстремального туризма, но она была не из их числа. Не получилось сориентироваться на стороны света, похоже, в Аду они отсутствовали, и ландшафтные условия оставляли желать лучшего. Но расстроенные чувства длились недолго: от чертей одна морока.

«Ладно, что теперь? — подумала она, включая затылочное зрение. — Ни хрена же нет! Как тут душу вампира найдешь?!».

И застыла, как вкопанная…

Своим вторым зрением неожиданно для себя Манька увидела много бросовой плодородной земли и высокое синющее небо.

Впрочем, не такое синющее… Разные оттенки голубого, от ало-голубого до насыщенного фиолетового сияли и слепили. Небо свешивалось такой глубины, что она утонула сразу, будто оно опрокинулось на нее. Голова закружилась, и она снова почувствовала за спиной крылья.

Еще краше выглядела земля. Налитые спелостью виноградные лозы и яблоки, груши, персики и мясистые плоды разной формы и окраски, названия которых по большей части не знала, свисали к самой ее голове. Огромные яркие цветы всех сортов и оттенков украшали зеленый ковер, от темно-зеленого до салатового с желтизной, как небо. Птицы, красоты необыкновенной, с радужным ярким оперением, перелетали с ветки на ветку и веером раскрывали хвосты, нахохливали грудки. Из расщелин текли источники, и рыбы билась друг в дружку, лениво раскрывая пасть, когда жирная муха летела в рот.

И даже черт…

Он с веселым беззаботным видом прыгал по поляне и нюхал цветочки, что-то жевал, срывая с ветвей то один, то другой плод, надкусывал и вбрасывал, оставляя недоеденным. Сочные брызги летели каждый раз, как его зубы впивались в мякоть.

У Маньки заурчало в животе, она не ела с тех самых пор, как она, Дьявол и Борзеевич обсуждали в последний раз предстоящее путешествие. Времени прошло немало. Она позавидовала черту, который и плененный, и свободный всегда умел устроиться, и пожалела, что рот у нее не там, где внутреннее око. Сразу пришли на ум мужественные люди, которых казнили, приковывая и выставляя перед ними много еды. Про такие муки в Аду и герои тоже рассказывали — а вампиры прилежно учились устраивать Ад там, где жили.

Если у Бога есть, значит, и у них, у Богов должен быть такой же!

Нормальным зрением она видела только камень, камень и камень, с немногими отличиями по цветовой гамме. И разверзнувшиеся расщелины, из которых поднимался дым и копоть. Адом Дьявол не загружался. Похоже, исчерпав все силы на место, в котором наслаждался жизнью черт, он устроил его по образу и подобию Бездны. Ну, или что-то в этом роде… Местные достопримечательности не радовали разнообразием, круиз по Аду не предвещал богатых воспоминаний.

«Бессовестный лгун! — искренне возмутилась Манька, — Что за Ад такой, если даже простудившихся нет?!».

Время от времени она присматривала за чертом, заметив, что он следует за ней примерно на одинаковом расстоянии. Он вприпрыжку следовал за ней по другую сторону реальности, иногда высовываясь на эту. Ненадолго. Если бы Манька не следила за ним затылочным зрением постоянно, она едва ли успела бы поймать его взглядом.

«Мог бы подсказать, в какой стороне поселяет Дьявол грешников!» — обиделась Манька, заметив, что он нанизывает на прут грибы и ножки какого-то животного, похожего одновременно на лягушку, краба и саранчу.

Черт начинал ловить животное, оно падало замертво, и толстые мясистые ножки откатывались в сторону, как хвост у ящерицы, потом вскакивало и трусило дальше на двух ногах. Наверное так животина останавливала своего врага, давая время и ему перекусить, и себе скрыться. Прут с добычей черт выставлял на эту сторону, поджаривая на огне. В воздухе к смраду, к которому она привыкла и перестала замечать, прибавился ароматный аппетитный запах. Манька подавилась слюной, отчего обида на черта стала еще сильнее.

«Мог бы и угостить! Ну, разве так поступают?» — думала она, выбирая места подальше от черта. И вспомнила, что именно так люди и поступали.

«Молиться не буду!» — решила она, заставив себя не смотреть.

Но глаза то и дело разворачивались в сторону аппетитных прутиков с нанизанным на них уловом.

В Аду было не людно, и пустыня без единого признака растительности расстилалась от горизонта до горизонта, земля дрожала под ногами, сотрясая основы Бытия. Манька перелазила через каменные джунгли, стараясь обходить признаки Армагеддона стороной. Дорогами не пахло. Ничего удивительного: Дьявол всегда умел находить самые непроходимые места — в Аду, очевидно, переиначивать себя не стал, весь Ад сделав непроходимым. «Замертво паду, никто не заметит!» — мысленно ворчала она. Сколотые камни под ногами кололи подошвы, и там, где она ступала, оставались пятна крови. В некоторых местах в ямах поднялась из земли кипящая лава. Манька подняла один камень, не такой черный, как вначале, и попробовала определить на зуб его происхождение. Земля оказалась тверже гранита: во рту остались осколки двух передних зубов.

Наконец, Манька не выдержала.

— Ты один тут? Других в Аду нет? — вежливо поинтересовалась она у черта, приблизившись к нему.

Черт замер, оглянулся по сторонам, и, убедившись, что обращались именно к нему, на секунду другую выглянул на ее сторону.

— Нет, не один. Много всякого народца. Но им вряд ли будет интересно точить с тобой лясы… — ответил он, продолжая оставаться на другой стороне.

Манька промолчала. Если так, то она обиделась еще больше. В кои-то веки к ним залетел живой человек, а они встретить по-человечески не могут! Но черт мог и соврать.

— А ты почем знаешь? — мягким голосом спросила она, стараясь не настроить черта против себя. — Что же они меня, не видят?

— Чтобы тебя увидели, ты должна хоть какое-то место в пространстве занимать. А тебя нет! — он смутился. — Вернее есть, но если кому привидишься, он крестить тебя начнет! — приятным голосом сообщил черт, не особенно заинтересовавшись ею.

Он снимал с прута мясные кусочки на большой лист, и, орудуя кривыми палочками, уплетал их за обе щеки, закусывая пряной травой. Он опустошил лист, поднялся, подошел к ней, пощупал крылья и отошел разочарованный, прихватив с собой еще одну порцию жаренных миниокорочков. Следующую порцию черт уплетал не так аппетитно, посматривая в ее сторону. Манька тяжело вздохнула: сытый голодного не уразумеет.

Она присела рядом, дожидаясь, когда черт закончит трапезу.

— А для тебя я не привидение? — спросила она, заметив, что большую часть еды черт небрежно отложил в сторону. — Это как?

— Я же черт! Материализованный… Из мысли… Мне положено видеть всякое начало! Он прибрал обратно лист с едой и вывернул его на Манькину сторону и протянул ей.

— Я не хочу… — неуверенно отказалась Манька, спрятав руки за спину.

— Помолчи! — небрежно оборвал ее черт. — Ты сначала достань!

Манька протянула руку. Но она прошла сквозь еду.

— Крылья у тебя за спиной для тебя материальнее, чем еда из того места, где я сижу. А ты и того меньше! Любой, кто на тебя посмотрит, увидит ненадежные, недееспособные крылья, которые потеряли своего хозяина, а между ними красивую вещицу. Попробуй-ка поднять хоть одно из них!

Черт не пудрил ей мозги, говорил прямо, как есть. Она и сама видела, что не доставала до места, где еда становилась настоящей. На этот раз он поступил как друг.

Она промолчала — зря обиделась.

— Не могу понять, чего это ты один и тот же круг нарезаешь уж в который раз? — с любопытством поинтересовался черт. — Я бился бы о стену, если бы меня так положили!

Манька оглянулась и покраснела. Если ей не изменяла память, то первый раз они встретились на этом же месте. Она узнала его сразу, как только черт отколупал еще один камушек и бросил к ногам.

— Меня не положили, — буркнула она в ответ. — Я сама… Мне в Ад надо.

Черт надолго задумался.

— Слышал я, что есть такой, но не видел, — признался черт. — Надо у старожилов спросить, они про Ад всякое рассказывают. Я три раза ногу сломал, пока не догадался, что это сказки. А зачем тебе в Ад? Иди на меня, и выйдешь сюда. Не боялась бы, давно была бы на месте.

— Да? И что они рассказывают? — скептически поинтересовалась Манька, усомнившись в словах черта.

— Будто каждый человек, прежде чем родиться из чрева Мессира на свет Божий, — черт ткнул пальцем рядом с собой, — проходит через Ад, который под землей. И каждый бьется с чудовищем, который охраняет ворота этого мира… Врут, — уверено сказал черт. — Я никакие ворота не видел! И чудовища нет! Я в однажды привел человека, а он так же придумывает! — черт помолчал, разглядывая ее. — Но помилуй, зачем тебе гроб? — недоумевая поинтересовался он и с жаром добавил: — Не знаю, не бывало такого, чтобы человек с гробом родился. Плохая, плохая идея! И сырую землицу, понятно, надо убрать с себя. И всякий хлам. Мне больше голые по нраву. Я родине служу, принимая роды родов, а тут вдруг ни с того ни с сего, куча мусора… И прощай ученая степень!

— Какой гроб? — насторожилась Манька.

— Этот! — черт ткнул пальцем ей за спину. — Да ты и не родилась бы с ним! Так и останешься замыслом промысла Господня, которому сбыться не суждено.

Манька не могла понять, черт издевается над ней, или предложил что-то стоящее. А ну как испытывает?! Или вдруг землю выманивает?! Скажет тоже, гроб! Это что же, получалось, не черт не существует, а она?!

Прошла минута, другая, она молчала, обдумывая ответ.

— Нет, — наконец, твердо произнесла она. — Я еще живая. И вернуться хочу живой! К Борзеевичу. К избам. К земле своей…

Ошеломленный заявлением черт разинул рот. Он растерялся.

— Вот видишь! Ходишь вокруг да около! — воскликнул он горячо, убежденный, что она заблуждается. — И придумываешь себе покой с миром. Если живая, поймай меня и накрути хвост на рога!.. — воскликнул он ехидно. И задумался, произнес неуверенно рассуждая сам с собой: — И не совсем мертвая… Мертвые ни в Ад, ни в Рай дорогу не ищут… И крылья не болеют у них… У них и крыльев-то нет… И почти поймала… Не пойму, зачем тебе еще куда-то идти?!

— Так надо, — мягко и настойчиво повторила Манька. — Мне нужно в Ад.

Черт взглянул на нее с сожалением и провалился сквозь землю. Но одна она стояла недолго. Он вернулся с большим белым пушистым существом. Момент их появления она пропустила — не было сил любоваться гордым Раем. Сравнение лишь увеличивало пропасть и ввергало в уныние.

Черт начал что-то быстро объяснять существу, отчаянно жестикулируя руками. Тот слушал его, с любопытством посматривая в сторону крыльев.

«Но это не человек! — расстроилась Манька. — Чем же он мне поможет?».

Белое пушистое существо вынырнуло из-под земли, точь-в-точь как горбунок, представь перед глазами — рогатый, весь в чешуе, со сверкающими как у Дьявола глазами, выше ее метра на три, и весь какой-то стальной. На поясе рогатого чудовища висел самый настоящий меч, красивый, чуть загнутый, в золотой оправе. Одежда его и перепончатые крылья, похожие на белые спущенные паруса, блистали снежной белизной. Манька раскрыла рот, да так и осталась стоять.

Рогатый окинул ее цепким взглядом, что-то по-своему сказал черту, и тот в мгновение ока исчез из вида, часть пути проскочив по камням и лаве в Аду. После этого он одним пальцем, осторожно приподнял Маньке челюсть, вставляя ее на место.

— Я рад (Мне противно!) нашей встрече (видеть тебя!), — чешуйчатый улыбнулся… или взглянул сурово и злобно.

Манька зажмурилась, потрясла головой, и открыла глаза.

Чешуйчатый стоял на том же самом месте. Манька пожалела себя. Динозавр мог прихлопнуть ее одной лапой. Его челюстям с мощными огромными клыками позавидовал бы любой хищник. Слова прозвучали, раздвоившись, как змеиное жало. Манька оглянулась, в поисках убежища: Ад продолжал накаливаться. Потоки лавы местами уже бурлили, поднимаясь из земли, как мыльное пенистое облако. Наверное, все-таки рад…

— Я это… я тоже… — Манька растерялась, сообразив, что и рогатый мог услышать не то, что она собиралась сказать. — Мне это… мне в Ад надо…

Чешуйчатый широко улыбнулся (оскалился злобной ухмылкой), развел руками.

У Маньки затряслись колени.

— Вы в Раю ( в Аду), — ответил незнакомец. — Добро пожаловать (Пошла ты …)!

Манька заметила, что губы незнакомца не произнесли ни слова. Она облизала сухие губы. Он разговаривал с ней, или молчал все это время? Недоумение сменилось изумлением: он телепатировал ей, как Дьявол. Но кто бы мог подумать! Конечно, Дьявол же говорил, что язык у всех один… был, пока люди его не смешали…

— Пожалуйста, мне надо… — Манька подняла с земли горсть камней и протянула чешуйчатому рогоносцу с мечом.

Чешуйчатый озадачено почесал затылок, пощупал ее крылья. Заметив медальон на шее, он удивленно вскинул бровь.

— Это твой (У кого стащила, чей)?!

Если я начну доказывать, что я его не воровала, радио обязательно ответит наоборот! — с отчаянием догадалась Манька. Лучше было промолчать.

Незнакомец провел лапой над крестом крестов и золото, и сам крест засияли, полыхнув лучом света.

И началось невообразимое: Ад зашатался, в мгновение ока взревели трубы, и потекли потоки лавы. Манька с ужасом наблюдала, как раскалываются горы и скалы, и рушится свод неба. Черные камни падали, сотрясая и пробивая землю, оставляя воронки, ломая скалы, подхватываемые огненными потоками. Пропасти и каньоны разрезали долину. Она осталась стоять, но боль ворвалась в тело, в каждый нерв.

Манька согнулась, глухо застонав.

Но чешуйчатый будто не замечал ни камней, ни потоков лавы, ни гор и скал из черного камня. Он подхватил ее и через секунду опустил на каменную плиту посредине огненного озера. Вокруг бушевал огонь.

— Господи! Убивают! — закричала она, ползая по плите.

Голос ее дрожал, руки и ноги свело судорогами. Она с ужасом смотрела, как наступает конец света. Огонь был повсюду. Потоки расплавленных черных камней сливались и бурлили, и набрасывались на раскаленные докрасна камни у подножия, куда положил ее чешуйчатый. Дым, вонь и гарь выжигали легкие. Манька сомневалась, что они у нее еще есть. Брызги мгновенно разъедали кожу.

Манька приподнялась, подтягивая под себя ноги, заметив, что, кроме чешуйчатого, еще несколько думающих и сознающих из Дьявольского народонаселения присутствуют при ее смерти. Слегка озабоченные (озлобленные) лица. Стояли твердо, при мечах, разглядывая ее с любопытством (с ненавистью). Они о чем-то переговаривались между собой, кивая головой в ее сторону. Они не боялись огня, казалось, огонь им был нипочем, и голоса их не достигали ее ушей. Они ходили прямо по огню, по лаве, и вряд ли чувствовали ее, но над огненным озером пролетали, опускаясь на плиту рядом. Щупали крылья и поглаживали, пытаясь почистить и уложить, черпая из огненного озера огонь и поливали их, проплывая мимо, как призраки, и точно так же проваливались сквозь землю, иногда становясь чуть плотнее, иногда исчезая дымкой.

Народ поглазел и начал расходится.

Вскоре возле нее остались три возбужденных статных не то старца, не то молодых человека. Они появились последними. Трое о чем-то спрашивали: нашла — не нашла, пригодилось — не пригодилось, но она не понимала, а только кивала головой, крепко сжимая зубы и кулаки, чтобы не разреветься. Потом трое заспорили между собой, и смотрели на нее с удивлением, как на чудо, тыча в нее посохами…

Один из них возложил руки на голову, и голова раскололась надвое.

Боль разлетелась тоже. В каждом месте стала другая — сразу стало легче. Какая-то часть боли вышла наружу, и висела в воздухе, став частью Ада. О том, что Бог создал человека из левой и правой части, Дьявол не однажды пытался ей втолковать, но его слова были не больше, чем образное наставление. Она и раньше чувствовала нечто подобное, когда начинала понимать, что радио не сидит на одном месте, но сейчас она точно знала, где проходит граница между ее землей и землей вампира. Манька пощупала себя, вроде все осталось на месте, попыталась подняться, но ноги не слушались, и она плюхнулась обратно, прислушиваясь к своему новому состоянию три в одном: она, ее левая часть, и правая. А еще было вокруг.

Ужас сыграл с ней злую шутку: испугавшись за себя еще больше, Манька внезапно успокоилась. Ей стало наплевать и на Ад, на свою расстроившуюся сущность, на боль, и на вампиров. Люди улыбались, теперь она видела это так же ясно, как то, что трое приняли ее за знакомую, и улыбнулась им в ответ. Через свою голову, которая в это время пыталась облить ее грязью.

— Не бойся! — попросил один, удержав в своей призрачной и несуществующей руке ее руку.

Манька услышала слова его ясно, почти как голос Дьявола, но другой, радостный и доброжелательный. Голос не летел отовсюду, он исходил из определенного места.

— Она не боится, — сказал второй, и тоже положил руку поверх ладони первого.

— Так надо, — успокоил ее третий, очевидно понимая, что Маньке приходится несладко.

— А как там старик? — спросил один из них, озорно сверкнув глазами.

— Нормально, — Манька пожала плечами. Наверное, они спрашивали ее о Борзеевиче.

— Надо понять, — сказал один из них. — Войти в огонь и понять! Мы не должны мешать…

Все трое шумно заговорили между собой на своем языке. И ушли.

Манька расстроилась, подключая затылочное зрение, чтобы понять, что происходит на другой стороне…

И обомлела, позабыв, что она в Аду.

Земля у Дьявола была настолько неописуемо красивая, что увидеть и умереть — было невеликой платой за ее кадастровые достоинства. Пусть не тем зрением, каким положено…

Похоже, чешуйчатый отнес ее в какой-то парк, или зоопарк, уложив на широкую резную плиту, вокруг которого разливалось небольшое озерцо или запруда… С высокой скалы в озеро красивейшим водопадом, над которым сверкала яркая радуга, падали тонны воды, само озерцо было чуть выше реки, и как-то странно устроено, стекая в реку бурным потоком, а источник, очевидно, был где-то на дне озера… Местность просматривалась далеко, будто она лежала на склоне высокой горы. Впрочем, так оно и было. С плиты, на которую ее усадил чешуйчатый, склон просматривался, как на ладони.

Здесь были тысячи и тысячи видов растений, птиц и разнообразных существ. Целые полчища насекомых, бабочек, гусениц всех сортов и мастей, и с синими прожилками, и в красную крапинку, и бледно-зелененькие, и голубенькие, и разномастные, дружно объедались мягкими побегами, которые перли из земли, будто в ускоренном режиме прокручивался фильм. Цветы, невообразимых форм и расцветок, росли букетами, как в цветочном магазине, обрамляя садовые дорожки, и распускались на кустах и деревьях между сочными плодами. Райские птицы щебетали в тысячи глоток. Строгие птицы, веселые птички, диковинные… все они сидели в куче насекомых, придирчиво выбирая вредителя, чтобы не нажить себе обжорства. Не брезгуя мясом.

Манька заметила, что мухи вьются возле невысоких корявых деревьев с толстыми мясистыми сучьями, на которых висели плоды, странно похожие на мясные вырезки в тонкой кожистой оболочке. Мясные деревца мало походили на деревья. Тем более, что они умели ползать. За каждым из них оставалась дорожка, из объеденной до корней травы. Настоящий комбайн, который переваривал траву и выращивал мясные вырезки на косточке. У них почти не было листьев. А те, которые были, вряд ли можно назвать этим словом: две пары связанных в пучок рук, которыми деревца срывали листья с деревьев. Просто приближались к дереву, обползали кругом, приближаясь своими листьями к листьям дерева, и дерево оставалось полуголым, а ползучие ползли дальше. Вырезки были на три-пять килограмм, мелкие закрывались зеленой чешуей, крупные плоды попадали реже: они падали на землю под собственным весом, и гнили, чему особенно радовались медведи, устроившие на поляне игрища, валяясь на мясных вырезках. Один такой плод оттащило в сторону саблезубое уродливое существо, похожее на тигра, но далеко не такое, как его рисовали на Манькиной памяти. Урчащая как котенок зверюга принялось катать вырезку по земле, но только ползком, на брюхе.

Клыкастые, беззубые, хищные и травоядные животные мирно сосуществовали, играя и ластясь, греясь в жиденьком бледно-голубовато-желтовато-зеленоватом тумане, поднимавшемся от земли. В принципе, его можно было назвать белым, но с оттенками. Сверху лился такой яркий свет, что все в нем тонуло. Обезьяны, похоже, занимали одно из ведущих положений, им с удовольствием разрешали почесать спину. Особо блохастые залазили в самую гущу стаи и начинали отчаянно чесаться. И весь обезьянник принимался выискивать донимавшую животное прыгающую паскуду. У него перебирали и разглядывали каждую волосинку. Три стаи обезьян заметила Манька, и к каждой выстроилась очередь, строго блюдущая порядок, выставляя рога, если наглый удалец пытался пролезть между копытами.

На обилие овощей и фруктов никто не обращал внимания, разве что жирафы и чувственной красоты длинношеие животные, нет-нет да и сдергивали один другой плод с самых верхушек. Листьями брезговали. Как величественные корабли проплывали по низине динозавры — мечта Дьявола о самом себе. Рыбы в небольшом ручье, чуть ниже озера и в самом озере, настолько обленились, что высовывали из воды пасти, замирали, а насекомые падали в их рты под собственной тучностью, и рыбы так и оставались с открытыми ртами, потому как в желудках, очевидно, уже не было места для новопожелавших быть съеденными.

Туман был повсюду. Иногда он плескался на земле маленькой лужицей, или поднимался серебристым паром, или лежал в виде камня, похожего на лунный, приобретший причудливые формы. Белая земля, смешанная с черной из растительных остатков, была повсюду. Разломы скальной белой земли имели переливы и прожилки, ломающие свет, или испускающие свет, будто внутри горел огонь, напоминая тот, который струился в ветвях неугасимого полена. Дьявол люминесцировал отовсюду, где мог разгуляться всей своей энергетической мощью, и получалось, что объекты в свете тонули буквально. Она так и не поняла, откуда столько света. Казалось, светилось само небо. Еще дальше открывался вид на город, настолько живописный, что описать его никому не хватило бы слов. Город был белый-белый, и голубой с переливами, как туман, в котором нежились животные. Высокие дома-дворцы с широко распахнутыми дверями принимали всех желающих. И каждый дом пользовался популярностью. К небу взлетали башни и шпили. Здания стояли далеко друг от друга, но между ними вилась широкая дорога, такая же белая, как дома и все рукотворное, по которой почти никто не ходил. Человекообразные существа предпочитали летать. Существа были разные. Как полевые цветы на лугу. Воздушные, коренастые, стройные, похожие на колобок, разные по цвету кожи, по строению лица с разным набором конечностей. То появляясь, то исчезая. И все с крыльями. Озабоченные. С большими плетеными из лозы пакетами и корзинами. Спокойные и вежливые. Иногда пробегали мимо, останавливались, как вкопанные, бросая в ее сторону удивленный взгляд. И уходили по своим делам, не задерживаясь. Не пряча взгляд, не расстраиваясь, не злорадствуя. Как если бы она была прошлогодним листом, случайно залетевшем на каменную плиту.

А уж чертей была тьма-тьмущая, что мух на мясных вырезках.

Здесь на них никто не обижался. Кто-то начинал говорил обратное, кто-то соглашался посидеть с ними, поиграть в азартные игры, очевидно, это отнюдь не возбранялось, или ругал и пугал — в общем, методы приструнить безобразников были разные, и никто не сходил с ума, как она, когда черти овладевали ее головой.

Наверное, они не понимали, что люди в ее измерении не видят их, поэтому, читая их мысленные обращения, когда черти начинали высмеивать, человек, вместо того, чтобы стать чуть умнее, исполнял их безумные, казалось бы, бесовские шуточки. Но дважды ей пришлось признать, что черт вполне мог поддержать умную беседу, и не ради красного словца. И Манька бы не удивилась, если бы вдруг узнала, что черти — осколки Дьявола, которые он посылает вместо себя. Здесь он ходил голосом, как Манькино сознание, когда она сканировала свое тело.

В общем, от чертей, человеку, обретшему вечную жизнь, облаченного оком Дьявола в бессмертие, когда само сытое праздное существование становилось бременем, тут польза была немалая. Безудержно одаривал Дьявол своего избранника, и чтобы и тут не кончалось напоминание о близости Небытия, черти терроризировали население, оберегая все самое лучшее своими противными качествами. Наверное, в этой тучной, загнивающей в изобилии Утопии без чертей было не обойтись. Только они могли расшевелить не тем словом помянутое, сонное, обожравшееся, и зачем-то всеми отринутое место. Черти были вполне материальными, имели плоть и кровь, и завсегдатаи, обретшие покой, долголетие и святость, нередко расстраивались, если попадали под пристальное рассмотрение упомянутых личностей. Они вели себя настолько пронырливо, что абстрактно мыслящие обитатели Ада(Рая) отмахивались от них, как от назойливых мух. Заметив праздного зеваку, черти бросались к нему толпой. Он подхватывал скарб и улепетывал во все лопатки. И черти гнались за ним, объединяясь попарно и по трое, настигали беглеца, и тот останавливался, внимательно выслушивая каждого черта.

Они тренькали на музыкальных инструментах, подсовывали людям разные пакостные изделия, во всю глотку распевали похабные и зачастую оскорбительные стишки собственного и не очень собственного сочинения, что-то чертили и строили, хихикали и стонали, жаловались на свою несчастную жизнь, и не считаясь ни с какими авторитетами, высказывали праведные обличительные речи, от которых слушатели, кроме, естественно, обвиняемого, ползали на животах. Некоторые, правда, наоборот, будто искали общества черта, и тогда черти становились объектом домогательств. Но они быстро расплывались в улыбке, располагаясь к приятной обходительной беседе, не гнушаясь принять обличие человека, который обратил на них внимание. Одна такая парочка расположилась у подножия возвышения. Манька минуту другую прислушивалась к их разговору, заинтересовавшись.

Человек ткнул в нее пальцем, забыв задать вопрос.

— Порода новая, существо невидимое, — объяснил черт, хитро прищурившись.

— И… Он же с крыльями! Как человек! А не пробовали…

«Они видят мои крылья!» — догадалась Манька, вспомнив о них.

— Пробовали, но не за плечами они у него, а на плечах. От света его корчит. Ночная зверюга. Привыкла жить во тьме. Болезный он, — черт поморщился. — Отче совсем ума лишился, создает полуфабрикаты. Может, фантазия иссякла?

— Ну, я тоже не из корыта вылупился. Оберег смог поднять, а тут не справится?!

— Зверь он, горбатый, кривой и страшный. Как смерть! Вот кому он гробы приготовил?! — черт взглянул на нее так пронзительно, что Манька ужалась, почувствовав себя букашкой. Черт ее видел. Он не шарил глазами, как его собеседник. — И от Зверя недалеко ходит, — продолжил глумиться над нею черт. — Сегодня Зверь к нему, а завтра он Зверем! А медалька на груди пропечатает: «Мо-ло-дец! Прощай Небо, здравствуй Землица!» Пускай полежит, глядишь, созреет. А нет, нечего жалеть о несбывшемся, мало ли о чем Господь подумал. Что же, все мысли Мессира надо воплощать в жизнь? Подумает-подумает, и перестанет думать!..

— Зуб мудрости не дается просто так. Вырвать его, и вся челюсть отлетит. Вот ты пришел к человеку в ночи, посмотрел на его землю, и ночь черна, и ты черен. И хочешь, чтобы слепой порадовался твоему приходу? Поймай-ка черного кота ночью! Я тоже мыслью Мессира был. Крылья-то — настоящие! Это мы сейчас друзья, а там ты мне был злейший враг! Короче, покажи его Мессиру.

— Но ты же радовался! Я всегда думал, что ты радуешься! — изумился черт, вылупившись на собеседника.

— Я?!. Я слезами умывался и сопли из ушей выковыривал. Как же мне было не радоваться, когда я, наконец, настигал тебя?!

— Мессир о нем знает. Он сам нелегкого принес… — Черт снова покосился в Манькину сторону.

— Зачем?

— Чтобы Зверя посмотрел. А он не стал смотреть, он за нами охотится! Береженого Бог бережет! Пойдем-ка отсюда, не ровен час, положит в гроб и утащит под землю…

Один стал слегка напуганным, второй усмехнулся.

Оба заторопились.

Наверное, для жителей Рая (Ада) наступило время обеда или ужина. Или закончился рабочий день. На улице их осталось меньше. Черти, лишенные крыльев и жертвенных агнцев, учинили новую забаву: надувались как воздушные шары и летели ввысь, соревнуясь, кто поднимется выше.

Манька отчаянно позавидовала и тем, и другим. Ей бы здесь понравилось. Не будь она периодической таблицей Менделеева и осликом вампира. И там ей не было места, и тут ей не было места.

Черти будто дразнили ее: лопались над самой головой, шлепаясь о землю, как тряпицы, наполненные водой, вскакивали, и припускали к своим. Самые отважные и отчаянные плюхались там, где она сидела. Кто будет уступать место привидению? Один даже сел между крыльями, представляя, что это именно его крылья. Он все время косил через плечо, и, образно выражаясь, выбирал такое положение, чтобы крест крестов оказался на груди. Манька заметила его, когда затылочное зрение развернулось, и она вдруг начала видеть Утопию будто в зеркале, как когда смотрела через черта на подвал избы из бани…

Не обходили вниманием мелкие пакостники и животных, но те были еще менее восприимчивыми к братве с мелкими рожками, веселыми рожами и шерстью. Саблезубый зверь лишь потянулся и скребнул по десяти килограммовой мясо-плодовой вырезке когтями в два Манькиных пальца, когда два черта стащили его добычу, зевнул, то ли издав рык, то ли отрыжку, перевернулся кверху брюхом и совершенно не реагировал, когда шутники, не зная, что теперь делать с мясным деликатесом, начали совать ее ему под нос, стараясь открыть пасть и положить между зубов.

В небе зажглись… Трудно передать сияние падающих огненных столбов света. Все-таки, видимо, закончился рабочий день. Нельзя сказать, что наступила полная ночь, просто свет начал собираться в пучки, земля загорелась. Небо стало темно-фиолетовым и темно-синим. Манька не могла оторвать глаз от разноцветных трепещущих полотнищ, от искрящихся струй ветра, выплывающего из земли тумана…

Пошел дождь.

Лужи наполнились, не успевая просачиваться в землю, и ручейки быстро превратили речку в бурную реку. Потревоженные рыбины, отучившись выгребать против течения, проплывали мимо, как бревна, переваливаясь друг через друга и образуя заторы. Вот для чего нужны были пираньи: сдохшая от старосты рыба никому не лезла в пасть, а пираньи могли быстро и безболезненно освободить место для плодившихся и размножавшихся.

И там, где ступали люди и черти, притаптывая траву, она поднималась, густая, как ковер.

Существа, которых в ее расплавленной объективности не было и в помине, летали, шныряли, ходили и ползали, иногда у самого уха…

— Господи, Дьявол, затвори дверь, я не могу войти и не могу выйти! — мысленно взмолилась Манька, раздваиваясь, теперь уже не на лево и право, а на зад и вперед. — Я не должна здесь быть! Не должна! Я же в Аду сижу! — спохватилась она, сообразив, что потеряла день.

Она только сейчас вспомнила, что нужно найти душу вампира.

Спасибо черту — напомнил!

Ей страшно не хотелось возвращаться в свою каменную и расплавленную реальность. Царствие Дьявола… лучшая его часть, было так близко, за спиной, и до боли хотелось остаться там кем-нибудь, зверюшкой, травинкой, той же мухой, достигшей преклонного возраста, чтобы почувствовать себя существом в полном смысле этого слова. Но она не могла проникнуть за пределы своего Бытия, только заглянуть.

Манька выплыла из-под реальности, и ужас поверг ее в отчаяние.

Здесь мало что изменилось: с неба падали огромные скалы, лава плавила камень, огромные глыбы скал течениями волокло мимо, а легкие, забитые пеплом, как будто зацементировались… Она дышала, но не чувствовала воздуха, чудом оставаясь живой. Или их уже не было. Она вспомнила наставление: войти в огонь и понять. Инструкция инструкции рознь. Манька застонала, встала на корточки, проползла площадку плиты, на которой сидела, из конца в конец. Плита оказалась не такой большой.

Что значит, войти в огонь?

Да разве ж можно что-то понять, если уже понимать станет некому? И как, простите за вопрос, бродить по этой лаве? Плыть что ли? Реки лавы и никаких привилегий!

— Дьявол, ы-ы-ы-ы, сам бы побегал тут, по реченьке твоей горючей! — ругаясь, но не громко, простонала Манька. — Не человеческое же у тебя условие! Как копать — так я, как куда сходить — я, как хоронить — я, нечисть рубить — и тут я, чертям вольную добыть… Ну чем я тебе не угодила, благородный труженик адовых порядков?! Модно себя хвалить…

Видимо там, в Утопии, все спали, поговорить было не с кем — Дьявол откликнулся сразу.

— Манька, иду я по своему саду, слышу, вопиет ко мне комар, который прежде срока в землю мою пришел, Ай-яй-яй, как не умно ходить по всем весям дорогам. Куда занесет, знаешь? — услышала она насмешливый, до боли знакомый голос. — Перспектив у тебя никаких, ну хоть сейчас сдаешься ли?

— Ты мне сам саван сошьешь, али по старой дружбе Борзеевича просим? — пристыдила она его. — Вижу же, что земля под ногами, а как ступить не знаю! Ведь как-то же они живут! Значит, есть земля! Черти… там, в избе… тоже не в воздухе летали. К земле привязаны, разве не так?

— Мертвец одно, а живой человек другое. Прежде срока в Аду не покалечит себя человек. Ад — это круто! А если линию судьбы перечеркнет мертвечина, тогда смерть. Но здесь одна она: вызов брошу, и пойдешь на смерть. А пока ходи буквой Закона. Восьмью глазами разве не найдешь куда ступить? И перестань смешить! Ты — красная глина, которая была когда-то мной. Что с ней станет? Оживешь — будешь жить, нет, закончу начатое. А как назад соберешься, кликни черта. Ты его вернула, теперь пусть он тебя вернет. А я пока Борзеевичу привет кину… от вашего дому в звонную думу!

— А где мне искать нетопырей, людей и окаянных? — крикнула Манька смелее.

— Везде где ты! Растопырь уши, раскрой глаза пошире. Чем бы брачная контора была, если бы не соединяла женихов и невест? Я на работе, Манька, мне тут половником стучать не пристало! Там, внизу, земля тебе показывает меня, а тут мы над землей.

И голос исчез — просто, исчез! Господь прошел мимо по своему Саду. Ну, хоть голосок его с чем-то ее порадовал! Значит, не умрет. Манька с ужасом воззрилась на лаву, которая плыла мимо и плескалась у ног. Не было Сада-Утопии, была одна лава и камень.

Необыкновенное чувство — страх!

Где испытала бы она боль, если не в этом райском Судилище?

«Так, меня никто не судит … пока… это репетиция, — прошептала Манька, зажмуриваясь и крепко стискивая зубы. — Поверь в себя! Поверь в себя! Видел бы меня Борзеевич! — дышать стало еще тяжелее. — Крест на мне?! Оберег! Зуб мудрости! Я — красная глина! Что мне сера, что мне зной, что мне … камень не пробивной, когда пришла костлявая за мной!!!».

Она, наконец, решилась и вдохнула сернистый воздух полной грудью.

Вздохнула так, как на земле. И на выдохе вылетел такой столб пламени, что не удержалась и упала мягким местом по пояс в самую лаву. Раскрыла глаза, рассматривая себя.

Вообще было не так болезненно, как ожидала. Никаким рассудком понять это было невозможно, но факт оставался фактом. Ее попа и прочие места, погруженные в жидкий каменный поток, раскаленный до миллионных градусов, оставались невредимые. Жгло, жжение проникало вовнутрь, сразу же запахло шашлыком, но в избе, когда она выносила покойников из огня, когда у нее обугливались конечности и слазила кожа, было много больнее. Хотя, наверное, глупо сравнивать боль. В каждое время она кажется самой непереносимой.

Она встала из лужи и потопталась на месте.

Ноги вязли в лаве, как в том болоте, которое она не забыла бы, даже если бы у нее вырезали мозги. Адреналина она хапнула по седые волосы. Это она потом в архивах Бабы-яги узнала, что адреналин разгоняют в крови после выброса физическими нагрузками, а в прочих случаях он избирательно откладывается во всяких нужных местах, чтобы разрушать неокрепшие тела. Тогда она плюхнулась рядом с пнем и до следующего утра валялась мертвецки уснувшая — а попрыгала бы вокруг пенька, и седой волос не состарил бы ее так неожиданно.

Она тихонько побрела вдоль течения.

Пожалуй, единственное, что напоминало здесь об Утопии, размеры того самого озера и плита, но были они уже другими и тоже плавились… Что тут можно было понять? Огонь — он и есть огонь! Совсем не к стати наткнулась на что-то твердое, споткнулась и полетела наземь, ударившись головой о камень, а когда пришла в себя, то поняла: шишка вскочила самая настоящая, и она уже не луч света в темном царстве, а беглая каторжница, ибо телесные места были ущемлены самым бессовестным образом. Боль, которая утихла, пока она разглядывала Утопию, вернулась.

Она оглянулась вокруг и заметила, что или приблизился день, когда царство Дьявола стало чуть ближе, или наоборот, отстояло теперь еще дальше. Место ее Бытия оставалось все еще каменным и с лавой, но теперь она была не одна: в каменных глыбах она с невероятным трудом начала узнавать очертания небольшого помещения, зараженного злобными эманациями противостоящей ей силы. На этот раз образы не вышли из нее, они были здесь с самого начала, а она среди них.

— Сними меня, сними! — просил кто-то истошным голосом с мольбой и отчаянием. — Проклят я, но почему?! Сними-и! — и разрывающие ум вопли.

Манька насторожилась, проверяя себя на периодичность слуховых галлюцинаций.

Голос был где-то совсем рядом.

Она оглянулась и ничего не увидела, только неясная тень, почти незаметная на фоне огня и камня.

Сразу же проверила место затылочным зрением, и вдруг обнаружила, что не может нащупать Утопии. Так было, когда всевидящие черти перебарывали человека, убеждая Дьявола оставить мысль невоплощенной. Под Твердью. Чтобы Манька сказала: «прощай Небо», а они бы хором ответили: «Здравствуй, Землица!» — которую она после себя оставит…

Наверное, Дьявол просто показал ей Утопию, чтобы потом, когда вернется, зная, от чего избавил ее вампир, мучалась бы она еще сильнее… Уже не физически, а морально.

Манька загнула кукиш, и, не зная, куда им ткнуть, ткнула себе за спину. «Вот уж!»…

И вдруг отрубленная воловья голова с выкатившимися глазами, ударив острым рогом в висок, прилетела в лоб, сбив с ног и забрызгав кровью.

Глава 7. Если есть человек, есть и прошлое…

Холод пробирал до костей. У нее не хватало сил, чтобы подняться. Камень все еще упирался в голову, вырезая в мозгу пульсирующую боль. И те, кто находился в помещении, отступили, скалясь над нею. Отрубленная воловья голова лежала рядом, истекая кровью.

Манька сразу узнала ее. Та самая, которая чуть не забодала, когда мать, снимая с вола упряжь, зачем-то ткнулась животом в его рог. Этот рог и сейчас упирался в живот матери, в Манькин висок, но голова была неживой…

— Надо помочь ей. Это не у нее, это у него будет. На кой хрен вы ее сюда принесли, тащите к нему, она у нее должна людей радовать…

Голову подняли и унесли.

Боль в виске сразу уменьшилась вдвое. Но заболел затылок и лобные доли. Конечностей она почти не чувствовала. Они омертвели. Попытка пошевелиться не увенчалась успехом. Да и она ли это была? Первые минуты прошли в темном измерении, как будто она смотрела на людей из провала. Изображение представлялось смазанным, неполным, раздробленным, залитое кровью. Люди в искаженном пространстве сливались в труднодоступные человеческому пониманию объекты, закрытые то одной, то другой сущностью измерения, проникая один в другой и наслаиваясь мысленными электромагнитными потоками речевого звучания, нарушая порой все мыслимые и немыслимые законы звуковых отображений, привычных уху. И тогда они становились эмоциями, которые почему-то все считают сердечными наставлениями.

Она то сразу слышала несколько человек в одной временной точке, то не слышала вовсе, а только видела, как шевелятся беззвучно губы, то возвращалась назад по времени, оказываясь в гуще каких-то событий, то проскакивала вперед, в жизнь, которую уже помнила, то проваливалась во тьму, отключаясь. Порой, когда она пыталась сообразить, что происходит, боль приносила целые куски жизни. Черт здорово обучил ее — догадки приходили сами собой, как только сознание становилось чуть живее мертвого. И тогда она помогала восстановить события в хронологическом порядке, уплывая вместе с человеком, которому приспичило поболтать, когда ее сознание отсутствовало. Тогда она могла вспомнить все, что с ней происходило. Иногда она ошибалась — и объекты снова становились каменными глыбами, погружаясь в черную ночь, освещенную лишь отсветами раскаленных потоков лавы. И черный камень проникал в нее, выжигая сознание, и выталкивал.

Нет, — это были не черти. Черти вытаскивают хлам, разбирают и придумывают, как лучше показаться человеку, мастерски избивая его этим хламом. Эти не прыгали за спину или из-за спины. Они убивали, иногда заглядывая в глаза, нашептывая в уши, угрожая и успокаивая… Почти как тени, которые приходили к черту, но живые, облаченные в плоть. Они не выступали вперед, Манька проваливалась к ним, наслаиваясь поверх, или полностью становясь ими, утрачивая себя, и спохватываясь, когда неверно истолковывала или неточно собирала человека. Боль приводила ее в чувство. И крик рвался наружу, застывая на окаменевших губах. Она била — била саму себя!

Содержание объектов было разным: всплывающие образы в равной мере могли оказаться и человеком, и животным, и неодушевленным предметом, способным издать звук. В матричной памяти их объединяло одно — отсутствие сознания. Полное, или частичное. Открытые врата земли позволяли прийти и остаться в виде пространственных объемных явлений, обретших самостоятельность, занимающих в земле место. Иногда образуя собственное пространство, если образы протягивали себя от одной земли в другую. Плеть, с которой они приходили, помогала им. Боль впивалась в сознание сразу же, стоило ей осудить их, противопоставляя себя порой бессвязной и откровенной их глупости.

Манька не могла взять в толк, то ли дразнит ее Ад, то ли все это было на самом деле. Но боль была настоящей — уходила она лишь после прозрения, когда не оставалось сомнений, кто, как и когда промышлял. Не черт ли шутил с нею, вернув ее в чрево матери, приоткрыв завесу ее мрачных воспоминаний, чтобы в одностороннем порядке она могла собрать вещественные доказательства насилия, по определению, случившиеся в ее жизни. Этой жизни не нашлось места в ее осознанной памяти. Возможно, сокрытие улик было преднамеренным, мало найдется людей, которые смогли бы жить с таким камнем — и земля старательно избегала касаться темного прошлого, или оберегая, или навсегда смирившись перед неизбежностью и силой врага.

Люди неистовствовали, то погружая в бессознательность, то приводя в чувство, то снова убивая. И не было этому конца. Манька не знала, то ли радоваться, что Ад возвращает память, то ли презрение его было столь велико, что, открывая прошлое, Твердь отметала всякую ее надежду пристроить себя в Дьявольской Утопии. Она выбрала первое, получая ответы на вопросы, которые мучили ее дни и ночи напролет, проведенные в ее одинокой сараюшке, раскрывая секреты своей безрадостной кармы, которая вела ее в погибель, не испытывая обиды ни на Дьявола, ни на твердь, ни на чертей. Манька слишком ценила уроки, чтобы обвинить. К боли она привыкла. Что могла сделать боль, которую земля считала своей и которую отдавала неохотно?! Раны от обморожений и железа не проходили с такой легкостью, как эти, лишь от одного правильно найденного слова, набора фраз, или расставленных по своим местам врагов.

— Кто дурилка, я дурилка?! Я тебя не дразню, они и в самом деле хотели к нам в гости прийти. Правда, Малина. Ты лучше скажи, малыш наш как? Опять бьет в печень? — спросил высокий красивый мужчина, про которого можно было сказать «сокол ясный». Вид он имел богатырский, правильными были черты лица его, глаза открытые, добрые, и голубые-голубые, совсем как у Маньки, пока она верила и ждала, что любым делом сможет показать себя. Манька с удивлением узнала в нем того самого пожилого мужчину, который привел ее на шахту. Только волосы его еще вились на ветру черные, как смоль. Он смотрел ласково на женщину — с таким же вздернутым в картошку носом, с ямочками на уголках губ и подбородке, с правильным живым интересом хитринок в уголках глаз, и молодая, как она. Манька едва узнала ее, на костре она была другая — старая, опухшая, изношенная, с лицом, испещренным морщинами и сломленная.

— В футбол будешь с ним сам играть! — ответила она с некоторым осуждением, положив руки на живот.

Манька почувствовала, как коснулись ее руки женщины.

— Хоромы достроили, теперь могу, а что? — ответил отец довольно и беззаботно. — Смотри, какой камень: стена, что скала получилась. С нашей горы! — он постучал кулаком в стену, проверяя ее на прочность. Камень был подобран один к одному, обтесанный рукой опытного каменщика. — Будем в нем еще и правнуков нянчить! Деньги, Малина, у нас за огородом! Так ведь никто не догадался добывать. А теперь пятеро уже камни собирают! Помнишь, по весне мужики приходили смотреть, как я точу их и перемешиваю глину с известняком, да в топку, а потом размалываю мелко и скрепляю камень? Все удивлялись, смеялись. А когда на прочность попробовали да руками пощупали, так и разохотились. Состав-то тверже камня оказался!

— Мы теперь будем глину им мешать? Ты для этого рудник выкупил? — засмеялась мать. — Говори, что еще придумал?

— Жалко деревья рубить, — обиженно проговорил отец. — В лесу им вольное житье-бытье, пусть людей радуют, и грибы-ягоды укрывают. Я посчитал все, уголь дешевле леса встанет. Смотри, как глина с известняком схватилась, но молоть надо мельче. Я вот думаю, кирпичи-то гораздо удобнее камня. И смесь эта… На, попробуй-ка сломать! Месяц назад в воде оставил, а ничего ей не сделалось! Смотри, смотри, как схватилась!

Мать засмеялась и провела рукой по волосам отца, откидывая назад непослушные волосы.

— Славных дел мастер, разве не права я была, когда говорила, что каменный дом не хуже деревянного? Пусть теперь Кошевякины локти себе кусают со своим лесом. Видела я, много зимой срубов наготовили.

— Ну, эти разойдутся. Из леса еще долго строить будут. Но и на наши дома будут любо-дорого посмотреть. А дом наш сразу заметно! Хм, если бы не ты, никогда не учудил бы такую крепость! Самый высокий в деревне, как в городе. Я про смесь-то у хозяина заводика выведал. Хитрил он. Долго хитрил. Секретный, мол, ингредиент… А я вижу, не везут ничего из-за границы. Только глину везут и известняк. И печка дымится. А потом с рабочими подружился, они мне и выложили, где кто что делает. Я все сложил и понял, а нету никакого ингредиента! Я его еще побелить хотел цветными белилами, но не успел.

— Успеем, я помогу. Я тут на горке у ручья видела пещеру, а в ней самоцветы, как глаза у тебя, синие-синие! Хотела взять, а в руках крошиться, и водой кое-как смогла смыть. Уж и терла, и терла! Вот бы в синий-то покрасить. А если в известняк добавить, будет голубой! — мать принесла немного оставшегося порошка. — На, вот, проверь! А полоски можно красненькими сделать, и цветной галькой узоры выложить. А ну, как девка будет? Уйдет к чужим, и будем только по праздникам видеть внучат. И станем в хоромах-то одни куковать!

— Тю, нашла о чем переживать, мы до внучат еще десятерых настрогаем, а не сможем, нас сироты беднее не сделают! Где один, там десять, была бы подмога! — подмигнул матери отец. — Подрастут, усадьбу расширю. Я про лог спрашивал, так он никому не нужен. Наш он, все так считают, посоветовали огородить и пасти там корову. Утром отвела, вечером привела, вода в ручье, сама напьется. А я людей не обижу, построим что-нибудь. Да хоть бы детский сад! Реклама! Посмотрят, и сразу подумают, вот бы мне такой домище! А деток в ясельках собрать, так мамкам заживется веселее, — отец хлопнул мать по заднице. — Я же теперь шахтовладелец, у меня под началом полдеревни! Думать надо о народе! Вот как увидят, что мои-то крепко живут, все будут проситься!

— Куда я малое дите отпущу от себя?! Разве что постарше станет, — идея матери явно пришлась бы по вкусу. — Летом каждый час дорог, то сенокос, то огород, то помочь бы мужику с дровами. Я думаю, в деревне тебе спасибо скажут. А если еще речку перегородить, можно зимой в проруби рыбу ловить, а летом гусей и уток откармливать.

— А что! — отец заметил большую рыже-желтую вислоухую собаку с приплюснутой мордой, и коричневыми ободками вокруг глаз, которая вылезла из-под крыльца, вытаскивая на свет божий своего черного и веселого отпрыска с черными бусинками глаз и таким же черным носом.

— Шаньга, ко мне! — позвал отец, приготовив ножницы. — Ноготь надо ей остричь, — пояснил он на вопросительный взгляд матери.

— Я остригла уже, — сказала мать, забирая у него ножницы. — Мучалась, правда, долго, он у нее кривой. В палец врос, не захватишь.

Отец склонился к собаке и поднял лапу, разглядывая остатки когтя. Щенок вился возле матери, и когда отец взял лапу собаки, попробовал куснуть отца за ногу. Глаза у обоих удивленно поползли вверх.

— Ты посмотри! У, какой сторож растет! — рассмеялся отец, подхватив щенка и подняв над головой. Щенок заурчал и беспомощно забарахтался. Он потрепал его и поставил рядом с собакой, которая протянула ему лапу. — Все, больше не надо! Иди, — он легонько подтолкнул ее к собачьей плошке. — Молоко пей! Смотри, сколько мамка налила. Это пока у тебя конкурент не появился, а появится, будешь как все, чем Бог пошлет! — Он обратился к матери: — Да, есть такое диво! А я все думал что она хромает на одну лапу, пока не нашел больное место. У всех собак по четыре пальца, а у этой, как у человека, пять!

— Чего ты Шаньгу пугаешь? Тьфу, тьфу, тьфу! Корова у нас раздоилась, слава Богу. Каши ей не наварю? Все одно скотине мякину заваривать.

Отец обратил взгляд на щенка, который тоже ткнулся в миску.

— Шаньга, как пацана назовем, пора бы имя ему дать, большой уже, четвертый месяц, а ты его все промеж ног водишь!

Собака будто поняла, что речь идет о ее отпрыске, начала неистово и даже грубовато вылизывать его пуховую шерстку и зад. Щенок упал и подставил брюшко, распластавшись.

— А давай назовем его Волкодав! — предложила мать, садясь на корточки. — Смотри, какой черный! Поди, и вправду волка приветила. Помнишь, не было ее три недели. Из леса кожа да кости вернулась и принесла! Поговаривают, что волки тут похаживают.

— Ой, от горшка три вершка! Шаньгу бы оброс, махонький какой! — ответил отец. — Редко тут волки бывают, и, поговаривают, будто белые они, а этот черный. Стая, которую зимой тут выдели, тогда же ушла в дальние леса. Так то серые были. Много зверья нынче в лесу, трава высокая уродилась, сытно им, а когда сытно, они человека далеко обходят. Ну, стало быть, Волчан! Волкодавом засмеют, если Бог роста не даст. — Отец взял щенка на руки и протянул в сторону солнца. — Шаньга, нарекаю имя сыну твоему Волчан, как напоминание о его необычном и таинственном происхождении, когда сняла ты с себя оковы человеческих уз и вернулась к первобытным корням. И посвящаю его в нашу семью, как верного мне помощника и хранителя сих славных земель, которые вверяю тебе и твоему потомству! И пусть день радует он острым взглядом, ночь чутким слухом и нюхом, а преданность да вознаградиться заботливым хозяином!

Отец выглядел таким серьезным, что мать засмеялась.

— Все бы тебе в рыцарей играть, да сказочками баловаться! Расскажи мне сегодня ночью еще про рыцаря и его красавицу, и водяную фею, — попросила она, присаживаясь на скамейку.

— Эту сыночка мой уже слышал. Расскажу, но другую, про Финиста — Ясного Сокола. Как доставали его красны девицы. Пусть знает, что бабы, которым ума не хватит мужика уберечь, потом три пары железных караваев съедят, лишь бы вернуть суженого назад. И не собирал всяких там…

— Я такую сказку не хочу! — возмутилась мать. — Что это за сказка такая?!

— Хорошая сказка!

— Да где уж хорошая? Сам к богатой улетел, а ей наказал железом питаться! Зачем такого доставать? Небось, у богатой не порхал птичкой! Жил, как человек. И каким местом надо быть пришибленным, чтобы ходить рядом с милой и милую не узнать? Значит, не милая она ему была. Сказка умалчивает о последующих событиях.

— Ну… а, может, он ее и не видел? Ему тоже не сладко жилось! Женушка-то за три вещицы его продала!

— А не попадись ей старуха, да не подари три вещицы, да не подучи ее, да не выпади булавка из волос, как бы вернула? Хоть десять пар железных караваев изглодай, хоть двадцать посохов, хоть сто двадцать обуток износи! Видите ли, сестрицы его поранили, а чего по ночам летаешь? Ты днем, к батюшке с матушкой, мол, приглянулась, жениться хочу… Чай, не баловал во дворце-то…

— Ну… Сама говоришь, такая и была! Девка не захочет, у мужика не вскочит. А не была бы, не стала бы открывать окошечко по ночам! Послала бы поклониться батюшке с матушкой. Пожалела ее! Было бы кого! — отец сел позади матери, обнимая ее за плечи, отчего Маньке стало спокойно и уютно, но хотелось побыстрее родиться на свет, чтобы мать и отец знали, что она девочка, и никакая она ни не довольная — в животе у матери все время что-то урчало, булькало, что-то стучало.

Отец сцепил руки, и Манька занервничала. Сила у него была тоже богатырская. Ей сразу захотелось заплакать. Нет, лучше строго прикрикнуть, как делала мать, когда отец тянул шелудивые руки с недобрыми намерениями, чтобы пощупать за набухшие груди — хуже, отец часто пытался пощупать ее изнутри, причиняя боль. Правильно сказала мама, что если по-хорошему, то надо по-хорошему, а если по-плохому, то и надо по-плохому! Маньке было всего шесть месяцев от зачатия, и не было у нее никаких костей — даже когда мать садилась и голова упиралась в стенку живота, резкие движения нередко были болезненными. И если он будет так на нее давить, то лучше бы вообще не зачинаться!

Манька каким-то образом видела, какой огромный мир расстилается перед их взглядами. Где-то там далеко-далеко. И лес. И река возле леса, которую видно было на изгибе, как большое зеркало. А еще речка, что текла к большой реке за огородом. И желтые лютики, и красненькие часики. И добротные домики, словно игрушечные, насколько хватало глаз. А хватало их далеко-далеко! Они жили на высоком месте, выше которого была только гора, которая начиналась недалеко от их дома, но все же до нее еще было идти и идти. Отец и мать часто залазили на гору с киркой, чтобы достать известняк и камни, пока отец не обнаружил, что река уже раздробила их давно, и лежат они на берегу под песком и мелкой галькой. А потом он привозил камень на лошади и странной корове, которая не давала молока, но была сильнее, выносливее лошади и паслась на лугу, там, где паслись лошадь и корова, которая должна была кормить Маньку молоком. И этот огромный мир ждал ее, а она его.

Она так обрадовалась, когда отец, наконец, отпустил мать, что совсем забыла о старухе, которая напугала мать, а вместе с ней напугалась и Манька. И сделала то, что не собиралась, ибо пряталась — пнула в ответ ногой. И почувствовала, как напряглись мышцы матери. В последнее время она уж и не знала, как подать о себе знать, чтобы потом не пожалеть об этом.

Значит, мать помнила. Она носила в себе страх, который доставлял Маньке неприятные ощущения чего-то недоброго. В животе, когда мать вспоминала о старухе, сразу становилось тесно, и от этого все время хотелось спать. А вспоминала она, как сейчас, когда Манька напоминала о себе. Мать не считала ее слова не заслуживающими внимания, приняла их близко к сердцу, и будто сжалась вся. Была, наверное, у старухи сила. А то с чего бы матери так переживать?!

В последнее время один к одному, перед тем вдруг прервалась связь с отцом…

С отцом ее связь была даже крепче, чем с матерью. Мать она только слышала, когда та говорила, и чувствовала, если ее чувства приходили к ней с гормонами в крови, ухудшая или улучшая состояние. Мать кормила ее. А отец тепло разговаривал, переживая за Манькин поясок, который соединял их с матерью, спрашивал, не надо ли ей чего-нибудь. И если она просила, то тут же просил сделать так, чтобы ей сидеть внутри было удобно. Как-то незаметно для нее самой она сообразила, что отец слышит ее, только не вполне осознает, что именно она с ним разговаривает. Но последние две недели их связь оборвалась, будто чужая голова пролезла внутрь и устроилась рядом, отвечая ей грубо. Голова доставляла массу неудобств, а отец не торопился обнаружить ее. Манька еще верила, что отец услышит, но сейчас начала сомневаться. Он не слышал не только ее, но и мать. Раньше бы он давно догадался, что мать чем-то обеспокоена. Лучше бы мать скорее рассказала отцу про старуху. Голова, которая пристроилась к ней вместо отца, грозила тем же и говорила об отце недоброе. И только отец мог разрушить проклятия. После разговора с ним на удивление становилось легко и комфортно. Он всегда говорил убедительно, а пристыженный страх обращался в пустое место. Мать всегда соглашаясь с ним — и не происходило ничего того, о чем она переживала. Человека, умнее отца, на свете не существовало.

Но мать молчала, и Манька злилась, что ей приходится начинать жить в таких труднопереносимых условиях, когда она не может достучаться до отца, а мать, вместо того, чтобы действовать заодно с ней, усугубляет положение, вынашивая беду в себе. Правильно отец ругал ее, что не бережет ее — именно так оно и было.

Манька нервничала: необъяснимая нить связала ее с этой старухой, которая не выходила из ума. Глупой ее не назовешь, несчастная, да, но ведь столько решимости, столько глубокой безотчетной угрозы, и не в ее сломленном дрожащем голосе, просто голова грозилась теми же словами, которые Манька и расслышала-то, когда старуха произнесла о надвигающейся беде вслух, а поначалу она ее лишь чувствовала…

— Медвежонок, — так отца называла только мать, когда они оставались одни. Остальные называли его Миха, или Медведь, — я не хочу, чтобы кто бы-то из грязной волчьей стаи к нам заглядывал! — робко попросила она, заглянув в его глаза.

Отец отстранился, лицо его стало мрачным. Мать виновато замолчала на какое-то время, и Манька уже злилась, что мать не может взять отца за руку и отвести к той бабушке, которая хотела ее потрогать, но отдернула руку и как-то обреченно сжалась, вроде как еще больше состарившись.

Голос матери стал немножко злым.

— Я смотрю не успокоиться никак волчиха. Перестал бы ты им по ложке давать. Не будем старый домик продавать, отдай, он еще добрый, может, отвяжутся. Ведь сами быка заморили, а теперь получается, что вроде как признали мы вину, раз помогаешь ей и бражным ее дружкам. Люди так говорят!

Отец стал угрюмым. В лице его тоже что-то переменилось. Манька смотрела на него глазами матери и понимала, или ей казалось, что понимает: не было рядом людей, но были они где-то в нем самом, и просили его о чем-то нехорошем. Глаза стали пустыми.

Мать, очевидно, тоже заметила перемену, голос ее задрожал.

— Кто мог перерезать ноги их быку? Не знаю я таких в деревне. На мясо бы пустили, а они вон как повернули! И мясо съедено, и бык продан. На наш старый дом можно стадо таких купить. Как есть отдай. И пусть не корят меня уже лачугой своей. Мы с тобой жили всего две недели, пока дом выбирали — ты ведь помнишь, сколько вынесла я мешков с грязью, чтобы было, куда положить мебель. А теперь получается раздела я их, разула, добро присвоила, избу в грязи утопила.

— Малина, я-то помню… Но как? Ведь сестра. Хоть и сводная. Мы с ней вот с таких лет… — Отец поставил руку рядом с коленом. — Не знаю, думаю, может, не должны были мы вместе ехать? Или к чужим людям попроситься на постой…

Манька прислушалась, речь шла о делах давно минувших дней, когда ее не существовало в принципе. Вообще не существовало.

— По-человечески жалею ее, вроде баба была как ты, как я, выросли вместе, мать моя с ее матерью тоже вместе росли. И потом дружили долго, пока мать ее отца не увела. Сводные мы, но ведь жили же под одной крышей! Любит она меня, может, ревнует, но любит, добра желает… по-своему. Боюсь, сотворит чего-нибудь с собой…

— Такие не сотворят, — холодно, с отчужденностью возразила мать. — Я пожила на белом свете, приметила: кто на ум показался с петлей, не умрет долго. Творят с собой, на кого не подумал бы. Ты меня не слышишь что ли?

— Слышу, но глупость это твоя. Малина, ради всего святого, ты подлая стаешь! Сестру мою не любила ведь никогда! Любит она меня… И как брата, и как…

Отец осекся.

— Ну-ну, договаривай, — ошалела мать от его признания.

Манька почуяла неладное. Да что это с отцом, белены объелся? Мало, что она неделю не находит его в своих снах, так еще и женщину с завистливыми и цепкими глазками, от взгляда которых каменела каждый раз, как та попадалась матери на пути, оправдывает! Манька видела, как она вытащила у матери туго набитый кошелек! Мать не видела, а она видела! Ну, это не лезет ни в какие ворота!

Отец молчал, сообразив, что сказал что-то лишнее и очень личное.

— А ты любил ее? Ты любишь? Ты?! — мать отшатнулась. — Если бы ты мать любил, не оставил бы и не ушел в новую семью. Жалко, жалко… Жалко, знаешь ли, у змейки в шейке, у пчелки в попке. От жалка люди иногда умирают. Я вот теперь думаю, а кто ее в гроб загнал, ты или отец? Или эта… как ее?.. Слышала я, как клевали ее. Ты меня на родину привез, а родина родинку долго помнит.

— А я и жил, пока не повесилась. Не больно-то я ей был нужен! — ответил отец, не умея скрыть свою обиду. — Пила все время, голодали. Помнят они… Мать сама меня бросила, я слышал, как она сказала: забрала одного, забери и второго… Отец мне денег дал и к матери послал, я, как дурак, отдал ей все до копейки. Отец тогда попросил помочь ему по дому — в ту ночь я у него ночевал. Утром прихожу, а она висит… Я как во сне стою и думаю: как она так высоко-то забралась, ведь не приставишь лестницу к бревну. У нас двор был крытый, и балка под крышей от дома до конюшни. От ног до земли метра полтора, и ни лестницы, ни стула. Стою, ноги перед лицом… Мне эти ее дешевые тапочки в клетку все еще сняться. Я испугался, выбежал, а тетя Маша навстречу идет. Узнала, что отец домой отправил, расстроилась. Глянула, и все поняла. Как будто родной я ей был. Голову прижала и крепко держит. У меня внутри воет все, и ни одной слезинки, думаю: как я, куда я теперь?! И берет меня тетя Маша за руку, голос решительный, до сих пор помню, как сказала мне тогда:

«Вот не дано ей было по-человечески жить. Выкинь из головы. Коли живешь, живи умом. Я тебя не оставлю, не чужой ты мне. И сестра твоя, хоть и сводная, беду твою чувствует! Говорит мне с утра: «беда у Мишеньки, позови его к нам скорее!» Вот вы с матерью и нищие, и униженный ты с нею, а сестра твоя одно цедит сквозь зубы: не нужен мне никто, кроме Михи! Как подумаю, так всю трудную судьбу его на себе вижу». Ой, Миха, Миха, будто вы половиночка к половиночке, не сестра она тебе, а судьба. И ты не забывай, кто горе твое видит! И запомни, одна я тебе мать! С этого дня ни одна сволочь не посмеет попрекнуть тебя матерью твоей. Права я была, когда отца твоего спасала: сама в петлю, и его за собой? Не дам! И тебя не дам!..».

И ведь не обидела ни разу, не делила нас с Валентиной. Одно время я даже переживал, когда парни приставали к ней. Думал, люблю, но тебя встретил, и забыл в тот же час. Но ведь как сестру не могу забыть, не имею права! Она, чувствую, любит. Откуда бы ревности-то взяться? Но у меня другое на уме: мы с тобой поднялись, а она по чужим людям? Научи ее, подскажи! А любовь, бредни ее, пройдут, когда поймет…

— Нечему мне ее учить! — воспротивилась мать. — Это было восемь лет назад! Сколько можно поминать одно и то же? Она за это время три раза замуж выходила, три раза развелась, говорят, беременная была, да скинула.

— Вон ты как! Не сложилось у нее, гнать ее теперь? — расстроился отец.

— Не навязывай мне Валентину. Хватит уже, я бы все бы отдала, да она только злее от этого. Откуда яду столько?

— Это ваши бабские дела. Я, знаешь, тоже не больно-то рад, понимаю. Переживал, думал, одумается. Но я у каждого в деревне на виду. Как мне в глаза людям смотреть, если встану на твою сторону? Малина, ты у меня статная, умелая, красавица, думаю о тебе, и любое дело в руках горит. А про нее подумал, и руки опускаются. Не узнаю порой. Вроде и та же, да не та, глаза, как умаслил кто, соловьем заливается, а чую — пустота. С тем не повезло, с этим не повезло… Нет у нее никого, кроме меня. Взять хоть бы Степку! Тьфу! А ведь такой был! Как перо феникса, простор и ширь в плечах, глаза как яхонты — добрый хлопец. Запил, загулял, гоголем ходит, а поручить ничего нельзя, все через пень-колоду! Или Василия! Золотой был мужик. Радуюсь, подсобляю, и понять не могу, чего с мужиком происходит? Хуже Степки уже. Степан хоть выгоду ищет. А Василий — чисто дурак. И вроде старается. А уж если удила закусил, пиши пропало, не остановить! Если чужому человеку промеж глаз может дать, думаешь, Валентину не трогает? Молчит просто. Порой думаю: уж жила бы с нами! Неужто жалко тебе места для сеструхи моей? Для кого я все это строю? — отец угрюмо уставился на дом.

— Я думала для меня. Для дитя. Ты лучше Полине помоги, четверо детей, корова ее от болезни подохла, знаешь ли? Или Вересовым, у них намедни дом погорел. Той же Парамоновне, матери Василия, старуха обоих их содержит. И Васю, и Валентину теперь.

— Да что ты все… — отец поморщился. — Чужим людям… Сама не рада будешь, когда злые языки принесут, будто я не помощи ради, а благородно за…

— А мне до злых языков дела не будет. Я и так оплеванная хожу по милости сестрицы твоей! — мать окончательно расстроилась.

— Ой, Малина, мы с ней под одной крышей жили: меня лупят, и ей достанется. Жалко мне ее, не знаю, как ей помочь, а ты… — отец махнул рукой. — Прихожу, а там и Василий, и Степан. Пьют. В другой раз прихожу, опять пьют. Намедни захожу, снова пьют. И Валентину втянули. Спасать ее надо.

— Был бы бык, волчица шею перекусит. Сам говоришь, оба путевые были, пока в свои сани садились. Твоя сеструха супротив королевичей прет. Ей одного подавай этакого, второго разэтогого, сама вся в шелках, в рожу заедешь, лица из-под белил не достанешь. Бедная она, бедная! Я белье полоскала, и зайди до ветру, а там сеструха твоя… со Степаном. Голосочек ее ни с чьим не спутаешь. Мол, хочу у Васьки дом отнять, а ты мне хозяин дорогой, мы его в лес пустим по болоту скакать, вместе с матерью его. А Степан ржет что конь: хочу обнять жену мою дорогую, за силу свечную! Как Васькину жену извели, так и Василия изведем! Вот и изводят. Дурак дураком стал Вася. Ты хочешь, чтобы и я дурой была?

— Врешь! — отец страшно побледнел. — Правду говорит молва: не язык у тебя — нож, и ум в голове сорочий!

Манька вздрогнула, насторожилась: от отца потянуло гнилью.

Отец ли это?

И крикнула матери: «Берегись!» — но та не слышала. Будущее рушилось в одночасье.

— Я вру? Колдовством, видно, сеструха твоя промышляет! — мать раскраснелась и говорила торопливо, как базарная торговка. Отец отвернулся, но мать резко повысила голос. — Я сама видела, прут к волчихе люди, кто за чем! А с чего бы Васькиной жене в гробу лежать? Сроду не болела баба, веселая была. А вот, поди ж ты! Как только связался Вася с сестрой твоей, так она сразу синяки начала прятать… Ты их свел, на шахте, при живой жене! Парамоновна все видела! Неделю назад она мне все обиды свои высказала, как ушатом помоев облила… — мать начала успокаиваться. Голос ее стал ровнее. — Шило ей в лоб! Как прокляла будто…

— Парамоновна? — отец удивился. — Ты ее видела? Неделю назад? Где?

Отец едва сдерживал волнение. Мать слегка растерялась, теперь это снова был отец, но какой-то странный.

— Да у ворот встретила… Зашла… В руках узелок… платок хороший, а капает с него сок ягодный… Спрашиваю: куда собралась? А она будто не в себе: «свечку за упокой Васенькиной души поставила. К тебе, вот, зашла — и дальше пойду… Хозяин дома?» — спрашивает.

— И? — поторопил ее отец.

— Я попеняла, да можно ли живому человеку свечки ставить за упокой? Спрашиваю ее: «сдурела ты? Васька твой вчера еще со сватьей моей на своем драндулете раскатывал по всей деревне!» А она как глянула на меня, словно Дьявол глаза ей застил. «Нет, — отвечает, — Васеньку я похоронила, а про нежить мне говорить неохота!» — И заплакала. И в глаза мне смотрит, будто это я Ваську сгубила. «Душа — говорит — у него чистая была, как зорька лазоревая, а как померла, так и мне на земле места не осталось» И про сестру твою помянула. Будто положила ей Валентина на стол денежку и приказала идти, куда глаза глядят. Я спрашиваю: «А Васька?» А она мне: «Да разве ж нежить человеком когда была? Вот, пришла муженьку твоему в глаза посмотреть!».

— Дальше! Дальше что?

— Что дальше… Спрашиваю: «Ты чего Парамоновна?» А она отвечает: «А не он ли Васеньку на смерть заманивал, сводничал, да гадюку под него подкладывал? Три смерти на нем!» Закатала она подол, а там… — мать посерела, вспоминая последнюю встречу с Парамоновной, схватилась за живот и села на скамейку. — Места живого нет, все тело избитое. Сказала, что с мужем до золотой свадьбы чуток не дожила, руки на нее ни разу не поднял, а сестра твоя… «Да Бог с ними! — рукой она махнула и подол опустила, а глаза у нее тоскливые-тоскливые. — Старухины кости быстрее от земли отойдут! Поняла я про душу-то! Чего ей одной в огне гореть? Вдвоем веселее!» Попросила переправить ее на другую сторону на лодке нашей. Я переправила. Мост, как весной снесло, так и не поправит никто. Ты бы посмотрел.

— Посмотрю, посмотрю! А Парамоновна что?

— Пока плыли, нормальная была, спрашивала, как живем, как получилось, что порезанный бык на нашем огороде оказался… говорила, на болото ей надо… А зачем на болото? Клюквы еще нет, опасно там, зверей много. Я так и сказала. А она, когда сошла на берег, вместо «спасибо» такое мне наговорила!

— Что?! Что говорила?! — нетерпеливо перебил ее отец.

Мать пожала плечами.

— Мишутке, мол, своему не давай корни шибко пускать, выгонит он тебя, и ребеночка затравишь. Слышала я вчера, шибко черным хотят его сделать. Добро им глаза колет, добром не кончиться. И слышала она, что по ребеночку нашему прохаживались. Валентина при всем народе заявила, что знает, как заставить меня отродье в болоте утопить. А еще, что у людей куски хлеба буду вымаливать, да чтобы каждый по лицу меня охаживал. И под тобой, Медвежонок, не лежать мне, а лизать ноги всякому, кто в лицо плюнет. И будто смеялись зло. И сказала Парамоновна, будто знает, что сила им дана губить людей, и раз глаз положили, не отвяжутся, — Мать закатила глаза, сделала вымученное лицо, изображая Парамоновну. — «Ой, Малина, не в обиде я на тебя, ты баба справная, как душа Васятки маево, а вот извели ее, и не долго слезу по душе проливал. На гробе миловал сватьюшку твою! И Мишутка тебя не долго будет помнить!», — мать стала серьезнее. — Парамоновна своими глазами видела, как Васькину жену сначала по живому похоронили, через Васю, понарошку, а потом… Как не поверишь, в колдовстве Парамоновна маленько понимает. К ней со всей округи лечиться ходят. А сестра твоя способна на всякое.

Отец пренебрежительно хмыкнул. Недовольно, но мать обвинять не стал.

— И протянула она мне рублевки… Я их там в комоде положила, поди, да посмотри! При царе Горохе хождение имели. И говорит: «На них краюшку хлеба не купишь, а аршин землицы в самый раз!» Поделила Парамоновна рублевки поровну, половину мне отдала. «На вот, — говорит, — пригодятся, положи девке своей, когда на болото ко мне принесешь. Я по ним опознаю, присмотрю!» И ушла. На остановку поднялась. У меня до сих пор… — Мать положила руки на живот. Манька почувствовала, что руки у матери слегка дрожат. — Восьмой день ребеночек какой-то вялый. Стукнет ножкой, и все! А, бывало, застучит-застучит, я сразу знаю, где рука у него, а где нога.

Манька хоть и чувствовала себя плохо, все же пнула мать ногой, чтобы понимала, что она все еще с нею.

— Малина, что же ты молчала! — закричал отец не своим голосом. — Парамоновна неделю назад сгинула. Может, ты последним человеком была, кто ее видел!

— Как сгинула?! — растерялась мать, оцепенев. — Поди, правда, через Куликовку на болота подалась? Автобус до Манилкиных земель в тот день проходил. Я как раз лодку привязала и в горку поднималась, села передохнуть, а он на остановке стоит. Обычно не останавливается. Там, если на перепутье сойти, как в сказке: направо пойдешь — на Мутные Топи попадешь, налево пойдешь — в Манилкины Земли упрешься, прямо пойдешь — в Зачарованных Горних Землях сгинешь. От распутья до Топи рукой подать, если вдоль по реке. Мы за клюквой туда хаживали, за малиной. Если раньше медведь не задерет или волки — одному туда ходить никак нельзя. Места там дикие. Сказывают, никто по своей воле туда не ходит, никто не возвращается, одно зверье…

Отец возбужденно ходил взад-вперед по двору, хватая то ведро, то вилы, то поправлял поленницу. Наконец, он остановился и проговорил:

— Надо ж рассказать! Вася с сеструхой обыскались ее! Ты же видела, не в себе была старуха! Мало ли что наговорит, вздорная она и в последнее время заговаривалась. Вася так и сказал: «достала мать его рублевки из сундука и вышла». Он тогда на крыльце стоял, и то ли голова у нее закружилась, то ли специально — упала с крыльца…

— А потом взобралась, и еще раз упала! — ухмыльнулась мать, не скрывая неприязни. — Синяки это от побоев!

— Ой, Малина, иногда выглядит как одно, а по правде другое! Я тоже с синяком ходил, помнишь, наткнулся на сук? Будь здоров был синяк! Василий и сам с нею упал бы, не окажись Вальки рядом. А крыльцо у них высокое. Много ли старухе надо? Прокатилась по ступеням…

— А что у нее вся шея в кровоподтеках? Душили ее! — возразила мать холодно.

— Не выдумывай! Обвинить человека легко, только это еще доказать надо! Я что, не знаю сеструхи моей? Погулять, выпить, ну, своего не упустить, но над человеком измываться?.. Нет, не способна она! — отец нервно перебирал пальцами, как никогда с ним не бывало. — Парамоновна давно помирать собиралась. Невзлюбила Валентину, вот и придумала. Не ужились они. Васькина прежняя жена слова поперек не сказала бы, горшки выносила, а эта наговорит, не угонишься. Палец в рот не клади. Так ведь счастье не в горшках! Может, обвинить хотела, мало ли что взбредет в голову старому человеку?!

— Я смотрю, ты готов весь белый свет обвинять?! — тоскливо проговорила мать. Манька слегка повернулась, отворачиваясь от отца. Рожаться ей расхотелось. — Вот такой думы не было у тебя, пока две недели назад ты с ними не уехал за дровами в лес. Не узнаю я тебя, Мишутка. Ровно подменили. Тот да не тот.

— Брось, Малина! Я о тебе… — он с любопытством посмотрел на живот матери. И Манька вдруг уловила в его глазах легкое разочарование. — О малышке. Значит, девка… Парамоновна повитуха, ей ли не знать…

— Ой ли! — не поверила мать.

— Мне наш старый дом во как нужен! — отец сделал жест у горла. — Я на прииске золотишко откопал бы. Ты ведь знаешь, я в горах как у себя дома. Чего-чего, а добра у нас хватает, места богатые. Я песок нашел чуть выше по реке. А Парамоновна… зря, что ли, просила достать человека, который завещания пишет, если не готовилась умереть? Вася переживает. Валентина места себе не находит.

— Они старуху убили, а ты… Ради чего? Ради развалюхи, в которой старуха жила?

— Пойми ты, не мог Вася желать ей смерти, и сеструха не могла, — отец вымученно поднял глаза, но во взгляде Манька увидела лишь холодную решимость.

И Манька вдруг подумала, что отец не искал ответ, он его знал не хуже матери. Выбор… — это и был его выбор. Холод вошел в сознание — не в то, которое испугано вздрагивало от каждого резкого движения, от каждого резкого слова, — в сознание, которое искало истину в прошлом. Она ворвалась в свою жизнь, как кинжал Дьявола, проткнув себя в самое сердце. Отец юлил, выгораживая человека, который не раз и не два устраивал публичные скандалы с обвинениями в адрес матери, а мать сдалась, поступив как обычно, когда отец принимался стоять на своем. Она настраивалась убедить его после, когда он остынет.

Но Манька, та, которая была в Аду, знала — Боги пришли и не уйдут, пока не соберут кровавую жатву. Огонь, зажженный рукой человека, выжигал все, что не имело отношения к чудовищу, который держал в руке спичку. Мать и ребенок в ее чреве удивительно не соотносились с планами хладнокровных и безжалостных Богов. Отец не спорил, он безропотно подчинился их воле, иногда начиная противоречить самому себе, и принимал свои слова за истину каждый раз, как произнес слово. Он вампир! Он уже вампир! — кричала она матери, но та продолжала улыбаться и верить ему.

Слова о похоронах вытолкнули ее из прошлого против воли…

И она знает, как плохо в гробу лежать. Откуда? Не иначе, где-то на стороне вампира ее тоже похоронили… понарошку. Или душу. Вот откуда гробик… Чувствовала иногда, как неизбежность. И если бы не Дьявол, который объявил душу не живой, но и не мертвой, думала бы и страшилась, приближаясь, как к болезням, которые сначала увидела на ком, испугалась, а через неделю вот она болезнь, согнула и не лечится. С Дьяволом сама мысль полежать в гробике казалась кощунственной, и болезни отступали, когда высмеивал их.

А люди-то поднимают эту думу и умирают!

Сколько раз сама слышала, вдруг почувствовал человек смерть свою, занедужил, или несчастный случай вышел, и умер — будто на тот свет за душой побежал. А вампиры, оказывается, могут и шутя…

— Василий, конечно, не знал, что Парамоновна записала дом на сестру… На ту, которая в город подалась, — отец говорил обиженно, будто только что сам лишился наследства. — Васька тогда с женой еще жил. Потом, когда с сеструхой у него закрутилось, вроде как одумалась старуха, обратно собралась переписывать… Вася-то и помыслить не мог, чего пристает к нему с просьбой найти человека, который дома отписывает, — отец посмотрел на мать с недоумением. — Но не убивать же мать из-за дома! Ты вот, в смерти жены Васькиной Валентину обвиняешь, а зря. Может, как раз наоборот, Парамоновна в гроб ее положила. Васька к Валентине ушел, дитя умерло, сама хворая оказалась, а тут еще старуха по миру пустила… Так что, Валентина ни при чем, пусть Парамоновна себя винит! — сделал он категоричный вывод. — А Васька… сердцу не прикажешь!

Мать поглаживала живот, думая о чем-то своем. Манька пока не поняла, будет ей сегодня облегчение, или нет. Слушая ругань родителей, которые раньше души друг в друге не чаяли, и вдруг в одночасье стали чужими, она уже сомневалась, что они помирятся, как все прошлые разы. Ссора затягивалась.

— А сестра у Васьки какова, а! — голос отца прозвучал возмущенно. — То носа не казала, то свалилась, как кирпич на голову и завещанием тычет… Видно, подруга подначивает. Эта не нашего роду: ручки белые, сама точеная, говорит, как по писанному, а взгляд… будто рублем одаривает. Вся из себя, как королева, краля городская… Может, они старуху того? Хитрые обе.

— Сдурел? Причислил к лику святых Валентину свою! Ты Парамоновне не веришь, или мне? Одни они были и били старуху! Васька и Валя. Ну, может, Семен помогал.

— Рублевок таких у Парамоновны целая тыща в полу припрятана, — не сдавался отец. — Я сам видел. Если она в уме, на кой черт собирала? Человека обвинить легко!

— Да в том-то и дело, Парамоновна их впервые увидела, когда Валентина ее в дорогу снарядила. Не копила она. Что, не знаю Парамоновны? Сказала же: «На них краюшку хлеба не купишь, а аршин землицы в самый раз!» Да откуда у нее такие деньжищи? Она, чай, на пенсию жила… В свое время много это было.

— Вася с сестрой весь дом перерыли, когда старуху стали искать. Наткнулись. Мало ли откуда! Кроме нее, кто? Не копила… — отец был возмущен. — Копят на черный день — не говорят!

— А что они в полу искали, Парамоновну? — полюбопытствовала мать.

— Думали, может, хоть записку какую оставила. А как нашли, сразу поняли, надо было старуху объявить душевнобольной, да и взять на себя опекунство. Ты, Малина, рублевки подбери, а я посоветуюсь, кому их показать. Может, если докажем, что не в себе была, дом Ваське с сестрой отойдет. Все-таки он жизнь там прожил, а теперь что, отдать? Этой городской? Ты это, ты мне рассказала, так и другому расскажи, ладно? — попросил он заискивающе.

— Ну, не дело говоришь, Медвежонок. Документы они искали, а не записку. С чего Парамоновне записки писать? Она, поди, и писать-то не умела! А как поняли, что не свалилось богатство, забегали, засуетились, — возмущенно отозвалась мать. — Передавили бы друг друга, да все одно, ворон ворону глаз не выклюнет. Чего бы не происходило, все время старался помогать, а она хоть разок улыбнулась? Два года в деревне живем, а я только и слышу от людей, сватья твоя то, сватья твоя се — выговаривают, будто удержать могу. Ну, ладно, помогу еще раз, но в последний! Помолилась бы на нее, да не надо ей это…

Мать тяжело поднялась.

— Малина, ты сама ей и скажи. Сегодня и скажи! Я гостинцы прикупил на привозе, тяжело было донести, а Васька с Валентиной рядом живут. Оставил. А как зашел, у них гости, приглашать начали нас с тобой. Ну, я вроде как в ответ пригласил. Родня как-никак. Согласились. Сказали, вечером придут. Новоселье я им обещал. Так что Васька с Валентиной, может, не одни будут, гости их тоже собирались. Не побрезгуют, чай, нашим деревенским.

Мать лишь недовольно покачала головой.

— Тогда соседок позову. Новоселье, так новоселье. Да как-то неправильно это, не так новоселье справляют.

— Неладное, Малина, задумала, соседи нам ни к чему, — осадил ее отец. — Они ж друг друга на дух не переносят. Люди путевые, из города, а эти что?! Напьются, скандалить начнут. Опозоримся. Городские не больно деревенских жалуют. И есть за что.

— Ну, хорошо, — согласилась мать. — Собирать что ли на стол?

— Собери, собери! Честь по чести. Корову я подою и в магазин схожу.

Мать покачала головой и пошла готовить угощение. Манька успокоилась: гроза миновала. Через час мать вышла во двор. Отец поставил на крыльцо полный подойник, налив молока в собачью миску до краев.

— Если придут, постарайся не с ходу уму разуму Валентину учить… Она перед Васькиной сестрой, вроде как ты перед нею. Не надо сор из избы выносить, что люди подумают? Сами разберутся. Ну, так я пошел? Чего купить?

— Иди уж, — согласно кивнула мать, передав отцу приготовленную записку и деньги.

И вдруг Манька услышала голос, который был отчасти ей знаком по прожитой в животе матери жизни.

— Сходил уже! Мы все принесли с собой. Твоя краля не сподобиться людей уважить!

В калитку входили четверо. Женщина невысокого роста, с заколотыми в пучок жиденькими желтыми волосами, со странным взглядом — будто протягивала конфетку и произносила хвалебные речи, следом двое мужчин. Оба иногда заходили к отцу, помогали собрать крышу на доме.

— А где?.. — отец неопределенно кивнул.

— Что, Миха, понравились гости наши? — женщина засмеялась.

Остальные подхватили.

Манька почувствовала, как прихлынула кровь, и стало горячо. Мать промолчала, но слова ее глубоко ранили.

— Придут, придут! Ну что, хозяюшка, принимай дорогих гостей! — женщина продолжала смеяться, но что-то недоброе таилось в уголках ее глаз.

Манька заворочалась, стараясь предупредить мать, но мать лишь положила руку на живот, и повела пришедших в дом.

За стол сели с порога.

На столе, среди салатов и выпечки, сразу появились вино и водка. Мать долго отказывалась выпить. Манька чувствовала, как переполняет мать неприязнь к гостям. Но она молчала, стараясь казаться приветливой.

— Она брезгует нашей компанией? Как ты с ней живешь?.. — спросила женщина отца и обратилась к матери. — Миха тебе достался — золото, а не мужик. И не надо на меня волком смотреть. Я сто рублей не вернула? Если задолжала, скажи. Ты у меня брата отняла, а я сижу, за дом радуюсь. Если человеком меня считаешь, на, выпей! Миха, прости Господи, где ты ее такую взял? Среди своих не нашел? Скажи ты ей… Честное слово, неудобно, я уж пойду тогда… — женщина нехотя поднялась. — Вот ведь, дожили мы с тобой, будто чужие. Если эту рюмку не выпьет, я к тебе больше не зайду.

Женщина встала, обиженно надув губы, глядя на мать в упор, протянув ей рюмку.

Отец недовольно поморщился.

— За дом, Малина! Маленько. Разрешаю же, выпей. Не обижай гостей, — попросил он, потянув женщину за пояс, усаживая.

Мать взяла рюмку со стола.

— Из моих рук брезгуешь? — женщина продолжала протягивать матери рюмку.

— Малина, прошу… — отец смотрел то на женщину, то на мать.

— Пусть выпьет, пусть, не чужие, — наперебой принялись уговаривать мать двое мужчин, изрядно захмелевшие.

Мать поставила свою рюмку на стол, приняла из рук женщины.

— Ладно, Михаил. Давай, за нас, за дом… — голос прозвучал мягко.

Мать улыбнулась, выпив рюмку до дна.

И Манька поплыла. Голова закружилась. В животе матери стало темно. Тело — чужое. В большом огромном доме, с чужими людьми, она осталась одна. Мать, наклонившись в бок, потеряла с ней связь, а отец застыл, как изваянный из каменной пыли, серый, с открытыми немигающими глазами и наблюдающий безмолвно, как Маньку и мать укладывают на принесенную со двора лавку, подставляя под лицо большое зеркало, снятое со стены. Издалека, глухо и победно долетал голос женщины и смех расслабившихся мужчин. Настроение у всех было веселое, но она уловила в этом веселье злорадное ликование.

— Я никому ничего не должна, пущай живет, она мне сполна заплатит! Я знаю, чем эту суку взять!

— Хо-хо-хо, теперь нашим стает и прииск, и дом этот… Смело ты: «из моих рук брезгуешь?!»… Я думал, не возьмет уже.

— Больше нашего пить будет! Я знаю! Давай Мишку-то на кровать перенесем, а ее в другую комнату. Умеет госпожа Упыреева человека так поворотить, чтобы душа в душу зажили. Она матери моей пособила. Да кто бы так еще-то жил!

— Больно дорого берет!

— Дорого — не дорого, а добрый мужик дороже денег. Зови гостюшку дорогую, поди у дома уже стоят.

И вдруг, Манька увидела себя под потолком. Та ее часть, которая осталась в животе, перестала быть ею, а вторая, еще не совсем ясное «я», плавало над столом, проникая в чужие тела. Она была всеми и никем. Как это могло быть?

«Наверное, так умирают люди!» — подумала Манька, ощутив, что она все еще в Аду, и каждое слово, стоит ей нащупать себя, причиняет ей безумную боль, не одного, не двух случаев из ее жизни — а всех сразу. Она была и там, и тут, всеми и собой, пила боль, и боль пила ее. Ад рассказывал ей, или она рассказывала Аду…

Глава 8. Память нельзя потерять…

Мать не сопротивлялась, отец не заступался. Пришли еще люди. Теперь их было много — незнакомые, уверенные, сильные. Тело матери превратилось в кусок мяса, в который ее засунули, как в мешок — толстый и непроницаемый, и он давил на нее со всех сторон. Сдавленная, отравленная, изувеченная, она погибала, как обломленное деревце, не успевшее пустить корни. Ее еще не было на свете, но боль пришла, и заставила почувствовать, что она живет в мире наравне с другими. Крики и ругань, мольбы и стоны проникали сквозь брюшную преграду с глухим раздвоенным эхом, легко проникая через плаценту, будто ее сознание было голым, лишенным тела. Голоса обрели плоть, звучали то глухо, то где-то рядом, мир с его пространством исчез — все смешалось. Месиво вздымалось, накатывало и проглатывало — живое, дышащее, озлобленное, обманчиво-велеречивое — и щупало, щупало, то придавливая и выламывая хрупкие хрящевидные кости, то протыкая острыми и тупыми концами конечностей, то перекрывая кислород, поступающий через пуповину, то накачивая ядом. Она чувствовала, как приходит и уходит боль, сначала чужая, потом своя, или своя и чужая одновременно, и где-то в другом месте, не там, где она могла бы выбраться наружу, сотрясает плоть, обращая в прах ее маленький мирок.

Реальность обрушилась на нее, поглотив всякий свет.

Она то теряла сознание, то приходила в себя. Нерожденная земля не мнила себя ничьим «я», сразу же признаваясь в своем бессилии, открывая новую реальность, а ум пошел еще дальше, очертив границу вселенной, наполненную голосами невидимого и озлобленного ужаса, который приходил отовсюду. Маньки не стало. Она не занимала в своей вселенной даже маленького места. Безмолвный крик уходил в пустоту, она боролась, но пустое место не могло заслониться — там, где раньше была она, бесновались чудовища, закрывшие ей свет. Захороводила, закружила пляска смерти. Боль, боль, боль…

И вдруг боль оборвалась — она увидела себя на печи. Казалось, никто ее не замечает…

В комнате было человек десять — пятнадцать, разделившись на две группы.

Люди то приходили, то выходили, перемещаясь из одной комнаты в другую, то к отцу, то к матери, которые лежали раздетыми донага, с раздвинутыми ногами посередине комнат на лавках, с широко открытыми зафиксированными глазами, перед зеркалами, в которые обращались их пустые взгляды, чтобы они могли видеть себя и тех, кто восседал на спине, управляя надетыми на обоих удилами. Манька хорошо видела их обоих с печи, которая соединяла и гостиную, и кухню, и столовую — капитальные перегородки поставить еще не успели. Голова отца дополнительно была стянута железными обручем, в тело ног и рук воткнуты иглы, подсоединенные к зарядному устройству, на пальце знакомый перстень. Манька сразу же заметила и другое кольцо, надетое на палец матери. И обруч, и кольцо, и перстень она видела в сундуке Бабы Яги — они были из обычного железа, но с хитрыми приспособлениями, которые заставляли шипы выскакивать из гнезда. Все тело отца было измазано мочой, навозом, менструальной кровью, и даже голова его упиралась в кучку кошачьего дерьма, а рядом лежала прокладка, пропитанная кровяными выделениями. Тогда как мать, при всем, что с нею делали, периодически опрыскивали то духами, то совали под нос печенье и кофе, то принесенные с огорода пионы.

Из раны на шее, чуть выше затянутой веревки, сочилась кровь, стекая на пол, на разложенную под лавкой половую тряпку. Лицо посинело, язык вывалился. Возле нее дежурил человек, докладывая о состоянии, отпуская веревку, когда кончался кислород. У матери периодически вызывали агонию, она дышала тяжело, с хрипами. Отец лежал без сознания.

Особенно выделялись три женщины, одна с видом хозяйки, в которой, к своему удивлению, Манька узнала Бабу Ягу. Крашенные каштановые волосы с припущенными локонами, уложенные сзади, обрамляли худое лицо с впалыми щеками. Подведенные глаза, мокрые от слез, потекли тушью, оставляя черные круги вокруг глаз, но во взгляде, очень властном и решительном, не было и намека на слезы. Она то и дело смотрелась в зеркальце, вытирая глаза носовым платочком. Загорелая кожа лоснилась не то от крема, не то от пота. Грудь ее была слегка обвисающей, но девичья талия и широкие бедра компенсировали недостаток. Яркое с васильками и ромашками платье до колен, перетянутое белым поясом, с украшенной каменьями пряжкой, выделяло ее среди остальных женщин, как лебедя среди гусей. Матушка Благодетельницы выглядела чуть моложе, но старуха, которую Манька углядела в облике Бабы Яги в избе, уже проглядывала из-под толстого слоя туши, белил и помады. Казалось, кроме нее, никто этого не замечал. Женщины поглядывали на нее то с завистью, то с раздражением, особенно Валентина, сестра отца, обиженная чем-то, и, наверное, не зря — посматривали на Валентину свысока. Наткнувшись на хищный взгляд, женщины тут же прятали свои эмоции, зато мужчины посматривали на Бабу Ягу с уважением и вожделением — в каждом их взгляде было столько обожания и покорности, будто Баба Яга была пределом мечтаний.

Она говорила то громко, то тихо, так что слова ее иногда можно было разобрать лишь по движению губ и по направлению взгляда. Особенно, когда давала указания, прочитывая их в толстой тетради.

Манька пожалела, что перед тем, как отправить книгу Бабы Яги в костер, не пролистала ее до конца. Это была та самая тетрадь, которую она тоже нашла в сундуке — наполовину исписанная пером, с рецептами зелий и заклятий. Впрочем, написана она была тайным письмом, и даже из того, что успела посмотреть, она мало что поняла. Зато корявые записи Бабы Яги вполне ясно открывались перед нею теперь.

Баба Яга и еще один мужчина сидели на спине матери. Баба Яга изображала непорочную душу отца, а мужчина — любящего отца. Она слегка наклонилась вперед, ухватив мать за голову и нагнув к себе, уперевшись коленом в позвоночник.

Манька с удивлением узнала в этом положении себя, когда черт предложил сломать ему хребет. На несколько минут ее вытолкнуло из прошлого, пока она пыталась сообразить, как такое могло быть, чтобы и у нее было то же самое. Догадаться оказалось нетрудно: способы убить человека были традиционными, добыты вампирами раньше — они применяли их из раза в раз. Менялись люди, иногда способы пытки, но последовательность действий вампиры оставляли неизменной.

Способ убийства сводился к следующему: две пары изображали отца и мать, но только отец был причислен к лику святых. Матери отвели незавидную участь. Честному человеку казалось бы, что именно честность добавляет ему изюминки. Как бы не так! Вампирам грамотно запереть честного человека не составит труда. Манька убедилась в этом сразу же, как только мать привели в чувство и позволили над убитым отцом произнести праведные обличительные речи, издеваясь и унижая.

И тут же вышибли дух вон резким ударом в висок.

— Ой, горе мне, горе! — тоненьким голосочком запричитала Баба Яга. — Сокол мой ясный, на кого покидаешь меня?! Неужто променяешь меня на пьяницу, на бабу гулящую, зачавшую в разврате от мертвяка-вампира? Неужто позволишь злодейке пить мою-у-у-у кровушку?! Ой, убьюсь, утоплюсь, руки наложу на себя! Ох, найду ее в темном лесе, дитятко свое на болоте оставлю, чтобы век не иметь тебе покоя! Приблудная потаскушка и твою кровушку пьет, держит в заключении, в заточении, без света белого-о-о-о. Друг мой закадычный, приди ко мне, голову свою положи на колени мои, и буду ласкать тебя, целовать, рученьки держать в ладонях моих…

Мужчина и тетка Валентина, которые сидели на спине отца, ответили ей громко. Сестра отца икала, пила, проливала слезы, стараясь выглядеть падшей и заблудшей, изображая мать, рыдала, жалуясь на никчемную жизнь, попрошайничала, обливая себя грязью и навозом из ковшика, опорожнялась и не беспокоилась, что делает это в присутствии многочисленного собрания. Ее обличали, ей указывали, ее стыдили, в то время как мужчина, который успевал учить Валентину рядом с ним, несколько отстранившись, будто брезговал ею, отвечал Бабе Яге. В голосе его было столько тоски, что невольно Манька обрела этот голос в себе:

— Душа моя, ягодка, голубка сизокрылая, не жить мне без тебя, свет не мил. Как покажусь на лицо с соперницей твоей, рванью и пьянью? — он хлестал Валентину по голове веником. — Выколю ей глаза, выну внутренность, нагну ее голову и стану колотить и пить ее кровушку, а отродье нагульное изведу, в гроб уложу, в болоте утоплю. Есть у меня одна любимая доченька, отрада глаз моих! Где вы, ладушки мои, душа моя и ясное солнышко?

Мужчина посветлел лицом — туман, искажавший пространство, рассеялся. И неожиданно Манька узнала в мужчине того самого кузнеца господина Упыреева, снарядившего ее в дорогу. Он почти не изменился. В одной руке кузнец господин Упыреев держал поводья надетой на голову отца узды, с всунутыми в рот удилами, отчего губы отца растянулись от уха до уха.

— Дочушка, иди ко мне, отзовись папе, протяни к нему рученьки! Вот, правлю я буйным конем, скачу во весь опор на встречу с женой дорогой и доченькой любимой, — между тем ухал кузнец Упыреев.

И Манька вдруг обнаружила, что у нее есть руки и ноги, и сидит она на печи и тихонько напевает, играя с куклой, купленной отцом в подарок матери.

Но тело оказалось таким же чужим, как и голоса.

Девочка полезла с печи, и Манька, на мгновение переместившись в живот, где ее собственное тельце уже не держало, вынырнула сбоку, с удивлением обнаружив, что и на этот раз у нее есть конечности, которые ей не принадлежали. Руки чужого тела помогали Бабе Яге держать голову матери.

Белокурая девчушка взобралась на спину, усаживаясь перед Бабой Ягой.

И запричитала…

— Папа, папочка, не оставляй нас! Нам плохо без тебя. Папа, мама тебя любит, я тебя люблю, нам плохо без тебя, мы умрем! Папа! Папа! Зачем тебе тетенька с волосатым уродцем, люби маму! Они пьют нашу кровь! Давай их убьем!

Манька только ахнула.

Девочка плакала так естественно, будто отец и вправду был ее отцом. Донельзя стало обидно, что сама она не может вымолвить ни слова. Она была там, и не там. Неужто за фальшивый плач невесть откуда взявшейся деточки родители обласкали ее сиротской долей?

— Писю, писю тете пощекочи, Ангелочек мой, попроси папу в ушко… Чего бы ты хотела? Папа сделает, — посоветовала ей Баба Яга.

Девочка почти легла поперек, стараясь дотянуться до уха и до половых органов матери. Ручонок не хватало. Баба Яга плеснула в промежность матери раствор йода и сунула туда свою руку.

— Свою тоже надо! — посоветовала она дочери. — Да так, чтобы приятно было. Пощекочи, дочушка, пощекочи! И нечего стеснятся, это ты его дочь, а тетенька самая настоящая приблуда, именно так и соблазнила отца твоего. Пусть знает, чем приворожила его эта дрянь!

Девочка послушно залезла руками в свои трусики.

«Видно не первый раз!» — Манька с трудом верила своей земле, но боль по-прежнему приходила и уходила, отзываясь на каждое слово.

— Папа, сделай меня большим человеком! Я принцесса… — она заворочалась, слезая с матери. — Я тети и ее уродца боюсь. Пусть они умрут… — Баба Яга водрузила ее на место и молча пригрозила пальцем, потом утвердительно с одобрением кивнула головой. — А еще я куклу хочу, — последние слова девочка тараторила почти захлебываясь. — Не отдавай им мои игрушки! Пусть у меня останутся!

Девочка слизнула с шеи матери кровь, алчные глаза хищно сверкнули. Пара острых клыков свесились над нижней губой. В ее взгляде Манька увидела лишь презрение. Ни один мускул не дрогнул на лице, ни в одном слове не прозвучало сомнение.

«Неужто, и страх был искусственным? — Манька на мгновение застыла, как каменное изваяние. — Молодец деточка, далеко пойдет!».

Она снова видела Ад и скалы, которые надвигались на нее, и хоронили под собой, придавливая своей тяжестью. Голова пылала, часть лица, будто срезанная, перестала существовать, яд все еще поступал с кровью матери, но организм уже распознал его и отказывался принимать. Действие яда ослабевало. Обида душила ее: неужто, вот так, легко, можно стать нищей, голодной, сиротой?

Манька взглянула на огонь вокруг себя и ушла вглубь огненной реки, вдохнув полную грудь серных испарений.

— Покарай, сурово покарай! — слезно потребовала Баба Яга, надевая на голову матери узду. — Ты не должен прощать чудовище, которое взывало к тебе от души твоей. Ведь узду одела на меня! Кровь мою пьет! Посмотри, вот, мой голос идет к тебе и зовет тебя, кто как не я — душа твоя? Да разве ж не наложу на себя руки? Зови меня, люби, береги… Давайте! — Баба Яга обратилась к собравшимся вокруг нее. — Пора! — голос ее изменился и стал ласковым и щедрым: — Вот, все отдаю, серебро, золото, удачу, счастье, свечи ставлю! Найди меня, голубь мой сизокрылый! — зеркало поправили, и теперь Баба Яга отражалась в нем вместе с матерью. — Ах, до чего я хороша! Глаза мои, как озера, груди… как сладкие дыни, попа — мягкое ложе для любви. Ай, какая я пригожая, работящая, все в руках горит, все спорится. И личико мое, что зорька ранняя, голос — пташки певчей…

Люди зашевелились, доставая из принесенных с собой мешков украшения, деньги, молебенные принадлежности, достали вещи матери и отца из шкафов и комода, сложив возле Бабы Яги.

— Вот вам купец богатый! Вот вам счастье! И гостинцы, и сладости, и драгоценности…

Она раздавала богатства, а люди кланялись и нахваливали.

— А хозяюшка у него чудо чудное, диво дивное. Ах, до чего хороша! А доченька — чистое золото, на удивление, на загляденье, невестушка растет скромная да пригожая, всякому делу мастерица, вся в серебре-злате. Что за семья! Любо дорого посмотреть! Дорогие, знайте, кто к тому купцу с добром, тот отец ему и брат, и гость дорогой, не уйти вам с пустыми руками. В восемь раз преумножает! В двадцать раз жена его светлоокая, лучезарная — никто не уйдет без многой ее заботушки. А кто слово богохульное молвит, так от зависти, от недомыслия, от злобы бессовестной. Вам ли не знать, как добра его душенька, как мил, сердечен добрый хозяин своему сотоварищу? А товарищ ему всякий, кто верой, кто правдой служит и не добру своему счет ведет, а прибыли Благодетеля! Не оставит, поднимет, жить научит в богатстве и во здравии…

— Кабы я буду хозяюшку его почитать, так и меня будут почитать. Отдам столечко, а получу вдесятеро против столечка… — уверенно восхитилась одна из женщин.

— И будем жить в любви… в мире и согласии… в горе и в радости, в болезни и во здравии, пока смерть не разлучит! — возвестила Баба Яга.

— Папочка, вот мои ручки, вот мои глазки, — девочка привычно заплакала, счастливо улыбаясь сквозь слезы, она помахала руками перед лицом матери и слезла, обойдя ее по кругу и встав перед лицом. — Я куклу хочу. И принцессой стать! И жениха богатого!

Баба Яга и девочка то нахваливали в зеркало и перед лицом матери себя, то любовались поднесенными дарами, испытывая глубокую радость, то молилась, то угрожали самоубийством. Двое мужчин пристроились к Бабе Яге сзади, ублажая ее ласками и льстивыми речами, не забывая похаять гнилое тело мертвечатинки с отродьем, которые лежали под ними. Вели они себя так, будто были отцом. Остальные целовались и обнимались, горячо пожимая друг другу руки, нахваливая доброго купца и его хозяюшку.

— И все-то у них спорится, а сколько дают-то! Да разве ж жалко для хороших людей? Берите, берите! Кому как не вам! — люди делали круг и останавливались у лица, вглядываясь в пустые глаза матери, долго смотрели, приближая лицо. И каждый произносил речь:

— Это я, я тебя могу понять. Честнее не найти тебе человека! Я сам, только сам мог бы… Я вот тут, подумал, а почему бы для меня дом не построить? Ведь мне там хорошо будет! Ты на мои деньги строил-строил, вот и мне построй! Братская любовь должна делом подкрепляться!

Кузнец господин Упыреев, сидя на спине отца, прислушивался к тому, что говорят, и каждому отвечал громко, чтобы его слышали: надо, надо, как женушка скажет…

Пришла очередь священника. Он надел на себя шарф и начал молится:

— Вот, я стою перед Спасителем Нашим, и во имя Христа заколаю врагов Господа Нашего, и понесу меч всякому неугодному перед лицом Его. И не поддамся искушению Дьявола. И будет рука Господа Йеси над твердыми, и отсеются слабые. И буду как агнец на тучных пажитях. Вхожу я в обитель Бога моего, с добром, с песнопением, чтобы вкусить блаженство райское. Смиренный и довольный участью своей. Отче наш, Сущий на Небесах, да придет царствие твое, да придет воля твоя… — Он обошел мать три раза, помазал Бабу Ягу и, уставившись матери в глаза, произнес твердым наставительным голосом: — Будь как Бог среди нас, брат! Я смотрю и вижу Спасителя моего. Я тверд, и слово мое твердо, ибо на камне. Мудрое наставление не останется без рассмотрения, и братьям моим положи, что имеешь. И воздастся и на том, и на этом свете!

— Батюшка, проси его слушаться меня! — озабоченно попросила Баба Яга, — Надо еще раз сделать, когда готов будет к обряду посвящения. Да про клятвы, про клятвы не забудь! Пусть они от сердца идут. И вола пусть не пожалеет… Мы не можем рисковать. Если догадается, нам тут всем не жить!

— Что ты, матушка, слово мое крепко! — священник замахал руками. — Нема, нема такой силы, чтобы перечить голосу Бога! Аминь!

Между тем в другой комнате творилось что-то совершенно противоположное — отца обрекали на смерть, отрыгивая выпитую кровь матери и вливая блевотину в его рот. Он лежал без кровинки в лице. Его грубо и бесцеремонно тискали, кололи иглами и гвоздями, порой выгибая до хруста кости, били током, кричали, как будто уличили в воровстве, в насилии, отказывали, будто он чего-то просил. Иногда приволакивали на спину мать, и тогда уже с нею не церемонились, избивая и тыча ей в лицо всякой мерзостью, обращаясь с ней хуже, чем с теткой Валентиной. С нею обращались, будто она была не человек, а чудовище, обрекшее многих на смерть, и теперь пожинающее месть пострадавших и потерявших родных и близких. Кузнец Упыреев собирал дань, и ругал каждого, что давали ему мало, негодное, и страшно злился, проклиная всякого, кто подходил к нему.

Спустя какое-то время Баба Яга кузнец Упыреев поменялись местами. Отец от Маньки был далеко, многое осталось за границами ее вселенной, но она видела его как бы со стороны, когда наталкивалась на свой страх. Голоса из другой комнаты приходили и уходили точно так же, как те, что звучали рядом, смешиваясь между собой и заменяя одно содержание другим.

Обживая спину отца, Баба Яга рыдала за всех обманутых и истерзанных рукой матери, стыдила людей, которым взбрело бы в голову оскверниться падшей женщиной, грозила карами. Мужчины, рядом с нею, нахваливали отца, давали ему наставления, обязывали слушать святую женщину. А Святой Отец кадил и прощал грехи всякому, кто согрешил против Бабы Яги, приглашая всех посетить храм божий, приводил примеры, когда воры и убийцы очищались от греха, напоминал, что каждый человек несет на себе грех, и каждый водворится в царствии Божьем не по тяжести греха, а по вере. И становится каторга мученичеством всякому послушному рабу, для которого отворились двери Царствия и Небесного, и Божьего. Он изгонял Дьявола, крестами, перстами, молитвами и хулой на Дьявола, который был перед ним, указывая на мать. Люди плевали отцу в глаза, желая ему худой жизни, стыдили и смеялись, тыча теми самыми рублевками, которые мать убрала в комод. Потом мать, зажимая рот рукой, завязав глаза черной повязкой, заставляли делать всякое непотребство. Она целовала вампирам зады и ноги, ей совали в рот члены, высмеивали, вливали в рот водку и мочу…

— Быть тебе пьяницей, грязной свиньей, которая ублажает всякого, кто покажет тебе свое достоинство! У людей достоинство, а у тебя что! Лохань рваная!

— Иди, утопи свое отродье в болоте, да найди Миху, вот он расстроится, сразу к тебе вернется!

— Отомсти нам и поймешь, как много ты значила для Михаила, тварь! Что, слабо? Ты же у нас крепкий орешек! Ха-ха-ха…

Баба Яга торжествовала. Женщины, сидя на спине отца, по очереди душили мать веревкой и во все горло причитали, что она и есть та самая свинья, которая мыкает горе, взваливая его на других людей, и честным людям плетет обман:

— Я безумное безвольное существо, — повторяла она, протягивая руку для подаяния, в которую вкладывали то навоз, то плевали, или грубо раздевали, разрывая одежду в клочья.

И она лишь благодарила за такое обхождение, иногда пытаясь рассмотреть тех, кто кричал на нее и грозил.

— Проклятое и беспозвоночное животное, угроза всякому, кто станет приближаться к ней! Пускай пожрет ее геенна огненная, пускай кишки ей выпустят и сдерут кожу. О, как правы вы все!

Женщины плакали, совсем как черти в избе Бабы Яги — наоборот, открывая в матери столько недостатков и вреда, что, казалось, честнее нет людей на свете. Но они сидели не только на матери, они сидели и на Маньке — и даже мать, которая время от времени стонала, невольно встала по ту сторону, открываясь как убогое существо. Мужчины, садясь на спину матери, сразу становились сомневающимися. Обиженными. Недалекими.

Потом родителей поменяли местами. На спине матери уже сидел отец. С ним вели себя совершенно противоположно — ему кланялись и целовали его самого, как господина кузнеца Упыреева, одаривая всем, что нашлось под рукой. В какой-то момент Маньке показалось, что ему нравится сидеть на спине матери и угрожать ей, поднимая Бабу Ягу, он словно получал от этого удовольствие, радуясь дорогим гостям. А Баба Яга понукала им, и прикрикивала, обнимая за плечи.

— Будешь любить меня и не отпустишь от себя, иначе я убью себя от горя… Я не Малина, меня надо деньгами любить, подарками завалить, чтобы простить могла. Вот мои руки, ноги, голова — все на месте, а у нее, что было бы, если бы не ты? Ну, хватит, пора это прекратить! Подняться можно только со мной! Заклятиями моими любо-дорого пустить человека по ветру или богатым сделать! Прогонишь, Малину, как скажу, выбьешь все зубы ей, отобьешь печень, почки, отродье скинуть заставишь. Если выживет, положишь к ногам моим. Понял, нет? А ко мне придешь нынче вечерочком, приголубишь, и сразу за себя замуж позовешь. Вот тебе колечко обручальное, Надеваю я его на палец мой. И дочь мою на колени посадишь. Твоя она, смотри, любуйся, других не будет, а кто скажет, будто есть, высмеивать начинай. Все сделаешь, что скажу!..

— Ну, с чего, с чего мне кому-то что-то давать? — повторял отец, мотая головой из стороны в сторону. — Разве нет у меня друзей, жены любимой? Доченьки? Я ж не фонд благотворительности! И нет у меня головы, если заведомо нищему и убогому подаю. Вот, жена моя дорогая, знает, кому подать, пойду-ка спрошу у нее, посоветуюсь…

Спустя какое-то время на спине матери, мужчины хлестали себя плетью, обнимая мудрую Бабу Ягу, называя ее женой, и проклинали всякую плоть, не умеющую понять святое чувство. И кричали на женщин, обращаясь с ними, как со скотом, пинали их, а они подставляли голову, чтобы тот мог встать на голову ногой, или вязали женщин веревками и полосовали плетью. И женщины поддавались. Мало того, получая от унижений удовольствие, или показывали, что получают. Так вели себя все, кроме Бабы Яги, которая стояла рядом, позволяя целовать себя и белокурую девочку.

— Я самый умный, богатство само плывет мне в руки, закон на моей стороне, — идите за мною! — призывали восседавшие.

— Могу свернуть горы, заставить врагов отдать золото и себя в услужение, рыть носом землю…

Представление продолжалось. Баба Яга театрально заламывала руки, причитая и вымаливая кусок хлеба ради Христа, то признавалась, что ненавидит своего ребенка, который виноват во всех ее бедах, то слазила и начинала поливать грязными словами всякого, кто садился на спину вместо нее, или молилась, молилась до изнеможения. Женщины в ответ уверенно заявляли, что отродье надо утопить в болоте, свернуть шею или сделать из него кусок мяса, который должно продавать всем, чтобы платили вином и близостью. Одновременно занимались сексом, то, принимая дары, то приносили дары и мыли ноги, то кричали, и льстили, и охали, исторгая вопли удовольствия, когда достигали оргазма.

Оргазм женщин оплетал боль физическую, как вьюнок, который скрывает под собой железную основу — и боль уходила в глубь, пряталась, оставляя вместо себя сладкую ноющую иглу-обманку, растекаясь по венам благодатным огнем желания отказаться от себя самой, протянув руки каждому, кто делал из отца чудовище и ломал волю матери.

Но Манька уже поднимала такую иглу. И сразу появлялось жжение — мать стонала.

Глава 9. И Дьяволом, и чертом…

Манька с трудом разомкнула веки, вдохнув запах серы и копоть, и впервые в Аду усмехнулась. Спасибо, святой Отец, что поднял Дьявола до батюшки с матушкой — уж какие родители, а все ж родители.

А так прошла бы мимо и не разглядела!

Она плыла в жидкой лаве, как щепка. Горела и плыла, цепляясь за обломок черного камня. Боль из прошлого не истаяла со временем, и уходила только сейчас, когда к ней возвращалась память, будто она выпрашивала ее у своего прошлого. Но другая боль, та, которая выжигала сознание, сменила боль физическую. Проклятия, которые произнесли люди над телами отца и матери — сбылись. Все произошло так, как предрекли, родители покорились безвольно, без борьбы. Все тело ныло и ломало, и она уже не знала, какая боль пьет ее на этот раз. Она умирала, а люди, изменившие ее судьбу, оставались жить.

— Я не верю! — отчаянно прокричала она в ответ. — Я не собираюсь умирать! Я не могу умереть! Я в Аду!

— А я верю, верю всему, что мне говорят! Я мразь, голод, боль и нищета! — ее нутро не имело лица, оно было всюду и нигде, голос шел из сердца, из чрева, из раны. Она снова была там, и голова, открывшаяся ей две недели назад или почти три десятка лет назад, невзлюбившая ее с первой секунды, торжествовала: — Умирать всегда больно! — произнесла она и дико засмеялась.

Совсем как те люди, которые залили уши родителей воском и шептали обидные слова — горячо, гневно или вкрадчиво. Они просили ненавидеть ее, называя ночным кошмаром, расплатой за преступное прелюбодеяние, свидетельством гнусного разврата, порождением ехидны…

Это было ее прошлое. Матричная память открывалась Тверди, а Твердь открывала ужас земли сознанию, обвиняя ее в каждом брошенном в землю слове. И каждое слово становилось обращенным от нее или к ней. Похоже, Царя устраивали на земле противоположно половой принадлежности.

Но не всегда.

Манька выделила несколько позиций, сравнив их и в том и в другом случае, и сразу же пятая часть и боли, и людей успокоилась навек. Отдельно использовали глаза, уши, спину, различая состояние полной бессознательности и сумеречное состояние. Даже нос и рот были отдельной частью. На многое ее непонимание сам собой пришел ответ — где-то там, в ее прошлом была и Благодетельница, которая искрилась как чудодейственный бриллиант, устраиваясь на ее земле доброй хозяюшкой и выбивая почву из под ног в земле вампира нравоучениями и посрамлением.

Она надолго сбилась с толку, обращая взгляд то на мать, когда слова говорились над отцом, или на отца, когда происки велись против матери. Грубое насилие вошло к отцу и матери, обращаясь к сознанию из земли ближнего. Пространство стало плотным, как резина, образуя пространственные путы. Оно тянулось за каждым, как за сгустком еще более плотной массы, будто не хотело их отпускать. Иногда лица искажались, проталкиваясь через ее сознание, обнажая суть своего присутствия лишь тем, что взывали к земле как путы ее самой. Боль накрывала ее с головой, стоило ей вспомнить, что все, кто пришел к ней в Аду, всего лишь люди, никчемные и алчные, удовлетворяющие свои амбиции и зависть.

Но везде, в любом месте, отец по действу ненавидел мать, любил Бабу Ягу и дочушку, был горд, но зависим от этих людей. А мать — всегда падшая, изгаженная, наводящая проклятия, не имеющая за собой ничего. Все они спасали отца и изгоняли мать.

Слова приходили и уходили, звучали то ясно, то глухо.

Манька то снова была там, в чреве или в Аду, понимая, что лежит на камне, а внизу течет лава, и смотрела на себя в прошлом, будто со стороны. Боль и оргазмы открывались и таяли, как утренняя роса, если удавалось понять, кому принадлежат физические ощущения. Только так она могла понять, насколько правильно восстановила свое прошлое. Теперь она знала — и ей дано судить всякую тварь в земле своей… Отверзшей землей она внимала сошедшим на землю богам, крепко державшим в руке жезл железный, которым Боги били ее за малейшее неповиновение.

Но Манька радовалась: ужас отступал, и Ад не столько пытал ее, сколько восстанавливал глубоко скрытые мотивы поступков людей и ее самой, вернув в то время, когда маленькая земля, еще не имеющая своего лица, открывала значения слов, которые потом оставляли осадок, непонятно как и откуда взявшийся. Многие беды ее повернулись к ней лицом.

В отличие от проповедей над матерью, где индульгенция стоила дорого и каждому воздавалось по заслугам, на стороне отца прощение даровалось без всяких условий — по вере и по воле Сына Божьего, которого мог бы узреть каждый, если бы услышал проповедующего и произнес худое слово на скверну, на падшую женщину, на того же Дьявола. Примером для подражания Святым Отцом были назначены совокупляющиеся по «любви». А им до проповедей, похоже, не было никакого дела. Люди вокруг отца и матери пристойно проклинали всякую тварь, искавшую обманными путями свою выгоду. Занимаясь любовью, они осуждали прелюбодеяние, зазывая услышать призыв к любви свободной, продиктованной голосом сердца.

Шабаш, опьяневшим от крови, вина и секса людям, пришелся по нраву.

И даже соперницы Бабы Яги, обиженные, что не им досталось играть роль Пречистой Девы, присмирели, довольствуясь ролью устилающих дорогу Благодетельницы пальмовыми ветвями, кроме тетки Валентины, которая смотрела на Бабу Ягу завистливо, не хоронясь.

— Закрой покрывалом! Надо объявить ее вне закона! — голос прозвучал над самым ухом.

— И что это даст? — заинтересованный голос ответил не сразу.

— М-м-м… Мы тут, а нас будто и нет. Нам надо запутать, а лучшего способа не придумаешь. Вот ты, бей! А сам в это время говори про то, что не обидишь, что беречь будешь кровиночку. А она пусть ласково обнимет, и в голос, в голос проклянет! А кто приблизится, почувствует обман. А раз почувствует, так и держаться будет подальше от этой гнилой твари. Правда, Малина, я говорю?

Мать накрыли покрывалом, и Манька почувствовала, как колотится ее сердце, отравленное новой порцией яда, влитого в рот матери. Покрывало… Оно лежало на кровати — цветастое, теплое… Родители каждое утро стелили его, заправляя кровать. Но теперь оно было другим: душило, обволакивало, управляло ею. Слова приходили, примериваясь к боли, и уходили, а боль оставалась, не понятая и не выпитая. Тьма опустилась на сознание и полностью отключила ее от внешнего мира.

Все, о чем мечтала бы она, ушло вместе с пространством, где она видела цветы, речку, рассыпанные по берегам аккуратные домики и синее-синее небо, в котором плавали белые облака. Ушли слова, протягивая к ней человеческие руки — страшные, причиняющие боль, убивающие маленькую нераскрывшуюся почку. Манькино нутро безоговорочно поверило ненависти и унижению. У нее больше не было земли. Земля боялась всего, что было связано со словами, обретшими над нею власть. А властью обладало каждое слово, которое прошло мимо врат. Отныне ее жизнь не стоила ничего. Не было родителей — она знала, что отец уже никогда не услышит ее, мать не примет в свое сердце. Это и был Ад — ее Ад, который вверг ее в огненную геенну, навсегда закрыв доступ в мир света и радости земли Дьявола.

Силы покинули ее.

Ужас сменился равнодушием и безразличием. Она противостояла силе, много сильнее ее самой. Дьявол не искал спасти ее. Даже он не верил в то, что ее земля внезапно оживет. Земля и она сама были мертвы давно, еще не успев прийти в этот мир. И все ее надежды рухнули, как груды обломков черных каменных скал, уносимые вдаль огненными потоками лавы. Боль перестала уходить, голоса звучали и звучали, невнятные, расплываясь и обволакивая, как покрывало — и сама она застыла, как каменное изваяние, позволяя Аду исторгнуть ее с земли.

Она никак не могла понять смысл действа. В руки ей само ничего не плыло. Законом она пользовалась — исполняла. Но точно знала — нет закона для проклятых. Случись чего, отведут и посоветуют забыть — мило, с пониманием. Манька смотрела и не могла поверить. Как мог отец променять мать на людей, называвших себя свиньями и чудовищами? Болело сердце, но разум подсказывал, все гораздо проще и сложнее: мать — душа отца, и Бабе Яге выпал шанс открытыми вратами войти в Царствие Божье.

Что ж, у нее получилось!

Как бы не повернулась жизнь к Бабе Яге — она имела себе оправдание. Готовила их на все случаи жизни. Очень убедительно, но ей, открывшей истину, речь таковой уже не казалась. Вся Манькина жизнь предстала перед нею оголенными проводами с высоким напряжением, дотронуться до которых, означало принять на себя смерть. Она уже знала, что отныне мать будет лить слезы, поминая отца, мечтать о смерти, и обвинит ее во всем, что с ней случилось. Грубее матери был разве что отец, который спустя неделю впервые поднимет руку на мать, и потом будет бить часто, пока не выгонит совсем, чтобы внести в избу гроб и принять в доме новую хозяйку, а глаза у него станут такими же масляными с поволокой, как у Бабы Яги.

Черт перепрыгнул через голову, представ перед глазами.

— Не спи, иди дальше, — шепнул он, и потряс за плечо. — А я попробую найти душу вампира! Ты помогла мне, я помогу тебе. В Аду нельзя по-другому, око за око, зуб за зуб. Крапива тоже жалит. Бывает и хуже растеньице душит, но это же не повод не тянуться к свету. Верь мне, баобабам труднее приходится, но потом, вона какое дерево, не обойдешь его за один день!

— Я не разумею, — Манька с трудом разлепила веки, голова ее болталась из стороны в сторону в то время, как черт продолжал трясти ее.

— Не надо разуметь, надо запомнить, — ответил черт. — Нежить убивают взглядом, в котором серебро, живая вода и неугасимый огонь! Ну, я пошел?

— Куда? Вернуться помоги! — прошептала Манька распухшими губами. — Все, я умираю! Я больше не могу! Они не уходят…

— Все верно. Им нельзя доверять. Никому. Боль не сможет тебе помочь, она руку твою недостает. Ты думаешь, только люди могут пройти мимо врат, а там и человек, и зверь — все они мимо пробежали. Сама подумай, как благодатный огонь достиг твоей земли, если мать твоя лежит без сознания, отец ни жив, ни мертв, а ты в чреве матери на тот свет ищешь выход?

— Не знаю… — простонала Манька, не разжимая зубов.

— А если оргазм прошел, значит и боль прошла бы! — черт взглянул на нее с жалостью, но показалось холодно, будто смотрел из Сада-Утопии. — Не стони, сам я маленький, не местный, но глубоко в землю могу спускаться, и мысли ваши вижу! Люди молиться любят, примерно поклоны бить, боятся потерять своих близких, а еще мечтают расшевелить общество своей гениальностью. Но боль они предпочитают во всякое время! Первым делом побороть врага такой кровью, чтобы захлебнулся. А враг у человека на всяком месте, где боли нет: ступил в каку — убить собаку, чтобы не срала на улице. Полюбились слоники на камине — убить всех слонов и срезать бивни, чтобы слоники и у сына были, и у внука, и чтобы слоников ему хватило на все времена, а лучше, чтобы каждый купил бы у него слоников. Захотелось рыбки — и передовые отряды загрузились этой самой рыбкой. И никому нет дела, что первый и последний раз человек посмотрел на рыбку-бабочку, что нет больше молочного коралла, который пускал их в свои норки. А без рыбки-бабочки еще с десяток рыбешек ушли в Небытие, — черт сложил перед собой руки и покрутил пальцами, как иногда делал Дьявол. — Ах, Маня, если бы ты знала, сколько любвеобильных людей мечтают установить мировое господство, чтобы всякий, кто не по нраву, мог бы безнаказанно отправиться в печь, в газовую камеру, в расход. А ты пока что живая. Мало ли что болит. Болит — поправляется! Пока гнила, ничего не болело…

Манька заскрипела зубами, повернувшись на другой бок.

Черт и рассуждал, как Дьявол. И сразу почувствовала, что тело ей не принадлежит. Заплывшие глаза едва открылись, руки и ноги одеревенели, кости, будто расколотое стекло, втыкались в мышцы изнутри.

— Не скисай! Не спи! — попросил он. Лицо черта стало решительным. — Я найду разбитые осколки людей, сунувших меня в чрево Мессира! Забрать с собой ты их не сможешь, тела умерли давно, но узнать про их клочок земли — помогут! — он помахал на прощание рукой.

— В таком гадюшнике сам черт ногу сломит! — простонала Манька, прислоняясь к отвесной стене.

Так, когда черный камень становился ею, она быстрее находила свое прошлое, и ей становилось легче, Ад отступал.

Черт поджал губы и помолился. Он почему-то вернулся.

Наверное, не понравилось, что помянула…

Манька слабо улыбнулась, оправдываясь. Вот быть бы ей чертом… Черту прощалось все, даже молитва в самом сердце отрицания любой силы, способной превозмочь Дьявола. Тратить силы на молитву мог только черт. Твердь невзлюбила ее, а значит, в этом принимал участие и Дьявол. Худший враг ее жизни обличал ее или оправдывал перед горстью земли, добывая улики из нее самой против всех, кто прочил ей погибель. Но в первую очередь он обличал ее, Маньку, которая не искала врага и не берегла себя, устраиваясь поблизости от людей, которым даже не пришлось искать ее, чтобы уготовить дорогу в Ад. Больше всего на свете Дьявол ненавидел Богов, которым ничего не стоило захватить клочок земли, дарованный человеку. И расплата была одна — боль!

Боль приходит в землю с Богами.

Дьявола не волновало, что о нем подумают, он был Богом, и не рыскал в поисках Благодетеля. Сама она была Дьяволом, маленькой частицей его обгоревшего сознания, которая перестала быть им, но получила еще один шанс войти в жизнь, как его образ и подобие — со своей землей, со своим мудрым началом, как Бог. Ее голос был услышан, вопль достал его ушей, и Господь пришел, чтобы открыть ей: Господь не закусывает соплями, он решительно искореняет зло, протянувшее к нему ручонки — и не ждет, что ему будут кричать: браво! браво!

Каждое слово причиняло ей боль — бессилие и ненависть выжигали ее изнутри. Она пылала, как головня, физическая боль мешалась с муками духа, муки духовные открывались новой физической болью, тело горело и плавилось, как камень, и было мертво, и еще дышало… Золотая монета ушла в плоть и растеклась по телу, образуя тонкую кожистую пластину, отделившую плоть от лавы, но Манька видела, что внутри ее огонь, и снаружи огонь, и там, где разъедало пластину, боль становилась как море, уместившееся в одной язве.

— Не могу определить, какой головой тебе думать! — чуть улыбнувшись, произнес черт, подойдя ближе. — Кровь из земли, добытая в Аду, памяти не имеет. Но живым людям дано понять, а ушедшим не дано. Не тратить время на воспоминания, значит, приблизиться к тому, что, прежде всего, дает земле покой и зрение видеть Свет. Твои крепости пали, стоит ли оплакивать их здесь, когда святая земля лежит у богатого в гробу? Сам Дьявол не смог бы повернуть время вспять. Здесь одна дорога — в Небытие. Беги, как никто не бегал, собирай боль и уноси ноги, и лети, как ангел, если сил нет бежать. Чем меньше боли оставишь, тем больше шансов увидеть старых знакомых. Я принес тебе привет, но вижу, не время. Выпитая тобой кровь не принадлежит вампирам. Ты пьешь свою, а они твою — чувствуешь разницу? Ты не вампир — это твоя кровь. Они уже не смогут помыкать тобой, держась за эту плеть. Когда земля принесет тебя, лучше, если тебя не станут обвинять, что ты, попав на клык вампиру, ничего не сделала, чтобы обломать ему все зубы, которыми он присосался к твоей шее. Если я буду причитать: Ах, Маня, как тяжело тебе пришлось! — делу не поможет, но появится еще один Бог. Люди всегда ищут утешение, вместо того, чтобы поднять землю. В Саду-Утопии не рождаются толпами. Здесь каждый сам за себя! Око за око, зуб за зуб!

— Я не могу! Не хочу! Зачем мне жить? — Манька боролась за жизнь, или за смерть, и казалось, прошла уже вечность. Неужели собранных улик было недостаточно. Она уже не корчилась, она лежала смирно, позволяя боли вырвать ее из земли. Что-то было не так, где-то ее божественное происхождение давало сбой.

Черт хлопнул глазами, рассматривая ее с любопытством, три раза обойдя вокруг.

— Только ли боль отравила твою жизнь? — произнес он с философской задумчивостью. — Ведь стоит принять человека в своем сердце, честь и совесть уходят на задний план! Все преступления во имя человека. Кто-то кому-то хочет казаться лучше, кто-то богаче, кто-то во славу, кто-то в защиту, кто-то из зависти, кто-то из жалости… Мамашка твоя — законная преступница в Аду… Черт! — выругался он, сплюнув, совсем как Манька. — Проза жизни! Что имеешь не хранишь, потерявши плачешь. Сам Дьявол тебя в Небеса поднимает, один уровень остался, а ты прошлому ногу подставляешь: мол, залазьте со мной, мы тут попробуем вас перекроить! Кого вас-то? Им бабам что надо? Деньги! А ей? Борись за себя!

— Я борюсь, борюсь! — прошептала Манька, чутко навострив ухо.

Черт бегал тут давно и в горевших вникал с умом. С Дьявольским умом! Что-то слишком он стал умен с тех пор, как она его со спины снимала! Впрочем, и в Саду-Утопии они могли любую тему поддержать.

— Ни хрена не борешься, — откровенно признался черт, недовольно шмыгнув носом. — Ты за мамашку борешься, за папашку, за скотинку с животинкой.

Манька взглянула на черта подозрительно.

— Врешь! — подло обличила она его, мгновенно сообразив, что черт образный перевертыш.

— А вот и нет! Ты память разве согреешь, если ее назовешь «дорогой»? Они любили, ненавидели, ссорились, мирились… Ты разделила червей на своих и чужих. Частью чего собралась становиться? Они мертвы — все! Один черепок к другому, — сказал черт, ехидно ей подмигнув. — На, бери!

Перед Манькой выросла куча черепов, перемешанная с костями, на которую Манька уставилась с недоумением и растерянностью.

— Сможешь определить, какой кому принадлежит? — покачал головой черт. — Зло пришло и ушло. Там, где было зло, было и добро — мертво и то, и другое. Черви ни добро, ни зло. Они приближают смерть, тем и живут. Но тот, кто питается червями, молится о том, чтобы они плодились и размножались. И заражают червями места. Где-нибудь, не в себе, конечно. Его тело червяк тоже не щадил бы, поэтому не шибко они их жалуют. Не настолько, чтобы воздвигнуть червяку монумент. Придали ему человеческий облик, так он как бы уже и не червяк, а Сын Человеческий. Только он Сын, да не сын…

— Это как? — Манька приподняла голову, уставившись на черта во все глаза.

— Грубое насилие — злом зовется. Не может быть насилия над злом, верно? Это возмездие. А если мученик, то обязательно добрейшее существо. Но разве мученик не может мучить? Мамашка твоя — злобная тварь, в болото тебя бросает, а сама думает: «Я от нее избавлюсь, и легче будет, уехать смогу, а Миха пусть локти себе грызет. Сама видела, горы грызут, чтобы ребеночка сделать, лечит то себя, то женушку! Скачи, кричи, Ягуша твоя — законная жена Упыря. Он ей и Полкан, и сват, и брат!» Ну и все такое… А в памяти твоей она насильница разве? Мать, отец — они жертвы. И потом, даже когда тебя убивали — тоже мученики, которым выбора не оставили … Боязни нет, гонишь их врагов, а самих.… Выбор всегда есть. Благодетельница разве не мамашкой пьет кровушку? Пока ты по мамашке своей плачешь, будет и ее мамашка в переднем углу посиживать. Да и сама она… Охаяла матушкой — вот и мудрая жена! Для тебя же мать мудрейшая женщина и жертва невинная! И Баба Яга жертва невинная, и Благодетельница — у всех найдется тот, кто оправдает и найдет причины, почему вдруг ужасы стали им опорой.

Черт отпрыгнул и исчез.

Обесточенная Манька, осталась лежать на каменном берегу огненной реки.

Лети! Беги! Бери! — Как?

Она с трудом подняла голову, вспоминая, где она, но место было другим. Ландшафт изменился. Теперь свод Ада нависал над самой ее головою, и она с ужасом вспомнила, как разрушалась пещеры, когда черти уходили в другую реальность. Сознание пульсировало на грани Бытия и Небытия. Каждая клетка тела наполняла сознание такой болью, от которой хотелось выть, закрыться в самой себе, вырвать из себя плоть и отбросить. Каждое движение давалось с трудом. Страдания приходили и уходили, и не всегда боль была такая, какой должна была быть — она шла к ней отовсюду, и часть ее была чужой. Манька не могла поверить, что все это кровь земли. Ну не отрезали ей ноги по кускам, не вскрывали шею, не протыкали иглами мозг, не дробили кости, не вспарывали живот, вырезая внутренность! И вряд ли Боги проткнули бы у Благодетеля легкое, едва не задев сердца!

Вампиры не искали смерти себе, так откуда земля выплевывала такую боль, которую не могла носить в себе!

Неужели носитель ее матричной памяти, вампир на том конце, обрек ее на такие муки, пройдя по ним сам? Но как?

Нет, Манька не злилась, у нее просто не было сил. Каменные своды то поднимались, расширяя свои пределы, прожженные огненными потоками, то опускались, угрожая похоронить под собой, то обваливались. Безумная, у вампиров нет плоти! Следуя указаниям вампирской сущности в их сердце, они не жалели себя, чтобы убить душу. Самопожертвование с торицей окупалось алкающей и жаждущей душой — они пытали себя по-разному, и пытали, придумывая пыточные приспособления. Позволит ли вампирское яйцо в их сердце проникнуть в их сознание той боли, которая наполняет земли их жертв? А мать, разве она делила ее и свою боль?!

Манька вглядывалась в тени, окружившие ее.

Сексом занимались уже везде: на столе, на полу, на кровати, бессовестно наслаивая на боль наслаждение оргазмом. И либидо проникало в плоть, придавая боли сладостное чувство необъяснимой муки, перекрывая понимание собственного я. Либидо расползалось по земле, отвоевывая одну часть земли за другой. Прорастали насмешливые, наполненные злобой и ненавистью голоса, которые, сливаясь, выдавливали ее на обезображенное диким хохотом плоскогорье, под каменные своды Ада, и камень снова плавится под нею, сползая в низины красной массой серы, огня и пепла. Они плясали на фоне скалы как отблески раскаленной земли. И снова пространство искажалось, пропуская ее к прошлому.

Не ненавидеть, не жалеть, не пытаться вернуть! Не ненавидеть, не искать, не любить!

Бок заживал, обретая плоть. Местами просматривалось тело — там, где потухший огонь не искал выхода.

— Ты! Грязная мразь! Души себя сама, — прошептал злобный голос, и бледный человек протянул матери со стеклянными глазами резиновую удавку.

— Хоть завтра сделай это! — мягко попросила женщина, которую мать называла сватьей. Она выговаривала слова на распев.

Мать пнули под зад.

Следующий пинок достал ее в дых, там, где лежала Манька, давно не существующая на этом промежутке времени. Время было другое… Манька успела заметить собранные в углу чемоданы. Баба Яга перебирала вещи, откладывая в сторону одно за другим.

— Смотри, Мишутка, ну что за дрянь! — с презрением цедила она сквозь зубы. — Воровка…

— Ягуша, да пусть… Жалко, но наживем… — оправдывался отец.

— Михаил, ты с ума сошел? Мы не можем разбрасываться деньгами, у нас так много спланировано… Ты о ком думаешь? О ней? — Баба Яга ткнула в мать пальцем. — Она опозорила и тебя, и меня, и всех нас…

— За что?! Вы зачем… — простонала мать, придя в себя, и сразу же согнувшись. Дыхание у нее перехватило, из глаз брызнули слезы. — Что я в… — еще один удар в голову заставил ее замолчать, — ударил отец.

И все как по команде переменились в лице и поведении. Запричитали, заохали, начали просить прощение, объяснять, что они ни в чем не виноваты. Потом замолчали, облив мать водой из ведра. Мать пришла в себя. Теперь они не боялись быть тем, чем они были. Отец был с ним, и так же издевался над матерью, когда ему приказывали, позволяя положить себя рядом с нею, и делал это с удовольствием.

— Малина, мы тебе одолжение делаем! Миха нас просил освободить его от тебя! Ты можешь же побыть человеком. Скольким людям от тебя зло! Посчитай, нас больше. Миха, ну-ка, скажи ей: я тебя никогда не любил! Отец повторил слово в слово.

Он был другим — чужим.…

Одна из женщин поставила матери укол и убрала чемоданчик с медикаментами и использованными шприцами. Упыреев сел напротив нее и помахал рукой, потом потрепал мать по лицу. Мать не реагировала, словно не могла пошевелиться. Упыреев кивнул головой, подзывая группу людей из пяти человек, и те встали рядом, обступив ее со всех сторон. Все пятеро закружились вокруг матери.

Манька не могла разобрать, что они хотят: говорили одновременно, разрывая фразы на слове, заученно — словно готовились к обряду давно, слова твердили, как заклинания, а когда доходили до места, где фраза была сказана не полностью, продолжали ее с того, на чем остановились. Говорили на распев, уговаривая, доказывая, рассуждая, с неприязнью и озлобленно — со спины, в ухо, в глаза, с одного боку и с другого, каждый раз по другому на новом месте.

Яд не позволял услышать их сразу, они как бы отстояли по времени, но не позади, а впереди, голоса расплылись, люди перестали существовать, а вместе с ними пространство.

Манька плыла в тяжелой, свинцово черной массе, опускаясь на дно. Все попытки вырваться на поверхность лишь затягивали глубже. Голова прошла по кругу вокруг своей головы. Она была и там, и там, и рядом, но из среды себя самой. Как-то сразу пришло на ум, что пару раз она уже не дышала во сне точно так же, вдруг понимая, что нет воздуха, и, отчаянно пытаясь проснуться. А, проснувшись, долго не могла надышаться.

Ночной кошмар на деле оказался гораздо худшей реальностью. Все ее попытки проснуться оказались тщетными. Меня нет? Нет?! — Манька тряслась от страха, сбиваясь в мыслях. Она смотрела туда, туда и туда, но света не было и в помине. Она не могла вздохнуть, словно попала в вакуум. Отчаянно пыталась набрать в грудь воздуха, но легкие оставались пустыми. Светонепроницаемая пелена давила на глаза снаружи и изнутри. Два пространства, то, которое ее окружало и ее собственное, схлестнулись, вгрызались друг в друга, выдавливая ее в небытие. Она едва чувствовала присутствие боли, но не в себе, а над головой, с боков и впереди, будто нацеленные на нее иглы. И сама она перестала существовать — ее «я» отзывалось сразу из нескольких мест, не имея голоса, не имея осознания своего «я».

Подлый Дьявол шутя и со смехом открыл ей врата Бездны, заманив в ловушку?

Ну, насильно мил не будешь! Что ж, от мертвой от нее больше пользы…

Не такой она представляла Бездну, но могла бы сообразить, что дышать в ней будет нечем. Манька чувствовала, как вздуваются вены и закипает кровь — сжатые легкие взорвались. Глаза ослепли, словно изнутри на глазное яблоко надавили пальцем, выталкивая наружу. Она попрощалась со всем, что ей было дорого и перестала сопротивляться, мысли исчезли — оказывается, им тоже нужен был воздух… Прошла минута, другая… Время тянулось тягуче.

Но она оставалась живой.

— Господи! Спаси меня! — завопила Манька всем своим существом. — Отойди, костлявая!

Черт, как жить-то хотелось! А ужас отвечал — умри!

«Я плюю!» — подумала она, собравшись с силами — мысль не вышла и не вошла, отозвавшись легким всхлипыванием. «Возьмите деньги, вот!» — она представила пачку денег, протягивая в пустоту. Но пачка повисла, никем не востребованная, чуть левее. «Что ты хочешь?!» — в ответ молчание. Ужас не отзывался.

Бросать щепки в мутную воду, когда телесные муки переходили в духовные мучения, скрывая железо от взгляда, которое переставало снашиваться, намертво прикипая к телу, будто родная кожа, — учил ее Дьявол, когда внезапно ему начинало казаться, что Манька оглохла, забитая радиоволнами. Стоило ухватить за одну радиоволну, пробивая брешь, как другие тут же обнаруживали себя. И чувства снова становились железом. За время ее отсутствия оно успевало разъесть мясо на костях, так что и живая вода сомневалась, стоит ли лечить больную плоть, если пациент скорее мертв, чем жив.

— Кому я тут понадобился? — голос Дьявола был задумчив. — Не Маня ли меня зовет? Кстати, где она? Маня-а!…

Манька разволновалась и хотела вздохнуть с облегчением, но не получилось. Главное, что Дьявол был тут, рядом — значит, до смерти еще далеко, и где-то за стенами ее темницы кипела жизнь…

— Попробуй еще раз вызвать меня по пустяку, и я точно выставлю тебя в бедную кислородом среду обитания! — осерчал Дьявол. — Что еще за глупость такая: я заманил! Мне что, делать нечего, чтобы по году искать способ исторгнуть маленькую свинью с лица земли? — с легким недоумением возмутился он. — Смею уверить: бедный разум не ищет объяснений, когда мрак поглощает его — он истаивает мгновенно! Быстро, нет, не знаю, как известно, время — истинно свойство земного происхождения.

Манька улыбнулась всем, чем смогла. А у нее, кроме тьмы, частью которой она была, ни рук, ни ног, ни лица не было. Так приятно было слушать его спокойный голос, который умилялся устроению вечности, в то время как она истаивала, как свечка. Ее время истекало вместе с ней. И рассуждения Дьявола, вместо того, чтобы помочь ей, отравляли последние мгновения хуже горького хрена. У нее не осталось ничего, за что бы она могла зацепиться, но одновременно проникалась мыслью, что если есть Дьявол, значит, есть она — живая.

— Хронология событий, записанная землей, и есть время. По времени земли быстро, а сознание может понять иначе. Для людей время течет не одинаково. Кому-то час кажется мгновением, кто-то часом истаивает, как вечностью. Для меня время существует условно. Предположим: вне зоны земли — оно мертвое, как Бездна, во мне его тоже нет, но есть события. И странно мне, когда я пытаюсь понять, как измерить свою продолжительность жизни. Ты слышишь меня, или нет?

Манька плыла в свинцовой мути, и тщетно пыталась понять, что она из себя представляет.

— Маня, сколько можно тебя учить? — возмутился Дьявол. — Если болезнь пришла, надо понять причину болезни. Соматические болезни не кажутся человеку не настоящими страданиями. Гуманизм учителей приучил людей верить в свою болезнь — тем самым, взращивая почву для всего, что может убить человека. Но здесь нет ничего, что могло бы проникнуть в твое тело. Дыши! Это не отсутствие среды издевается над тобой, а земля, которая вызвала к жизни момент прошлого, когда она испытала подобное состояние. Раскрой ей секрет этого необычного события.

«Я мертва, а ты издеваешься надо мной! — подумала Манька, понимая, что мысли не выйдут и не войдут ни в землю, ни в пространство. Она прислушалась к себе. — Может, я не дышала еще, а кислород престал поступать через плаценту?!.».

Но достаточно быстро сообразила, что череп ей уже не принадлежит.

Вместо своей земли она обнаружила странное уплотненное безголосое образование, которому не нашла объяснения. Оно пронизывало ее собой, как тело воду, причем она была именно водой, а не телом. И если взывать к сильной стороне, то ее существование вполне соотносилось с вопросом — есть ли жизнь после смерти? Тело было неровным, оно как бы изогнулось и освободило некоторую часть черепного пространства, которого не существовало. Оно было, как небо. Образование не имело голоса, всякие попытки поговорить с ним, остались безуспешными. Самое удивительное заключалось в том, что там был ее страх, как свои собственный, вынутый наружу.

Вскоре Манька сообразила, что где-то там, где пространство отсутствовало, выплывает отрицание любой попытки сблизиться с оккупантом. Не было ни мудрости, ни денег, ни ее самой, и вся ее жизнь виделась ей бессмысленной и пустой, как это самая несуществующая часть земли.

— Больше тебе ничему не научится, если проткнешь эту мерзость в твоей земле. Могу подсказать: тут твоя смерть и могила. Каждый, кто войдет сюда, исторгнется с земли.

Манька смотрела на эту часть земли и с удивлением заметила, словно бы очерченный круг,

— Мне кажется, это зеркало, — с сомнением ответила она, заметив, что снова дышит. — В зеркале можно увидеть многое, но взять ничего нельзя. Я вижу чужое пространство, и оно сильно отличается от моего.

— Правильно, там нет твоего пространства, и твое внутреннее состояние не имеет с зеркальным отражением ничего общего. Смотри! — Прямо в черном пространстве перед Манькой возник огненный круг, разделенный надвое изогнутой линией. — Это твоя земля, — одна половина стала красной, вторая осталась черной. — Это его! Представь, что на его стороне убивают человека. Убийцы останутся в его земле, и будут выходить наружу и входить в людей. Кто не имеет в себе злое начало, убежит, а те, кто войдет в их общество, будет тебе, как убийцы. А если в момент его временной или состоявшейся смерти перед ним было зеркало, оно развернет их на твою землю. Секрет зеркала в том, что оно преломляет и рассеивает электромагнитные волны, несколько смещая пространство, пугая землю наличием двойной убивающей ее силы. Из зеркала они не достают ее, но каждый день земля видит мучителей — и слышит. Это энергетическая могила и темница. Зеркала усиливают действие проклятий.

Круг погас, и Манька снова оказалась во тьме.

— Все источники излучения попросту теряются летописцем. Он становится слепым и глухим. Что бы не сочинил сказочник-злодей, никакой царевич за тобой не приедет — и качаться тебе, Маня, в гробике хрустальном до судного дня…

— А что делать? Не видно же ничего! — ужаснулась Манька.

— Ну, приоткрой как-нибудь крышку гроба, да и выйди на свет! Перед тобой душа убого обезличенная. Вампир причитает над бездушным телом. И угрожает. Он знает, что будет умножен на количество граней и разломов. Суть в том, что плоть грызут в земле вампира, а в твоей подкупают, и зеркала покрывают воров и убийц. Один умный летописец вытаскивает на свет свое состояние, где он убит, обманут, открыт врагу, а глаза твои зрят образный слепок, где второй слушает, как гордый вампир исторгает свои вопли по утренней звезде и вечерней. И наоборот. Поэтому найти их бывает сложно.

— И получается, что вампир всегда думает противоположно тому, как я, или согласно вампиру? — догадалась Манька. — То есть, какой бы милой я не была, зеркала меня выставляют в дурном свете, не замолкая ни на минуту?

— На кой черт вампиру мучиться чужими муками? Не за кость земного происхождения по безызвестной законной науке испытывал он внутренность огнем, мечом и серой. Это не противоположное мышление. Он просто практичен, но для себя, — перед Манькой снова зажегся уже знакомый огненный круг, но теперь он был поделен еще раз надвое поперечной линией. — На твоей стороне вампиры ластились к земле — зеркала вывернули похвалу и твой помощник, как бы он неправедно обошелся с тобой, будет обласкан. У вампира это он сам, и что бы он ни думал, он восхищает себя и их. Здесь, в его земле хай и поношение, и они направлены на тебя, а в земле вампира они вразумляют помощника… Вампир оставит после себя пустыню, если ему это выгодно. И зачем ему думать по-другому? Тебе же, чтобы научиться думать, как вампир, придется убрать всю муть и всю боль, которая не дает направить гнев на вампира. Человеком он не станет, но и вампир закончится. Или можешь подождать, когда я найду на вампира, но тогда гнев мой будет направлен на вас обоих.

— А меня-то за что? — она прислушалась к себе. Голова у нее была такая больная, без всякого просвета. — Я свидетельство твоего позора! — уверенно заявила она. — Это нельзя убрать!

— Можно, и желательно нужно. Очистить одну вторую часть земли. Спрашиваешь, за что? А ты Закон любила? Где позор, там ты. Гробик твой, мне, Богу, наипервейшее свидетельство мертвеца. Прочти смысл зеркальной лоботомии наоборот — и познаешь, как приставлен стражник к твоему сознанию. Разве любить надо презирающую тебя публику? Унижаться перед пинающими? Столько лет звать Спасителя-плотника? Вам, покойникам, стать вампиром самое сокровенное желание. Из года в год один грех укрыт от человека — он ничтожество передо мной. Проклят, исторгнут с лица земли, но, похоже, это мало его беспокоит. Ограблен народ, распят, раздроблен, и сучит меня, и плюет, и считает, что свят, раз не встретил Дьявола. Как будто делать мне больше нечего, кроме как искать способ соблазнить его на грех. Все хотят мыло. Думают, намылились, и уже чисты. Но на чистом теле мыла нет — а грехам вашим несть числа… Вот если очистишься от всякого греха, сделаю тебя главою, а не хвостом. И пуля-дура пролетит мимо, и пошлю мысленное благодатное мировоззрение…

— Шило в хозяйстве, бывает, тоже пригождается… — Манька заметила, что боль отступает, когда Дьявол сучит ее, радуясь передышке.

— Немногие желают внезапно обнаружить шило во лбу, а мыло нужно всем. Лучше бы искали свою депрессию, вместо того, чтобы депрессанты пить…

— Господи, это ж сколько надо знать, чтобы управлять человеком! — удивилась Манька. — Любой может обмануть!

— Не любой, только грабитель. Грабитель один — ограбленных много. И глаз на человека надо иметь, который мылом присушен — грабителя ведет за собой. У вампиров так заведено: не судьба судьба, а сеятель, который поле засеял. Присно и вовеки веков.

— Ты тоже… Вампир еще тот! — разочарованно простонала Манька.

Передышка закончилась, Дьявол чуть подправил боль и вернул, разделив местами.

— Я не сею и не жну, — не согласился Дьявол. — Я фактор Пси, которого никто не ждет. Мало вампиров, которые задумываются, что если умную землю можно убить на расстоянии, то и Дьявол приходит в землю исподволь, без всяких объяснений. Они же думают, что на человека можно напасть только через человека, и не боятся. Знают, что взгляды обращены на него и против проклятой души его. Прячутся вампиры от людей. Не знаешь, кто баба, кто мужик. Мужики женское носят, женщины мужское. Одним словом, мерзость! И немногие задумывались, что Дьявол страшнее всех людей, ибо он не ради, а благородно за. Не настолько они умны, чтобы понять, что сама земля молится только мне, а сознания ваши недостаточно хороши для нее, если она обратно просится.

Манька проскрежетала зубами, пытаясь справиться с ломками.

— Что Манька, печка моя хороша ли? — усмехнулся Дьявол. — Печенька, печенька, дай Мане пирожок! Посмотрим, какие зубы она нарастила! — попросил он.

Манька нутром почуяла, что Дьявол искренне злорадствует. И сразу напряглась.

Признаться, она последним делом подумала увязнуть в зеркальной глади. Смотрела на зеркала в голове своей и не обрадовалась, когда зеркальные стены выросли как из-под земли, выбравшись наружу. Она силилась проползти как-нибудь мимо, но зеркала были повсюду. Из необъятного пространства, через которое метила пройти, снова и снова оказывалась перед зеркалом, а выжженная земля оставалась строго за зеркалом. Людей не было, но расплывшиеся голоса накатывали как волны, из нескольких мест: отчаяние, тоска, уныние, угнетенность — будто птицы, которые летели клевать. То близко, то далеко, и где-то в глубине зеркал проплывали тени.

Видимо, Дьявол решил ей показать, как работают зеркала внутри ее.

Она еще долго блуждала в зеркалах, пока не сообразила, что ее голос тоже был умножен и разбит, и летел к ней такими же птицами. Она хваталась то за одну волну, то за другую, и помаленьку рассмотрела: слева грузное сочеталось с мыслимыми и немыслимыми переживаниями, справа — те же самые голоса заряжались оптимизмом, мечтали, приносили себя, как личность необходимую всякому здравомыслящему и серьезному человеку, со многими мудрыми советами и молитвами. Слева — страх и боль отучали совать нос не в свое дело, советовали не дергаться и сидеть на месте, справа — звали за собой. И каждый голос был родной, любимый. Она так не думала, но именно так чувствовала. Ее третье око блуждало внутри своего пространства, цепко высматривая любой всплеск. Наконец, заметила, как явно пришло осознание самой себя. Она не спала, но и не бодрствовала, осознавая лишь нападение, которому не могла противостоять.

Сразу же поднялась боль: шею сдавила удавка. Справа — неясное сомнение. Эмоциональное высказывание принадлежало мужчине, он не рыкал, но и не отмахивался, и пришел не голос, пришел он сам, будто она была им. Заболела область под челюстью с некоторым проникновением внутрь тела. Точно такая же, чуть пульсирующая боль под лопаткой. Не иначе, воткнули иглу. Боль будто протыкала ее, растекаясь чуть ниже лопатки и уходя в правую руку. Рука занемела, дергаясь в такт посылаемым зарядам.

«Иглы подключены к электрическому току», — догадалась Манька, наблюдая за своими ощущениями, еще раз убедившись, что вампиры не испытывают судьбу. Точно такая же боль уже давно мучила ее чуть выше колена. Приходила и уходила в самый неожиданный момент, когда руки и ноги были нужны ей, как никогда. Раза два она камнем свалилась с дерева, собрав при падении на себя все острые сучья, когда отказавшая нога промахивалась мимо опоры. Дьявол, естественно, отказался поверить в болезнь — пришлось сделать штрафной круг.

«Ну, твари! — Манька простила Дьявол злую стряпню.

Зеркала не отпускали ее. Как водная гладь без признаков жизни, непроницаемое и скомканное пространство за границей тонкой мембраны. Зеркала приближались, когда она пыталась рассмотреть лица, и обезличенные пялились на нее, как само пространство.

«Чебурек, чебурек, — Манька расстроилась, пытаясь разделить их на те, которые лежали перед нею, а которые пугали вампира. Она исходила зеркальные пенаты вдоль и поперек, но зеркала не таяли, а она никак не могла вспомнить, что была в них. Зеркала обрезали память. Хуже, обволакивали противной полупрозрачной серой смолой, которая сильно смахивала на ту, от которой впоследствии отплевывался черт. И была она, как пространственные разрывы, в которых было густо, но пусто. — Ты мне зеркальце скажи, да всю правду доложи, кто на свете всех умнее, всех румянее и белее?».

Манька постаралась вызвать зеркала на разговор, но зеркала презрительно не отвечали, а взгляд упирался в слепое пятно, и свет и образы уплывали вбок, вверх, вниз…

«Это же я себя не вижу! — догадалась Манька. — И вампира! Мы без сознания лежим или в полубессознательности!».

И зеркала поплыли, внезапно открываясь. Манька слегка обрадовалась черным расплавленным камням, из которых торчали зеркальные осколки. Осколки мешали, открывая прошлое разрывами, и тогда она ходила по одному и тому же месту, не понимая, почему образины не тают, пока не натыкалась на стекло. Но зато, когда она выдавливала его, затылочным зрением снова видела Сад-Утопию. И даже боль показалась ей сладкой минутой славы.

— Спасибо, печка, за чебурек! — вежливо поблагодарила Манька.

Глава 10. Враги сожгли родную хату…

Ад раскалился, сминая тьму, явственно проступили скалы и выступы, и Манька снова пылала в лаве, рядом с расплавленными черными камнями. Мать таскали за узду и ездили на ней. Наконец, подвязали веревкой к спинке кровати. Голова сразу сделалась чугунной. Манька вдруг почувствовала, что дышать ей нечем. Состояние вернулось, но уже не пугало, отмеченное вскользь. И поплыла вместе с матерью. Теперь она была нижним пределом. Те мгновения, пока голос шел к ней, она становилась каждым, кто обращался к матери, но ни один не всплывал на поверхность, будто голоса существовали сами по себе: я, я, я, одна, я никто! — не было ни боли, не желания почувствовать себя живой, все мысли и чувства остались где-то далеко.

«Я умерла!» — догадалась Манька.

Теперь она сама была пространством, и ей не было дела ни до матери, ни до отца, ни до нее самой. Она ушла из вселенной, или вселенная умерла вместе с ней… Голоса тыкались, упираясь в стену, где-то далеко-далеко, за пределами сознания, а она лежала внутри самого большого облака, которое исчезало вместе с ней.

Зеркала значительно облегчили жизнь. Оттуда вынуть можно было многое, не истаивая камнями. Видения и камни путались во времени, и теперь она то видела себя среди вампиров — будущий рукотворный миллионер и Царь, истинно изображая Бога воплоти, маршировал между всеми и произносил торжественные речи. То родителей. То вдруг вспоминала приют, когда отец и Баба Яга вытащили ее из кроватки, прибирая к рукам душу. Самая строгая воспитательница стояла в стороне и улыбалась, щупая в кармане пачку банкнот. Сломанные руки ее она не чувствовала, голова, пробитая по кругу кулаками отца, прекратила существовать еще в ведре с водой, куда ее сунули, то ли чтобы утопить, то ли заставить замолчать. И сильно любили ее, нахлестывая скакалкой, один конец которой воткнули в розетку. Не забыли… Избавляясь от потенциальной наследницы.

Теперь она просто наблюдала, как вампиры обзывали ее обидными словами, расположивая к себе ее землю. Боль, как когда она доставала своих могильщиков из камней, была, но не такая сильная — она плыла по течению, как бревно, рассуждая над словами Дьявола.

Сколько мерзости было в уме людей!

Присутствующие облегченно вздохнули. Мать и отец сидели на стульях в разных комнатах: бледные и обездвиженные. Манька чувствовала, как страх матери передается ей. Она была снова в первом по времени инциденте, когда баба Яга переступила порог дома впервые. За окном наступал рассвет.

— Здорово! Это ж надо так-то!

— Это еще что! Я слышал, в городах мозги щекочут волной, будто против такой терапии ведьмаки и те устоять не могут!

— Нам бы зеркал поболее. Зеркала могучую силу имеют. Вот был у меня такой случай, тетка одна наняла меня для дочки своей, а дом у нее большой, каменный, дворец, а не дом. Зеркал насобирали на комнату, обложили ее. А тут дочка ее за руку парнишку ведет. Хорошенький такой. Сделали все как положено. А через год мимо проезжал, дай, думаю, зайду. По дороге того самого парня встретил — лет на шестьдесят выглядит, сморщился, седой, глаза выцвели, тусклые, едва идет, ноги подкашиваются.

— Может, это не он был, родитель? — люди к чему-то готовились.

— Он, он! Мы его сами… Запомнила как надо?

— Запомнила. Теперь-то что? — одна из женщин ходила по комнате взад-вперед и учила слова.

— Обычно мы работаем так, чтобы пациент не знал, и чудесное исцеление само собой произошло. Ну что там, где жертва? Хорошо бы человека.

— Надо так надо! Вот и проверим, как ваш приворот работает, — согласно кивнула сестра отца. — Вас-то уже не будет, а мне все равно! Чего они мне сделают? — она презрительно сплюнула в сторону матери. — Убьют что ли? Ну, морду почистит братушка, так я это переживу. Ты не одна тут, — указала Валентина Бабе Яге. — Теперь я буду хозяйкой, а ты мне не мешай!

— Не смей мне говорить ты, ты поняла?! — Баба Яга грубо поставили на место сестру отца. — Тащите ко мне это грязное животное! — приказала она, и три человека сорвались с места, исчезая за каменным выступом, в которой Манька опознала часть комнаты.

Где-то там был отец.

Сеструха осеклась, желваки ее шевельнулись, но она промолчала. Баба Яга не собиралась уступать.

— Да ладно, — успокоила ее Баба Яга, усмехнувшись. — Не обижу! Роднее тебя у Михаила никого нет. Не будет он твоим. Пока не будет. Он покорно ушел к Малине. Она тебя знает, а это, знаешь ли, получится — не получится, бабушка надвое… Мы тут в такую историю влипли, проколоться нам нельзя. Думаешь, поймет, если вспомнит? Ты не о моем статусе думай, а о своей безопасности. Смири гордыню-то! О богатом мужике твоем пекусь. Получится, даром отдам, не нужен он мне. Мне не только ты доверилась, да вот хоть бы матушку твою возьми! Никто не жаловался. Ты просила развести, я обещание выполняю. Уж и не знаю, от скуки или по милосердству моему. Будет он твоим, увидишь.

Тетка Валентина осклабилась, но вымученность и сомнение все же были заметны на ее лице. По видимости, ей ничего не оставалось, как довериться слову Бабы Яги и ее помощников.

«Надо бы проверить, жива ли еще родственница! — подумала Манька и вдруг осеклась на полумысли. Она раскрыла рот, рассматривая свою опекуншу.

Валентина сморщилась, и явно проступил крючковатый нос, знакомый ей с самого детства.

Старуха никогда не рассказывала ей ни об отце, ни о матери. Вряд ли она вообще помнила, что самый богатый человек был ее сводным братом. Сколько себя помнила, тетка, приютившая ее, всегда оставалась сварливой и злобной старушенцией. Манька опешила от такой внезапной перемены, которая произошла с нею за пару лет. Правда, она и не старилась, как другие соседки. Маньку за племянницу тетка не признавала — навязали. Здесь она была неузнаваемо молодая, глаза другие, другой голос…

Мать пошевелила рукой, пытаясь приподнять ее, и что-то промычала, едва пошевелив губами.

— Мы тебя, Малина, в жертву принесли нашему незабываемому Дьяволу, чтобы он в наш малинник почаще захаживал! — с хохотом прояснила ситуацию пигалица из городских, со злобной усмешкой и алчностью в глазах. Она чаще оставалась за спиной Бабы Яги, следуя за нею, как тень, услужливая и молчаливая.

«Надо же, голосок прорезался!» — Манька чуть-чуть раздвинула границы своего видения, стараясь открыться камню и достигнуть пределов, где лежал отец. Само восприятие давалось ей с трудом. И зеркала все еще мешали. Пространство то и дело пыталось слиться с адским огнем, и тогда все голоса становились лживыми и отвечали ей на каждую мысль именно так, как она ожидала наперед, Ад был не то место, где человек мог думать.

— Ты наш малинник не таким представляла, нет? — она взглянула на Бабу Ягу и, заметив, что та поощрительно улыбнулась, вышла в другую комнату, поставила стул позади стула отца, перетянув ему шею веревкой.

Лицо его посинело, язык вывалился наружу, на губах выступила пена.

— Заводик мне! Понял, блин, козел! Попробуй нам отказать! И это… тут нахалка одна… решила шапку из собаки твоей сделать. Мы пытались удержать, но она ж сумасшедшая. Вцепилась в меня… Видишь, кровь идет? Смотри-смотри, какая рука у меня, красивая, верно? По часикам ее узнаешь? А если не узнаешь, жить тебе осталось.. Деления, смотри, раз, два, три — вот тут ты умрешь!

Пигалица вцепилась в свою руку зубами и рванула ее. Кровь хлынула из-под разорванной кожи. Рука ее повисла перед лицом отца.

— Ни дать ни взять, вылитая курица! — удивилась одна из женщин, кивнув на мать. — Мужик-то вроде ничего. И что он в ней нашел?!

Мужчина рядом с матерью прижимисто засмеялся, пощупав груди матери и проковырявшись пальцем во влагалище. Манька сразу же почувствовала, как острые пальцы достали ее позвоночник, почти переловив его. Мужчина убрал руку, и боль утихла, но не сразу. Он пьяно икнул и широко зевнул.

— Не довольная она! — глядя на мать, с задумчивостью произнесла женщина, через которую только что прыгнул человек в дорогом костюме. — Наш он, поняла, ты?! Наш! И это все наше! — она повела рукой, указывая на потолок. — И нет у тебя ни хрена уже!.. — губы ее скривились, она разглядывала мать с затаенной ненавистью. — У мужика твоего такие деньжищи, а у тебя приличной одежды нет. Не шибко он тебя любит. Или не позволяет денежки считать? Порядочной жене доверяют кошелек… Вот Ягу он оденет, обует, на руках будет носить — сама увидишь, запомни! Не любит он тебя, Малина, нет, не любит… А то умрешь, как собака! Пусть принесут щенка, чего они там застряли?

Она захихикала тихо сама с собою, подошла к столу, вынула шкатулку с драгоценностями, примеривая на себя бусы из жемчуга. Примеривая так, будто ни матери, ни Маньки уже не существовало, и шкатулка принадлежала ей. Потом резко ткнула пилкой в живот матери. И замерла, наблюдая за реакцией. Пилка согнулась пополам и переломилась, а Манька почувствовала боль в горле, почти такую же, как та, которую она испытала, когда проткнула дерево изукрашенной сабелькой Бабы-яги.

К ней присоединился мужчина. Он глядел на мать почти так же. С ненавистью. Но странное дело, где-то в глубине его зрачков застыла обида, будто ему чего-то недодали.

— Не-а, надо током, так мы все напутаем только. Потом опять кому угодно достанется, не нам. А я сколько жду свою долю, что ждать устал! — с голосе прозвучала угроза, но только за угрозой, Маньке снова показалось, что он недоволен межличностными отношениями в своей компании. — Тут добра на всех хватит.

Манька впервые ясно видела у человека дно. Черепок был одно, его увидеть не составило труда, а содержимое черепка — прозрачная отрава, которую только и можно было попробовать на вкус, другое. И сразу пришли на ум слова об имидже. Получалось, что ей самой даже дна не оставили, один имидж. Это, наверное, и есть та самая маска! — сообразила она, слегка изумившись. Она много раз сталкивалась с такими людьми. И то ли еще одно зрение открылось, то ли с людьми что-то произошло, она вдруг поняла, что такое раздвоение видит почти у всех, кто присутствует в доме.

Стало не по себе, будто столкнулась не с людьми, помянув Дьявола.

Баба Яга посмотрела на обоих с недоумением.

— Это вы мое собрались делить? Шкатулку на место положили, быстро! — она надвинулась на женщину и мужчину, и те в ужасе отпрянули, выронив шкатулку из рук.

— Подбери! — твердым голосом приказала Баба Яга своей подельнице.

Оба не посмели прекословить, кинулась подбирать камушки. Баба Яга дождалась молча, когда шкатулка окажется в комоде.

— Именно мне решать, кто тут наш, а кто в гости зашел. Вы тут шибко-то не вандальничайте. Хозяйничать мне, и я зубы на полку класть не собираюсь! Поначалу возьму вас к себе на службу. Всякому найдется место. Не пристало мне, хозяйке шахты, самой сковородками бренчать! Слышишь, нет? Никто ничего здесь брать не будет, если я не подам. Упырь, успокой своих кровососов, будет им!

Один взгляд Упыреева, когда он оскалился всеми своими острыми резцами, усмирил многих. Люди переглянулись, кто с недоумением, кто с насмешкой.

— Знать, ты решила своим Миху сделать! — тетка-сеструха внезапно уставилась на Бабу Ягу, как на застигнутого вора. — Дома мужик не нашелся, поехала на край света наших отбивать?

— Да, своим! Да, Валя, мы случайно нашли мужа мне. Не знала, что мы своих по всему государству наперечет знаем? — призналась Баба Яга. — Мужик толковый. С пьянью-рванью прикажешь поровнять? Подай ей копеечку, — приказала она мужчине, который стоял поблизости от тетки. — И пусть идет себе…

— Это Миха-то ваш? Да он на одном поле с тобой…

— А это уж ему решать! — оборвала ее Баба Яга.

Выглядела она весьма угрожающе. Тетка выбежала из дома, на ходу прихватив платок. Баба Яга проводила ее тяжелым взглядом.

— Надо бы ей головушку-то полечить, пока Михаилу не рассказала, — она отвела людей тяжелым взглядом. — Пожалуй, вот как сделаем: жертву принесем, а будто застал Малину с полюбовничками в сарае, кинулся убивать, вот собаки под руку и попались. Мужики вы справные…

— Это чего вы? — вперед выступили Василий, который пришел с теткой. — Я в этом не участвую. Михаил голову…

Он тяжело упал. И все, кто находился в комнате, разом обернулись к третьему, к Степану.

— Ягуша, мы с тобой сто лет друг друга знаем, я у тебя мальцом яблоки в саду воровал! — взвыл он, вытаращившись на Бабу Ягу, нервно подрагивая. — Что я, дурак? Да мне надо с ними ?!

— Смотри у меня, Степка! Я тебя породила, я тебя и сгною! — строго предупредила Баба Яга. — А Василия закройте в сарае. Мы их потом с Малиной положим, а Михаил пусть увидит…

Облегченно вздохнули, подбадривая Степана — и как-то сразу о нем забыли.

— А не сбежит… ну та… — один из присутствующих повел головой, в сторону двери.

— Я ее зельем напоила, пробудет в таком состоянии дня три. Поди, уж валяется где-нибудь под забором, — Баба Яга сказала это спокойно, будто тетка была ей коровой: пусть пасется пока на пастбище, а доить будет в положенное время.

Люди молчали. Теткина сгубленная жизнь была им в тягость — но надо. С этим несогласных не нашлось. Промолчал и Степан. Впрочем, компания изначально доставала мужа именно Бабе Яге, и каждый высказывался недвусмысленно, тетку не допускали ни до спины, ни до глаз, ни до ушей. Разве что разрешили вдоволь поплакаться на спине отца, изображая мать, юродивую и опьяненную мужественными людьми, высмеивающими ее.

— Так мы и вола… того? Да-а, под это дело хоть всю скотину пореши!

— Всю не надо. Кура-дура, яйца несет, на личико не смотрит. А к собакам и к волу мне не подступится. Чего-то он у них злой, глаза красные, и землю копытом роет. Если Михаил завтра собак стерпит, значит, наш он. Вола на следующий раз оставим, на клятву…

Проверяя видение на все виды зрения, которые ей были известны, Манька силилась приблизиться к тому месту, где она должна была чувствовать себя, а именно: в животе матери. Но ребенок, которым она была, уже давно перестал искать способ выжить. Земля собирала и боль, и оргазм, и пьяные состояния, и ручьи слез отовсюду. Но быстро распознавала чужие состояния, которым не находила объяснения. Она находилась в Аду, и видела, как убивали и ее, и родителей, и помнила об этом, а люди в ее прошлом искали другое, им нравилось понукать, презирать, жалеть себя, требовать и молиться о том, о чем бы ей помолиться не пришло в голову.

Она шагала по ним, поднимая одну могилу за другой, и мертвецы оживали…

Открылась дверь и один из троих, бросившихся за собаками, вернулся, прижимая к груди щенка, нареченного Волчаном. Шаньга скакала рядом на поводке, скулила и подпрыгивала, стараясь выпросить свою потомственную ветвь.

Зажимая пасть, на Волчана накинули петлю, туго перевязывая пасть и лапы скотчем, укладывая на спине бесчувственного отца. На мать надели узду, перетянули шею веревкой и тоже усадили на спину, вложив в руки нож.

Баба Яга крепко ухватила мать за узду, но мать как будто не чувствовала.

— Режь! — приказали матери.

Но мать не двинулась. Кузнец Упыреев взял ее руки в свои, одни ударом отсек Волчану лапу. Поднял ее и сунул матери в рот.

— Ешь! — приказали ей.

— Ну вот, — расстроилась Баба Яга, — забила насмерть свою самую верную скотину. Голубушка моя, как же ты жить-то собралась после этого? Где голова?

Волчан рвался и стонал. Шаньга визжала и рвалась к щенку. В какой-то момент Маньке показалось, что мать сошла с ума. Она делала все так, как ей приказывали. И даже когда ей приказали глодать кость убитой собаки, она притянула к себе отрезанную лапу и начала отрывать от нее куски мяса, проглатывая не разжевывая с шерстью, будто сама была вампиром. Матери выговаривали, и тут же приказывали наговаривать на себя. Вампиры веселились, изрыгая на нее проклятия, или наоборот, заговаривая ласково. Веселье и плачь не смолкали до самого утра. Отец теперь лежал на кровати с Бабой Ягой, и она что-то шептала ему на ушко, будто в комнате никого не было.

Такое Манька уже в Аду находила. Волчана и Шаньгу было жаль, и справилась она с собой не сразу. Боль поднималась от брюшной преграды. «Это боль животных!» — внезапно осенило Маньку — боль была, как безголосый вопль.

И сразу увидела подкатывающуюся голову вола, которую бросил отец. Он стоял над матерью, сплюнув в ее сторону.

— Подними, — приказала Баба Яга, толкнув мать.

Мать упала, и рог воткнулся в ее живот, а Манька почувствовала, как он ударился в висок.

— Вот ее голова! Посмотрите, какая у нее голова! Да она же вол! Мертвый вол! — засмеялись те, которые наблюдали за отцом и за Бабой Ягой, новой хозяйкой и рудника, и дома…

Боль в виске прошла окончательно…

То, что было потом, Манька уже помнила без всякого Ада. Проклятие сбылось и слова вампиров оказались пророческими. От отца оно перешло к матери, а положенное на мать, вскружило голову отцу. Матричная память обоих была раздавлена и уничтожена, и не было на земле человека, который бы объяснил им, как развязали вампиры узелок, завязанный Богом, только лишь потому, что ее отец оказался чуть удачливее, чем другие, а мать чуть счастливее, чем та же Баба Яга.

На следующий день после первого случая встречи с вампирами отец обвинит мать в непотребствах. А спустя месяц после приведет в дом новую жену и соберет пожитки старой, уместившиеся в один тугой узелок. Родилась Манька болезной: ее корчило, руки тряслись, и текла слюна изо рта. Врачи поставили диагноз: церебральный паралич. Но не ярко выраженный, а только когда громко разговаривали или от резкого стука. Мать невзлюбит ее сразу. Наконец, она принесет ее в дом отца и сунет в руки новой жене, и та обзовет ее грязной лоханью, куда изливали все, у кого ума не хватило побрезговать, а отец скажет, что отцов у ребенка может быть столько, сколько звезд на небе, и после этого торопливо сунет Маньку в руки матери, схватит ее за шиворот и за волосы протащит по всему двору до калитки, а от калитки до дороги покатит и мать, и тугой сверток пинками. Долететь до дороги, Маньке хватило и одного.

Жили они на постое, своего дома у них больше не было. Мать опустилась и пила много, работала, но платили ей еще меньше, чем Маньке. Нигде подолгу не задерживалась. Ее то обвиняли в воровстве, то в пьянстве, то в том, что создавала проблемы в семье. Гнали отовсюду. Она слыла нечистой, и понимали, что не пьет крови, разве что у своего ребенка, но боялись. А ее мать била. Разве что отец, который бил ее саму, был хуже на руку.

— Я не хочу, что бы эта тварь оставалась в живых! — красивая девушка притопнула ногой, поднимая томный взгляд заплаканных глаз.

— Дочушка, ну не торопи события! — уговаривала ее Баба Яга. — Подняться вам надо, а без руки-то как? Вон, на нас с отцом твоим посмотри… не руководитель он, вся шахта на мне!

— Мы же можем в любое время применить это заклятие! — успокоил ее молодой человек.

— Я не буду терпеть, пока она будет разрушать всю мою жизнь. Мы вампиры, и этим все сказано! Это оскорбление! — настаивала она.

Манька почувствовала, что лежит на животе, как ее мать. Безжизненный взгляд ее упирался в зеркало, в котором она почему-то видела только черное отражение, как в подвале у Бабы-яги. Висок снова болел, горло распухло от удавки, но она была не такая тугая. Тяжело, но воздух проникал в легкие. Вокруг ее ходили такие же молодые люди, как те двое, что разговаривали рядом с нею.

— А ребенка ты хочешь родить или нет? — строго спросила Баба Яга. — Пока она жива, его семя имеет силу.

— Не могу объяснить, боль одна в уме от этой суки, когда о ней вспоминаю, — с сомнением произнесла девушка.

— Ты же видишь, я на все готов ради тебя, какие сомнения?! Мне бы забыть о том, что ты делала, когда я работал на вашем заводе. Я слышал твой разговор!

— Я могу и получше найти! У моих родителей недостатка в женихах нет! А ты, что ты делал в это время? Искал безродное проклятие нашего милого отца! Не допускаю мысли, чтобы моего отца она хоть каким-нибудь местом интересовала!

— И это все, что ты можешь сказать о своей сводной сестре? — брови парня поползли вверх.

— У меня таких сестер ого-го-го! Уж кого-кого, а своего предка я знаю. Да и отец ли он мне? Я старше ее на три года, получается, что мой отец шашни закрутил с моей матерью, когда тот еще с матерью этой твари жил? — она ткнула пальцем в Маньку. — Возможно, но почему он позволил себе быть с нею?

— Дочушка, успокойся, были-жили, всякое в жизни бывает. Не знал, что с ребеночком хожу, а узнал, так и вернулся, — успокоила ее Баба Яга.

— А ее мать кто? — произнес кто-то, приближаясь к ним. — Я о той, которая у этой!

Из провала в пространстве Манька с трудом разглядела второго человека.

— Я есть твой Бог! — с акцентом, коверкая слова, произнес кто-то за спиной. — Мы немного будем приносит тебя в жертву! Нам нужна наша земля, наш ум. Этот молодой господин и его жена сытые должны быть! Мы не разумеем говорить по-вашему, но вы рынок работать грузчик…

— Кто я?! — требовал он от Маньки признания.

— Господин! — шептали ее губы против ее воли.

— Кто ты?

— Я грязная сучка, отродье, рожденное от шлюхи и пьяного хмыря нетрадиционной ориентации!

— Кто я?

— Ты моя Госпожа!

— Кто ты?

— Я валяюсь в грязи у твоих ног!

— Ты призвана слушать мой голос! Ты меня поняла?

— Да, слушаю!

— Ты, тварь, рожденная из грязи, кто я?

Это продолжалось бесконечно. Господа ломали ее волю, приказывая думать о себе, как она никогда не думала. Манька себя любила, болела за себя, переживала…

Манька снова лежала на каменном выступе скалы. Она с ужасом обнаружила, что поманила себя в глубь Ада. Где-то там болтались висельники и убиенные — бессвязные речи их иногда долетали до ее ушей. Видение маревом поднималось от земли и уносилось прочь, оставляя ее одну.

Ее заваливали объяснениями. Зов крови привел носителя ее матричной памяти прямо к вампирам. Но как нежно они посматривают друг на друга, определенно это любовь! Странно, наверное, как раз с того времени, она перестала быть тем, чем была. Голова ее не переставала болеть, и каждое утро она просыпалась избитая, а все дела ее заканчивались полным крахом, будто кто-то преследовал ее. И когда получалось пройти через игольное ушко, обязательно появлялись люди, которые заставляли ее уйти насильно. Ни с того ни с сего, человек, с которым у нее было дело, вдруг становился безразличным ко всему, что раньше интересовало его. И это был уже не человек, и не вампир, и не оборотень, и не проклятый, а зомби, лишенный памяти. Он не воспринимал слова, как раньше, смотрел тупо и затравлено. Но в себе она по-прежнему чувствовала силу, которая не давала ей опуститься.

Ее слегка передернуло, но не устраивать же трагедию, если все случилось так, как случилось! Сценарий разворачивался тот же, с той лишь разницей, что бессовестный ублюдок принимал активное участие в наложении проклятия, играя одну из ведущих ролей. Манька даже место узнала, вспомнила, когда это произошло. Сидя на ее спине, править землей Благодетельница желала любимой со всех сторон, как Баба Яга на спине матери. В глаза плевала с остервенением. Манька не искала в словах смысла — и так было понятно, что мучить ее вампиры будут до конца ее дней.

Боль в каждой клетке ожила с новой силой — другая, желание уйти в Небытие. Сколько же боли носила в себе ее земля? По большей части, не свою…

В половину овчарки желтый кобель с черным носом чувствовал свое одиночество и незащищенность на улице. До двух месяцев он жил с матерью и людьми, а потом пришли другие люди и увели его. Даже ошейник у него был, черный, кожаный. Ему не повезло сразу — люди оставили его на улице, посреди грязных дворов, и он едва сумел найти укрытие, когда наступила ночь. Он не знал, не мог понять, почему оказался на улице, и каждого просил взглядом: возьмите меня!

А люди проходили мимо, отгоняя прочь пинками и палками. Он не знал, как находили другие собаки еду, не чувствовал. Там, с матерью, ему не приходилось искать пищу, он пил молоко. Бока его впали, каждая ночь была хуже первой, и каждый день он снова шел к людям и просил: возьмите меня!

А сегодня ему повезло. Его вели на поводке в дом, где было много людей, трепали за ушами, в нос ударил давно забытый запах колбасы…

Человек просит сесть нас на этого человека, — понял пес, с опаской поглядывая на неподвижного пустого человека. Он понюхал человеческое тело, на которого его уложили, связав лапы. Человек еще был жив, но врата его были открыты, и он не шевельнулся под тяжестью пса. Он не хотел лежать на этом человеке, псу было не по себе, но так хотела человеческая самка с добрыми глазами. Он помнил, что нужно любить человека всем сознанием маленькой земли — он не подведет новую хозяйку, и люди опять примут его в свою стаю. Рядом так вкусно пахло колбасой, а он не ел пять дней.

Он успокоился, вспомнив, что за каждое послушное действие получит маленький кусочек вкусных ощущений. Потянул носом, наслаждаясь запахом еды. Она была рядом и прочила ему столько удовольствия, что забыть его он мог бы, если только его ум перестанет существовать. Он получит ее, если будет сидеть тихо, охраняя пустого человека.

Кто-то из толпы сделал шаг в сторону пса. Пес зарычал, но хозяйка посмотрела так, что он понял, врагов здесь нет, только свои. Измученное долгим одиночеством тело, наполнилось теплотой, хвост его несколько раз ударил по лицу того, на ком он сидел. Он повилял хвостом, положил голову на связанные лапы, наблюдая за каждым, кто находился в комнате. Позади пса усадили еще одного пустого человека. Наверное, это тоже была самка. С пустыми глазами — и он не знал, что от нее ждать. В человеке было много боли, но пес понял — человек не пьет свою боль точно так же, как тот, на котором он сидел.

Глаза хозяйки улыбались. Пес сглотнул слюну.

— Я не могу смотреть на это! — сказала одна девушка, презрительно скривившись.

Она смотрела на него и на ту, которая сидела позади. Пес пошевелился, стараясь отползти в сторону.

— Человек не полюбил нас! — псу стало неприятно.

— Это ради тебя, ради нас! — попросила та, которую он назвал бы хозяйкой.

«Она уговаривает ее правильно нас принять!» — понял кобель. Он заискивающе замахал хвостом, давая понять, что не будет против, если еще один человек сядет рядом. Когда-то его ласкали руки человека. Он помнил свое ощущение, и его ум наполнился ожиданием.

«Почему человек приближается к нам с тяжелым предметом? — пес насторожился, когда к нему приблизился мужчина. Палки всегда были источником боли. Но палка этого человека была короткой. На всякий случай пес решил уйти. Он отчаянно завозился, стараясь освободить лапы.

— Ой, держи, держи его! Держи! — воскликнула та, которую он признал за хозяйку.

Пса схватили сильные руки, прижимая к телу человека, на котором он сидел. Он заскулил, не понимая, что происходит. Девушка, которая села позади пустого человека, удерживая его за шею веревкой, придавала ему голову. Мужчина с палкой потянул его за лапы.

— Ну что, я начинаю? — спросил мужчина с топором.

— Давай, поехали! А то тянем и тянем! — воскликнул кто-то из толпы присутствующих.

Пес верил: не мог человек обойтись с ним плохо, иначе, зачем они его забрали с собой? Он смирился и не выдернул лапы из рук.

— Я добр, но я, честное слово, ненавижу таких людей как она! — человек размахнулся и отрубил псу лапу. — Я всегда буду так поступать с нею.

Боль прошла по всей земле Дьявола. Пес завыл. Он не сделал ничего плохого. Он хотел любви и немножко меньше одиночества. Нет не единой души, чтобы полюбить его? Он ослаб, и постарался показаться себе сильным, вызывая ощущение теплой груди матери и запах молока.

— На, жри, падаль! — девушка протянула псу его лапу с ненавистью. — Она не умеет жить, и другим не дает. И ты не лучше. Мы тебе приказываем, умри или убей ее!

Неужели она чувствует его боль? Зачем человек дает ему лапу? Он просил еду! Пес потянулся и понял, лапа стала чужой. Он не мог ею пошевелить. Ему стало страшно. Так страшно, как в тот день, когда ему всадили пульку в бедро из спортивного пистолета. Кусок металла все еще был там, и он чувствовал боль каждый раз, когда бежал, и когда спал на боку. Рана долго не заживала, он выгрыз шерсть и плоть, и почти добрался до нее, но не смог вынуть. Что он должен сделать, чтобы человек не наказывал его? Вторая отрубленная лапа приглушила боль первой, и боль задала вопрос: зачем ты любил человека?! Пес рванулся, но вырваться из прижимающих к полу рук, сил не хватило. Он видел свои отрубленные лапы и не мог понять, что их больше нет. Он еще не был безногим и не знал, как это — не ступать по земле своими лапами. Пес не думал, как человек, но помнил все свои ощущения.

— Ты, ты могла бы быть лучше! Разве людям пошло на пользу, что ты интересовалась ими? Уйди от нас! — попросила вторая девушка.

— Мы смотрим за тобой! Мы знаем, что ты из себя представляешь! Падаль, вот, жри, жри! Меня тошнит от тебя! — у человека изо рта летела слюна.

«Мне не надо колбасы, мне надо уйти, отпустите меня!» — пес чувствовал, что там, за дверью этого дома, он будут другим — навсегда.

— Ты проклят мною и всеми, это моя земля! Калека! Отойди от нас!

Свет, как долго он будет светить? — пес закрыл глаза и задышал часто и тяжело.

Кровь текла не переставая, и мутному сознанию становилось легче. Он чувствовал, как та, что сидела позади с отсутствующим взглядом, впитывала его боль, видел, как наливалась ее аура кровавым раскаленным потоком огненных струй. Но лицо ее оставалось неподвижным, лишь губы механически шевелились, когда то один, то второй человек просил повторить слова, смысла которых пес не понимал, но он видел, как покатывалась со смеха толпа, потешаясь над другим человеком. Ее тоже не любили. Псу было все равно — люди враги! Он твердо верил, что никогда не подпустит к себе людей, с такими глазами, в которых заметит любовь, он поскачет так, что чтобы его не смогли догнать. Его лапам нельзя отдыхать, когда человек рядом, и он порвет глотку хоть одному, чтобы жизнь его была прожита не напрасно.

Пес бросил прощальный взгляд. Какие чужие были люди, какие далекие — и всегда двое. Он не ненавидел их, он их презирал и боялся.

Человек вонзил нож в бок, разрывая печень и селезенку. Пес сделал последнюю попытку выстоять. И там, где нож разорвал плоть, потекли белые струи тумана, окутывая сознания пса бесконечным правом на жизнь, ограждая от смертного существа. Пес еще был жив, но ум земли уже не видел, где могло бы в теле ютиться сознание. Потерпи чуть-чуть! — попросила земля, отведя от него новый удар. Кровь хлынула горлом.

— Ты нужен мне, я ждал тебя! — пса погладили. Боль ушла. Голос пришел издалека. — Это был страшный сон, но его больше нет…

Я не хотел причинить себе боль! — ответил пес, но не смог сказать. Он не умел говорить, но его ощущения были такими. Пес вильнул хвостом, который был, и которого не было. Он больше не нуждался ни в чем, кроме того, кто гладил его, стирая остатки воспоминаний о немыслимой череде болевых ощущений и чувство голода, которое пес чувствовал всю его короткую жизнь, длинной в одну зиму, весну и лето.

Голос поманил его, и пес побежал — побежал так, чтобы человек не догнал его…

Дьявол закрыл глаза пса, доставая его сознание, принимая каждый удар в землю на себя. Пес ушел, когда обух топора проломил ему череп. Но земля знала: калечат ее, и ей еще надо собрать свидетельства. Она все записала, до последнего вздоха.

Манька плакала. Слезы катились по лицу, и расплавленный Ад остывал.

— Почему остановилась? — строго спросил ее Дьявол.

— Не могу! — всхлипнула Манька. — Пса жалко! Так тяжело…

— Жалеть надо было раньше, когда он был еще жив. А теперь — это сморщенный червь в руке Богов, чтобы остановить тебя, когда ты идешь за ним. Он бился за жизнь, и умер, и снова жив. Его красная глина не имеет своей земли. Она именно я. Моя рука. Мои глаза. Мои уши. У человека глаза и уши тоже самостоятельности не имеют. И каждая клетка отдельный живой организм — они отмирают и нарастают, и делают свою работу. Он не смог бы согрешить, даже если бы захотел. Он не вампир, не оборотень, не проклятый — он не человек. Он не мудр и не глуп. Он не злой и не добрый. Он образ, придуманный мной. Он земля, у которой нет самосознания. Он не имеет крови, которую я мог бы вменить ему в вину. Но смерть его открыла мне: все, кто пришел в его землю, мертвы.

— И я?

— И ты. Но ты подняла его и показала мне, что ты не имеешь к его смерти отношения. Тебя не было, когда люди его убивали.

Манька пересилила себя, заставляя вынуть на поверхность боль пса. Боль стала терпимее.

Расстроенные чувства сразу же перестали ее доставать, гнетущее состояние отлетело как пыль, поднятая ветром при дороге. Лишь холод, когда она думала о вампирах. Это были не люди, и не звери — ум вампира как нож вырезал на живом: «я тебя ненавижу». Не сам вампир, он не умел думать, у него не было памяти, чтобы помнить о том, что он творит. Он был бездушным и жадным, и, возможно, торопился обглодать жизнь до костей. Многие вампиры не боялись признать, что им нравится убивать. И общество смотрело на все, что они делают, сквозь пальцы — еще одно доказательство болезни общества. Никому не приходило в голову достать головой до трагедии жертв, до их боли, до их страха, до их ужаса перед человеком, с которым нельзя существовать в едином пространстве.

Не было безумства в Манькиных воспоминаниях, лишь последние события вырисовывались с предельной ясностью. Вселенная тоже высказалась, когда на самом видном плато символами высекла на камнях: весь мир тюрьма, все люди звери…

Глава 11. Юдоль скорби, тьфу, тьфу, тьфу!

Помяни черта или Дьявола, тут же вдохновлять начинают.

Манька слегка обрадовалась, когда услышала голос, прошедший по Аду, точно так же, как ходил он… может, по Аду, или по Раю, но гораздо приятнее было то место. Земля там отдавала одну любовь и никакой боли своим жителям не несла.

— Серые пустоши жизни — верное средство от всех хворей, — проговорил Дьявол довольно. В голосе прозвучали теплые нотки.

— У меня были родители!.. — задумчиво произнесла она, заставляя себя вспомнить пережитое.

— Закономерно. У всех есть, — с легким пренебрежением ответил Дьявол.

Манька сразу же отодвинула воспоминания подальше от телепатического зрения Хозяина Мыслей.

— Что-то грешников не видать, — она посмотрела налево, направо, прикрыла глаза ладонью, взглянула вдаль.

— Мне просто слышится, или черт притупил твое зрение? — кисло поинтересовался Дьявол.

И сразу же расставил сети. Она вдруг обнаружила себя на вершине горы.

До медного неба было достать рукой, но свод теперь был не таким каменным и висел высоко. Часть того, что она видела затылком, сместилось. Сад-Утопия все еще виделась, но как призрачный мир, частью затылочным зрением, частью глазами. Бледная, едва заметная, в серых тонах и во тьме, как зыбкий мираж из туманной дымки. Изумление вызвал сам факт ее присутствия. Получалось, что она прошла часть Ада, приблизив к себе мир, который мало кто представлял ясно — богатый флорой и фауной, и всем, что Дьявол мог придумать — но каждый верил, что попадет именно туда и будет жить вечно. Даже вампиры — они-то в первую очередь! Но мало ли что у человека роится в голове. Дьявол был гораздо изобретательнее, человеческие фантазии не шли ни в какое сравнение с его фантазиями.

Тем больше было у него причин, не пускать в Утопию кого попало.

Впрочем, не каждому она пришлась бы по вкусу. У Дьявола были свои представления о счастливом существовании. Наверное, не было тут ни сложной техники, ни прочего, к чему привык человек. Модельный бизнес, например. Самодеятельность к добру не вела. Дьявол заботился о чистоте своего тела и не гнушался ни лохмотьями, ни роскошными одеяниями, признавая единственную красоту — красоту духа. А дух человека, как правило, искал красоту не внутри, а снаружи. И все, кто сумел до него дотянуться, были такие же чудаки, как он сам. Теперь Манька мало отличалась от них. Во-первых — после всех унижений и плевков, которыми ее украсили, никакая одежда не помогла бы ей очиститься от скверны, разве что самой отмыться, а во-вторых — именно по этой причине у нее напрочь поменялись взгляды о прекрасном. Радовалась ли, грустила — все это была она. Может быть, красивое платье порадовало бы ее там, в подлунном мире, где телу требовалась одежда, но в Аду пользы от него не было никакой. Нарядная одежда в Небесной Подвселенной была доступна каждому — кто на что горазд. По виду, многие не утруждали себя, одеваясь, как на земле, едва прикрыв тело куском материи. Многие вообще не нуждались в одежде, как тот чешуйчатый, с мечом на бедре. Красиво одевались, но, наверное, самостоятельно. Был бы человек хороший, а человеком считался тот, кто знал и любил Закон, формы обитатели Небес имели разные, да лишь бы крыльям было свободно.

Но ей-то надо было не туда! Она лишь утвердилась в мысли, что Утопия уже не закрыта для нее, и, возможно, однажды она достанет ее, как сказку. А пока в Поднебесной ее ждали вампиры!

Утопический мир сразу же скрылся, она снова стояла посреди Ада…

Ад открывал темное прошлое, которое уже не страшило ее. И не удивительно, Дьявол всегда славился умением взывать к темной стороне человека. Только сейчас Манька начала понимать, насколько это высказывание правильно и приблагодетельно, и почему злые силы так боялись его умения. Худо ли бедно, со своим Адом, обрекшим ее на Небытие, она разобралась. Причины были ясны, оставалось собрать боль, которой напоили землю, превратив в отхожее место. Именно там, из Тьмы, демоны управляли сознанием, подчинив себе землю. Каждый демон мог опечалить неудачами, прибрать к рукам дорогое существо, выставить в невыгодном свете, или наоборот, поднять до небес. Вампиры и прочая нечисть ненавидели Дьявола, презирали за способность управлять сущностями, которых призывали на службу, поселяя в человеке. Дьявол шутя вытаскивал их на свет, учил управлять ими и избавляться от них. А если человеку было совсем худо, на какое-то время мог заставить умолкнуть голоса и порассказать о вреде невоплощенных сущностей, обнаруживая подлинную их вредную натуру, когда милый и ласковый голосок вдруг оказывался злейшим врагом, а злобный — именно Благодетелем.

В общем, Дьявол любил нечисть, но не на столько, чтобы обожествлять или позволить войти в Царство Сада-Утопии, не любил человека, но не настолько, чтобы пройти мимо, если тот повернулся лицом. Иногда, если человек с обеих сторон оставался человеком, Дьявол мог позаботиться о нем, не дожидаясь бития челом. Люди оставались его творением, даже если грешили по недомыслию. В известной степени, если помощь не сводилась к тому, чтобы стать человеку слугой. Вампир тем и угодил Богу Нечисти, что добывал пропитание сам, опираясь лишь на крест, которым крестился, и мудрого наставника, который заменял одно содержание другим. Но не прощал, когда на Суде не узнавали родителя, путая с теми же демонами, которые выходили к нему навстречу, как ко всякому человеку. Дьявол ими не убивался, он решительно разоблачал их, и червяки набрасывались на человека, с которыми, не имея под рукой черта, он вряд ли смог бы совладать. Кому в голову придет, что, если навстречу выходит мать, или отец, не радоваться надо, а бить их каленым железом, ибо сами они железо булатное.

И совсем иначе Дьявол относился к недонечисти-недочеловеку.

Обуревший проклятый становился камнем преткновения. О него спотыкались и вампиры, и люди, и Дьявол. Чтобы выяснить, к какому роду-племени отнести сие недоразумение, Дьявол поднимал против него и нечисть, и человека, отдавая и тем и другим, как законную добычу. И проклятый, как народ Кореев, при жизни отправлялся в преисподнюю — отверженного гнали, боялись, подсознательно испытывая в его присутствии дискомфорт. Но иногда, правда, сначала приучал к побоям, а потом бил — но побивал без жалости. Манька была как раз из их числа, и даже в Аду она не переставала удивляться, как смогла вытерпеть и железо, и покойников, и Ад, и боль, и чертей, навсегда уверовав, что кошмар не там, где о нем знают, а там, где о нем не знают. Боль куда-то ушла, будто выпила горькое лекарство, и оно уже не горчит, а правильно излечивает — горечь еще долго будет помниться, такое не забывают, но кошмарные сны вряд ли побеспокоят. Пережила один раз, переживет второй.

Души, которые должны были быть сложенными в Аду, глаза не мозолили…

На свете много людей, которые предпочли Аду свои могилу, охраняя ее до того времени, когда вторая часть человека пристроится рядом, и оба отправятся на Суд доказывать свою невиновность. Дьявол не утруждал себя объяснениями. Если при жизни не полюбился, чего после смерти-то в друзья набиваться? В Ад попадали или самые наглые, которые собрались жить вечно, и знали, как влезть в его пенаты, обнаруживая редкостную догадливость, не заморачиваясь землей могильной, или проклятые, не имеющие юдоли в земной жизни. В смысле, не имеющие в земле такой твари, которая могла бы как-то поддержать и утешить после смерти, составляя усопшему компанию. Убивая память проклятого, вампиры убивали и его бессознательность, оставляя в такой темнице, в которой могилку, попросту, было не разглядеть. И он, обозрев обступивших его врагов, жутко напуганный и избиваемый, вопил, как проклятый, нарушая кладбищенский покой.

Вампиры подметили, что всем несладко, если хоронить проклятых на общем кладбище. Их хоронили за кладбищенскими оградами, чтобы не оскверняли устланную костями святую землю, не мешали бы коротать время честным покойникам и не тревожили бы сны вампира, которые нежно и приятно обнимали его из земли ближнего. Еще долго жить в таком месте мог только вампир, дожидаясь, когда кто-нибудь подкинет ему младенчика, чтобы встать и заявить о себе, уже в виде эфирного, но прожорливого существа, который не женится, не выходит замуж, не изнемогает, не копит богатств, а только пьет кровь, подбираясь к любому незаметно. Глупо, но обычно покойники рассматривали проклятых точно так же, как при жизни, рассуждая по имиджу. До Суда люди продолжали оставаться людьми…

Кто же попадал в Сад-Утопию, для Маньки осталось загадкой. Невольно грешила на себя, но тут же ловила себя на мысли, что рассуждает, как вампир, который самостью своей не мог думать иначе. Так подняться мог только тот, кому Дьявол открыл все свои секреты. Взять тех же чертей — кому в голову придет искать их общества?! А еще она подметила, что у каждого обитателя Сада-Утопии был при себе красивый меч, который они всюду таскали с собой, как паспорт, и первым делом при встрече обращали взгляд именно на меч, а потом уже на лицо. Получалось, что попасть в Сад-Утопию мог только воин-меченосец. У нее такого меча не было, и денег не было, чтобы купить. Да и кто бы смог такой продать?! Сдавалось ей, что меч тот, как крест крестов, Дьявольская вещица,

Так… И где же искать душу Радиоведущей? А вдруг Дьявол ошибался?

Это он мог на каждого грешника полюбоваться — имел право. Крохотное сознание, каким бы маленьким оно ни было, и то занимало какую-то часть его пространства. А другому — злорадствующее любопытство. Пока она не видела ни одного намека на жизнь. Да и кто из людей стал бы добровольно поднимать свой Ад, когда мог отсидеться на могиле, оставаясь относительно здоровым? И она бы не стала, если бы не Дьявол и Борзеевич, которые в один голос утверждали, что Ад — это круто… Убедить они могли кого угодно.

Не круто, больной надо быть… Причем, буквально.

Аборигены земли Дьявола Ад не жаловали и обходили десятой стороной, спускаясь лишь по необходимости и наполовину. Он для них не существовал, Ад приходил с человеком. Свой Ад для них остался в прошлом. Но могли посмотреть и ужаснутся, как когда положили ее на плиту посреди озера. Даже черти не видели Ада, искреннее полагая, что, вытаскивая полчища врагов человека, облегчают его роды. Из замысла в промысел.

И кто мог выжить в огне среди камней?

Черт куда-то запропастился.

— Как же я найду то, что не мне принадлежит?! — Манька поправила на груди крест крестов и заложила руки за спину, не имея карманов. Теперь она была голой.

И вдруг вокруг все зашевелилось, будто Ад вздохнул…

Горная гряда будто бы расслоилась, отверзнув внутренности. Ландшафт стал призрачным, и вроде была земля, ступала она по ней, но пропускала в себя — Манька уже не шла, а летела в толще Тверди. Медные своды снова поменялись с землей местами, обломки неба пали на каменные выступы, вызвав обвалы, а в образовавшихся просветах она увидела такую Тьму, которая была еще темнее, чем глаза Дьявола…

Во Тьме горел человек.

Чем дольше и пристальней она смотрела на человека, тем ближе он становился. Даже идти не пришлось, она приблизилась к нему взглядом…

Странно было смотреть на человека, который говорил на разные голоса, каждый раз так убедительно, что даже ей, видавшей виды, становилось не по себе. Хвалился и хвалил, жаловался и ругался, обращаясь к людям, которых видел только он, и проклинал, и стыдил, и вразумлял, не замолкая ни на минуту.

Манька сразу вспомнила уроки Дьявола, когда он учил ее находить язычников во языцах, давая волю языку, внимательно вслушиваясь в свой бред. Так она отлавливала своих и чужих. Люди селились в земле человека, нередко оставаясь вне видимости, когда земля приберегала их для собственных нужд, чтобы иметь голос, когда вдруг молитва сознания не была услышана собеседником. Поначалу было тяжело, язык все время норовил успеть за землей, повторяя вслух собственную мысль, но когда потренировалась, развязался — и чутко приник ко всякой молитве. Развязавшийся язык молотил и молотил, порой на иностранном языке, да так бойко, будто всю жизнь только на нем и говорил. Манька не переставала удивляться, сколько носит в себе Благодетелей. Не то, чтобы на разные голоса, голос был свой, но по тону, по всплеску эмоций она чувствовала, кто пришел изъяснить свою волю или пособачить ее, иногда узнавая того или иного человека. Чужой Бог избирательно вынимал обрывки упущенной памяти, чтобы приложить к себе самому. Видимо, чтобы заставить думать в нужном направлении. Узнанные люди никогда не возвращались, они становились как память. Неузнанные еще долго испытывали внутренность, пока человек не становился, как целое. В руках чужого Бога даже самые безобидные люди становились опасными.

Так однажды из уст вышла женщина, с которой, будучи еще маленькой, Маньке довелось лежать в одной палате. За василькового цвета глаза женщина ласково называла ее синичкой. После Манька часто смотрелась в зеркало, радуясь, что хоть кому-то смогла понравится, и жалела, что женщина умерла. Вряд ли она хоть как-то обидела бы ее. И сразу стало ясно: многие люди, которых она доставала, к Благодетельнице и к вампиру отношения не имели — но тот, кто использовал их (возможно, древний вампир), имел власть над всею ее памятью.

К своему удивлению, Манька вдруг обнаружила явное различие в речах язычников, которые обращались из нее, и из человека перед нею, невольно прислушиваясь к его бормотанию. На ее сторону вампиры в выражениях не стеснялись, наоборот, обращаясь друг к другу иной раз грубо, с окриками, взаимными обвинениями и предостережениями. Им хотелось жить, и жить красиво — и речи укладывались в давление и предостережения, в переживания о себе, о человеке, который вдруг проявлял странное желание слинять или обратиться не в ту сторону, куда направлял взгляд вампир. Не так часто они интересовались высокими материями, еще реже говорили что-то доброе — практически никогда.

Это что же, она выдавливала людей не из своей земли, а из земли вампира?!

Не удивительно, земля вампира хранила не только боль вампира, но и ее дрему. Та женщина глубоко запала в душу. А, может быть, часть сказанного прошла мимо сознания, все же привезли ее не смертельно, но больную.

Человек был, как огонь — лава обрисовала контуры его тела, напоминая головню, которая освещала лишь себя самою, напоминая статую, раскаленную докрасна. Порой муки головни казалась ужасными: лицо искажалось болью, в глазах застывала тоска — и тогда губы его шевелились и что-то бормотали под нос, взывая и призывая, то нежно и ласково, то страстно, то яростно, будто человек был не один. Порой он был мертв, сам он молчал, но кто-то другой продолжал жить вместо него, голоса продолжали говорить. На этот раз голоса менялись до неузнаваемости. Голова его то склонялась, оставляя почти без чувств, то вдруг приподнималась, исторгая с уст страстные призывы, и он протягивал кому-то руки, или молился, или тихо улыбался, словно получив дары, иногда радовался, словно ребенок, и манил, и выманивал, подавая надежды. Совсем как покойники, закрытые в потайной комнате избы. Но у тех лица оставались как у одного человека, а у этого и лицо было неодинаковым, будто в теле жил не один человек, а сразу несколько — и мужчины, и женщины, и внезапно все они, или по одному становились человеком.

В общем, жил какой-то своей придуманной жизнью.

Весь вид головни говорил о том, что человек давно отказался и от себя, и от реальности, в которую попал, сдавшись на милость победителей. Сознанием тут и не пахло. Человек не выманивал Ад наружу — он держал его в себе и был им. Ад выжигал его, или усыплял, чтобы твари, которые вошли в человека, могли чувствовать себя живыми, а он не сопротивлялся, наоборот…

Как драгоценность защищал он сердце…

Не известно, как оно ему досталось. Сердце было не его — человек-головня держал кусок плоти в руках. Кровавые слезы лились из глаз — и сердце жадно впитывало слезы, и билось, оставаясь живым, будто кровь придавала ему силы, а человек в огне смотрел на него с надеждой, с любовью и страхом. Впрочем, глаз у него тоже не было — выгоревшие дырки, но дырки были истинно глазами. Человек стал жилищем червей, и черви уже не скрывали себя. Незримо следили они за сердцем из пустых глазниц, точно протягивали нити, и становились с ним одним целым.

Вспомнив о себе, Манька содрогнулась, потоптавшись в нерешительности, рассматривая свою находку. Оказавшись рядом, к своему удивлению обнаружила, что человек не видит ни ее, ни Ад — только сердце. Протянула руку, дотронувшись до горящего человека, и тут же отдернула, почувствовав, как ворвалась в сознание чужая боль. Не столько физическая, сколько эмоциональная — безысходность и обреченность, на фоне навязанной слащавой радости.

Человек ушел давно, или пал замертво в земле, наполненной страхом, болью и одиночеством. Умирала земля, замученная и распятая, которая уже не ждала, что на нее прольются живительные капли дождя. Черви жили своей жизнью — полноправные хозяева, которые не жалели человека, обращаясь с ним, как со скотиной, которая была им в пищу. Земля была слепая и глухая — черви не отвечали ей, когда она обращалась к ним, неуловимо обрывая нить времени, вытаскивали на свет любые состояния, в которых земля себя не узнавала, снова и снова возвращая в то время, когда ее убивали …

Однажды издалека пришел голос, который звал ее, кричал о помощи, вдруг пришла боль и тоска, которая не отпускала ни днем, ни ночью, и земля поняла: само ее существование поставлено под угрозу. Она нашла, кто звал ее и ответила, а потом на землю пришел огонь, и свет померк, и снова стал день. Вампир-солнце, которому не было до земли дела, остановился в зените и не закатывался ни днем, ни ночью. Солнечные лучи выжигали любое явление нового. Где-то там еще носились воспоминания о благодатных днях, когда в земле жили люди, росли сочные травы и тучные стада резвились на бескрайних просторах. Совсем как Манькины надежды, когда она сидела в чреве матери и ждала прихода в огромный мир.

Страшнее была участь этой земли: она верила, что все еще могло вернуться, ибо знала другие времена. Парнишка жил за семью горами, за семью морями. А спалился, наотрез отказавшись ехать с родителями в далекие края, встретив ту самую, единственную…

«Просто как! Болезнь — это я!».

Манька с удовлетворением отметила, что методы воздействия были те же. Физическая боль в статуе присутствовала, но глубоко, будто воспоминания о зубной боли, вытесненные обещаниями и пристойными россказнями о себе. К боли она привыкла, боль скорее раздражала, чем убивала, но ощущения тоски и обреченности, которые физически обожествляли солнце, спалившего все и вся, отведала впервые. У нее еще получалось обнаружить подмену, не путала себя с Благодетелями. Когда понимала, что ее не хотят, молча собирала манатки и уходила, предоставив времени раздавить страдания, не билась головой в стену, не искала встреч, не устраивала разборки. Мучилась недолго — неделю, другую. А у земли, которую видела перед собой, сознание отсутствовало напрочь, любые слова из среды ее самой принимались за чистую монету.

Парень обожествлял болезнь настолько, что умер, но продолжал считать себя кем-то, кто продолжал интересную жизнь…

Может, потому что душа? Зубы у Царствующей Особы крепкими были с детства…

Над парнем основательно поработали — ни живой, ни мертвый. Ужас, как Благодетельница его не взлюбила. Голову ему пробивали дважды: один раз всадили иглу над переносицей, повредив бесполезную на первый взгляд железу, которая отвечает за телепатию и синхронную работу двух полушарий, а второй раз добирались до земли через дырку на лбу, чтобы хорошенько заморозить и погладить… Чтобы ни с кем не путала Мудрую Женщину… Любой, кто пытался его образумить, автоматически становился врагом. Парень слышать ничего не желал и не искал ответы, уверенный, что сделал дырку во лбу себе сам — молоточком… Не пытался справиться со своими чувствами, обрекшими его на одиночество и смерть. Любое сопротивление мысленным посылам вызывало у него приступы эпилепсии. Даже сейчас по телу вдруг пробегали судороги, и он начинал яростно копать глаза, которых уже не было, будто хотел их вырвать. Человек страдал, но физическую боль сознанием не пил — не хотел, не мог, увиливал, подавлял, отказываясь принимать, как данность. Он не искал свою землю — он не знал о ней. И всем своим сознанием устремился к единственному человеку, который был его благодатью.

Самые страшные Манькины ночи, проведенные в одиночестве и раздумьях, не достигали и десятой доли бедствий, обрушенных на парня. Столько молитв во имя и за душу были положены на него, что иной раз две или три молитвы, не переставая, вырывались из его рта в несколько странном звучании, когда он произносил их одновременно. Голоса не ругались, не спорили, не упрекали, обращая любую неправедность в достоинство и мудрость — любить, понять, простить. Но не парня, а некую абстрактную личность, сердце которой, образно выражаясь, как Твердь, держало на себе вселенную, Бытие и весь род человеческий.

«Бог милостив!» Манька подумала о своем вампире с благодарностью, облившись холодной испариной. Ощущения прикосновения уже сходили на нет, а вместе с ними боль, которую приняла на себя. Теперь она могла перестать воспринимать ее как свою, проанализировав более объективно.

— Каждый раз открываю для себя новое. Мне на треть не повезло, как этому чудику… У него вампирша была рядом! — в глубоком потрясении произнесла она, пытаясь унять дрожь в своем теле. — Дал бы как следует по зубам, чтобы клыки отлетели! — пожала плечами, угрюмо взирая на самую крепкую крепость, воздвигнутую Благодетельницей.

Надежная крепость. Кто бы разрушил ее здесь?! Трижды облей Благодетельницу помоями и сама обольется на виду у всего честного народа — не поверят! Или поверят, и найдут самые боголепные мотивы. Только теперь до Маньки стало доходить, почему любая глупость вампира вроде бы на виду, но оправдана. На месте Благодетеля, даже с умными мыслями ее редко слушали, а уж оправдывать тем более — выставляли и имени не спрашивали. Взять, к примеру, писателя — умер голодный и злой, или замученный Совестью, а как ушел — стал классиком, ибо вдруг обнаружили мудрость, которая все время была на виду. И начинали гадать, что бы сказал, как бы высказался по другому поводу. А не спросишь — умер! И жалели, что не успели вовремя. Или другого писателя: жил, радовал народ, работал, не покладая рук, тоже… у всех на слуху, миллион друзей, ушел под оркестр и с долгими проводами — и нет его, ни фамилии уже не помнят, ни имени, будто пелена с глаз упала, как бабочка-однодневка…

Если таким умным людям крепость не давалась, ей ли, дуре, биться о прочные стены головой?!

— Человек как всегда не имеет правильного представления о том, что происходит с ним и с людьми вокруг, — ответил Дьявол.

— Это почему это? — вскинулась Манька, хмуро и исподлобья, почти с ненавистью обойдя огненную статую по кругу.

Человек не видел ее, но черви видели, и поворачивали тело парня, прикрывая спину, нацеливаясь взглядом, как дулом пистолета.

— Все дело в том, что ты случайно участвовала в эпитамии, не предназначенной для тебя — часть обращений противоречивы. Вакцинация не раз и не два уберегла тебя. Ты скрыта от глаз вампира и постоянно путаешь Бога, который в одном месте иной раз молотит противоположно самому себе. А в его сердце Бог, который истинно Бог, признанный даже мной. Она не только Бог, она его лицо и гневный голос, а этот мертвец — обитель истины о Божестве. Он знает ее, помнит — и тащит повозку с солнцеликой. А твоя душа-вампир придушил тебя ночью, тайно — ты в глаза его не видела. И живая пока, тьфу, тьфу, тьфу. На тебе нет греха, когда человек сознательно убивает землю. Если проще, то имя твоего вампира написано на грязной тряпке, и сам он затерялся среди тех, кто вытер о тебя ноги. А ее имя светиться на белоснежном полотнище. Он раб, а ты вол — он для госпожи, ты для многих. У него нет любви к людям, он отказался от них. И первый плюнул бы в тебя, если бы знал, что ты поднялась на вампира. А ты ходишь от дома к дому и веришь в людей, и была бы рада даже ему, если бы он хоть как-то обратил внимание. Но, знаешь ли, любить одного человека опаснее, чем все человечество — нет-нет, и кто-то из «многих» разует глазенки, облегчая участь… С одной стороны вроде бы минус, но с твоей стороны это плюс.

— Странно, что я вообще тогда тут делаю? — обиделась Манька. — Ты все время говоришь обо мне гадости! Когда это мнение вола интересовало тех, кто заставляет его работать?! И этот малохольный, — она не удержалась и смачно плюнула в глаза тлеющей плоти, — меня меньше всех интересует, — она отвернулась. — Пусть себе горит… Не такая я послушная…

— Чтобы не забывала, от какой беды спасаешься. Когда раб бежит из неволи, он достанет безопасного места и живет, а волу везде опасное место, если на тучную пажить веду его не я.

— Я не вол! — еще сильнее обиделась Манька.

— Это не обидное слово, — успокоил ее Дьявол, усмехнувшись голосом. — Это доходное слово, у которого есть и мясо, и сила. Ясности недостает. А раб свою зависимость осознает и смирился. В отличии от вола, он знает. Быть рабом много позорнее, чем волом. Раб продает себя, чтобы извлечь из этого выгоду, а вола обыкновенно используют. Но если к нему добавить сознание, то получится воля. А воля уже ближе к Богу. И нечего обижаться на животное. Человек — два вола, обретших волю. Между прочим, у животного тоже есть сознание, которое от человеческого ничем не отличается. Красная глина у меня однородная, другое дело, что у кого-то ее больше, у кого-то меньше. И дышу я на нее по-разному. И пространства своего нет. Их сознание никогда не звезданется, оно размытое и не мыслит отвлеченными категориями — именно, как глина в земле. А твое сознание на двух землях, и не как поле, а как частица, смещенная к краю.

Манька промолчала, мрачно уставившись на ужас перед собою. Получалось, что и Твердь защищала вампира. Интеллект ему не требовался, умные посылы интеллектуально выманивали его у прохожих. Любой обращался с идеями в первую очередь к вампиру, а тот уже решал, как и куда ее приспособить. Человек вряд ли смог бы в одиночку пробиться через все воздвигнутые барьеры. Даже здесь, в Аду, она была менее значима, чем Мудрая Помазанница.

Дьявол не выдержал и недовольно пристыдил ее.

— Ну, знаешь! Если так рассуждать, можно забыть о том, что где-то внутри тебя есть ты, подобная мне, сдвинувшая с катушек Бездну. У меня не бывает ничего незначительного. Даже атом — и тот произведение искусства. Но, если миссия твоя на этом завершена, могу позвать черта…

— Я же ничего не сказала! — пробурчала Манька, оправдываясь.

— А я услышал. Вопль, что головню поставил выше. Но она повесилась, а ты, слава Дьяволу, пока жива!

Дьявол рассмеялся.

— Не надо, я сама позову, — Манька вдруг снова почувствовала боль. — Обидно мне. Грустную ты придумал историю обо мне и моей твердыне. Твердыня оказалась падальщиком, я — падалью. Даже не понимает, — она жестом ткнула в человека, — что где нет места мне, там нет места и ей. Если я — это я, земля у меня по-другому живет? Ведь со мной бедствует! И будет, как эта… Нет места нам обоим, — голос ее из обиженного стал злым. — Отправлюсь в Бездну — и никому не докажешь, что умнее была. Это и есть второй шанс?

— Что делаешь ты с ногтями и волосами, когда понимаешь, что они стали лишними? Прикладываешь на место? Оплакиваешь? Пытаешься слепить из них существо, подобное тебе? — с легким недоумением возмутился Дьявол. — А я пытаюсь понять, чем этот волос и ноготь был. Глупое занятие, но как оказалось, волосы и ногти в своих собственных глазах гораздо весомее, чем они есть на самом деле. Вот ты — голое сознание, лишенное даже малой способности, которая дана человеку — произнести в земле слово… Маня, почему я должен ценить тебя? Ты знаешь что-то, чего не знаю я?! Или, может быть, я не восполню утрату?! Это для себя ты уникальна, а для меня как миллиарды больных мертвецов.

Дьявол опять издевался над нею — Манька сообразила, что вновь наступила на те же грабли. Борзеевича рядом не было, чтобы разделить с нею насмешки.

— Пора с этим что-то делать… — твердо проговорил Дьявол. — Ну так признай, что ты ничтоже сумнящееся существо, бесполезное и бессовестно отнимающее мое время…. Та же Благодетельница… Имеет знания, которым нет объяснений в твоей голове! — напомнил он. — Разве не умнее?! Да, она мыслит не так широко, но ей хватило ума, чтобы устроить себя, тогда как ты, с твоим-то интеллектом! — больная, избитая, обманутая, украденная и вынутая…

Маньке вдруг отчаянно захотелось применить те же самые слова, которыми изгаживали ее, к душе Благодетельницы, на которую она смотрела почти с ненавистью. Но она удержала себя. Могла ли она встать ногой на землю, которая была беспомощна и убита много раз? Злость прошла. Внезапно ей показалось, что Дьявол, наверное, испытывал ее — так ранить мог только он.

— Если земля такая умная, понять бы ей пора, где я, а где вампир, — недовольно проговорила она. — Я никогда не желала зла ни себе, ни вампиру, и если что-то у земли на меня есть, то без меня это было. Но ведь не получилось выставить вампира! — воскликнула она почти в отчаянии, прислушиваясь к себе.

Все как обычно. Радио работало на нескольких каналах сразу — слева, справа, спереди, со спины и из чрева. В последнее время она прекрасно слышала все каналы, без всякой боли, без выскакивания черта. Иногда разговаривали двое, иногда людей на передаче было больше. Они говорили о чем-то своем, никак не касаясь ее жизни — недалекие, а разговоры глупые. В основном просили денег, требовали, доказывали, плакали, кричали, когда мольбы не достигали ушей, и ей почему-то сразу приходи на ум разные мысли о себе самой, когда она начинала невольно представлять то, о чем ее просят, только на свой лад. И все они считали себя интересными. Денег у нее сроду не было, и была она без определенного места жительства, поэтому, следуя советам Дьявола, начинала мысленно рассказывать им о своей безрадостной жизни, советуя обратиться к кому-нибудь другому. Но мысленно получалось только слушать. Иногда произносила мысли вслух, в трех словах — идите в баню!

— Где развод и девичья фамилия? — возмущенно проворчала она.

— Ты не боль, ты здравый рассудок, — ответил Дьявол с теплотой. — А вампиры — и боль, и обман, и множество врагов. Они тоже не дремлют. Любой разрыв отношений начинается с подозрений, сравнений, взаимных обид. Но это человеческие отношения. Вампиры не искореняют друг друга, они избавляются от подозрений, сравнений, обид. Самым простым и доступным способом — проходят обряд наложения проклятий на твою голову. А раз у земли сознание, которое ее слушает, одно, то все головы она, естественно, несет тебе: «Маня, посмотри, что они делали со мной?!»… Радоваться надо! Пока не искала землю, она к тебе не обращалась. Ты обрела слух — а это уже две четверти земли! Может быть, когда-нибудь и зрение вернется. Главное, разумеешь о своей увечности.

— Вампирам от моей слышимости ни холодно, ни жарко… — Манька скрипнула зубами. Голос Благодетельницы пришел из-за спины слева, но не как черт. — Ну вот! Опять что-то советует, выгоду объясняет… уверенно… Даже здесь, в Аду! Ну почему ближний так глуп, почему не понимает? Почему земля не показывает ему то, что вижу я?

— Естественно! И вполне объяснимо. Сын Человеческий, как Дух Божий, витает над твоей землею. Как же к вампиру потекут реки воды из чрева, если он вдруг перестанет быть для земли, как сознание? А какое он сознание, если земля однажды не найдет его? Мысленно древний вампир радуется возможности показать земле начало, напоминая о Благодетеле, который возвеличился, почтив ее своим вниманием. Тебя для того и выдавливают, чтобы не мешала человеческим фактором. И ты Дух Божий. И не какой-нибудь, а родной! Двенадцать каналов направлены на тебя, чтобы заставить замолчать, или мыслить, как нужно вампиру.

Представь, что у земли вдруг появилось свое мнение, и ты в земле…

И все, и нет Сына Человеческого, а к вампиру пришел Конец Света…

Вампир не рубил с плеча, когда внезапно понял преимущество существования в образе вампира. Отказавшись от души, он возненавидел душу. Он не верит в сказки, он понимает, что душа — это человек. Ты ненавистна ему, и раздражаешь, а твое мнение ему противно до мозга костей. То бишь до матричной памяти. Глупой она кажется тебе. Но он Царь, к его услугам множество слуг, дворцы, которые ломятся изобилием. Даже если он услышит тебя, он оглянется и спросит себя: зачем мне отказываться от всего, что я имею?!

А ты упрямо пытаешься поднять его из праха…

Да, было бы неплохо, проснуться однажды, и понять, что ты свободна, но этого не будет! Он не птица Феникс. Вампиризм не болезнь, которую можно вылечить — это смерть. Вампира выдавливают с ребром. Единственный выход — научиться жить рядом с мертвецом и превозмочь мертвеца. Вампир для тебя, как Бездна для меня — объективная реальность. Проиграть, значит умереть вместе с ним. Он сгниет, высохнет, но не раньше, чем уберешь маску, скрывающую его истинное лицо.

В моей жизни существует не менее опасное существо, с единственной разницей, что оно не умеет повесить на меня ярлыки. Но, Маня, оно много опаснее любого вампира. Оно без чести, без совести, без смерти. Бездна — это Бог! Бог, который сражен мной. Он боится меня и бегает за мной по пятам, он давит на меня со всех сторон. Закон — это не прихоть, а необходимость, которая помогает мне удержать его на расстоянии. Быть головой, а не хвостом — понять, насколько опасен твой враг, и как много у него способов достать твою кровь. И следить за ним каждую секунду. И ответственность.

Земля рассказывает тебе о врагах, разве этого мало? Ведь и ты держишь в руках сердце…

Посмотри! — Дьявол развернул Маньку против ее воли к горящей головне, как-то вдруг, со всех сторон обхватив плотным пространством, как руками. — Вот твое будущее! Его предначертал вампир. Но будущее можно изменить! Человек укушен и спит в то время, когда руки его держат жало гремучей змеи. Она откладывала яйца и выводила на свет потомство, а он кормил ее своей плотью и припадал к ногам. То же самое, что кролику умолять удава, — совершеннейшая глупость…

Спорить Маньке не стала. Она лишь передернулась, наткнувшись на пустые глазницы, в которые было жутко смотреть. Дьявол имел веские основания так говорить.

Она не была другой, и точно так же много раз искала себе смерти, не найдя взаимопонимания с людьми. Слава Богу, обошлось. И ум, наверное, был ни при чем. Смогла же она проткнуть себя в сердце Дьявольским кинжалом, когда он, или кривое зеркало, чуть-чуть приглушили одни голоса, позволив говорить другим. Многие высказывания на спине матери пришлись на нее в то время, когда она была в полубессознательном состоянии, в то время как мать лежала без сознания, или когда была без сознания, в то время, как мать в полубессознательности. Воспринимались слова противоположно. Кроме того, мать она не знала, многие высказывания воспринимались ею, как от родного человека.

Ужас был в том, что все случилось, как случилось, и в том, что вдруг не случилось бы.

Но принять это было тяжело. Свершившееся все еще пугало ее.

— Наши там как? — кисло поинтересовалась она, рассматривая человеческие останки, с комом в горле.

— Нормально, чего им сделается? — безразлично ответил Дьявол. — Плюют в меня и проклинают…

Наверное, Дьявол тоже смотрел на землю человека, который умудрялся бодать себя даже в Аду, обнаружив прыткое и несвойственное покойнику половое влечение. Манька смутилась и вдруг испытала некоторую неловкость, вспомнив, что стоит посреди Ада в чем мать родила. Прикрыться было нечем. И невольно покраснела. А головня вдруг застонала. В том месте, где у него был половой орган, огонь стал красным, и потекла кровь.

— Благодетельница любовью занялась… — Дьявол обратил ее внимание на характерные движения.

— А я почему ничего не чувствую? — покраснев еще больше, Манька снова прислушалась к себе.

— Не с Благодетелем… Здесь сразу обрезаются. Убилась бы… Они же йодом поливают, или натирают солью, могут сунуть что-нибудь, или руками внутрь залазят. Оргии — одно из важнейших составляющих заклятия.

— От этого у меня по утрам болит живот? — догадалась она.

— И врач поставил бы диагноз: нет секса — нет здорового образа жизни… — подтвердил Дьявол. — Не обязательно, это самый распространенный могучий червь, который селится в земле человека в утробе матери. Ни одна тварь не имеет половых отношений после того, как зачато потомство, кроме человека. Представь, что ребеночек бултыхается придавленный и истыканный до смерти между папой и мамой, которые в перерывах ведут интеллектуальные беседы, сдабривая речи оргазмами. Они и знать не знают, что червь даст потомство и выест все внутренности еще не родившегося чада. В своем теле ребенок мертв, он может быть кем-то из родителей. Стоит хоть раз насильнику вогнать мужа в личину матери — и человек стал голубым. Оргазм женщин глубже, чем оргазм мужчин. А душа в это время получает сразу двух Благодетелей, которые будут иметь ее во все места во все дни ее жизни.

В руке червя слово, либидо и смерть. Одному он будет испытывать внутренность, другому ляжет на уста. Половина бед пришли к человеку путем именно этого змея. Когда ролевые игры Благодетелей обращают человека в выдающуюся личность, думаешь, он исправится? Но ведь не обязательно выдающаяся личность! Бывает медсестра, или учительница, сталевар и просто уставший от жизни человечище. Да мало ли что Благодетелям в голову придет! Так появляются семейные династии… Кем угодно будет, лишь бы болезнь не наступила! Ведь не секрет, что душевнобольные испытывают повышенное половое влечение.

Самые страшные черви — это черви, которые могут болезнь обратить в удовольствие. И, пожалуйста, получите сексуальную революцию — взгляд человека не успокаивается и не изнемогает. Даже понятие такое появилось «инь-темные части тела», когда инь становится темой. Ну, или тьмой…

— Ну так… Прикрывают же!

— Чем они хуже или лучше других частей? — осудил Дьявол. — Те же клетки, те же микроорганизмы, тот же суповой набор из костей, мяса и сала. Как только червь насытился, многие не могут понять, как соблазнились, какая моча промыла мозги. И чувствуют грязь, и пытаются скрыть. И снова рыщут в поисках.

— Что же, сексом теперь не заниматься? — не согласилась Манька. — Ведь приятно…

— А вампиру убивать приятно… Позволить червяку кормить себя с руки чьей-то похотью — разве не мерзость?! Человек убивает душу, когда накладывает грех на грех. Грех совокупления с таким червем называется прелюбодеянием.

Представь, что я обласкал человека с таким червем… Займусь ли когда любовью, не знаю, но истинно два Благодетеля встанут превыше вселенной. Они войдут в меня и размножаться, и станут пространственной плотью. И все, и нет вселенной, есть я, парящий над Бездной, которая не замедлила обнаружить мой грех.

Человек не закрыт для любви и секса, но без червя. Тогда он смотрит на человека, а не на части тела. Люди знакомятся, узнают друг друга, понимают, что не враг — и строят взаимоотношения. Принять пришельца, не преступление. Если пришелец не наступил на человека, он не войдет в землю, как образина, которая ведет за собой чужих Богов и делает ее пустыней. Иначе, по Закону положено убить и его, и всех его детей.

Вот ты, открыла Благодетельницу и судила ее. Будь она человеком, и так вошла в землю — после Суда не умерла бы, но для земли умрет. Душа твоя не перестанет ее любить, как родителей, как детей, как друга, с которыми делит и радость, и горе. Но будет любить за дело, понимая, что на человека можно положиться. Это больше, чем просто желание совокупится — это родство души и пришельца. Нельзя иметь половых отношений с родственником, который мог бы стать червем — мать, отец, свекор и теща. Каково будет душе, когда Благодетелем станет тот, кто дорог ей?! Она умрет в тот же день.

— Ну а если я встретила душу, что же, пройти мимо и не попытаться отбить? — прищурилась Манька.

— Поэтому вампиры так прославляют себя, чтобы нельзя было отбить, и убивают, чтобы не соблазнилась душа душою.

— Ну правильно! Жили-были, дом построили, детей народили, а тут раз, и разлучница подкатила…

— Так у тебя одна разлучница, которая, может, и не захочет разлучать. И будет не разлучницей, а сестрой. Если душа душу уважает, то и люди к человеку тянутся. Она тоже все это время как-то и с кем-то жила. Душа — подножие ног и небо над головой. Имени ее нет у человека, пока вампир по земле не прошел. Миллиарды людей чьи-то души, но немногие находят половину, которая с первого слова понимает человека. А по-другому, любая может стать разлучницей, на которую червяк глаз положил. Червяки не стареют и не меняются со временем. Нашли друг друга по червяку, а прошло лет пять, смотрят и ужасаются — где глаза были?! Скандалы, ругань, деление имущества, импотенция… Последнее не без твоего участия. Не бегаешь, значит, вывернула червя…

— И что? Ну, вывернула, а где огонь благодати? У вампира!

— Плетка и пряник на одном конце, а мудрость и люди на другом. Открытый червь — безголосый червь. Если дело дошло до плетки — пряник съеден. Пожелай им удачи и крепкого здоровья, им это сильно понадобиться, чтобы, оставаясь червяком, обнимать друг друга. Маленькое, но засилье! — успокоил Дьявол.

Манька вздохнула с невероятным облегчением — и тут она испоганила вампирам существование. Как-то не до вожделения было. Чем-то да отличалась она от огненной статуи…

Много, много Дьявол приготовил человеку сюрпризов на Судный день.

Человек встретил свою половину и обломался. Но это не повод, чтобы дойти до такого плачевного состояния. Садо-мазо раскроила ему череп, вынула мозги, решительным образом лишила наследства и успокоилась лишь когда он, припугнув милую своей смертью, повесился на суку, до которого смог дотянуться. И, поистине искалечив свою жизнь, не раскаялся даже после смерти. Обрадовался, когда узнал, что место в Небытии уготовлено им обоим. Ждал бедняга. И, правильно, наверное, считал, что когда они вдвоем куда-то отправятся рука об руку, счастье, наконец, наступит…

Перед тем, как выдернуть мученика из земли, Дьявол не особо расстраивал землю, не вдаваясь в подробности описания Бездны и своих ожиданий, относительно нового поступления земельных и пространственных угодий. Сознание как таковое в земле отсутствовало, или уже ушло в Небытие, но не полностью. Осколки еще покоились где-то там, но не так, как при жизни. А ведь держал в руках вампирское яйцо, которое мог раздавить прямо сейчас…

Странно, но в ощущениях, которые ей довелось испытать, когда дотронулась до земли проклятого, присутствовало желание отомстить, но не Благодетельнице, а Благодетелю, который перешел ему дорогу. Знакомое чувство. И лишенное смысла. В который раз Манька убедилась, что Благодетельница — побочный продукт жизнедеятельности души-вампира. Того самого, который был Небом и землей.

«Сволочь, повесила бы его снова!» — разозлилась Манька, внезапно сообразив, что если бы этот идиот сумел (или попытался!) противопоставить себя вампиру, возможно горстка ее собственного пепла осталась бы при своих интересах. А теперь приходилось брать на себя обоих Благодетелей.

— Только любовь, только любовь… — она грустно покачала головой, обращаясь к Дьяволу.

Огненная статуя вдруг вздрогнула и загнала свою боль еще глубже в сердце, которого у нее как будто не было. Не должно было быть. «В землю, — догадалась она, внимательно наблюдая за мертвецом, — он вгоняет свою боль в землю!» Царствующая Помазанница была обречена на успех — мертвец надежно защищал ее. Обожествлял при жизни — не одумался после смерти. Это ж сколько нужно пролить кровавых слез, чтобы проснутся и обнаружить истинную башку этой твари?!

— Он не может, — ответил Дьявол. — Он мертв. Лишь страшные знаки на его сознании благовествуют ему о тех, кто пил его кровь и внушал благодать надежды. Ты правильно заметила, он все еще защищает ее, в его земле лишь начертание любви. Но подумай, как?!

— Не знаю… — Манька прислушалась к бормотанию статуи. — Сдается мне, он просто выкрикивает, то что ему говорили. Или отвечает, на то что слышит. Или это не он, а все те же вампиры, которые вселились в него, как бесы. Никто изгонять их конечно же не будет, — она тяжело вздохнула. — Людей, одержимых любовью к вампирам, сумасшедшими не считают. И не подумают, что бесы. Не иначе, он как голос души, возвещающий истину о Благодетельнице. Радиостанция. Будь здесь я, а не он, мои умные мысли, наверное, голосили бы точно так же. А где он сам?

— Сознание, пьет то, что даю ему я. Все, что я думаю о нем. Он здесь, в земле, но как бы заключен в темнице, которая берет начало из моих уст. Он ждет, даже не осознавая, что знаки на челе продолжают исполнять волю вампира. А земля — вот она. Царствие Небесное — это боль, которую нельзя поднять, и отсутствие человека, который мог бы подпортить вампиру имидж. Ты услышала голоса в себе, и сразу же раскрыла заговор, а в Аду, когда сознания нет, Бытие приходит и умножает ужасы.

— А ты? Мог бы? В смысле, подпортить имидж…

— Могу, если сочту нужным напомнить о бренности Бытия, порадовал ее Дьявол. — Бессмертным только я могу быть. Но мне это ни к чему, я существо недоказанное! — тут же расстроил, заметив, как Манька заинтересовалась его признанием. — Я лишь разрезаю пуповину, чтобы получить свой доход, — неохотно признался он и тут же похвалился: — Но могу поднять еще выше, чтобы все видели и молись…

— И что теперь? — Манька, совершенно расстроенная, не знала, что ей делать дальше. — Столько испытаний… Ну, посмотрела…

— Ад повидала, вот плохо-то! — изумился Дьявол. — Такой материал для исследований, а ты спрашиваешь, что теперь! Мало достала болезней? Или все еще на любовь вампира рассчитываешь? Знаешь теперь, что бессмертие — это миф, который придумали люди, чтобы успокоить совесть. К доказательству праведности совесть не прикладывается, совесть — это люди, которые требуют от человека жить так, как удобно им, а не ему. Если бы совесть хоть что-то стоила, она была бы у всех одинаковой, но одним она в горе, другим в радость. Ты можешь сотни раз рассказать земле о вампирах, она не услышит, а так, наглядным примером, убиваешь, не сходя с места. Земля увидела кровь! Не сомневайся, когда-нибудь она разберется что к чему. Да и ты примеришь семь раз, прежде чем отрезать. Попробуй как-нибудь разбудить сознание. Или забей и разберись, какие знаки оставляют вампиры на челе. Выманивай слова, учись — вдруг пожелаешь стать нечистью, как Баба Яга! Пригодится…

— Ну, это вряд ли… Но не исключено, — согласилась Манька. — Как на тебя накладывали проклятие? — обратилась она к огненной статуе.

— Щас, дай только вспомнить! — остановил ее Дьявол. — Ты видно плохо слушала меня! Только в соединении с землей можно образовать ум, которым человек способен оперировать. Без земли человек в своем сознании нем и глух, как когда лежит в коме. Если бы этот мученик мог помнить, он не сидел бы здесь, а нежился под крылом Дивы Додолы. Мудрость в том и состоит, чтобы при жизни поймать концы земель, научившись бить демона, приготовившись к Суду, а когда будет Суд, войти в землю и еще раз вызвать червей на бой, чтобы отделить нужное от ненужного.

Но кто смог бы понять, где моль и ржа, а где богатство? У тебя, Манька, только моль и ржа, ты даже не представляешь, о чем идет речь, когда подразумеваю — богатство! Но люди-то не таковы! Они боголепны и умеют себя понежить… У каждого человека есть множество впечатлений, сложенные в земле, многие размышления, достижения… То, что забрали у тебя. Вампирам не сознание, земля нужна, в которой червь не умирает. Мыслимую и немыслимую свою ценность Благодетели объясняют сами, собирая сокровища на небо. До тех пор, пока они у вампира есть, он остается человеком-вампиром. И если этот горемыка убьется, человека в Благодетельнице не останется. А с клыками не больно-то понравишься людям.

Думаешь, ему трудно уйти в Небытие?

Нет. Принять как данность бесцельно прожитые годы. И вампир будет бояться и света, и тени. Только представь ситуацию, когда люди вдруг поняли, что вампир — существо далеко не мифическое… Они и раньше не расхаживали свободно, а сейчас свои же достанут и кол вгонят, чтобы не отпугивал людей.

— А что мне у него спрашивать? — прилежно поинтересовалась Манька.

— Про знаки на его сознании, — посоветовал Дьявол. Он рассмеялся. — Вот она — масочка вампира!

— Но он же ничегошеньки не знает! — возмутилась Манька. — Его нет, а если нет, то и не объяснишь…

— Он ими живет, — ответил Дьявол. — Это знаки заставляют его пылать головней. И душа твоя соблазняется ими. Следовательно, Бог в твоей земле подпитывается ими.

— Слышь ты, объект исследований… — Манька небрежно обратилась к головешке. — Войди в мое положение… Освободись как-нибудь… от болезни своей…

— Тц-ц-ц! — прищелкнул Дьявол разочарованно. И побеседовал с нею снова: — Какой Бог позволит поднять голову тому, кто его несет на себе?! Они не раскроют себя, если ты собралась их судить. Камни не дают ни хлебного приношения, ни здоровья, ни радости. Боги не спят, и слышат каждое слово.

— Разобралась, думаю, — она снова обратилась к человеку-головне, придавая голосу ласковое воркующее звучание. — Солнышко, поведай о мученичестве своем…

— Ох, Манька, и запредельно облетаешь, — опять усмехнулся Дьявол. — Этот мученик помешался на одном вампире. Ему все равно, сколько мучений у него самого. Это не мученичество, это награда. Не забывай, что это не человек, а остатки его, которые не способны выполнять функции сознания. Что для него благо?

— Ну… если вампирша слезой обольется, может, по любви будут жить. Наверное… — Манька пожала плечами. — Что еще-то нужно человеку?

— Человеку нужно много, но только не то, что ему нужно. Что могли сделать вампиры, чтобы он сопли жевал и себя пожалеть не мог? Казни Египетские рядом не стояли…

Манька обошла мученика со всех сторон. Чуть-чуть, едва коснувшись ладонью, испробовала новую порцию боли и блажи.

— Он же ее матричную память в руках держит! — подсказал Дьявол. — Комментарии души обращены на людей. Сам человек выходит к людям, когда душу нашел и приветил ее. Но ей это ни к чему. Его открыли, чтобы комментарии о Мудрой Женщине сделать как кристалл — лучистыми, ясными, солнечными, а саму ее показать, как праведную непорочную Госпожу и Царицу. Но открыла она не только землю, но и сознание! А твой вампир перепродал тебя. Разве у тебя в мыслях было, чтобы полюбить его такой пламенной любовью? Он к людям выходит, а боятся его. Почему? Под всеми обращениями вампиров лежит твой страх. Осознанный. Жива ты, и не важно, в своей земле, или нет тебя — осознанные моменты твоей жизни некоторое время находятся на поверхности информационного посыла, пока не пали в руку Бога.

— Вообще-то, было… — неохотно призналась Манька.

— Ой ли? — не поверил Дьявол. — Гореть от любви ты не стала бы даже в Аду, — напомнил он. — Хотели как лучше — получился Исход… Переборов случайную встречу, ты идешь дальше, думая о своих мучениях и нелепой невезучести. Он вампир, но зависимый, и оттого раб, а ты под рабом, потому и вол.

— Что-то я запуталась, кто раб, кто вол… — Манька пожала плечами, нахмурившись.

— По Закону, раб — это человек, который осознанно поклонился человеку. Бывает раб, взятый в плен, когда ближний становится Царем всей земли, а бывает купленный, когда человек, не связанный с Благодетелем землей, добровольно идет в рабство. Раб, взятый в плен, обуза, от которой обычно избавляются. Купленный раб, как твоя душа-вампир, над которым Благодетель, преумножает и земли, и стада, и другое имущество. Он работник, который работает за определенную плату, используя вола, который плату не получает, и зачастую не осознает своего положения.

— А если я выйду из состояния вола, и внезапно разоблачу ее…

— Ты отрезанный ломоть, перед сознанием души-вампира ты не сможешь разоблачить ее. Для него существует лишь Мудрая Жена. Он умрет точно так же, как этот мученик, если Божество его покинет. Тогда как она, не имея над собой Благодетеля, спокойно переживет утрату — и имя его будет забыто. Но можешь разоблачить перед землей — и тогда им обоим придется не сладко. Они не связаны между собой костью. Даже сейчас ему приходится думать головой, чтобы услужить инженеру душ, и бывает, получается не то, что она желает. Но что она без него?! Душа ее может дать только то, чему научилась при жизни. Душа здесь, а царство-государство там. На таком расстоянии не больно управишься, тем более что из опыта он ничего вынести не мог. Она пойдет по головам, которым есть что подсказать. Он перестанет быть доходным рабом, и будет негодным рабом, лживым рабом. Не зря Благодетели обучали воспитанниц всему, что может сыночку пригодится, а потом высмеивали, чтобы образина не позарилась.

— Это как надо было так обработать человека, чтобы у него ума совсем не осталось?! — расстроилась Манька. — А что, если мы у него сердечко заберем и образумим королеву?

— Хм, попробуй! — согласился Дьявол.

Манька протянула руку. Но сердце оказалось виртуальным, как Дьявол в Поднебесной. Мученик отодвинулся на некоторое расстояние, но глаза его теперь были устремлены на нее ненавидящим взглядом. И вдруг он исторг поток брани, от которой уши у Маньки загорелись.

Никакой жалости у нее к нему не осталось. Получалось, что человеческие останки чувствовали себя сносно, умудряясь соображать. Ей все же удалось разбудить сознание. Или соображали черви — тогда они и вправду были живые. Она тупо взирала на имидж свей мучительницы, испытывая жуткое желание его подпортить. Когда ее руки вошли в поле сердца радиоведущей, кое-что она все же почувствовала. «Я твой Свет, я твоя Боль, я твое Сокровенное Желание. Мудростью моей свят…» — так, наверное, можно было расшифровать состояние, в котором пребывал орган.

— Тьфу ты! И как только у нее получается выставляться пречистой девой непорочного зачатия из любого места?! — возмутилась Манька, плюнув в мученика уже второй раз.

— Так вампир же! — отозвался Дьявол. — Обидела ты ее… — осудил он неблаговидный поступок. — Сама не своя теперь будет. Хуже демона и я придумать не смогу. Не успокоится, пока не изведет…

— Ничего, я утираюсь и терплю… Переживет! — презрительно бросила она, взирая на Благодетеля Благодетельницы исподлобья.

А мученик разошелся не на шутку.

— Тварь, на кого бочку катишь?! Сдохни, падаль! — пригрозил он, ударив перед собой кулаком. — Проклинаю тебя, сучка…

— Мы и так не живем! — успокоила она беднягу, который знать не знал, что причислен к мученикам адовых бесчинств. — Хоть сто раз прокляни… Проклинать надо с умом…

— Получила?! — засмеялся Дьявол. — Это тебя можно завербовать против вампира, а он любого истерзает, кто против Благодетельницы исподволь решит напасть. Защита со стороны пяты.

— Ты хочешь сказать, что Ахиллеса убили не буквально в пятку?! — изумилась Манька.

— С честной совестью, положа руку на сердце… Ступил бы он разве на землю, если бы натуральные пятки у него были такими нежными?

Манька надолго задумалась. Как выманишь слова, если этот субчик ничего объяснять не мог. У него был лишь интуитивный посыл, которому он подчинялся. А он отвечал ему делом. Он держал в руках сокровище, имея которое мог бы на раз расправиться с сущим потомком Змея. Но его сознанием правил червяк.

В объяснениях, которые Маньке удалось расшифровать, испробовав его боль, проскальзывало и такое, что он умер. Сказано это было спокойно и равнодушно, как признание неоспоримого факта. Без единой нотки жалости.

Наверное, он еще был не совсем мертв, когда фраза прозвучала — кто-то стоял рядом. Манька даже посочувствовать ему не могла. Святая обязанность убить любого, кто убил тебя. Она бы не простила. Но не объяснять же это мученику, от которого отказался вампир. Засмеют в Аду. Мертвец был мертвее мертвеца, в коих костях поселились черви, заполоняя собой пространство, с соответствующим законным правом наживать потомство.

— Бессовестно же она обошлась с тобой, — с горькой иронией произнесла она, вложив в слова все понимание поступка, коим был приговорен человек к Небытию. — Не везде же так, кто-то другим умом жив, — и заметив, как оскалился его рот, наполненный горячей слюной, поторопилась успокоить его: — Не буду я ее поносить, твоя она, твоя! Но знай, вернусь, найду и завяжу в тугой узел… И полетите, как два голубя, туда, где вам уже не будет разлуки…

— О-о-о! — тяжелый вопль вырвался из груди, до дыр прожженных легких. — Господи, где мое солнце?! Где мое небо?! Бездыханный, в блаженстве припаду к ее ногам, отплевывая любую безрадостную для моей царицы убогую падаль. Лисы и оборотни тянут к ней сальные потные руки, но единственная моя, царица, светлая и прекрасная свирель, не такова, отниму ее, отражу любой удар. Сердце, наполненное любовью, будет биться, пока часть меня проклинает врагов ее. Как первоцвет среди земельной грязи, украшу я жизнь ее! Все муки мира ничто, пока жива она, и буду жить, пока жива она! Как горит мое тело, изнывая от страсти, и вопль рвется наружу! Чистая, непорочная, не оскверненная насилием любовь связала нас навеки…

— Мне это сниться, или я его задела за живое? — обалдела Манька. — Прокукарекал петушок? Нетрадиционные объяснения! — констатировала она, внезапно замечая, что головня дернулась несколько раз, застонав в истоме. Глаза у головни стали почти осмысленными, он зашевелился, изображая непристойности.

— Демона благодати ты за живое задела, — усмехнулся Дьявол, в его голосе она уловила знакомые нотки, когда он недостаточно откровенно хвалил ее. — Крещение огнем подразумевает благодатный огонь, который придает взгляду священное братание с любым человеком. Поток обращений, которые поднимают в человеке его собственное либидо. Вот с таким чувством благодати люди уходят в Небытие. Я же не садист, чтобы перестраивать людей, в конец измученных и измотанных, перед самым их концом.

А орел вампирической страсти между тем продолжал:

— О, как люблю я, как люблю, душа моя, жизнь моя! — заломил он руки. — Свет мой, Бог мой, не оставляй верного пса твоего… Где я, рыцарь ее снов, в мечтах глубоких, закралось грусть, и томление тела страстным охвачено желанием, нечаянно коснувшись горячих губ. Молюсь за душу мою, за лучезарную деву, что передо мною… О-о-о-о, не выразить словами благостный огонь моего сердца! Умру от счастья! В едином порыве сольемся страстью овеянные! Какое счастье, что есть мы! Мы там, где царство божье — любовь!

И как-то по другому прозвучал тот же голос, по-женски…

— Любимый, возвеличь меня, войди в меня, найди меня… Груди мои, как спелые яблоки, глаза — чистые бриллианты, изнемогает мое сочное чрево, чтобы ты, Боже, открыл его…

— Прошу, не мучь меня, помочь моей любимой нужно, прошу, дай ей всего, что попросит она! — потребовал снова тот же знакомый голос на последнем издыхании, задыхаясь и исторгая благостные вопли. — Миллионы, миллионы бросить к ее ногам, разве много?!…

— Где-то я это уже слышала, — навострила Манька ухо. — Деньги — это святое! Похоже, вампиры ни о чем другом думать не умеют. Даже во время сношений… Ну, еще о крови. Без крови жизнь им кажется пресной. Откуда мне знаком этот голос?!

Она уже не сомневалась, что славословие изрыгали все те же черви — уж слишком знакомый голосил голосок. Она никак не могла вспомнить, кому он принадлежит, начиная подозревать, что не обошлось без недоразумения, с которым против воли ее связали пожизненно. Получалось, что слушала она вовсе не мученика, а свою душу. Факт измены был на лицо.

— Дьявол, блин, это мой принц лепечет? — обалдела Манька.

— Хм… Хм… Хы… — задумчивость Дьявола перешла в легкий смешок. — Как бы он мог смертельно болеть и заниматься любовью одновременно?! И в твою землю положили то же самое, но разве ты причастна?

Манька приблизилась к статуе, преклонив ухо, расплываясь в усмешке.

— Броситься с поезда, умереть, став божьим избранником, и вечно носиться в небе, вдвоем, вдвоем… Как музыка ветра, играя, ласкает нас, как месяц младой, мы разделим наше совершенство! Синьоры и сеньориты, леди и господа, великолепие любых голосов не может сравниться с голосом моей прекрасной избранницы. Вот она, Матушка Царица, Богиня, перед моим оком, я ласками утомлю ее нежное тело, и жизнь отдам за улыбку! Все, чем владею! И напьюсь медовой речи… Молитесь, молитесь, чтобы занять место Царя!

— Хорош, заливать! — переметнулась она на другую сторону. — Не земля, а муравейник… Изыдите, воющие твари! Тьфу на тебя, тьфу… Дьявол, его надо разбудить! Если он увидит, что с ним сделали, он поймет… Давай, я с ним поговорю… В конце концов, он же человек…

Бесперебойные святые покровительственные объяснения ей порядком поднадоели. Где-то глубоко шевельнулся червячок не то ревности, не то вины перед проклятым, в котором ее земля оставила след. Но поймала себя и тут же вынула вину. Жалеть о вампире она не стала бы, а лично ее вина была недоказанной. Но исправить то, что натворил вампир, наверное, стоило.

— Ты так считаешь? — обратился к ней Дьявол недовольно. — Сколько ты знаешь людей, которых оплевали, а они после этого бросились бы в объятия плюющих?

— Сколько угодно. Я имею в виду, баранов хватает.

— Вот именно. Воловье поголовье недобровольно ушло в рабство. Сколько волка не корми, он всегда будет лес помнить. А тут земля соблазнилась на убой. Чем? Полагаю, не слишком хорошо ты разобралась в своих веселых отсутствующих воспоминаниях, недалеко ушел твой Пилат!

— Кто бы упрекал! Что же, они в любви ему объяснились? — Манька осуждающе покачала головой. — Объяснились бы, не кончился бы!

— Люди своих родителей меньше помнят, чем раз в жизни в бессознательном состоянии увиденную судьбу. Баранам все равно, какой подвиг совершать — надежнее Ада на земле убойного места нет. Свой крест он несет с удовольствием. Видишь, как немного ему надо! Где ты видишь ум? Сознание все еще находится в пределах земли и вращается, выставляя знаки, начерченные на вратах. Он, Манька, сейчас как Царь, который обрабатывает любимую, а твой принц его одежонка, которую, если снимет, умрет… Он не болен — он мертв, у него нет ни глаз, ни ушей, земля не помнит его, для земли ближнего он враг… У него есть только опыт, который он приобрел в жизни, а там нет ни внутреннего ока, ни затылочного зрения, ни чертей, ни представления о Законе, которым его сделали… Манька, у тебя крылья за спиной, которые конец и начало обеих земель… Конечно, без меня не обошлось, земли у тебя как не было, так и нет, но я но я успокаиваю землю, чтобы ты могла соображать и чему-то научиться… Даже если я дам, разве он выберет нас с тобою?! И как увидит, если не имеет представления ни обо мне, ни о Тверди?! Забудь! Первым делом он начнет избавляться от нас, чтобы вернуться к Благодетельнице.

— Если меня продали, то ему объяснили светлое радостное чувство, — оправдала Манька статую. — И как надо было так объяснить, чтобы святая голова перевернула мозги? Молодец, умеет жить вампирическая тварь — стопудовая выживаемость! Может так и надо: прожить лет триста в удовольствие, и ушел в место выше Бога, как бессмертное существо. Восхитительно! Мне бы так уметь!

— Ну так, снеси пару раз кому-нибудь голову, и отстойник, любимая, я тебе обеспечу…

— Вампиром я не становлюсь или становлюсь, какая разница, если мой безымянный герой продал и нашу плоть, и меня с потрохами? Так хоть один шанс есть одну человеколюбивую тварь об раскаяние брякнуть, — разгневано воскликнула Манька. — И самой пожить… Я, по причине своей доходчивости, так и так становлюсь верховным вампиром. Я теперь не меньше их знаю!

— А кровь откуда собралась брать? Чем люди тебе не угодили? — коварно поинтересовался Дьявол.

— А я вампиров буду обращать на свою сторону! — не сдавалась Манька. — Объект исследований вполне доволен святым мученичеством. Ты посмотри на него! — в расстроенных чувствах, она всплеснула руками. — Это же слушать невозможно! Горстка пепла орет о миллионах монет… И ладно бы для себя! А если подлечить его? Напомнить о бренности Бытия… Немного совести вампиру не помешает…

— О чем он еще может орать? Думаешь, у тебя что-то лучше в землю зарыто? — ехидно полюбопытствовал Дьявол. — Искусство великих свершений таит в себе замечательное свойство: убиться тьмой, чтобы свет проник в расстроенный разум. Вампиры все озарены светом, даже самые смертные из смертных. Вот ты посмотрела на свою землю со стороны, но разве нашла такое у себя? Мало ты знаешь! На пальцах объясняю: это то, что слышит сознание вампира и люди вокруг него! А что у тебя, да, не скрою, ты видела, но по большей части это земля вампира. Проклятие ты сможешь наложить, а Зов? Тут актерский талант нужен, память хорошая, чтобы столько молитв наизусть выучить… А они и Проклятие, и Зов накладывают.

— Какой Зов? Что за Зов? — встрепенулась Манька, внимательно прислушиваясь к словам головни.

— Рано еще о Зове, пойдешь по непрошенной дорожке! — отрезал Дьявол. — Ох, Манька, вампиры легко находят общий язык, и грызут друг друга, стоит кому-то открыть шею, а проклятые каждый сам по себе, мирно разрешая любые разногласия. Молодой человек до сего часа не знает, что лежит в его земле. Сознанием он слышит то же, что и ты — проклятия в свой адрес! Это Голос Крови. Крик о помощи. Если кто-то убивает человека, ближний слышит, а если убивает ближний, земля кричит убийце и радует его. Разочарую тебя: Сад-Утопия от тебя так же далеко, как в тот день, когда мы встретились — гореть будешь точно так же! Можешь принять это, как данность.

— Выходит, я ни на миллиметр не приблизилась к Истине?! Так покажи! — попросила Манька.

— Я не могу. Пока не могу. Мои обличения против сознания земля примет на свой счет. Я так до ручки дойду! Почему я должен единственному спутнику и товарищу, который не ниже меня, объяснять, что ненавижу ее всем своим сознанием? Я не ее ненавижу, я человека ненавижу, который не возделывает ее. Но с голым сознанием я могу объясниться тет-а-тет. И тут уж терпению моему приходит срок выпить вино из всех запасников, коими становиться кровь.

— Взял бы, да и поговорил с ними по душам! — обиделась Манька. — Придумал бы какой-нибудь еще Закон, чтобы человека видели, а не душу. Разве нельзя им сделать прививку от бешенства?

— Вампиру? У него тоже есть участки, где земля читает его. Иначе-то как? Не выжил бы… Но братом в мою землю он не вернется. Дай мне руку, я вложу кубок, где ваша кровь наслаждением дарует мне приятное времяпровождение.

Манька повертела руками, оглянулась в поисках, куда их можно сунуть. Голос Дьявола раздавался отовсюду. Как будто сам Ад разговаривал с нею.

— Распахни навстречу свой разум, я буду вливать маленькими глотками… Пить дьявольское наслаждение не дано человеку, чтобы земля вдруг не решила, что обрела нового Бога. В смысле, как я… не дай Бог попутает… Так я всегда могу позвать ее обратно, — снисходительно повинился он. — Но человеческому сознанию пробовать разрешаю…

Глава 12. Виноградники Дьявола.

И вдруг Манька почувствовала, что ее вынули. У нее больше не было ни рук, ни ног, и сама она стала какая-то другая. Вроде есть, а как будто ее нет. Умные мысли куда-то девались, она уже не помнила ни кто она, ни откуда пришла. Как комочек, который легко погладили. И сразу стало уютно и спокойно.

«Вот, я есть!» — осознание было гордым. Наверное даже веселым.

Дьявол смотрел на нее со всех своих мест. Глаз у него был большой, безразмерный.

Чувства, которые приходили к ней в виде материализовавшихся слов, в миллионы раз превышали допустимые представления о светлых чувствах в человеческом представлении. Он что-то говорил, а Манька купалась в луже бессовестной любви, которая плескалась там, где она находилась. Она забыла обо всем на свете — маленькое беспомощное существо, в котором теплилась жизнь — но Рай был тут. Беспричинная радость и бесконечное наслаждение плавили ее — она смеялась. Любовь Дьявола была явлением физическим. Каждое слово. Она пила эту радость и эту ласку — наконец-то она с ним встретилась! И пускала в ответ маленькую струйку своих слов. Без слов. Думала сказать, а мысль — вот она, вышла из нее, и стала как ручеек…

Было в этой луже что-то от Дьявола, когда он находился рядом. Но тогда она была каплей, а сейчас стала как океан. Никогда бы не подумала, что можно так покорить сознание Дьявола. И там, где была земля, осталась маленькая точка в пространстве, о которой вспоминать не хотелось.

Ничего подобного Манька никогда не испытывала — даже когда ее окружал белый туман под плащом Дьявола. Белый туман был сам по себе, но удобренный и обильно политый. Она вдруг сообразила, что в Саду-Утопии он тоже был повсюду, но как строительный материал.

Осознание пришло от лужи.

Ну не могло же быть так, чтобы Светлый Витязь, Хозяин всего Сущего, обрастал своим противными человеческими качествами именно в тот момент, когда маленький камрад по разуму решил отстраниться от всего земного… Манька поняла, что прямо сейчас ее вернут туда, откуда взяли. Она не помнила, откуда, но место было неприятным, и рассчитывать на снисхождение не приходилось. Лужа стала чуть-чуть отстранившейся.

Манька приняла вливание понимания незаконченности своего земного пути, ответила, что категорически возражает против ее возвращения.

Слушать ее Дьявол естественно не стал, она обнаружила себя на том месте, откуда он ее взял…

— Это что, наказание было? — она хмуро посмотрела на обгоревшего человека перед собой с завистью. — Я не против махнуться с ним местами!

— Разве ты не поняла? — засмеялся Дьявол.

— Что? — расстроено насупилась Манька.

— Представь, что я своим сознанием в твое сознание начну объяснять, что оно для меня недостаточно правильное…

Манька представила.

Люди гибли, когда от них отворачивались, отстоящие далеко, а тут… Весь мир, вся вселенная повернулась лицом и вдруг объявила себя врагом физическим обращением. Хуже, это не было бы объяснением, это и было физическое наказание, худшее из всех, которые могли существовать…

Она с опаской покосилась в сторону головни.

— Правильно, — Дьявол привычно слазил в ее мысли. — Сознание человека неизбежно принимает себя ничтожеством. Но тет-а-тет. И только я и он метелим друг друга словесами. Чашу я наполняю сам. Ее нельзя опрокинуть, сознание человека будет пить ее в любом случае. Кого-то она исцелит, кому-то принесет смерть. Ее ищут и думают, что она спрятана далеко — но она тут, в каждом человеке. Люди применяют разные способы, чтобы достать одно содержимое, заменив его другим. Но возможно ли это? Кровью земли наполняют они свои чаши — и каждый заплатит за свой убыток. Так уж повелось, что нечего мне им дать, если человек не стал хозяином земли и не приносил мне первенцев от начатков ее. Лучшее, что мог бы сделать тот человек, умереть прежде, чем я доберусь до него. У тебя нет брата — вся земля твоя. И только от тебя зависит, останешься ли ты рабом Царя, или выйдешь на волю. Ближний твой мертв, но! Один маленький нюанс… Птица с одним крылом не птица, а флигель. Не ходит человек в моей земле один — он или ребро с собой приносит, или душу ведет за собой. Так что без земли вампира не устоишь. Насколько значима вина, я пока не могу сказать, ты уж извини. А что же касается Сада-Утопии, я показал ее, чтобы знала, от чего избавили тебя Благодетели…

— Ой, нет, не извиняйся! — в ужасе выдохнула Манька. — Я страшный ужас выпью потом… Пусть пока временно у тебя полежит!

Дьявол рассмеялся.

И как удалялся смех, она поняла, что он ушел, оставив ее наедине с чудовищно обманутыми человеческими останками.

Она некоторое время наблюдала за горящей головней, наконец, сообразив, что его как бы и нет. Он вращался там, где было содержание Дьявольского отношения, а его выкрики лишь малая часть, что запечатлели на его сознании хозяева, которым было глубоко наплевать, что станет с его обладателем. Но он служил, ни разу не усомнившись в истине той печати, которую ненавидел Дьявол. И все, что она могла, это посмотреть на нескромные лживые признания и ухищрения. Вампиры глубоко зарывали самих себя. Человеку не повезло, по роковому стечению обстоятельств он оказался носителем матричной памяти существа, еще при рождении обреченного стать вампиром. Вряд ли ее положение было хоть сколько-то лучше. То, что она видела у себя — лишь вершина айсберга.

Но часть айсберга она все же растопила…

— Боже, благодарю тебя за милость Твою! — покрываясь холодной испариной, прошептала Манька. Она уже перестала воспринимать огненную статую, как человека — жилище червей.

Ни жалости не испытывала она, ни ненависти… Можно было слушать их до бесконечности. Успокаивались ненадолго и заводились снова, не изнемогая, не умирая — и вампиры знали об этом, собираясь жить червями вечно. Убить червя можно было только сознанием. Из земли. Дьявол как всегда оказался прав, но по-своему, по-Дьявольски. Он, своим сознанием, не только мог обнаружить и убить червя, но издевался ими над человеком, и все черви выходили ему навстречу, чтобы поклониться, как Господину. Его Истина, примеренная на истину человеческую, уничтожала в зародыше само ее право на существование.

Здесь в Аду были и другие, похожие на человека в огне.

Ее взгляду предстала ужасающая картина: куда бы она не бросила взгляд, она видела их, отринутых и смирившихся со своим положением. Расплавленный камень смешивался с телами, или их огонь плавил камень, но теперь Манька видела то, что не заметила вначале — потоки лавы несли в себе плоть, бывшую сознанием или чем-то еще. Ад предстал перед нею, как огромная доменная печь, в которой горели те, кто считал себя венцом творения. И лишь те сознания, у которых еще оставалась на земле матричная память, получали некоторую способность оставаться тем, чем они были. Ад выдавливал из человека последние капли Дьявольского вдоха.

Собой он дорожил. Даже вдохом и выдохом.

Ей больше не за чем было оставаться здесь, она увидела достаточно. Человек в Аду мучился, но червям было очень даже комфортно — они не мучились, не жаждали, не алкали, получая землю человека в свое полное распоряжение. А мученики не добывали из него Истину. И не один червь не падал в землю Дьявола, чтобы мучить его. Они тоже были его законным творением, которым он отдал землю человека, который не трудился, обрастая терниями и волчьим лыком.

Примерно так же было на земле. Люди видели только то, что хотели видеть, никогда не задумываясь, почему им не дано принять за истину некоторое количество осознания, противное наветам из самих себя. Ведь их отношение не было доказательством не истинности получаемой информации. Они жгли себя сами, цепляясь за вечность, как прошлогодний лист за ветку, на которой уже распустились новые листья. Люди заранее прощали себе любое преступление, любую нечестность, обмеривая с позиций прожитых или предстоящих проживанию жизней, но только не с той, которая дала бы им возможность стать чем-то большим в мире Дьявола. Люди мнили себя Богами, лишенными любой ответственности перед вселенной, забывая, что они часть ее. А если вспоминали, то лишь напомнить: «Мы венец творения, ибо ты мертва, а мы живы!» Может быть, уничтоженный вид существ был не так значим в их глазах, но для вселенной, лишенной возможности в своих масштабах родить жизнь возле любой звезды, потеря эта становилась утратой поистине масштабов космических.

Яга Виевна и мудрый Валес лишались своих детей.

Лишь память оставляла себе земля. И ненависть к тем, кто призван был обеспечить ей самую лучшую из ее способностей — быть живой! И не было смысла обвинять Дьявола в жестокости. Стремясь к совершенству, земля выжигала из себя самую страшную и убогую плоть, оставляя лишь то, что могло пригодиться на пути к величию и любви к самой себе, а Дьявол помогал, добиваясь значительных успехов. Человеку, взгляд которого простирался не дальше собственного носа, понять и принять это было сложно и противоестественно, он видел только то, что не было на земле существа подобного ему, с таким же развитым сознанием и способностью к мышлению.

Еще бы!

Он был не один — его всегда было двое. А в отдельности он не достигал и пяты той дворняги, которую вампиры зарезали на спине вампира. Пятой ее был сам Дьявол. А пятой человека — человек.

Кто сказал, что вершина эволюции есть Царь?

Слишком огромный был Дьявол и его Земля, чтобы человеку разглядеть их на таком незначительном расстоянии. А Дьяволу и его Земле было слишком сложно попасть в поле зрения человека, который не желал видеть никого, кроме себя. И Дьявол, с его нечеловеческой способностью убивать любую плоть, становился злейшим врагом человека, а человек предпочитал или не замечать, или низводить его до уровня себя, оправдываясь кощунственными причинами, чтобы ненавидеть его лютой ненавистью за то благо, которое Дьявол нес и себе, и своему любимому детищу. Манька начала понимать Дьявола. Любое его решение уже не вызывало бурю эмоций. Хочешь утопить пол мира? Да, пожалуйста! Хочешь поднять пол мира? Флаг тебе в руки! Хозяин земли имел право выставить любого червяка — а человек обязан! В свое земле человек имел право приютить знания, фантазии, Дьявола, душу, детей, заботу обо всем, что было земле его в пользу, но не Царя.

Некоторые размышления привели ее к мысли, что людей переделать невозможно. Боги спускались к ним отовсюду, поселяясь в земле еще в то время, когда человек не успел родиться. Она решительно не понимала, как столько времени люди могли продержаться, выживая в неравной борьбе с вампирами. Вампиры людей не жалели, то тут, то там обнаруживали захоронения с пробитыми ровно посередине лба черепами, только так они могли извести людей, которые генетически, праведностью родителей и их родителей входили в собрание Бога Живого, умея видеть и слышать его в любое время. В другое время жгли и вешали. В государстве выкалывали глаза. Вампиры жестоко расправлялись с людьми, лишая их возможности видеть Дьявола и учиться у него. Дьявола они не видели и калечили человека, забывая, что мертвым не дано видеть Живого Бога.

Но разве лоботомией или ослеплением успокоишь человека, который видит Дьявола сознанием?

И всего-то ничего — прислушался к себе и понял: или червяк молотит одно и то же, или космический ум прилетел, который и пошутить умеет, и посмеяться, и раздеть и одеть…

Много было в Аду заключено людей. Очень много было самоубийц, много меньше попавшие в результате подстроенного несчастного случая, но, наверное, не так много, как те, которые предпочитали отсидеться на могилке, лишь бы не видеть Дьявола. Не редко, пресытившись, вампиры отчаянно хотели проснуться, чтобы еще раз почувствовать себя человеком — и не могли. Самое смешное, что, однажды накрутив на головы послания, вампиры потом о них не вспоминали. Записи работали как надо, обрабатывая человека с двух сторон двадцать четыре часа в сутки. Манька сразу же натыкалась на них, как только вспоминала. Им бы ума чуть-чуть…

Она побродила еще, но Ад разнообразием не баловал. Она вертела головой, удивляясь, как Ад изменился. И вроде был, а как будто не стало его. Был он не то призрачный, не то видела так. Нащупать могла, а взглядом проникала сквозь камни, и где-то внутри их горел огонь, но не лава, а едва различимый голубой призрачный свет. И стоило начать рассматривать камни, они становились, как мир вокруг нее — Бытием. Смотрела на свет — и камни таяли, а свет становился ощутимее. К Саду-Утопии ближе она не стала, райские кущи были в другой реальности, но тень ее обнаруживала то тут, то там, то позади себя. Как вернуться, она не знала. Кругом была одна и та же пустыня с признаками обгоревших земель, которые приближались к состоянию камня.

— Пошла она, твоя праведница, в гроб со всеми своими прихвостнями! — зло огрызнулась Манька, когда огненная статуя в десятый раз повторила одну и ту же муть.

Ужас заключался в том, что эта умирающая… убитая земля была твердыней Благодетельницы. Она могла исходить ее вдоль и поперек, но парню не станет легче — только собственная земля и его решимость могли открыть ему дорогу к Дьяволу, чтобы тот помог выйти из рабства. Но сознание парня отказалось от земли, не проросло, поклонившись врагу. И она могла хоть сколько взывать к нему — он оброс червями, и проклинал, и ненавидел, и любил, как червь. Ее нехитрые слова были для него слишком сложными, он не умел анализировать, не сомневался, жил, как подсказывало сердце. И каждый раз, когда боль приходила к нему от вампира, он забивался в щель, переставая существовать и в пространстве, и во времени.

— Как лань желает к потокам воды, так желает душа моя к Тебе, Боже! Жаждет душа моя к Богу крепкому, живому: когда приду и явлюсь пред лице Божие! Слезы мои были для меня хлебом день и ночь, когда говорили мне всякий день: "где Бог твой?" Вспоминая об этом, изливаю душу мою, потому что я ходил в многолюдстве, вступал с ними в дом Божий со гласом радости и славословия празднующего сонма. Что унываешь ты, душа моя, и что смущаешься? Уповай на Бога, ибо я буду еще славить Его, Спасителя моего и Бога моего, — сладким голосочком, смахивающим на женский, запричитал монумент из огня.

Манька плюнула в монумент смачным плевком, с наслаждением, в отместку, прямо в то место, где у монумента должны были быть глаза. За слабость, за предательство, в червей и Благодетелей…

— Ну пожелала, ну пришел… Надо было хлебушек-то кушать… — с издевкой посочувствовала она.

— Не делай ей больно! — взмолился монумент знакомым мужским голосом, который вызывал изжогу.

— Я бы дров подбросила! — она пнула камень, который был ближе, с угрозой, направляя его в сторону монументально зрелищной головни.

Огненный монумент стал мрачным и угрожающим.

«Если я буду бодать проклятую землю, будет как у меня!» — мгновенно одумалась Манька и подняла камень, рассматривая его. Камень на ощупь был твердым. На вид еще не успел остыть, но сильно холодил руки. Интересно, почему Дьявол сказал, что неугасимое поленье дерево растет в Аду? Хм…

Сама Твердь была не из камня, она была мощной силой, которая валила с ног. Как-то же пропускала в себя, раскрываясь.

Наверное, это был ее камень, у огненных статуй Ад оставался внутри, черти не торопились открыть им червяка. Одним концом мученики упирались в бытие вампира, а вторым… А второго конца не было — земля благословляла вампира в то время, как родное сознание смотрело на нее со стороны и уже ничего не могло сказать. Само бытие вампира земля не видела, но полчища червей манили ее туда, где кипела жизнь, намазанная медом и елеем, политая слезами, — и она отверзала врата каждому, кто посеял в нее свое семя. Угождала, отказываясь принимать как данность и свою смерть, и отсутствие сознания, и боль, которая приходила к ней, стоило настроиться на саму себя. Выдуманная жизнь казалась реальнее, чем та, которую она вела.

— Он выбывает из игры, — высунулся черт из некоторой дали, кивнув на статую. — Не пропадать же энергии, — усмехнулся он ехидной шерстистой рожицей с рожками. — А поленья тут, только смотреть надо наоборот. Забыла?

Манька улыбнулась ему, как старому другу. И в самом деле, она совсем выпустила из виду затылочное зрение. И немедленно исправила оплошность. Черт вприпрыжку следовал за нею, украшаясь цветами. На голову он водрузил перевернутый колокольчик гигантских размеров, на шее болтался венок из слабо сплетенных белых пушистых вперемежку с алыми махровыми цветами, на бедрах вокруг опоясанье из пушистой травы, по низу которого пустил веточки с белыми и синими цветами. Несомненно, черт мнил себя женским полом. Видимо, в Саду-Утопии был вечер или ночь. Везде люминесцировали потоки света, и всюду горел огонь, но не яркий, а серебристо-призрачный. Наверное, тут даже светила были, все-таки это была земля Дьявола. Вернее, Писец, который вел хронологию событий в Небесах — и он имел плоть более плотную, чем земля Поднебесной. То же самое, как если бы не было вампира, и обе земли принадлежали ей одной, и взгляд остановился там, где было тело.

— Материя сознаний обнуляется, — черт вынырнул на ее сторону, рассматривая статую. — Это те, которым пора уйти к Великому Богу, который родил Мессира…

— Это как? — поинтересовалась Манька, проверив, насколько черт обездвижен ее головой. На этот раз он был сам собой. Она успокоилась.

— Сознание не смогло бы существовать, если бы некоторые силы не двигали его взад-вперед, взад-вперед, — Черт изобразил на пальцах колесико, хаотично порулив другой рукой вокруг и около. — Пока оно живет, оно как бы размазывается в некотором количестве материи, накачанной количеством энергии, которой хватило бы, ну… — он оглянулся в поисках сравнительного образа, махнул рукой и загнул трехэтажную заумность: — На воплощение мечты некоторых звезд, относительно кромешных мероприятий, по непрерывной выплодовке трансмутагенных и мутационных видовых изменений материальности по уровневым высокоскоростным переменным величинам с заданными параметрами.

— ???… — Манька непроизвольно раскрыла рот, охнув, будто схлопотала кирпичом по голове.

— Скажем так, — пояснил он, заметив, что Манькин взгляд застыл, пытаясь переварить полученные сведения. — Энергии твоего сознания хватило бы на количество динозавров, которые существовали на земле в период одного года в пору их расцвета. Их сознания двигались с меньшей скоростью. Или жизненно важным объектам микроскопического размера, лишенным сознания — им этой энергии хватило бы на миллион лет того же периода. Миллион лет микроскопическая биомасса могла бы жить не умирая.

— ???… — Манька мотнула головой и забыла, что хотела сказать.

— Именно! Именно! — горячо воскликнул черт. — Энергия, которую вдохнул в вас Господь (Дьявол), для поддержания материи вашего сознания в форме, хватило бы на один год всем динозаврам и динозаврикам, в пору их расцвета! Все живое стремиться совершенствовать свою форму и содержание. Она нужна вам, чтобы мысль была для вас объектом исследований. Перед тем, как отработанной материи сознания уйти в Небытие, энергия добывается обратно, равномерно распределяясь по всему количеству неугасимой материи, которая впоследствии смешивается с землей и принуждает ее приступать к разведению биологических видов. Это живой огонь, и он родит жизнь всюду, где есть хоть какие-то условия для жизни. Кислород, водород, азот, углерод, сера…

— Послушай-ка, а как так было, что люди в огне не умирали и не становились живыми? — Манька перевела тему, испугавшись учености черта.

— Здесь люди не видят бытие, они как бы спят, и снится им, что вокруг них море, у которого есть мудрое начало. И это море показывает им, как землю их едят черви, как приходят к ней обращения из земли ближнего, и она слышит их, и молчит, если у нее нет сознания. Человек, конечно, раскаивается, но некому его утешить. Как только он приступает к Богу (к Дьяволу), обе земли обличают его всеми червями. Двух свидетелей и самого Судьи бывает достаточно, чтобы вынести приговор.

Вот ты, смотришь на обе земли и, когда находишь в земле человека, понимаешь, он принес ужас или пожалел одного из вас. Если человек не искал крови, он не становится червем. Люди не хвалятся и не радуются над телом больного, они соблюдают покой или говорят: он болен — надо помочь ему, не поднимают себя и не свидетельствуют против души или человека. Но не так, когда приходят вампиры — они воют, как больные, молятся о себе, выдумывают долги или наоборот, или обвиняют… Их действия всегда иррациональны. Бывает трудно понять, что происходило на самом деле. Летописец, который рассматривает себя от события к событию, опираясь на логические суждения, связывает свои расчеты с событиями в земле ближнего. С пришествием вампиров трак времени бывает полностью разрушен, объяснить поведение вампира земля без сознания не способна. Хуже, когда они напали и с той и с другой стороны.

Другое дело, когда вампиры заключают землю в такое место, где и земля, и сознание человека продолжает существовать между Адом и земной жизнью вампира. Живой огонь ищет объекты, которым пора расстаться с голословным утверждением: мы были, мы есть, мы будем. Сам по себе человек — это независимое сознание и земля. Для вселенной вы то же самое, что для вас черви. Вы не привязаны к Богу. Огонь убивает вас, как убил бы болезнь Бога. Но как только сознание уходит за грань бытия, неугасимый огонь начинает воспринимать человека, как часть земли, подпитывая ее. И тут уж земля вытаскивает человека обратно. А вместе с сознанием приходят и его черви. Сознание не живое и не мертвое, оно открыто, кровь течет к вампиру рекой — и сыт, и пьян.

— А почему меня огонь не убивает?

— Ты дружественный червяк. Как человек в твоей земле, который не ищет крови. Не Бог весть какой нужен ум, чтобы поднять Дьявола и поговорить с огнем. Он же руководствуется Законом, а в Законе сказано: жив человек, если соблюдает заповедь первую. Неугасимый огонь не убивает живое, по Закону он убивает мертвое.

— А Баба Яга?

— Она не была вампиром. Впрочем, и человеком ее не назовешь. Смогла поднять полено, но посеять духу не хватило.

— Это не страх, — задумчиво проговорила Манька, вспомнив, как баба Яга плевала в колодец. — На месть смахивает. Значит, я не смогу повидать родителей?

— Нет. Твои родители мертвы. Ад — это зал ожидания, воссоединение заканчивается Судом.

— А что это было, ну, когда я вдруг оказалась в луже? Не белый молочный туман, а… — Манька покрутила руками, пытаясь подобрать нужные слова, — эмоции, облаченные в материю.

Черт посмотрел заинтересованно.

— Это не лужа. Мессир обратился к тебе напрямую, минуя землю, и ты пила вино, которое он выдавил из себя. Нечто вроде вибраций. Радость, любовь, презрение, ненависть… Есть вибрации души, есть, когда вибрируют черви, а есть вибрации сознания. Вот ты, слушаешь червяка — он зудит, поворачивая время вспять, одно и то же, и ни жив, и ни мертв. И выжигает живые чувства, которые мог бы родить человек. Сам по себе он не может напоить землю, но ответные вибрации сознания пролились дождем. Мессир вибрирует, как человек, но не человек. Люди могут напоить только свою землю, а он — вселенную. И умеет их собрать. Поэтому, он и твой Бог. Единственный, который может услышать и ответить. Сами по себе вибрации не чувства, чувством они становятся в земле. И не чувства, когда человек слушает и говорит: «Ах, как мне тоскливо!» — а сам уже недоволен и не знает, как убить тоску. Или: «Ай, как мне весело!» — а сам как бы в стороне от этой радости. Или: «Да, я чувствую, что вы говорите правду!» — а сам и верит и не верит, думая о другом. Это мощная сила, которая уходит в землю, — черт покачал с сожалением головой. — Ты не поймешь. Напоить землю дано лишь живому человеку. Когда Мессир сказал, что ты не можешь сказать в землю, он имел в виду, что твои вибрации не достают ее. Чувства к тебе приходят и уходят, но не идут от тебя самой.

— Ну почему же… Я понимаю. В смысле, я поняла, что это такое… Радио — это вибрации некой сущности, которая поселилась в матричной памяти. Моей или вампира. А поселили ее, когда вошли через открытую землю. Получается, я не саму Благодетельницу слышу?

— И ее тоже. Ее присутствие, — поправился черт. — Она всегда может войти в землю и выйти на другом конце. Так червь получает дополнительную силу. Их много, но по большей части они спят или подтачивают незаметно. И только червь, который имеет подпитку на другом конце земли, становится Богом.

— Значит, Дьявол меня немного любит?! — Манька расплылась в довольной улыбке.

— Радость приносит Мессиру живой человек. И никогда не пьет вино радости, но встает утром и видит, как радуется ему земля, и радуется радостью. Мессир дает ему надежду и утверждает на пути. И выпьет радость, когда выйдет на свет из чрева Мессира. Радость приносит вампир — и пьет вино, не оглядываясь. Мессир радуется вампиру больше, нежели другим, он должник его больше других. Именно так он обрастает мифами, что горстка нечестивцев приносят ему немалое удовольствие. Радует его оборотень, он две земли имеет, но выпьет могильный холод — он братом стал убийце души своей. Душа оборотня может и обнимет Бога, если боялась и чтила его имя. Презрение пьет мертвый человек, — черт кивнул на статую, — он не достоин даже произносить имя Бога, которому вольно или невольно пришлось принять на хранение чужое имущество. И за хранение заплатит хозяин его. — Черт передернулся, будто сам принял на хранение головню. И покосился на Маньку. — Но вином легко обманутся. Когда человек в земле — это одно, а когда вышел на финишную прямую — это другое.

— А почему вино? Это не вино, а черте что… Извини…

— Не знаю, — честно признался черт и замолчал, устремив взгляд в одну точку пространства.

Спустя какое-то время, он встрепенулся, немного озадаченный.

— Не хочу тебя расстраивать… — сконфуженно, произнес он, тише обычного. — Вы как виноградная лоза, или смоковницы, или терновник… Он выжимает вас, как виноград, и пьет потом. Раскаивается человек, а сделать уже ничего не может. На каждого червя гроздь рябины. Или сидит на могиле и думает: вот достал я два аршина земли и сохраню ее, и буду в Раю жить со своей землей. Созрел — вишневая наливка получилась. С могил — будничное, на каждый день, не пьянит, но веселит. Вино из оборотня — лечебное, силу прибавляет. Или вампир… Понял, нет у него заступника, испугался — и полилась из него кровь… Самое сладкое и выдержанное вино. Это больше чем вино — это награда. Пьянит очень и сразу. Чуть кислое и терпкое, когда проклятые маются немощью — его на приправы и под хорошую закусь. Сам он с удовольствием поит человека из своего сада, когда с себя собирает — подает всем налево и направо. У него даже прошлогодние листья вином становятся.

— Если черви поели, то плода, наверное, нет, и не поймешь, какое дерево… — рассудила Манька. — Сегодня я пила из его сада, а в прошлый раз мы с Борзеевичем пили из раскаяния оборотней. Сильно не пьянило и силы прибавляло. Раскаивались они здесь, что напали на нас там, а мы отведали и сразу полюбили жить по-человечески… Ну а на земле ты как оказался?

— Я могу опускаться в землю до некоторого уровня. Меня нельзя убить, но можно запечатать. И никто, никто не поспешил выручить меня из неволи! — недоуменно пожаловался черт. — А ведь я старался подать себя с лучшей стороны! Я думал, останусь в темнице навечно… Кричал, звал, выставлялся поверх всех, думал, вот сейчас прислушаются, плюнут, и слезет с меня аббревиатура заклания — а мои слова у вас только необъяснимые желания вызывали и люди плевали не в мою темницу, а в того, кто нечаянно приводил меня с собой. И от этого становилось только хуже. — Черт с восхищением и обожанием уставился на Маньку, признавая ее своей спасительницей. — Боже, как я был счастлив, когда меня нашли!

— А ты помог бы мне вернуться, если бы знал как?

— А зачем знать, надо применить тот же способ! — хмыкнул черт уверенно. — Я буду смотреть на тебя наоборот, а ты выуживай все, что негоже для тебя.

Черт нырнул в Сад-Утопию. Через пару секунд он вынырнул, но как-то неправильно. Спина его была там и там, и смотрел он на нее пристально, и не смотрел в то же время. Манька на минуту-другую потеряно изучала состояние черта, пытаясь применить к нему физический закон, но, похоже, физические законы распространялись лишь на физический свод материи.

— Земля здесь сладкая, как мед, и кругом только богатые угодья. Но не всякий может сюда попасть. Ты, видимо, не существуешь, раз не достала меня.

— Я вижу только камни и грешников в огне. Где твоя сладкая земля? — Манька вспомнила, как над ней издевались черти, и в отместку залепила в него камнем, который все еще держала в руке. — Сам ты не существуешь!

Черт на мгновение стушевался. Манька тоже пожалела — камень угодил одновременно и в черта, и в нее саму. И поняла, что сделала какую-то ошибку: она подросла — теперь она была в вдвое выше черта.

— Ты чего наделал?! Не знаешь, как вернуть назад, не брался бы! — закричала она басом.

— И что? Тебе плохо что ли? — успокоился черт.

Манька осмотрелась. Не самое приятное место. Она чуть-чуть уменьшилась в размерах. Значит, черт должен был ее убить… В смысле, уничтожить морально … Видимо, поэтому черти несли всякую муть, от которой голова пухла. Но где взять такую муть, чтобы мутью была — в голову ничего не приходило. Про Рай и Ад они не говорили, следовательно, про Борзеевича и избы лучше не заикаться…

— Я тут жить останусь, тепло, светло, и мухи не кусают…

— Живи, кто тебе мешает…

Жить здесь Маньке не хотелось, и она, наконец, приняла нормальные размеры.

— Я попала сюда заслужено… — повиноватилась она.

— Волей-неволей мне приходится думать, что у вас были многочисленные мимолетных связи, которые нельзя назвать узами брака, — с любопытством посматривая на нее, черт поднимал ее на смех. — Иначе было бы без таких вот жалоб. Посмотри кругом, разве ты не видишь, сколько праведников вокруг тебя собралось?! Не могу сказать, что среди них ты белая ворона!..

— У меня они были! — призналась Манька. — Ой, как много! Не знаю правильно такое признание или нет, но страшным злом я одержима вместе со всеми. И родителей я знаю лишь понаслышке. Разве могу я чтить их, как было бы приятно Дьяволу? И Дьявола не могу любить, он меня высмеивает всем боголюбовым обществом…

Честность в Аду тоже признавалась праведностью — Ад занялся маревом.

— А как можно чтить или не чтить родителя, при этом как-то по-другому относиться к Дьяволу, если он тоже родитель? У тебя было много родителей, но ни один из них не подошел бы под определение родителя! Зачем взываешь ты ко мне насмешливым голосом, исторгая проклятия на мой свет, если тебе не сидится здесь честь по чести? Я признаюсь, ты не причина для того, чтобы не полюбить мой мир! — гордо заявил черт.

Не зря пересмешничал, истинно не таким виделся Маньке его мир.

Ад уходил из-под ног, раскинувшись перед нею во всей своей неописуемой красоте. Тьма, а вместе с ней и Манька погружались в какую-то липучую сыпучую массу, и в то же время она видела внизу кровь и реки огня, которые текли, как жилы, огибая горы и высоты с правым и левым несметным количеством огненного отребья, приятному на вкус. Хотя, вряд ли Дьяволу нужна была такая благотворительность. Человеческие сознания лишь давали ему то, что у Дьявола было в достатке.

И уж совсем подумывала она о смертной своей участи, когда огромная воронка втянула ее в свою круговерть и потащила обратно. Туда, где она оставила себя, чтобы присмотреться к тому, что условно можно было назвать душой бессовестного глазастого вампира. Впрочем, она и сама была тем же самым. Не лучше и не хуже. И гореть еще будет. Ад был внутри нее. А худшего Ада не придумаешь.

Только вампиры слегка промахнулись: недостоверны были их обличения, которыми они накормили ее досыта, не так она представляла себе саму себя…

Глава 13. Возвращение в жизнь.

Ее несло с огромной скоростью по спирали, и крылья струились за спиной, как лезвие бритвы, рассекая пространственные коридоры и потоки материальных слоев, голова кружилась, а внутренности, обнаружив невесомость, выталкивали наружу содержимое. В какой-то момент ей расхотелось возвращаться, она попробовала свернуть.

Еще раз умирать, нет уж, увольте! Помо-оги-и-ите!

Сильное притяжение не давало сойти с траектории полета, закручивая спираль, каждый раз все круче и с меньшим радиусом. Наверное, так чувствовал себя любой, кто умудрился перейти границу жизни и смерти, был поставлен перед фактом существования Небес и отправлен Духом Истины назад, открывать свою истину.

Странно, черный пространственный коридор с множеством белых звезд вдруг стал белым, стремительно сужаясь в щель, и где-то там впереди открылась пасть…

Убьюсь!.. Раздавит!.. НЕ ХОЧУ!!!

Манька почувствовала толчок от падения, ее вырвало…

Прямо на Борзеевича. Он склонился к груди, прослушивая сердечные удары, мягко держал за руку, считая пульс.

Примечательно, но на этот раз он не съязвил, не выругался, лишь облегченно вскрикнул, когда она открыла глаза, виновато уставившись на свою нечистоту на его волосах и бороде.

— Пущай, я уберу, уберу! — едва выдохнул усталый, измученный переживаниями старик, заметив устремленный на него взгляд. — Слава Дьяволу, вернул Ирод!

Лицо его просветлело, разглаживая глубокие морщины.

— У-м-м-а-у-у-у-мммм… — промычала Манька в ответ, пожалев, что губы не двигаются. Где-то там, в сознании, она все еще летела с немыслимой скоростью, и теперь ей казалось, что неустойчивый мир вокруг плывет вместе с нею, наваливаясь в бок и раскачиваясь.

Но она обрадовалась — все позади.

Ирод?.. Ирод?.. Манька наморщилась, проверяя свое состояние.

Был такой царь — там, среди неведомых народов, среди невиданных времен. Не тот, который приютил Спасителя… Его дед. Борзеевич часто его поминал и жутко уважал. За мудрое правление. Поговаривали, что он убил всех младенцев до году, но Борзеевич объяснял убийство по-своему…

Взять, к примеру, геноцид народа. Если выжил народ, хорошо, есть и пострадавшие и виновные. Не выжил, нет ни того, ни другого. Победителей не судят. Было убийство, не было, кому это теперь интересно? Главное, есть тот, кто потребовал сатисфакцию. А сатисфакция осталась без удовлетворения, нет ни Ирода, ни народа. Ирод умер… от старости. Народу сначала раскроили череп, но он живучим оказался, разогнали по концам света, чтобы сказать в свое оправдание уже ничего не мог — значит, было.

Лишь массовое убийство могло запредельно переплюнуть кошмары, которые на глазах у человека каждый день. Образ мученичества и ужасов, от которых Сын Человеческий спасал людей, должны были быть глобальными. Умерщвление от руки всякой гнили каждому знакомо. Тот педофил, этот ремня из рук не выпускает, другой откреститься не знает как, доказывая, не зачинался потомок семенем — ветром надуло! Вроде бы и грех, но не грех лижет человека — просторно мученический образ погладил всяк и каждого. Главное, выбор есть: можешь педофилом на ребеночка посмотреть, а можешь ребеночком на педофила — никто не заглянет в твои мысли… Йеся болезнь свою не скрывал, лобызая малых детушек, с любимым учеником-недорослем так и вовсе вершил всякие таинства, и ученик тот в любое время преклонялся к груди Спасителя, ввел и узаконил однополые лобызания.

Морду ему били, за такое в любое время бьют, но оправдали, ибо Сын Божий, а Божьему Сыну все дозволено.

Ругать себя как-то не сподручно. Куда как безобидней назваться младенцем, пристроившись к ребеночку. И кто вспомнит Дьявола, который смертельно ненавидел родителей, проводивших сыновей и дочерей своих через огонь Ваала, чтобы Молох был с ними во все дни жизни их, если Спасителя самого чуть не убили? Ваал не на глазах — поди-ка, найди родителя, кинувшего ребеночка в костер! Значит кидали, если спаслись. А убиение невинного — вот оно, да такое, что трупами поля удобрять можно. А еще лучше, если все апостолы детьми назовутся. Как говорится, в устах младенца глаголет Истина — память еще при земле и дождь проливается на землю…

Соблазнятся разве матери после такого рассказа Иродом, если девять месяцев вынашиваемые младенчики лежат в кроватке и невинно пускают слюни?!

Ну и пусть, что, когда войдет к ним Сын Человеческий: «восстанут дети на родителей и умертвят их». А пока-то безобидные слюнявчики! До того времени, когда войдет, еще дожить надо. Но после, хоть замолись на свое чадо, если Я, Сын Человеческий пришел, чтобы пить вашу кровь. Ха-ха-ха, мамаша, о болезни ли вам сейчас думать, когда ребеночек ваш вам в лицо тычет, именно вас обличая болезнью?! А как вы хотели, верноподданный Мой, не на словах, а на деле, ядущий Плоть Мою и пьющий Кровь Мою… «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь пребывает во Мне, и Я в нем. Как послал Меня живый Отец, и Я живу Отцем, и ядущий Меня жить будет Мною.» Я вместо него, Сын Божий перед тобой. Парю в облаках, выхожу из уст, спускаюсь в чрево — и держу голову его. Вы ему в глаза, а Мои слова с кровли. Вы сказали — и забыл, а Я буду молотить день и ночь. Я же не сказал, когда сказал, придет Сын Человеческий, что именно Я приду — вот, сосед пришел… «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Горло перегрызу за стадо свое! Не поверите, мельничный жернов у вас на шее — и сами вы уже утонули. Мысли и мечты ваши берут за душу только вас.

Ни один убийца не радуется, когда на него глаза людям открывают — истина не нова.

И врага уже как будто нет, как будто неведомая сила, а не вампир, хорошему человеку в Ночи шепчет на ушко, чтобы Днем услышано было с кровли… И так вампир избежал мученичества чудесным велением божьего происхождения, но мученик. Ищут, а значит, прятать надо, защищать всеми своими помыслами. Оправдывать. В долг ссудить и забывать. И внимать, как дитю, который происки готовить не умеет. А иначе, как хорошим стать? И страшно напуган народ Дьявольскими кровожадными соблазнами. Все как один встанем! Решимости у народа, хоть отбавляй — и страшно напуган Дьявол, раз не кажет лицо. Значит, победили. Значит на правильном пути.

Вот только педофилов меньше не становится…

Если собрать трупы умерщвленных родителей и умерщвленных младенцев — поля удобрять можно. Но ведь это где-то там?! А мы хорошие?! Ну, в конце концов, не Сына же Человеческого обвинять, если у человека кровлю сносит…

Так думал Борзеевич, Манька не соглашалась: в каждом человеке было и хорошее и плохое, у кого-то больше, у кого-то меньше, у вампиров быть хорошими получалось лучше других. На лице написано: «хороший». А если дело разбирать, то у всякого дела есть и хорошая сторона, и плохая. Но сейчас, пожалуй, разобралась бы, и поддержала его. Похохотали, посношались, пообщались, разошлись и забыли… младенцы… А ты живи с этими всю жизнь и терпи, в то время как младенцы грызут твое горло. Поркой вампира не вылечить, но на младенца у кого рука осмелится?

Когда она смотрела на вампиров в земле, милее их, пожалуй, никого не было. Что нашептали, то и видела на кровлях…

Ну хоть видела!

С головой все в порядке. Мозги довольно быстро перелопатили достаточно весомое количество информации и собрали воедино многие высказывания Борзеевича. И сразу расстроилась. Опять эта проклятая жизнь! Может, первой смерти нет, зато есть мука смертная… С ума сойти можно! Может, умрешь через минуту другую, стоило ли назад-то?!

— Мы уж не чаяли дождаться, когда бездонный упырь кровушки напьется. На вот, — Борзеевич протянул руку с кружкой, от которой приятно пахло. — Бульон горяченький, все время на подогреве держу. Из того самого голубя, который поганил отхожим местом Храм Божий! Ну ничего его заразу не берет! И рассекали, и оживляли, и метлой гоняли. Сдается мне, почтовый он, ни дать ни взять Царица всея государства Мамашке письмецо посылала, да мы проглядели.

— Иии… Мма-а-а… — Манька пошевелила языком. И вдруг почувствовала — отпустило, язык пошел свободно. Наконец-то! Жизнь возвращалась! — Нельзя, дедушка, живая тварь… Голубь — он голубь мира. И враги, бывает, умные письма посылают…

«Я дома!» — умильные слезы навернулись на глаза. Приятно было снова очутится под навесом, который наскоро сколотили, чтобы не спать под открытым небом. Навес пришелся кстати, так и белье не выгорало под солнцем, и лучшего места, чтобы высушить траву или про запас наготовить веники, не придумаешь. Закостеневшее тело все еще слушалось с трудом. Манька пошевелила пальцами, прислушиваясь к своему состоянию. Тело было чужим, не родным как будто. Села за руль, а руля нет. Выходит, и в самом деле умертвил ее Дьявол?

«Брать, не брать?» — покосилась она на бульон, чувствуя, что горячее организму никак бы не повредило.

— Любая тварь за мир, за дружбу… Попить-поесть тоже надо! — настоял Борзеевич, заметив ее колебания. — У нас три голубки гнездо свили, потомству его скидку сделаем. Свои будут, не предатели…

— Бери! — добродушно посоветовал Дьявол, который возник позади Борзеевича, как ни в чем не бывало, будто не расставались, и не утирал он кровавую слезу с ее глаз. — Пить, есть разрешаю же!

Борзеич от его голоса весь вскинулся, повернулся резко, с обидой и укоризной.

— Да что же это ты там так долго-то держал?! Ведь не мертвому человеку не должно быть более минуты убитой! — воскликнул он, всплеснув руками, как кочет. — Сам в следующий раз пойду!

— Опять опилок в голове насмотрелся! — осадил Дьявол. — Корченная она, что бы испугаться самого здорового на свете сна?!

— Ой, не ругайтесь, в порядке я, в порядке! — успокоила она обоих. — Вот только занемела!

Попыталась сжать кружку с бульоном негнущимися руками. Руки не слушались. Борзеевич придержал кружку, поднеся к губам, слегка наваливая. Жизнь вливалась в тело с маленькими обжигающими небо глотками, согревая и разгоняя застывшую кровь.

— Да ты хоть зубиком одним улыбнись, а то, как подменили тебя, — попросил Борзеевич, заботливо хлопоча вокруг. — Ну, хоть избам на радость! А то, как третий день проскочил, они и Храмом быть не хотят, а не положено, дождаться надо. Сидим, вот, ждем — и пьют обе воду из реки, как пропойные бабы…

— Уж чего-чего, а им, даже если всю реку выпьют, не во вред, — успокоил Дьявол. — Им вода, что еда, бревна у изб живые. Растут помаленьку. А ты не лежи, — повернулся он к Маньке, — пройдись, надо кровь разогнать.

— Сердца у тебя нет! — сердито проговорил Борзеевич, приподнимая Маньку за голову и подкладывая под спину подушки.

— Нету! — чистосердечно признался Дьявол. — Было бы, я б на муки сердечные молился …

— А сколько… я спала? — спросила Манька, разгибая ногу рукой.

— Ну, недельку другую вы отсутствовали, уважаемая, — просветил ее Дьявол.

Брови у Маньки изумленно поползли вверх. Про время она совсем забыла, проживая свою жизнь заново. Ее били, колотили, изводили. Даже поела несколько раз, правда, еда была то отравленная, то негодного качества. Обычной едой ее не попрекали. А вообще в Аду подумать о еде как-то в голову не пришло. И пролетело время вроде как один миг.

— И нечего так на меня пялиться! — отнекался Дьявол. — Время в Аду не то, что здесь. Для кого-то оно несется, для кого-то стоит, для кого-то назад движется. Вникнуть в просвещение Ада непросто. Это я мог бы все царствия мира в мгновение ока показать, а вы так не умеете. Иному тридцать лет и три года мало. Где голова у людей соображения не имеет, так это в Аду, косность мышления — это уже от Небытия. Тут вы на всем готовеньком, а там умные примеры ни чьими мозгами не обмозгуешь — мозгов нет. А сознания ваши в последних поколениях туговато соображают, если без комментариев, не хватает вам энергии для нужной скорости мышления. И удивляться не чему, чтобы прокормить такую ораву нечисти, надо быть кладезем колодезным. Даже я не берусь за такую благотворительность.

— Все говорят, что там любовь одна, — обиделась Манька. — А для меня только болезнь…

— Есть, не отрицаю. Но ты же не на меня смотрела! — образумил ее Дьявол. — Меня поганой метлой царек не выметал. Но так-то лучше, посмотреть на себя бывает полезно.

— Маня, не спорь, пройдись. Он только так и умеет, если с ним по-человечески… — вступился за нее Борзеевич, шикнув на Дьявола.

Манька скривилась. Вампиров не кормит, и то верно, но ведь и людям житья от нечисти нет! Не жалел бы, не помогал бы, не считал особенными, не учил бы человека извести. Как тут батарейкой не станешь, если молча взирает на всякое безобразное дело? Она откинула одеяло, пошевелив ногой — лучше уж заниматься собой, чем вникать в Дьявольскую вывернутую хитромудрую философию.

— Ой! Ой! — Манька кое-как сползла с тюфяка, приказывая себе подняться с корточек, чувствуя во всем теле покалывания.

Борзеевич подставил локоть, с усилием поднимая ее. Хотелось пить. В кадушке еще должен был остаться запас живой воды, который сейчас был ей жизненно необходим. Если, конечно, Борзеевич не извел его на свои нужды. Освящая Храм, живую воду лил не жалея, а за всеми переживаниями мог забыть наполнить бочонок. Да и не тратили ее на всякое такое, давно уже не пили и не готовили еду на воде из колодца. После войны с оборотнями он стоял почти пустой. Для освящения Храма воду черпали не ведром, не ковшиком, а ложкой.

Она не удивилась, заметив, что воды в бочонке до краев. Борзеич времени зря не терял. Манька тепло погладила бадьи и коромысло, которые стояли тут же. Если в себя не придет, ведро ей не поднять — такая слабость во всем теле, а Борзеевич и стар, и маловат. Она начерпала воды ковшиком в кадушку, окунула голову и припала губами к краю, чуть наклонив на себя, пролив на грудь изрядное количество живительной влаги. Если бы избы были не Храмом, то баня в раз поставила бы ее на ноги, но просить Храм стать баней, было как-то не удобно. Избы своим положением гордились. Впрочем, вода тоже оказалась хорошим средством. Перемена наступила буквально через пару мгновений. Голова стала ясной, будто в нее плеснули воды и протерли мозги шваброй, смывая нечистоты, которые остались после головокружительного полета.

Наконец, она могла в полном смысле принять свое возвращение или пробуждение, отчего ей было и приятно, и горько. Манька со стонами, полусогнувшись, прошлась, выглянув наружу сквозь прорехи в досках. Избы прохаживались взад-вперед неподалеку. Они все еще были Храмом, но размеры имели обычные. «Так-то лучше!» — подумала она, радуясь, что теперь, пожалуй, в избы можно входить и выходить без разрешения Борзеевича. При перестроении их раздуло, как беременных баб. На месте Храма сохранились только земляные валы, красивая дорожка, алтарь и жертвенник, сложенный из камней.

«Надо бы исследовать место и содержимое Храма, пока Дьявол раритеты не умыкнул!» — напомнила она себе, заодно вспомнив спросить у Борзеевича про змей: видел, не видел? Золотые светильники, вызвавшие удивление, все еще стояли на Алтаре, при свете солнца они ярко блестели вставленными в них драгоценными ограненными самоцветами. Манька пощупала медальон на шее, он тоже был на месте — и крест крестов, и золотая монета… Она покосилась на Дьявола, как можно убедительнее приняв на себя мученический вид: пусть пока думает, что ей ни до чего нет дела, глядишь, забудет про странные вещицы.

Ну, слава Богу, все на месте, ничего не изменилось!

До чего же приятно оказалось вернуться и услышать родные голоса!

Похоже, Дьявол тоже был рад вернуться вместе с ней, или делал вид, что рад. Он снова мог издеваться и над нею, и над Борзеевичем.

— Так, Маня, — он вырос прямо перед ней, прервав ее размышления и хитрые планы.

У Маньки сразу упало настроение. Волосы встали дыбом, когда взгляд упал на те самые прозрачные камни-кристаллы со змеями. Змеи осатанело бились о стены, и было их много меньше, чем когда она их оставила, но все равно не перечесть. Она сглотнула подступивший ком, и ноги сразу подкосились.

— Не надо избам такое добро, — наставительно произнес Дьявол. — Твои змеи, ты и разбирайся с ними. Знаешь ведь, что это такое…

Манька кивнула. Молча. Тоскливо. Прошлое, две матричные памяти, искалеченные и изувеченные. Прошлое, о котором она не помнила. Значит, мало она провела времени в Аду. Броситься бы к ногам Дьявола, да просится еще — Твердь мозги вправляла умело! Манька мысленно завыла, заскрипела зубами, вспоминая все, что ей пришлось пережить, вперившись во врага взглядом. А змеи вдруг стали вылазить из камней, увеличиваясь в размере, поползли прямо к ней и исчезли одна за другой, едва ее коснувшись. Камни-кристаллы в руках Дьявола, чернея, тоже пропали с глаз, и выцвела золотая монета, покрываясь ржавчиной и медной чернью.

Радость сразу улетучилась.

Змеи не просто таяли — боль резанула сердце, накрывая волной почти забытых ею чувств и эмоций. Накатила обида, недовольство, жалость, неуверенность. Вспомнилась сиротская доля, голодное детство, встали перед глазами родители и ужасы, пережитые в Аду… Отец, покойничек, заманивал ее, чтобы оставить ни с чем, как будто мало ему было, что не знала она материнской любви и ласки ее рук… И дом у нее не свой, от Дьявола… И беглая каторжница… А рученьки и голосок Благодетельницы, пристроившие ее к Аду?.. А ближний с удавкой?.. Ах, если бы знать! Ведь и она могла бы пиявкой к его шее присосаться, не тратить время на всякую мерзость…

Змеи вернулись голодные. И злые.

Борзеевич недоумевающее смотрел то на Дьявола, то на вмиг побледневшую и затрясшуюся всем телом Маньку. Расстроенный его голос зазвучал глухо, он что-то говорил, но она уже не слышала. Сглотнула ком в горле, прислушиваясь к себе и потерянно таращась на друзей, которые сразу стали чужими.

Не то, что чужими… — далекими, закрытыми… Только что были в сердце, и вдруг ушли…

И зачем ей знать, о чем они думают? Их нет! Модель вселенной, в которой ей не было и не будет места. А Сад-Утопия… Кому она там нужна? С чем придет? Обожравшееся и загнивающее общество (сама видела!) не берет к себе кого попало. И гореть ей в Аду, и пить презрение Дьявола, и смотреть на змей издалека и умирать, потому что не вырвала, пока время было… А если ничего не осталось от памяти, как вылечишь землю? Как вырвешь мерзость, если память, вот она… закрылась, и опять даже лица матери вспомнить не получается… И шарит там внутри третье око, шарит, вытаскивая прошлое, а ничего не находит, упираясь в стеночку. Не достать эту стеночку, ой, не достать! Ни Малины, ни Михи, ни Благодетелей… Образы сначала стали темными, нечеткими, потом отодвинулись, и вместо них появилось чужое пространство, которое привычно обозначило себя тьмой… Лица, добытые в Аду, смывало, будто рисунок на берегу волной, каждый раз, когда она пыталась удержать их в памяти. И память снова стала черной, тяжелой, как адские камни.

Было тяжело осознавать, что внутри тебя сидит какая-то тварь, о которой, если не знаешь, не беспокоит, а знаешь — сущее наказание… Манька прислушалась к себе: где-то там, в вышине прозвучало уверенное «Я», но не ее «я», оно было мужским. Прозвучало по-хозяйски, и сразу отозвалось еще несколько таких «Я»…

Она едва доползла до постели и упала, лишившись последних сил.

Могла ли она предполагать, когда увидела змей, которые вились у ее ног, что злобные твари, которые выгрызали самые дорогие воспоминания — те самые Спасители, соблазнившие землю?! Не помянуть Ад добрым словом она не могла. Все мысли ее вращались вокруг одной единственной цели: вернуться обратно в обитель Дьявола и растоптать их головы. Ради этого она вытерпела бы любую боль! Но как? Может, Дьявол возьмет ее в Ад еще раз, и она спокойно пройдет по всем дорогам? Вряд ли. Рай и Ад существовал, но в таком далеком измерении, что и в праздники туда не попадешь ни на каком транспорте…

— Дьявол, — тихо позвала Манька, уверенная, что он слышит. — Забери меня к себе!

Голос его пришел прямо в мозг, в то время, когда он сидел у входа и беседовал с Борзеевичем, уговаривая его подождать и не тревожиться из-за нее хотя бы сутки:

— Не могу! — ответил Дьявол, похлопав ее по плечу из пространства над нею. — Теперь и ты знаешь, как тяжело поднять землю на Небо. Гордый человек не ищет утешителя. Он противится воле угнетателя, чтобы поверить в себя. И ты сможешь. Стать сильной — научиться вырвать жало земной твари в любом месте. Это и есть ваша земля. Она горит, а люди не видят.

Манька залезла под одеяло, свернулась калачиком. Она так и не научилась разбираться ни в людях, ни в Дьяволе: сам собой он кажется добрым, всегда найдет слова, чтобы поддержать, а как посчитаешь, так лучше бы вампиром родиться. Нет, не станет он помогать. Показать одно, а вызволять — другое. Дьявол не утруждал себя объяснениями, не тратил слова, как и положено Богу. Так почему раньше не замечала то, что так явно видит сейчас? Как же нашли-то ее? Кто надоумил, кто сообщил о ней вампирам? Как узнали, что именно она тот человек, который носит матричную память ублюдка? Не помнила, чтобы хоть чем-то выдала себя, чтобы хоть раз почувствовала связь, не встретились ни разу… А ведь и ее могли прославлять радиостанции, и ей могли поклоны бить послы заморские! Сам Дьявол защищал бы ее, лишь бы душонка не догадалась. Слабым нигде не было места, ни на земле, ни на небе. Царствие Божие силою берется, а у какого Бога удел отнимать — человек решает. Понятное дело, кто будет у Дьявола оспаривать?! Так не все ли равно, кто проживет на земле остаток дней? Она, Манька, или мерзавец, который отнял у нее жизнь, она будет гореть, или он, если конец у обоих один? Дьявол признался, вылечить убитую душу нельзя, разве что воткнуть в сердце кол…

Даже в Аду не получилось сказать родителям спасибо за сиротскую долю! — оба сгинули, как будто и не было их никогда. И как бы не надеялась Манька на встречу в другом месте, мать ушла вместе с отцом. Не простил Дьявол ни соплей, что наматывала на кулак, ни унижений, не простил и отца-вампира, который во всем винил мать. Только память еще хранила их прикосновения и веселый смех. Глубоко. Так глубоко, что и в Аду не достать. Не повезло им, слишком заметным было их счастье — и сразу же нашлась добрая нечисть, раскрывшая глаза на неправильную постановку семейной идиллии. Да и зачем ей эта встреча? Что бы она им сказала? «Здравствуй, мама, здравствуй, папа, а я вот не утопла, знаете ли, живучая оказалась, и не повесилась… грустно, правда?…».

Ну а как соблюсти Закон, если двое не могут землю поделить, то и дело передвигая межу? Хуже, если нечисти земля приглянулась… Это у Дьявола все просто, а люди… По себе она знает, ни за что не согласятся жить в мире. Может, у кого-то по-другому, но у нее случилось вот так. Если бы ее душа хоть чуток осталась человеком — но не осталась. И полюбовная встреча закончится смертью одного из них. Ее, конечно, кто ж позволит укокошить Его Величество?

И снова боль воткнула в сердце острое жало. Как больно!

Вот он — Ад! Только ни Тверди нет, ни твердыни, чтобы достать иглу … Манька боялась пошевельнуться, что бы не дай Бог не напомнить о себе — ибо не было в этом мире никого слабее. Слабость показывать не хотелось. И не было в мире человека, который захотел бы положить себя рядом, если завтра война. Чем больше усилий она прилагала, тем активнее работало радио, пробивая головы людей, которые становились врагами. Просто так становились, по наитию, глубоко подсознательно. В духовном мире закон был тот же: действие равно противодействию. Так выходило, если смотреть Дьявольскими глазами. Даже Борзеевич, и тот открывался в минуту скорбей: «Я, Маня, существо положительное, но и отрицательное!».

Вроде бы чистый бред, и кто бы поверил? — но бред, утвержденный Законом. И в такие далекие времена, когда сама земля была бредовой идеей.

Одна надежда — поквитаться с вампиром. И невольно помолишься, чтобы, не дай Бог, не ожил. Если его не будет, возможно, чужие Боги останутся с нею один на один, и никто не прикроет их со спины… Радостная встреча получится, или нет, можно было только догадываться. Ему не на что жаловаться. У вампира время было. Богатому проще стать праведником, чем нищему богатым. «Ох, как я жил! Как я жил! — скажет. — Не унижался, не тратил время на ничтожесумнящихся… Болел, радел, судил, рядил…» «А ты, Маня, — спросит Дьявол, — что можешь про себя сказать?!» А нечего ей сказать. Может, прав Дьявол, когда говорит, что терпения ей не хватило, чтобы принять свою судьбу? С другой стороны, вот, знает, как нечистью стать, а только одно — жалко себя. И землю. Почему у нее нет такой победной твердости, как у вампиров, чтобы переступить черту, где боль становиться любовью, а разрушение — удовольствием? Чего вроде бы проще: нашепчи в ушко: избавься-ка ты от вампирши своей, проткни сердце черное, да найди дорогу к душе своей. И будет голосок голосить с кровли двадцать четыре часа в сутки. Любой мог бы позвать — и полетит душонка по белу свету искать синюю птицу! Да неужто не нашлось бы желающих оргию устроить, сдабривая непотребство сладкими речами?! И бери голыми руками бессовестного человека!

Но как в глаза себе поплевать, охаивая трусость?

Нет, не могла Манька представить, что ей делать дальше. Зачем убивать вампиршу, не к ночи помянутую, если она лишь отражение в глазах другого вампира? Закрой глаза душе, отправь, куда Макар телят не гонял, и никто не услышит и не узнает в ней ту самую оборванную и обездоленную сироту, открытую стаей недоносков, почивших при жизни. И будет жить, как человек, дела которого лучше скажут, чем она бы сказала. Сама мысль, что она обречена на вечное проклятие, казалась кощунственной, мысль проклясть — чужой, недостойной. Ведь никому худого не пожелала, не сказала злое слово.

И снова боль воткнула в сердце острое жало, еще глубже, впрыснув новую порцию яда.

Вот так каждый раз, как она узнала о несбыточности своих надежд. Стоило ей о чем-то подумать, сердце начинало болеть. И тем сильнее болело сердце, чем больше она понимала тщетность своих попыток изменить жизнь к лучшему — просто потому, что радио настойчиво пробивало головы, объясняя на свой лад мотивы ее поступков. Не так, как она хотела преподнести себя… Оказалось, выживать ничтожеством у проклятого шансов больше, чем остаться человеком и выжить. Земля-то тю-тю! Издевайся, сколько влезет, вампиры только спасибо скажут. И Дьявол найдет к чему придраться. Он ничем не рисковал, размножая человека. Какой проклятый любит свою землю, если не знает о ней ничего? И горит сознание, обнуляясь. Дыхания Дьявола в нем было на сто двадцать лет, чтобы колесико крутилось, не останавливаясь, или на тысячу сто двадцать, но рано или поздно наступит время, когда придется ответить за все. Баба Яга долго от смерти бегала, не то что состарилась, бедняжка раздвоилась, но и к ней пришел конец.

Манька покосилась в сторону друзей.

Те были заняты собой и ее страданиями не загружались. Дьявол — получеловек, полузмей, едва держал на плечах страшную морду, разевал пасть и безуспешно пытался напялить на свою голову корону, но мешали рога, наставленные в сторону Борзеевича. Корона свешивалась то на один бок, то на другой, то венчала рог, который торчал из середины. А Борзеевич в это время с пеной у рта, раскрасневшийся от натуги, пытался заклясть Дьявола всеми именами Бога, прописанными в его светлой голове.

Какая благодать может исходить от этих двоих?

Манька хлюпнула носом и отвернулась к стене. Только сейчас она поняла, что страхом был объят ее ум с того самого времени, как она вернулась — и какая-то часть ее переиначивала действия друзей в половинчатый ужас. Ничего хорошего ждать не приходилось. Не каждый способен пережить одну встречу или с кикиморой, или с чертом, или полуистлевшим живым трупом. Да и Борзеевич не лучше нечисти. Разве что горошины его — они куда как приятнее. Любая встреча с одним из них могла свести человека с ума, а ей хоть бы что! Живая, все еще мыслительными процессами занимает свое умишко. Вот закроет глаза, откроет — и увидит себя в больничной палате, в смирительной рубашке. И помощь придет в лице врача в белом халате…

Она закрыла глаза, открыла, но ничего не изменилось — лишь головокружение и легкая тошнота, когда прозвучал голос Дьявола:

— Имен у Бога много, но, милейший друг, смешно, право слово, полагать, что любое из них могло бы принести ему соплю малейшего вреда! — он снял корону, вернув себе нормальное лицо, и натянул ее на Борзеевича, голова которого вынырнула из середины, как плодоножка цветка. — В сущности, все Его имена фикция, которыми Он поименовал Себя, чтобы выделить для понимания некий образ — великий, могучий, с безграничной властью над пространством и временем. С таким же успехом, за пределами звуковых волн, имя прозвучало бы с той же смысловой нагрузкой на неком абстрагированном языке, которым не мог бы владеть человек. И получается, что в принципе, имени у Бога нет! Друг мой, я повешусь, если всякая тварь из земли, наделенная способностью издать писк, начнет тыкать мне и давать указания. «Раз уж ты такой добренький, будь ангелом-спасителем, убей врага моего, чтобы слышащие и узревшие ужаснулись!»… Или: «Раз уж ты такой злой, будь демоном-мстителем, убей врага моего, чтобы слышащие и узревшие ужаснулись!»… Прости, Борзеевич, но несколько вселенских анекдотов должны присутствовать на суде читающих твои горошины!

— А скажи-ка мне, разлюбезный Господь, каким таким умом ты взвалил вампира на Манькин хребет? Провалиться мне на этом месте, если сие злодейство обошлось без твоего пособничества! Не ты ли вызвал больную тварь?!

Глухой треск, и голос Борзеевича ухнул из-под земли.

— И нет такой головы, чтобы принять святую правду! Положил, думаешь, старика?

— Вылезай уже! — проскрипел Дьявол миролюбиво. — Пристанем к берегу, если ты прав, обреку себя на Вечное Изгнание, а если нет… вспомнишь, как глубоки недра земли! Мне даже не придется в этом участвовать! Сам будешь убеждать меня в обратном.

— Ты и так Дух Изгнанья! — крикнул Борзеевич из ямы с обидой. — Если буду прав, поднимешь меня туда, куда скажу?

— На небо что ли? Чем выше взлетел, тем ниже падать… — Дьявол протянул Борзеевичу руку. — Если разобраться, глупое высказывание: если взлетел, следовательно, есть механизм подъема… Наверное, имеется в виду, что этот механизм заболевает и отказывает. Но ты существо бескрылое, поэтому желание твое объяснимо. Борзеевич, рожденный ползать — летать не может. Не подниму, сам поднимайся, а то подниму, а дальше-то как? А вот если сам… История знает немало примеров эволюции бескрылого в крылатого. Рыба и та приспособилась. Подпрыгивает и летит. И ты подпрыгни!

— Нет в тебе жалости! Сострадание не стучит по твоей умной голове. А почему бы не поднять человека, который поверил тебе и поворотил вспять?

— За всю землю предлагаешь слезой облиться? Современный мой друг, да жалеют ли ноги здоровую плоть, когда гангрена началась? Не рубят ли с запасом? Чей початок пересилить себя решил? Лоб в лоб предстал перед проклятым человеком вампир, обнажил себя, ну и что? Шкуру с нее спустить или объявить индульгенцию по-приятельски? Конченный она человек. Да конченый ли?! Видел бы ты, как резво рассмотрела и Ад, и Рай! Не могу сказать, что не любовался! В любом случае мы оба проиграем или выиграем. Не торопись судить.

— Ты мне зубы-то не заговаривай! Я сам, знаешь ли, могу переставляться с место на место! — Борзеевич вылез из-под земли, злой и расстроенный, оттолкнув Дьявола. — А-а-а-а! — снова ухнул он в яму, которая стала после первого падения чуть глубже.

Дьявол оставил ворчливого старика выбираться из ямы, подошел к Маньке, положив руку на лоб.

— Температуры нет, — констатировал он. — Хандра — увлекательнейший объект исследований. Мне иногда так смешно наблюдать, когда думаешь о том, чего не было и никогда не будет. Видишь ли, и в Аду вампир остается вампиром. Вампир не человек, человеческое ему не ведомо. Где человек получает одно, вампир получает другое. Это твоя боль, только твоя. Вампиру тут наслаждение. Он тебя не знает, и, я так понимаю, ты его тоже. Он тебе такой же чужой, как ты ему. Так о чем печалишься? Руки, ноги, голова — все на месте. Грамотная стаешь, и червяки рассасываются помаленьку.

Манька задумалась. Все в ее жизни прямо и криво упиралось в одного единственного человека. Ничто не связывало их в жизни, разве что глупые девичьи мечты да виртуальное ребро, проклятое и распятое, приговоренное к пожизненному заключению. Может, по-своему половинчатый монстр был прав, когда решил разрубить тугой узел, раз и навсегда избавившись от нее, от ребра, от предопределения. Ее боль в чреве матери была настолько сильной, что не могла не отразиться на нем. Ее умишко был забит мерзостью до отказа. Пожалуй, с таким имиджем перед людьми не покрасуешься. Злился, наверное, когда узнал, что сотни его попыток устроить себя развалились в пух и прах из-за нее.

Но она не могла и не хотела мириться с положением, которое он ей отвел. Люди же, договорились бы.

— Нельзя, — мягко произнес Дьявол.

— Что нельзя? — переспросила Манька, не поворачиваясь.

— Договориться нельзя. Ты знаешь про обман, и он знает — обман вышел наружу. Только любовью можно открыть любую дверь. Любовью к земле. Она слабая, и как всякий ребенок ищет заступника. Ее предали, ее обокрали, ее избили. Она не верит, боится, прячет все, что считает своим добрым началом.

— А почему тогда не открывается? Разве я не люблю ее?

— А любить земля умеет только себя. Это круг, который человек должен замкнуть. Даже не один, а два. Два параллельных круга, между которыми пространство. И человек может заслонить себя от любой беды.

— А родители мои? Почему не заслонились?

— Стоило им взглянуть друг на друга, как на свое начало, и боль бы ушла, и ужас открылся, как зло, пристроившееся снаружи. Два круга движутся навстречу, и там где зло, пробуксовывают. Если один ухнул в яму, второй знает, что эта яма из себя представляет. Когда отец кричал на мать, она чувствовала, что происходило там, той ночью. И когда мать умоляла отца вернуться, он знал, кто поднимал ее на смех. Они боролись друг с другом.

Вампиры долго искали способ, как обойти себя самого, пока, наконец, не поняли, что там, где начало земли, нужно встать самому и прокричать о том, что он Бог. Оказалось, открыть двери можно еще так: стать вампиром и подкапывать вором, врываясь в чужое жилище. Душа — это то, что рассказывает о человеке, показывая свое к нему отношение. Да, вы, ты и он, расстались раньше, чем успели поймать свое начало и конец. Но даже так он искал бы тебя, если бы ты опередила своих врагов. Но не опередила. И в каждом из вас открылись Боги. Чужие Боги. Они знали, что сказать в землю, чтобы обелить себя, поднять его и настроить против тебя. И вот, он прокричал о том, что он Бог, а ты подтвердила, что да, Бог. Но он вор, которому ничего не стоило заставить человека умереть. В его круге и в своем ты облита всеми мерзостями, которые он и его подельники смогли придумать, и если ты придешь договариваться, ты принесешь в свою землю еще одну мерзость — вопль проигравшего. Это будет не крик, это будет состояние всей земли, и все пространство будет знать о твоем поражении. Так что прийти ты можешь только как воин.

А если ты добудешь землю, и голос твой пройдет по земле, рассказывая о своих убийцах? Разве страх не придет? Разве сможет твой сосед подкапывать и дальше?

Так что, договориться нельзя.

Зубы стисни, а иди, умири, но не сдавайся. И тогда на каждое слово вора у тебя в его круге найдется свое слово, которое замкнет уста земли, изрыгающей о тебе неправду. А когда земля ближнего замолчит, ты сможешь поговорить со своей землей.

— Мне его убить?

— Я не имею в виду, что надо бегать за ним и искать способ воткнуть в него острый колющий или режущий предмет. Заслони землю, и половину битвы выиграешь. Он реки крови пролил, чтобы вырвать тебя, как дерево. Но даже такая, ты его конец и начало, правда о нем. Земля знает, что Бог пришел с мечем, пусть погибнет от меча. И никогда не забывай, что ближний твой пришел войной — он враг, который нападает из-за угла темной ночью, разбойник, и не щадит ничего, что живо и может знать о нем. На свете нет врага более жестокого и беспощадного. Он не укроет тебя от вора, и убийца не упадет замертво, когда будешь стоять лицом к лицу, и полчища врагов ведет за собой. Это он кричит: вот ваша жертва! Вспомни, сколько людей позвали тебя, когда искала приют возле их костра?! Это и есть забота души. Что это за человек, который мог сказать: гоните от себя мою душу! А ты думаешь: как простить, как понять, как случилось.

Да никак! Не забивай себе голову. Он разве прощение просит? Или стал другим? Изменить прошлое ты не можешь, разве что извлечь из этого урок и попытаться вернуть украденное.

— Мне так… — Манька нерешительно остановилась на полуслове.

— Что? — участливо поинтересовался Дьявол.

— Ничего, — тяжело в нос ответила она.

Стоило ли говорить, что творилось у нее в сердце. У Дьявола не было сердца, он руководствовался исключительно рациональностью и безопасностью земли. А сам он ничего не боялся и никому ничего не прощал. Но надо быть Дьяволом, чтобы думать и поступать как он. В адрес его от ее матричной памяти, замутненной вампирическими объяснениями, неслись воздушные поцелуи и признания в любви, усиленные проблемными местами. В ответ, из его матричной памяти, она получала матерные заклания. Вот такое у нее было начало. И не будь она инфицирована в животе матери, когда объяснения вампиров навяливались в ум как попало, не быть ей живой. Подсознательно она всегда это чувствовала, сильные люди не заплачут и не понесут цветы на ее могилу. И мечта суицидника, когда он думает, что убив себя накажет весь мир, разваливалась в одночасье. Она знала, что смерть ее не будет красивой, и на следующий день уже никто не вспомнит о ней, как не вспоминали о любом другом покойнике. Это знание спасло ее от себя самой.

Как такое могло случиться?

И о чем она только думала, когда по пояс в грязи ползла по болоту и тешила себя надеждой вразумить Идеальную Радиоведущую?! Что могла сделать простая деревенская дурочка, которой взбрело в голову изменить свою жизнь, за жизнь которой не дали бы ломаного гроша? И даже теперь, когда неопровержимые доказательства были собраны, в то, что она увидела в Аду, верилось с трудом. Единственный раз, когда ее половинчатый враг ответил ей, был случай, когда она, экспериментируя со своей памятью, пробивала себя требованиями убить ее. Случилось это сразу после того, как она поняла перед зеркалом, что, страшно испугавшись Дьявола, в то же время жутко желала себе смерти. Несколько озадаченная, она решила сравнить свое желание умереть, с теми ощущениями, когда на нее покушался Дьявол. И решила переиначить себя.

И вдруг услышала, как чужой мужской голос ясно и четко произнес:

— Если ты, тварь, проклятая мной, попробуешь еще раз поднять свой голос против моей жены, я убью тебя!

Голос был сильный, злой. В голосе было столько решимости, что ей стало не по себе, будто человек, который это сказал, стоял у нее за спиной.

И все. Голос замолчал, оставив ее ошарашенной наедине с собой.

А спустя десять минут она поняла, что злодейская выходка перестала оказывать свое действие. Ее словно заколотили наглухо в темный ящик. И сколько бы она не пыталась пробить свое заключение, все ее мысли отлетали и от сердца, и от чрева, и от земли. Себя, пожалуйста, сколько угодно, хоть топись, хоть вешайся, хоть камнем со скалы, но не на себя, а от себя. Будто она угрожала кому-то суицидом, и принимала суицид, как спасительную соломинку.

Наверное, так оно и было. Вампиры в Аду угрожали убиться, если горе придет к ним от человека, который должен был принять вампира в самом себе. Возможно, одежды, сшитые для вампира, управляли ее землей, и она подражала им, или была частью замысла. Естественно, в серьез они никогда не думали об этом. Но душа-вампир верил, что Благодетели его ходят по краю, и спасал, как мог. Получалось, что расхваливая себя на ее стороне, они никогда не просили убивать их.

Но несколько неприятных минут она все же доставила им, а иначе как тот, кто проткнул ее своим голосом, услышал ее, правильно оценив свое замечательное состояние?

Но затем пришло прозрение: вампиры читали ее, как открытую книгу. Тогда как она до последнего времени даже не подозревала об их существовании. Разве что по наитию и по некоторым передвижениям превосходящего по силе противника, не оставляющего ее ни на минуту. С тех пор она боялась каждой своей мысли, которая могла бы выдать ее слабые места. И когда узнала, что не сами вампиры, а стражи следят за нею, обращая внимание вампиров лишь тогда, когда сами не могут усмирить проклятого, ей стало легче. Авось и проглядят предупреждения стражей. Не так уж они были сильны в чтении информационного поля. Даст Бог, спишут страхи и подозрения на кого-нибудь другого. Если не слишком долго, немного подумать о себе было можно: вампир, который носил ее матричную память, не мог говорить о ней, не мог помнить, что они связаны, поднимая до себя самого. Он мог только презирать проклятых. Всех сразу. Вампиры тоже были людьми, раз посылали убийц, которым обычно не было до нее дела. Они приходили, когда внезапно жизнь ее становилась намного легче, чем была, и горе обходило ее не день и не два, а два, и три месяца. И убивали, тех же собак, запугивая, или отваживали людей, с которыми она сблизилась, или обкрадывали, унося то, чем она кормилась. Впрочем, вампиры не оставляли не только ее, всех, кто встал на их пути. Даже оборотни иногда становились объектом гонений.

Уже после битвы с оборотнями, однажды она заметила, как засветились на опушке красные глаза, и после нашла на траве кровавые следы. Манька улыбнулась, вспомнив про тот случай. Стрелы Дьявола не могли пронзить пришельца, чьи мысли не искали ее смерти, только ранить, чтобы остановить, если он молился об этом. Стрела достала оборотня и не убила. Значит, он пришел не по своей воле. Как-то бы найти его и дать укрыться. Дьяволу ничего не стоило вылечить его. Дьявол не верил, что оборотень может перемениться, но не отрицал исцеления. В его долгой жизни случалось всякое, бывало и такое, что человек превозмогал зверя, убивая его. Манька смотрела на оборотней несколько иначе, чем Дьявол, и не могла испытывать к ним неприязнь, понимая, что и они жертва обстоятельств. Радовало, что вампиры давно не посылают верных шакалов.

И сразу же вернулось тяжелое настроение. Отчаяние снова сжало сердце, пробирая до костей холодом. Змеи испытывали ее внутренность, а она не могла сопротивляться. Каждое слово достигало цели, и возразить усадившим себя на престоле произведениям человека и ментальной земли было нечем.

— Мы сами с усами, сказал бы я тебе, — Дьявол поправил одеяло, сжимая ее руку. — Кому как не мне причинить тебе боль, что б ты знала, что я?! Да, и ты можешь умыться кровью. Разве кто-то запрещает? Но ты знаешь, что радость, когда происки врагов не сделают дни твоего ближнего счастливыми, лишь на несколько дней опередит твою мечту — жить. Или я ошибаюсь, и ради мести ты готова умереть? Ну что с тобой, Манька, поделаешь?! Беги домой, если у тебя нет желания бить и быть битой, попробуй найти завистников вампира, чтобы сделать их союзниками. Ты много знаешь о вампирах и о земле, и, может быть, тебе не хватает знаний сделать себя счастливой, но сделать менее счастливым царя своей земли, хватит с избытком. Дорога назад не займет и десяти дней. Но я не стал бы умножать горе на синее море. Все в руке Бога, а Бога человек выбирает сам.

— Вот ты о чем, о доме… — Манька хмыкнула, натягивая на себя одеяло. — А если бы он и был, кто ждет меня там? Прошлое не вернешь, разве что вернуться в прошлое. Я не хочу снова стать той Манькой. Ведь если я оставлю все здесь, там ничего не изменится. Ведь не изменится?

— Нет. И я, и Борзеевич, и избы, и все, кто пришел в эту землю — уйдем из твоей жизни. Мы твое настоящее. Избы не пустят, кого попало, и будет у тебя завистников и врагов еще больше. Тем более, в миру они имущество Благодетельницы. Думаю, она их вернет себе. Борзеевич плохо переносит черное безмолвие, расстроится, понесет околесицу, пойдет по миру нагим и нищим… Водяные, лесные — те точно отравятся, не так много осталось на земле мест, где они могли бы жить. Они же духи земли и неба. Меня попросту никто не увидит. Да и что нам там делать с тобой? Помогать плакать в подушку? Это, Маня, скучно. Мы все достойны лучшего, и никто не считает тебя Богом, чтобы терпеть ради тебя серость и убожество.

— И мне снова захочется уйти, куда глаза глядят. Мне нравится здесь и сейчас. Но ведь здесь я тоже серая и убогая.

— Ты. Но не мы. Мы приняли тебя в свою стаю и понимаем, что тебе нужно время, чтобы к нам привыкнуть. А ты предлагаешь нам упасть до серости и убогости твоей стаи, которая, к тому же, изгнала тебя. Ты думаешь, вот, ты приведешь нас всех, и для тебя снова откроются двери. Не откроются. Человек изгнал нас еще раньше. И мы пошли своей дорогой, а он своей. Мы не жалеем о человеке, а он, иногда, дорогу к нам ищет мучительно. Тебе повезло, но если плохо — иди назад.

— Моя боль — это моя боль! Даже если это змея, которая терзает мою плоть. Значит, она была, она прошлась по моей земле, она оставила след, она есть. Возможно, мне даже больно оттого, что она есть, а я плетусь за ней, как вол на привязи. Ты — это ты. Ты можешь уважать врага, можешь убить, или посмеиваться над ним — мы так мало занимаем в тебе места. А я только я! Я ничего не могу сделать, мне больно не от боли, а оттого, что огнем горит моя земля. Они такие же, как я, они больше, чем я, они и есть я! — Манька не удержалась и легонько всхлипнула. — Я все-таки училась твоей философии потихоньку. И пришла к выводу, что сильным надо быть, как они, или как ты. И нет другого способа, разве что поступать, как они.

— Вот, значит, как училась! — разочарованно развел Дьявол руками. — И когда это я размахивал кулаками и кричал: ах вы, негодники, немедленно прекратите безобразничать!? — он замолчал, поправил одеяло, открывая ей лицо, и продолжил, переменив тон. — Не позволяя себя связать эмоционально, я Бог. И Палач. А ты копаешь себе могилу, оставляя им возможность стать твоими палачами. Тогда умри, доставь радость врагам…

Манька тяжело вздохнула. На этот раз она не спорила, она соглашалась. Но верное средство от всех хворей доказало, смерть — не выход. В Аду было еще хуже, чем здесь. По крайней мере, тут ее никто так не бил, кровь пили, но не травмируя части тела.

— Конец — настолько незначительный факт биографии, что приближать его не имеет смысла. Разве не так? — она вопросительно взглянула на Дьявола. — Обстоятельства не зависят от меня. Так получается. Но я не собираюсь умирать, и поэтому думаю об этом. Я рада, что у меня хоть кто-то есть. Но, честное слово, я хотела бы поменяться с вампирами местами и сделать им так больно, как не бывает в Аду. Но чтобы не преступить Закон. Твой Закон. Но ведь это невозможно?

— Это я-то кто-то?! — с минуту Дьявол обескуражено взирал на Маньку, смешавшись. — М-да… Пусть буду, — он смиренно согласился, но продолжил, убрав руку с ее спины: — Каждый день слышу, как ненавидят и проклинают мое имя. Не потому, что человек знает или встречал меня. Но потому, что страх так силен, что каждый помнит обо мне. Вампиры не учат бояться человека. Страх перед человеком непременно обернется против них самих. Но что их учение без врага? Кому нужны Спасители, если не будет Дьявола, который голым своим сознанием может обласкать человека или отравить ему существование?

Без меня любое их учение теряет всякий смысл!

И проклят человек, и покарал бы меня, да имени моего в нем нет. Когда человек хочет поднять истину, он преклоняет ухо к вампиру и находит ее. Есть истина для вампира, есть для оборотня, для проклятого, и для человека, который ни то и не другое. И как бы ни жил человек, истина вампира всегда перед ним. И только вампир — Свят, а человек поднимется и упадет, если вампир пожелает. Маня, вампир — он таков, он все и ничто. Он мучимый мучитель, тот же Йеся, наивный мудрец (чего стоит описание модели вселенной и Отца Небесного!), руководимый руководитель. Благодетельница, к примеру — Спасенный Спаситель, твоя душа-вампир — судимый Судный День, бедствующий богач, наводящий страх Божий и взирающий на страх Божий со страхом. Вампир имеет в себе все, к чему бы захотел склониться человек, чтобы ни один не проскользнул между пальцев его руки.

Но ты-то! Ты-то! Как можешь искать истину там, где ее сроду не было? Подстраиваться, подлаживаться, поворачивать на свою сторону? Скоро год, как ходим мы с тобой, помаленьку пьем кровушку вампира и не даем себя в обиду — и все еще ходим!

Я никогда не был пешкой в чужой игре, не искал человека сделать рабом, чтобы получить от него то, что он имеет, не завидовал ему и не настраивал человека против человека. И всегда говорил: вот я, вот ближний ваш. И будет око за око, зуб за зуб, если подниметесь против меня и ближнего, потому что два ближних имеют одно пространство и борются у меня на глазах. И всякая тварь из земли должна быть принесена в жертву, чтобы достаток был в доме, и ярость врагов не истребила человека с земли. И начатки земли вашей, чтобы не нищему Богу поклонялся человек.

Разве мало я имею?

Вся вселенная — это я, и чтобы не делал человек, он берет у меня. И разве я должен менять себя, чтобы угодить тому, кто назвал меня своим врагом? Я рудиментом стану, если начну подстраиваться под каждую тварь, пожелавшую видеть Богом себя или своего собрата, который смог бы судить с позиций, на которых стоит эта тварь. Я не нарушаю Закон, я и есть Закон. Я Разум Вселенной, который направляет процессы Бытия, оберегая и испытывая. И я не враг тебе. Да, я страшен, мерзок в глазах людей, но я не пал. Я Вечность, о которой мои враги могут только мечтать. Я Жив. Занимаюсь своими делами и не думаю ни о ком, кроме тех, кто мне дорог. Я размышляю, учусь, строю планы на будущее. И, зная, что завистники тянут ко мне свои коротенькие ручки и молятся каждый день о моей погибели, я не растрачиваю свою жизнь на мольбы, как это делаешь ты. Что они могут сделать?

— Многое. Убить, например, — задумчиво ответила Манька. — Миллиарды людей боролись с вампирами и проиграли. Тысячу лет крепостного рабства, и вот человек свободен — и снова слушает, как вампир говорит ему, что надо вернуть то время — и соглашается. Почему человек не думает, что, когда вампир говорит, надо вернуть, он подразумевает, что вернуть надо человека, как имущество? Меня, его, детей его, чтобы мы встали на колени. Да мы и сейчас стоим. Почему не вспоминает, что для него не было ни школ, ни больниц, ни свободы передвижения? Почему мыслить себя на месте вампира, будто вампир уже усадил его возле себя?

— У обрезанной головы нет памяти. Он себя не помнит, как должен помнить человек, где же ему помнить то, что было до него? — Дьявол не сдержался и широко улыбнулся. — Ох, Манька, время со мной не прошло для тебя даром. Ты начинаешь примеривать на себя не Благодетеля, а последствия его пришествия. Это благой путь. А умереть можно и от простуды, или несчастный случай, старость, катастрофа… Ты же не собираешься жить вечно?

— Нет, но… Они какие-то другие. Сильные. Я это чувствую.

— Они — это ты. Лучшее, что есть в тебе, — усмехнулся Дьявол. — Земля поднимает их слова и прикладывает к ним свое понимание. Но на самом деле они не таковы. И все время приходится врать, чтобы не стать тем, что они есть. Ты не умеешь их объяснить, как, например, я. Посуди сама, все Спасители — мои братья. Ведь только тот, кто сделал всемогущим меня, мог сделать всемогущим Сына Человеческого. Следовательно, мы произошли от одного источника. Тем хуже для Спасителя, который вышел из Бездны и стал человеком. Смертным человеком — прахом, у ног моих. Тем самым, он ведь и Бездну облил грязью, на мне она прославилась… Смерть — тоже признак нашего родства?

Или, например, мне дана власть над землею и над всеми неправедниками — и Спасители звереют. Но неужели это все, о чем можно мечтать Богу? Братья мои поднимаются на меня, чтобы лишить меня, заметь, наследства, которое было брошено мне, как кость собаке — в наказание! Что же вы, псы смердячие, позарились на кость, если Отец Всевышний положил на вас свое благоволение? Неужто, не нашлось в Царствии Отца ничего более достойного? Решили отравить жизнь псу, лишая его брошенной кости… Где смирение? Где радость?

Могу себе представить, как Сыновья молятся Отцу, чтобы тот отпустил их к поколениям зверей (ведь если человек лишен разумности, он зверь, пусть и высокоразвитый!), чтобы звери узрели явление Спасителя, Всемогущего Бога, который с мечом пришел утверждать Закон! Но с каких пор Закон пишут здесь, а не там? С каких пор Он утверждается в умах, а не в природе? Да еще мечом?! Закон — это и есть меч. Его неисполнение убивает, а не меч, которым тычут в человека за то, что он его не исполняет! Я бы никогда не стал исполнять такой закон — это не закон, это насилие.

А как изменился человек за это время? Разве перестал нуждаться в пище, встал на путь исправления, не жалуется на свои немощи, перестал стареть и умирать?

— Ну, меня они родственницей не считают, — уныло напомнила Манька.

— Не считают. Но каждый день доказывают, что лучше тебя, — уверенно заявил Дьявол. — А зачем?

— Мне не доказывают, — не согласилась Манька.

— И мне не доказывают. Они доказывают пастве, улавливая человека в свои сети. Но ведь и ты Закон, ты утверждаешь Его, когда защищаешься Им. Когда-то я писал Его, подправлял, искал ответы, снова и снова приближался с Ним к Бездне — и радовался, когда Бездна не могла Его превозмочь. Мой Закон опирается на Небытие, а твой на меня. Между нами не встать вампиру. Но без хорошего и доброго вампира как узнаешь, что мой Закон — Истина?

Да, я вампир еще тот. Самый Совершенный Вампир, который не успокоится и не изнеможет. Ты ведь это имела в виду, когда сказала, что я — это я? Но разве не сам человек решил проверить крепость моих зубов? А без зубов, как бы я устрашил Бездну и всякого врага, который испытывает меня?

Ты свободный человек, и заботишься о себе сама. Земля твоя, как распорядишься ею, так оно и будет. Тебе повезло, ты попросила, и я закрыл глаза на многие твои мерзости. Я решил, мне не стоит рубить с плеча, и, возможно, не со зла испоганила самое дорогое, что я даю человеку. Я не бросаю тебя, учу возделывать землю, чтобы на ней хоть что-то проросло, и она накормила тебя. Естественно, что при этом я не могу забыть о своих дорогих Помазанниках.

— Они подобны тебе, у них есть то, чего нет у меня — возможность поливать грязью. Они внутри меня и снаружи.

— Ну! — в который раз изумился Дьявол. — Разве я поливаю их грязью? Я отвечаю добрым советом, щедростью, терпением и покорностью. Тебе, Манька, и не снились блага, которыми я радую каждого из них. Я знаю, дни их сочтены, и все что я могу отдать, отдаю. Ты мой конкурент, а он — мое имущество. И я, как добрый хозяин, обязан принять на себя все его расходы, берегу, как валюту, на которую могу купить еще одно поле. Я хуже Кощея Бессмертного, который пристрастился собирать в сундук злато-серебро. По сути, когда уповают на Спасителей, в этом есть доля мудрости. Вампир ведет за собой своего раба на пуповине. И я уповаю, но по другой причине.

— Зачем тебе столько земли, у тебя ее вон сколько! — удивилась Манька.

— Земля — это моя болезнь, — признался Дьявол, улыбнувшись. — Видишь ли, земля не так бессмертна, как я. Мой лучший друг умирает, и я пытаюсь продлить его дни. Остывают звезды, планеты. Она стареет. Не так много мест, где могла бы существовать жизнь. Так получилось. Я же не знал, что произошло, когда обнаружил, что все лежит у меня перед глазами. И я обязан позаботиться о том, чтобы разогреть Вселенную снова, вдохнув в землю новые силы. Это будет та же Вселенная, но все, что ты видишь и знаешь, станет другим. Волны и адское пламя вырвутся из одной точки Вселенной, и через секунду огонь поглотит все, что здесь существует, разметав Черные Звезды. Масса старой материи окажется на окраине, закрывая собой новую материю… Бог, то есть я, вырасту в тысячи раз! Первый раз рождение жизни мне пришлось ждать довольно долго. Теперь другое дело. Атомы старой Вселенной подстегнут образование новых: водород, углерод, кислород, произойдет распад тяжелых ядер, и сразу золото-серебро.

— Фу ты! Чур меня! — Манька с испугом сердито посмотрела на Дьявола, высунув голову из-под одеяла и привстав на постели. — Вселенная, не маленькая же! Куда больше-то? И так миллиарды звезд… Триллионы планет…

— А то! Я задумал это не сейчас. Слышала, небось, что я равномерно распределяю горючее? То, из которого получается земля? Вот то-то и оно! А ты спрашиваешь, зачем мне вампиры! Огромные массы межзвездного вещества однажды вырвутся на свободу, и поднимутся новые валы и укрепления, и будет жизнь там, где ее пока нет. Я же не могу на нескольких планетах воплотить всю красоту Небес. А земля, что лежит под Твердью, имеет право быть такой же прекрасной, как та, что над Твердью. Маня, ты однажды сможешь это увидеть своими глазами, если сможешь побороть вампира. Разве сможет нечто подобное показать тебе он? Тут столько ждали, когда ты вернешься обновленная и вдохновленная, а ты даже не поздоровалась ни с кем. Так вот, я не стал бы молиться врагу, забывая о друге. Я рад услужить любому, но не во вред себе.

— А где Борзеевич? — Манька прислушалась, привстала, уставившись на яму посредине сарая.

Дьявол тихо выругался, вскочил, исчез в яме и через пару секунд вылетел из ямы с Борзеевичем на руках. Борзеевич спал, мирно посапывая.

— Ему нельзя… под землю, — виновато произнес Дьявол, сбрызнув лицо Борзеевича водой.

Борзеевич проснулся, потянулся, заметив склонившегося над ним Дьявола, блаженно заулыбался, но, заметив Маньку, нахмурил брови, потирая виски. И вдруг радостно вскрикнул:

— Маня! Ты вернулась!

— Вернулась, вернулась! — Дьявол потрепал его по голове, накинув на плечи покрывало.

— Надо его на свежий воздух, — предложила Манька, решительно направляясь к дверям.

Дьявол подхватил Борзеевича и вышел следом.

Глава 14. В Аду плохо—и дома не лучше…

Манька зажмурилась от свежего солнца, вдохнув терпкий ароматный воздух полной грудью. После серы и лавы воздух был как сладкая вода, которую она пила огромными глотками. Избы паслись у молодой опушки. Она едва узнала поляну, которую оставила две недели назад. Теперь здесь все было в цвету, и белые и розовые лепестки укрывали землю пушистым покрывалом. Лепестки летели с ветром, кружились в воздухе, и уносились прочь, как стаи насекомых, облепившие каждый цветок и выискивающие нектар, покрывали спины животных, неспешно пасшихся на лугу небольшими стадами. Невысокие плодовые деревья готовились к первому плодоношению. Благоухали огромные кусты роз, едва удерживая тяжелые стебли, высились гладиолусы, пионы, георгины и золотые шары, веселыми стайками устроились маргаритки и анютины глазки, флоксы и петунья, рядом росли ромашка и колокольчики, вдоль оврага, по дну затянутого смородиной, пылали невиданные ею доселе цветы, больше похожие на бабочек. Река покрылась огромными зелеными листьями, и огромные лилии и яркие лотосы выставили из воды свои нарядные голубовато-розоватые головки, соревнуясь за место с желтыми и белыми кувшинками.

— Откуда здесь столько цветов… — вскрикнула Манька, с удивлением взирая на цветочный ковер, расстилающийся до самой реки. — А-а-а… а это что? — прямо перед ней высилась горка бардового цвета, и она не сразу разглядела, что это тоже растение, мясистое, все изогнутое, покрытое пушком, сросшееся в нескольких местах. И листья у него были под стать, устилая землю наглухо, отвоевывая свою территорию.

— Ха! А у нас новые жители! — хитро подмигнул Борзеевич. — А этим жителям нет ничего, что укрылось бы в земле! Они всегда имеют в запасе горсточку семян с времен таких далеких, что и я не видел те растеньица!

И вдруг, Манька вздрогнула — одно дерево зашевелилось и повернулось, шагнув в их сторону. У дерева были глаза и руки, плотно прижатые к телу, но когда он их развел в сторону, сходство с деревом стало полным.

Дерево поклонилось. Голос у дерева был глуховатый, будто он говорил из-под земли. Но приятный. Он кивнул Борзеевичу и слегка поклонился Дьяволу.

— Разумно ли приводить сюда человека? — недовольно проскрипело дерево, покосившись в ее сторону.

— Это Манин участок земли, — ответил Борзеевич, будто просил у него прощения.

Дерево с любопытством уставилось на Маньку, рассуждая вслух, как вредно иметь рядом человека, но полезно, потому как жизнь изб непременно связана с непутевыми и бесстыжими вредителями. В общем, речь дерева показалась Маньке не совсем адекватной, но что взять с дерева?

— А-а-а… вы кто? — неуверенно (уместно ли?) поинтересовалась Манька, сунув руки в карманы.

— У нас нет имен, вернее, есть, но мы их никогда не озвучиваем. Как у водяных. Мы — лесные!

— Здорово! — Манька таращилась на дерево, не скрывая своего любопытства.

Еще несколько деревьев проснулись ото сна, превратившись в корявых девиц, украсивших себя венками из листьев и цветов. Они поклонились ей издалека. Зато избы, заметив, что Манька стоит посреди луга, бросились к ней со всех ног и сразу же присели, распахнув двери.

Манька нерешительно оглянулась на Дьявола и Борзеевича.

— Иди-иди, — подтолкнул ее Дьявол. — Избы всегда будут Храмом, нерукотворные они, но предназначены для проживания. Соскучились поди.

— Будет у нас сегодня пир на весь мир! Уж мы постараемся! — поддержал его Борзеевич. — Только водяной где-то запропастился, нам бы рыбки не помешало. Ох, какая у него рыба завелась!

— А где он, кстати? — поинтересовалась Манька, обнимая по очереди обе избы, удивившись, что он все еще не показался из воды.

— Да позавчера еще ушел в озеро к своим. Есть у нас и плохие новости, — хмуро проворчал Борзеевич. — Несколько оборотней перешли реку и бьют из-за угла. Сколько животных полегло, не сосчитать. В основном, с той стороны реки. И здесь иногда появлялись, пока тебя не было. А проходят они мимо озера, там, где дорога заканчивается и начинается горная гряда. У них там что-то вроде лагеря. Постоянное наблюдение за нами ведут.

Манька посмотрела вдаль.

Огромная гора, покрытая льдом и снегами, закрыла горизонт. Ее вершина была далеко, но подножие начиналось гораздо ближе. Несколько предгорных вершин казались по сравнению с ней холмиками. Предгорное озеро уже оттаяло, часть темной водной глади раскинулась как зеркало, отражая и горы, и небо с облаками. Лес после пожара еще не достиг той высоты, когда его можно было бы назвать лесом, и низина лежала, как на ладони. Обширные луга вдоль реки с того места, куда показал Борзеевич, хорошо просматривались.

— А что они нам оттуда сделают? — хмыкнула Манька.

— Ну, мало ли, — обеспокоился Борзеевич. — Ты, Маня, просто не представляешь, как велика мощь вампиров! Технический прогресс не стоит на месте. Но и мы на месте не стоим. Если бы закрыть плотиной… — Борзеевич достал карту и сунул ее под нос Маньке, — вот здесь и здесь, тогда им к горам не подступится!

— Ну-ка, ну-ка, ну-ка! — Дьявол заглянул в карту и удовлетворительно хмыкнул. — Молодцы!

— Молодцы-то молодцы, да озерники не соглашаются. Там у них мелководье и рыбные заводи, где рыба икру мечет по весне. Решили, как Маня скажет.

— Нелегко принимать такие решения, но надо, — пытливо взглянул на нее Дьявол, принимая важный вид. — Маня, ты за кого: за рыбу, или за безопасность?

— Я? — Манька задумалась, и Борзеевича с Дьяволом почти не слушала. Вопрос застал ее врасплох. — Я за то и за другое. Нам с озерными ссориться никак нельзя. Останутся без рыбы, припомнят нам! Они все-таки наша передовая позиция. Но если посмотреть на карту… — Манька повертела карту в руках, примеривая ее на местности, внимательно изучая и то и другое, — если закрыть реку здесь и здесь, и пустить ее по другому руслу… Сюда! Вода затопит дорогу, и тогда переход закроется, и мест для размножения рыбы у озерных будет в три раза больше. Тут мелкое место.

— Гениально, — хитро ухмыльнулся Дьявол.

Манька взглянула на Дьявола, подозревая, что надоумил ее он. Раньше ей бы такое в голову не пришло. Как-то уж слишком быстро она сообразила, сориентировавшись на местности… Пить мыслительную материю оказалось приятно. Земля, может, не слышала ее, но признала, что сознание ее здесь…

— Вот-вот, говорил я ему, давай Маню дождемся! — недовольно проворчал Борзеевич в сторону озера.

— А ты русалку за ним пошли, — посочувствовала ему Манька.

— Так они всей семьей отправились. Там у них что-то вроде смотрин! Весна скоро. Но обещали к вечеру вернуться.

— Так бы сразу и сказал, что русалок у тебя увели! — Манька прыснула в кулак. — Поголоси, легче будет! — подтрунила она над стариком.

— Не будет, — Борзеевич тяжело вздохнул. — Это у меня от Дьявола: один, один, всегда один… У меня от них голова светлее становится, когда рученьки их белые старика обнимают, но размножаются они только своими, водяными.

Дьявол с сочувствием посмотрел на Борзеевича, оскалив острые, как у вампиров зубы.

— Я рассчитывал на заморскую кухню, ну ладно, обойдемся окрошкой, — смиренно проговорил Дьявол, поглядывая на Борзеевича свысока.

— Нет-нет, — спохватился Борзеевич, — я сейчас. Ты, Маня, отдохни до вечера, мы позовем, когда будет готово.

— Да, пожалуй, отдохни, а я Борзеевичу помогу, — посоветовал Дьявол, закатав рукава, и повязывая на себя фартук.

Манька погладила каждую избу и вернулась во временное пристанище.

Но ей не спалось. Мысли в голову лезли всякие. Она вернулась, но после пережитого часть ее осталась там, в Аду. Потрясение было слишком сильным. Наивно полагать, что сразу же, после того как она столько узнала о себе, все будет как прежде. Она и не ждала, что все останется по-старому, и как бы Дьявол не пытался отвлечь ее от черных мыслей, картины Ада вставали перед глазами одна за другой всеми своими ужасами. Именно к этой жизни ее вели, готовили, подталкивали. И все чудовища, которые в этом участвовали, были уверены, что им самим Ад не грозит. Она словно разделилась сама в себе, и одна ее часть была раздавлена, уничтожена, а вторая чужая, противоестественно спокойная, вызывающе озабоченная собой.

Уснула она незаметно, и почти сразу же ее разбудили, сообщив, что баня натоплена.

Манька вскочила сразу же, едва заслышав про баню. Ничего так не поднимало ее от хандры, как изба-банька. Против правил, банька отошла подальше от снующих туда-сюда поваров, накрывающих на стол, спустившись к самой реке. В бане было жарко, веник замочен, и в баночках стояли заморские соли и масла, неведомо как сюда попавшие, губка в крупных дырках, не пойми из чего, и редкий гребень, похожий на рыбий скелет — наверное, русалочий подарок, доставленный с синего-синего моря.

«Везде подарки!» — растерялась Манька, выйдя в предбанник и заметив на полке еще и пару крупных жемчужных ожерелий и две разные диадемы, выставленные будто напоказ.

— Это не подарок, это мы иногда моемся, как все, — услышала она голос, бархатистый и звонкий, как будто зазвенели серебряные колокольчики.

В дверь заглянула сначала одна русалка, вошла, затем вторая. Видимо, шли не в первый заход.

— Это… а у вас ноги! — сообщила Манька, никогда не видев прежде, чтобы русалки выходили на берег. Они и не разговаривали с ней особо, не скрывая неприязни.

— По земле мы ногами ходим, — успокоила ее одна из русалок. — Но от воды нам никак нельзя, сохнем и испаряемся.

Они были похожи между собой, как две капли воды, и Манька вдруг заметила, что уже где-то видела их смазливые личики. В Аду. Благодетельница сильно походила на них. Русалки ничуть не смутились, подзывая ее к себе.

— Есть у нас сестрица, рожденная на земле, — таинственно поведала русалка, грустно взглянув на Маньку.

— Не совсем сестра, — поправилась другая. — Видишь ли, мы рождаемся из яйца, а оно зачинается нашим отцом от морских сирен, а та, другая, вышла из чрева Бабы Яги, но зачатая от семени нашего батюшки.

Манька отшатнулась. Кровь отхлынула от лица. Ну не могло же такого быть, чтобы вся Благодетельница была не человек!

Обе русалки с вениками подмышкой не замедлили уйти в парную и через несколько минут выскочили, раскрасневшись, как вареные раки, сразу же кинувшись в реку.

Манька тоже попарилась и вышла на берег, не решаясь ступить в воду.

«Утопят!» — в который раз подумала она, пожалев, что относилась к ним по-человечески. Но трусить оказалось еще хуже, чем бояться Благодетелевых сестер. Дно реки оказалось пологим. Она кое-как заставила себя переступить опасную черту. Русалки на дно не потащили, но поплыли рядом, собирая по дороге лилии. Теперь их было так много, и все они плескались рядом с хохотом и гиканьем.

— Недоброе дело задумала ты, Маня! Ой, недоброе! — прошелестел голосок у самого уха.

— Замыслила, срам-то какой! — другая погладила ее по спине.

Тепла от русалки никакого, холодная, как вода в реке. Манька вздрогнула, но к берегу не поплыла. Получат они у нее, если живой выберется! Никаких пирогов им больше!

— А-а-а, пожадничала! А сестрица наша не моргнув глазом отдала бы! — еще одна русалка высунула голову из воды прямо перед нею, водрузив на голову сплетенный из лилий венок слегка утопив.

Манька высунулась из воды, отплевываясь. «Издеваются!» — разозлилась она. Поправила венок и нырнула глубоко под воду, раскрыв глаза. И сразу две русалки подхватили ее и потащили по кругу.

И вдруг Манька сообразила, что она не захлебывается, она как-то дышала под водой. Стало светлее, зеленоватая пелена ушла, и стало видно, как на берегу.

Чего здесь только не было: мимо проплывали косяки разномастных рыб, длинные яркие водоросли поднимались со дна, образуя густые заросли, то тут, то там ползли по дну раки, раскрытые перламутровые ракушки устилали дно, и всюду, куда не глянь, высились терема, терема, богато и нарядно украшенные, будто целый город предстал перед глазами. А вокруг сундуки, сундуки, наполненные сокровищами, с высыпанными и наметенными горками, с ровными дорожками, покрытыми золотыми монетами. И не было никакого другого берега…

— Это что еще за новость! Человеку нельзя! — приструнила русалочье племя самая старшая из сестер, которая выскочила из дворца, размахивая руками.

Обе русалки выпустили Маньку из рук, и ей сразу понадобился воздух.

На поверхность она вылетела пулей.

«Господи, что это было-то? — Манька удивленно уставилась на воду, пытаясь разглядеть дно. Вода была мутноватой, но дно просматривалось. Обычное, песчаное, без всяких теремов. Русалки сгинули. Она всегда удивлялась: и не скучно им там под водой, как они умещались, как спали на голой земле…

— Надо было русалкой родиться! — ворчливо заключила она, выбираясь на берег.

Длинный стол стоял уставленный яствами и питьем. Манька на какое-то время забыла обо всем на свете. Руководил застольем Борзеевич. Он слегка захмелел, борода и волосы у него опять торчали в разные стороны, и хмельное медовое пиво текло по усам. Русалки недовольно посматривали на лесных, обступивших Борзеевича со всех сторон, с удовольствием слушающих его сказочные новеллы и истории о жизни людей. Когда Манька подошла к столу, за столом подвинулись, уступая ей место, но внимания никто не уделил, все слушали Борзеевича, затаив дыхание. Даже Дьявол, изредка скептически вставляющий словечко, внимал старому другу.

— И вот тогда царь снимает с себя ботинок, и стучит им по трибуне… По столу, значит. «Я вам покажу кузькину мать!» — грозно и гордо кричит он за море-океан. «Ты нас не достанешь! — отвечает ему тот, который за морем-океаном. — Накось, выкуси!» И сует царю под нос кукиш.

— Это ж какой длины надо иметь руки! — Дьявол выставил вперед руки, повертев их перед собой.

— Ну… руки не руки, а кукиш был! Истинный крест, был, — недовольный Борзеевич с досадой взглянул на Дьявола и на слушателей, радуясь, что Дьявол на этот раз не победил. — И понял царь, надругались над ним. А был у этого царя один друг, тоже царь. И жил он за морем-океаном по соседству с тем царством государством, откуда ему загнули матерную пятерню. И просит царь другана своего: а кабы были мы с тобой как два брата, я старшенький, ты младшенький, вот и припугнули бы соседа твоего. Друган, понятное дело, только за. Житья ему уж давно нет, все-то норовит сосед своего царя помазать на царство. На том и порешили. И наступило утро, и враз прозрел царь того царства-государства, когда вдруг понял, что нашла на него земноводная тать.

— Акулы?

— Киты?

— Левиафан?

— А-а-а, корабли, я знаю, видела, когда у маменьки гостила!

— И затряслись поджилки у царя того государства и у народа его. Три дня отсиживался он под землею! С тех пор так и повелось: мутит тамошний царек, мутит, пока ему ботинок не покажешь. А как показал, три дня живи. После, если татью не нашел, он найдет. Откуда только смелость берется!

— Дедушка Гремуар Борзеевич, вы нам сказку расскажите. Про люблю-нелюдя! — попросили все сразу, как-то хитро посматривая на Маньку.

— Отчего не рассказать, — Борзеевич пощипывал бороду, расчесывая ее пятерней. — Жил-был глиняный человек. И не было у него ни семьи, ни друзей… А ел он… глину замешивал и ел. И любил он иногда оборачиваться в самочку человеческого вида. Каждый раз в разную. До чего хороша была, иной готов был за море-океан за нею плыть. И так она тамошнему молодцу приглянулась, что не вспомнил он, что каждый раз, когда красна девица уводила молодца, больше его уже никто не видывал. Не до того ему было. Подошел он к красной девице, взял ее за рученьки белые…

Дальше последовал разговор с ахами и вздохами. Борзеевич изображал парня натурально. Парня было жалко, парень был хороший. Когда парня замуровали в глиняной пещере, русалки прослезились. Лесные порадовались — нечего шастать от жены красавицы по красным девицам. И расстроились, когда жена отправилась добывать красна молодца, обозвав ее полной дурой. Попадая к глиняному человеку всяк становился нелюдью, и когда добра жена нашла благоверного, ее съели. Потом, вдоволь натешившись, глиняный человек съел и красного молодца.

Манька так и не поняла мораль сего рассказа. Глиняным человеком мог оказаться кто угодно, никаких опознавательных знаков на нем не было. Ей снова стало не по себе. Она вдруг, ни с того ни с сего подумала, что рядом нет ни одного человека. Что это? Неужели она спит и видит сон? Такой долгий и необычный. С чего взяла, что у нее есть земля?

Рассказ закончился. За столом молчали. И все смотрели на нее, но уже не хитро, а с осуждением. Манька смутилась, переводя взгляд с одного на другого.

— Что? Что вы так смотрите? — расстроилась она, начиная подозревать неладное, разозлившись на Борзеевича, который пытливо сверлил ее взглядом вместе со всеми.

— А ты, Маня, на что глинозем на себя посадила? — сердито спросил лесной, который был у лесных за старшего.

— А раньше его не было? — уныло поинтересовалась она, будто у предателей.

— Раньше не так, умылась видно… — сообщил лесной, против правил отсаживаясь.

Возле Маньки как-то сразу стало пусто.

— Ой, а мы его еще в бане заметили! — с некоторой застенчивостью сообщила русалка, ткнув в нее пальцем.

Манька пулей выскочила из-за стола и бросилась бежать в сторону палатки-навеса, куда они поселились с Борзеевичем на время перевоплощения изб в Храмы. Так стыдно ей еще не бывало. Никто с ней не то, что поговорить и подружится, за столом сидеть не захотел. Одни враги у нее. А Борзеевич, тоже хорош! Манька заплакала, уткнувшись в подушку и сотрясаясь всем телом. Среди людей места не было, а тут чем лучше-то?

Кто-то сел рядом.

— Праздник перестал быть праздником, — услышала она голос Дьявола. — Пусть так. Но хоронить себя рановато. Это же духи, духи природы, от них ничто не утаится. Им волшебство ведомо, и тайные силы, и все законы. Они не пили твою кровь, они прямо сказали. Что увидели.

— Манька! — под навес влетел Борзеевич, вес взмыленный и запыхавшийся. — Голлем это! Голлем на тебе! Глиняный ужас!

— Да хоть… Да хоть кто! Черти уже были, Дьявол тоже, рядом сидит… Ты вон… Просто им я тоже не нравлюсь!

— Не в этом дело. Голлем хоть кому порчу наведет. Ты от него избавляйся, пока он тебя не съел.

Но Манька уже разобралась: не Голлем их напугал — она их напугала.

— Я слышал про такое, — тихо сказал Борзеевич, сделав страшно таинственное лицо. — Раньше их делали, давно. Чтобы селения защищать. А потом… Потом они выходили из-под контроля. И никого в живых не оставляли. А внутри у глиняного человека свиток…

— Не пугай Маньку, — рассердился Дьявол. — Никакие селения он не защищает. А заговор на свою родню может его родить. Для защиты. Но когда человек, его сотворивший, из жизни уходит, или разлюбили его, он выворачивается на эту сторону и бьет любого, кто к человеку подходит. И самого человека. Мать могла защиту тебе поставить. Или тетка твоя, пока в памяти была. Или с той стороны Голлем пожаловал. Голлем из глины, он над землей сознанием летит. И заболевает человек раздвоением личности. Но ты же не заболела! Значит, пора взять горшок в свои руки и разбить его.

— Не знаю, — с сомнением Манька прислушалась к себе. — Одна сторона у меня плюется, вторая мягкая какая-то…

— Это не Голлем, это две земли по-разному устроенные. Всегда так человек видел свою землю, когда вставал посередине: с одной стороны море, с другой огонь. И ты их видишь. Обе. Голлем — это то, что от твоей земли грозит твоему соседу, не пропуская к тебе не одну мысль.

— Это есть. Я раньше не знала, что мысли могут по земле сами собой гулять, а теперь постоянно слышу. Наверное, это не всегда радио?

— Это не мысли. Но и не Голлем. Это голоса людей, которые пришли в землю, когда она была открыта. Мысль — это то, что ты получаешь от меня в виде дождя, и решения, которые отходят от тебя самой, даже если родились они под давлением голосов из прошлого. Но они тоже не голосят, а открывают одно и закрывают другое. Иногда память поднимается к тебе, тогда это воспоминания. Но если голоса пришли, значит, Голлем ищет уже не их, а тебя самою. Разобраться надо. Мало ли чего Борзеевич порасскажет…

— Мать? Что она умела-то? Тетка… — Манька задумалась. Слезы у Маньки лились и лились по щекам, как из дырявого ведра. Но ей было все равно, она их даже не утирала. — Тетка могла бы. Злая она была. На всех.

— Ну не скажи! Это кажется, что человек малосильный, а на самом деле он мог бы вперед смотреть, если бы знал как. Тем более, если ведает, что с человеком произошло. Пока ты мать и тетку любила, они на ту сторону смотрели, защищали тебя, от смерти берегли, уши тебе закрывали, чтобы радио не слушала. Разобралась, могли развернуться.

— В смысле?!

— В смысле, Голлем не давал тебе слушать вампира. Помощи никакой, но руки на себя не наложила, и то хорошо. Учиться заставлял. Не много оставалось в памяти, но хоть что-то. Вампиры высокими материями не загружаются, им это ни к чему, но все о них знают. Откуда? Или вот больно тебе, а голова не хнычет. А как защиты не стало, полилась из тебя соленая водица…

— Избави тебя Бог, Маня, от такого помощника! — перекрестился Борзеевич, уставившись на Маньку, как на инопланетянина. Голлема он не видел, но Дьяволу верил и страшно перепугался. — Он нас всех тут съест… сдаст… по стенке размажет! Ненасытный он. Луч света в темном царстве ему врагом покажется! Врача бы тебе! Эх… — Борзеевич махнул безнадежно рукой.

— Врач не поможет, — Дьявол тоже был обеспокоен. — Это сильное колдунство. Не болит, не чешется, не разговаривает… От такой беды даже я могу не помочь. Ладно, утро вечера мудренее. Ты только, Маня, сильно ни на кого не коси, и сильно никого не люби, так оно спокойнее. И если пнут тебя, белый флаг выбрасывай. А то Голлем замучит тебя до смерти. Если Голлем показался, он, сударыня, за вами пришел.

Манька заплакала еще горше. Да что же это такое-то?! Совсем житья не стало. И земля от нее отвернулась, и люди, и духи, и не враги, а вражью силу насылает она на всех, кто к ней приближается. Кроме нее будто людей на земле не осталось, чтобы мучить. Одним врагам вольное житье. Манька задумалась о Голлеме, пытаясь пошарить всеми своими зрениями, и сердечная рана сразу напомнила о себе.

— Вот не хочу умирать, а надо! — проговорила Манька зло, проклянув все на свете. Она вцепилась зубами в простыню и разодрала ее в клочья, выбрасывая клочки на все стороны. — Ненавижу! Ненавижу! Всех ненавижу! — процедила она сквозь зубы в слепой ярости. — Ни любви, ни счастья… ничего нет! Что за хрень такая?! Лучше бы придушили меня! Господи, ну почему я в болоте не утонула?! Не разбирая дороги… пойду куда глаза глядят… Ну, рабом меня сделай, в рабство угони! Живут люди, не жалуются…

— Так, — прикрикнул сердито Дьявол, — кому как не мне знать, что случится вскоре? Ходила уже! Идем же… Чего простыни-то рвать? Магазин далеко! Сказала бы оборотням спасибо, сколько добра оставили… И прав у меня таких нет делать человека рабом. Муху не обидел бы я! Не я делаю, человек сам уходит, когда идет за мудростью к вампиру. Вампир наговорил и ушел, а Бог летит, откуда? Сам собой он там живет? Из земли — земля ему жизнь дает. Вроде и запись, а вроде и нет. Жить начинает Бог в твоей земле. Да, я могу поднять любой ужас, собрать его, как кирпичные стены, накладывая один на другой. И зарежет человек человека, и не почувствует ничего, кроме радости Бога в уме его.

Я злой, Маня, но руки мои не в крови. Мне для этого немного надо: поговорить с человеком по душам — мои словеса божок так же фильтрует, как и твои мысленные обращения в землю, они для него такой же хлеб, как для человека. Вот понял бы вампир, кому он обязан исполнению своих желаний, завыл бы от ужаса. Гробики-то на себя ложит!

Хочешь вампиром стать? Пожалуйста, но только сначала душу достань! Проклясть, тоже пожалуйста — но мы все тут тебе не помощники. Мы и рады бы, но нам нет места в твоей земле — мы могучая сила природы. Могу ветром на тебя подуть, веткой вдарить, камень на голову, шарахнуть молнию с неба, а кристально чист, потому что нет меня. И Борзеевича нет. И изб.

— Прекрасно!… Устроились!… — опешила Манька, растерявшись. — Я на голой земле сейчас лежу? Поди, посреди темного леса?

— Нет, но мы сила пресная. Пространство на пространстве…

— Это… Меня тоже нет? — ужаснулся Борзеевич, схватившись за голову.

— Ты есть. Но не более, чем знание человеческое. Крашенное, убогое человеческое знание, собранное в одной временной точке в под или над пространством. Ты знаешь немного больше, чем человек, потому что кто-то когда-то знал, догадался, и кому-то передал. Когда знание уходит с земли, ты тоже уже не помнишь, но помнишь, если что-то от тех знаний остается на земле, под землей, в воде и на небе. И немного меньше, потому что не всякое знание — знание. К чему тебе гороскопы помнить? Планеты и звезды движутся сами собой, они не меняют орбиты, чтобы навредить человеку или поднять до небес. Но я могу установить подлое знамение: или зажарю на огне, или прогоню через игольное ушко. Приходите ко мне, будем разбираться… — Дьявол повернулся к Маньке. — Твоя земля не способна снимать информацию о нас, когда она открыта. Мы Рай, а она в Аду. Но мы можем заботиться о твоей земле, оберегать, или заблокировать от внешнего воздействия. Она сад в саду, если я рядом. Так что, Маня, мы тебе не помощники. А где я тебе в лесу найду людей или зверей, которым захочется проклясть вампира ради тебя убогой?!

— У меня сошли! — подытожила Манька.

— Что сошли? — не понял Дьявол.

— Планеты. Так не бывает. Чтобы все свалилось. Все бедствия. Все планеты с орбит сошли, — объяснила Манька.

— Все бедствия — это когда рук нет, ног нет, глаз нет. Путем могу завалить, если хочешь, — пообещал Дьявол. — Исправляю ошибку, думаешь? Голлема твоего? Он забор ставит, и день к ночи прикладывает. Обожди, вот уберем его, крутиться будешь, как уж на сковородке. Думаешь, знаешь, что такое быть проклятым? Ты половины о себе не знаешь!

— Так может, не убирать его? — засомневалась Манька.

— Маня, он нас всех тут забодает! — вскрикнул испуганно Борзеевич. — Я знаю, Голлем был… вернее, знания о нем где-то сохранились… Это ужас, такой ужас, который никого в живых не оставит! Он… не могу объяснить… ему все равно кого убивать. Ну-ка, пойду-ка я в избе переночую…

Борзеевич торопливо засобирался, взвалил на себя свои вещички и ушел, бросив осуждающий взгляд. Манька промолчала. Но спустя несколько минут, продолжая всхлипывать, засобиралась тоже.

— Пусть только попробуют меня выгнать! Я не меньше других заслуживаю в избе спать! — с обидой проговорила она, поднимая огромную кучу из матраса, одеяла и подушки, свернутых вместе.

— Не думаю, что изба тебя выставлять начнет, — мягко успокоил ее Дьявол. — Она давно ждет, когда ты вернешься. Голлема она тоже не видит, как Борзеевич. И знать про него не знает… Как Борзеевич. Голлем на жизнь избы покушаться стал бы, если бы поднять ее смог. Сжечь, например. Но изба не загорится, разве что внутри ее будет пожар. Болезнь наслал бы, но как нашлешь?! Это иррационально для глиняного человека умерщвлять избу, которая давно об этом мечтает. Он не исполняет желания, он их разрушает. А кроме «карать» — он ничего не умеет. Ты прокричала «ненавижу» — и кара вышла наружу, а пока он так-то в землю голосил, да на человека, который оборачивал слова против тебя и против души твоей?

— Что же мне ненавидеть всех? Получается, кому я не скажу это, того Голлем и заберет?

— Поэтому и опасен, — рассмеялся Дьявол. — Нужен он тебе? Нет, не нужен.

Дьявол помог Маньке дотащить до избы ее ношу, и сам расстелил постель, согнав Борзеевича с кровати на лавку. Борзеевич всегда устраивался просто, подложив под себя полушубок, накрываясь сверху, чем придется. Дьявол позаботился и о нем: подставил табуретки, чтобы ложе Борзеевича было не таким узким, положил матрас, застелил сверху простыней, взбил подушку — Борзеевич перестал ворчать, опробовав устроенную постель, пошмыгал носом, хотел что-то сказать ободряющее Маньке, но взлохматил пятерней волосы, почесал макушку с тяжелым «э-эх!», уронил голову и сладко засопел.

В избе попахивало сыростью. Она давно не топилась, готовили еду на уличной печи. Храмам печь пироги было не положено. Выпитая в Манькино отсутствие вода все же была с избытком, бревна слегка заплесневели в тех местах, где вода просачивалась сквозь древесину. И мрачновато. Будто в доме лежал покойник. С Манькиным приходом изба будто проснулась. Что-то зашуршало, заскрипело, забрякала на кухне посуда.

Но Манька не замечала. Она никогда не чувствовала себя такой обиженной на весь белый свет.

— От меня все отвернулись, все! — прошептала она, глядя перед собой в пространство в потолок. — Почему ты не можешь сделать мою жизнь другой? Почему при жизни не можешь сказать плохому человеку: ты плохой, или хорошему — ты хороший? Я не верю, что тебе надо кого-то отправлять в Бездну, чтобы получить землю. И снимется с меня проклятие, само собой.

— Это самая что ни наесть гнилая моя натура, — ответил Дьявол, озабоченно простукивая стены изб. — Не ручьем же мне слезы лить по самому себе. Видишь ли, я бережливый хозяин. И мне жаль разбрасываться своим добром. Когда ты выбрасываешь старые вещи, ты же не выбрасываешь их, прежде не рассмотрев. Это шанс, Маня, для каждого «я», которое умерло, но еще живо.

Везде красная глина любит меня. Корит разве меня вепрь, вынашивает планы, как отобрать у меня землю и то, что я имею? Или волк, или маленький щенок. Даже когда им не дают жить, они не ищут способ отомстить. Это я, я сам. И красная глина, которая у меня, тоже я. А человек — он часть меня, но не я. Он продукт высокоразвитый и убран красиво. И селится в самых лучших местах. Я даю ему любые знания. И стараюсь показать, как оно бывает опасно, чтобы он не убил себя. Человек берет все, что ему хочется взять. У каждого человека есть порог боли, когда я не даю ему чувствовать боль. Птицы и звери не могут об этом мечтать. Они не теряют сознание, когда человек убивает их. Они уходят как люди, думаешь? У животного тоже красная глина, как у человека. Просто боль у них не закладывается в землю, они пьют ее сразу. Люди удивляются: «Почему мы не можем забить зверя до потери сознания?!» А зверь все чувствует, но земля не отвечает человеку. Их матричная память у меня, я читаю ее, не сходя с этого места.

Пусть самый глупый выбор, но если он приносит человеку самодостаточное удовлетворение и чувство свободного господина над самыми простыми ситуациями, я не стал бы мешать, даже если бы моя смерть стала следующим мигом. Да, я испытываю человека, но лишь потому, что хочу понять, кому мог бы доверить самого себя. Человек не я, он мой образ и подобие, с которым я веду беседу, советуюсь, слушаю, получаю отзыв. Конечно, чтобы понять и поднять мои пути, надо много знать и обо мне, о том, что я делаю, но человек мог бы, если бы захотел. Чего ему не хватает?

— А польза от разговоров с тобой какая? — обиженно проговорила Манька. — Не трать время. У людей своя жизнь, у тебя своя, им бы в своей разобраться. Мне вот нисколько не интересно, когда у тебя галактики разлетятся в разные стороны. Пока я тебя слушаю, все остальные дела стоят. Борзеевич, я смотрю, огородные грядки пропалывал без меня, а я Адово место щупала. Щупала, щупала и Голлема на свою голову нащупала… Риторический вопрос: зачем человеку Бог, если он сам Бог? Такой же подлый, жадный, бессовестный. Бессмертия ему не достает, вот и беситься. И богатства… побольше, побольше, чтобы как у тебя. И силы… чтобы звезданутся однажды, и взорвать вселенную. И сразу стать Богом, таким как ты…

Дьявол что-то подправлял в избе, то исчезая в потолке, то проваливаясь сквозь пол, а Манька следила за ним взглядом, закутавшись в одеяло, сложив руки перед собой. Несколько раз скрипнула печь, повернувшись вокруг оси, затем изба поскрипела дверными и оконными петлями.

— Нет, пожалуй, не свою, прямо здесь и взорваться, чтобы все видели, все знали, все говорили: о, какой особенный Бог! — продолжила Манька ворчать, заметив, что Дьявол снова в горнице. — А тот, кому это не надо, сразу становится изгоем. Те, кто в этом не смыслит ни хрена, пристраиваются к кому-нибудь, так оно надежнее. Им тоже надо поговорить, посоветоваться, получить отзыв… Тьфу, противно! Пока мы тут с тобой чирикали, Благодетели раз шесть успели отдохнуть за морями синими, за горами высокими, там, где солнышко красное круглый год — любо дорого посмотреть…

— Вот те на те! — Дьявол остановился, как вкопанный, поворачиваясь в ее сторону, забыв отпустить масленку, из которой на пол проливалось масло. — Ты на себя давно в зеркало смотрела? Ты это, я смотрю, засиделась уже тут, человеком начинаешь становиться. Пора нам, наверное, куда глаза глядят!

— Уйди! — попросила Манька. — Я справлюсь. Но мне нужно время. Пусть уйдет боль, тогда я смогу. Мои предчувствия меня никогда не обманывали, горе идет на меня отовсюду. Я нелепое недоразумение, случайное стечение обстоятельств и встречи яйцеклетки со сперматозоидом, — она тяжело вздохнула. — Если бы кто-то другой осеменил мою мать, все было бы по-другому. Даже если бы и отец, но живчик не этот, другой… Горе у меня, горе! Я Голлема вижу, кругом, а найти не могу. Был бы человек один, каждый отвечал бы за себя, и выбирал бы — а ты у него самый главный выбор зачем-то украл. Тебя никто так не заставлял, наверное, как ты нас, любить чудовище. Когда первому человеку понравилась его жена, он был глуп — он других женщин не видел. Ты и людьми-то нас не считаешь. Ты нас называешь человек, когда мы вместе, а мы не можем быть вместе. Кто не бросит в меня камень, если я признаюсь себе, что хочу быть с ближним? Кто не осудит, будто я качаю права, не имея прав? О, скажут, был бы бомж, алкаш, наркоман, она бы не стала доставать его! И правильно скажут… А я не достаю, я увидеть хочу бесстыдство их.

— Был бы бомж, ты бы болела, но не так. И приказать смогла бы, чтобы не пил, — Дьявол присел на краешек постели, вытирая руки о тряпку. — Это не так сложно, убрать из себя случайного прохожего, которому предложили с дороги отдохнуть. Это не вампир, который каждый день помнит, что надо рубить твою голову, чтобы жизнь казалась медом…

— Ты сам говоришь, это враг, — рассудила Манька, взяв на заметку, что и избу-баньку надо хорошенько промазать маслом. Самой, а то как-то нехорошо получилось, они живут, а Дьявол за ними прибирает, а она вместо спасибо ему выговаривает, но отступать она не собиралась — накипело. — Мы звери, но в твоем понимании. А людям до твоего мнения дела нет, они любят себя такими, какие есть. Ты ведь тоже не опираешься на их мнение. Больше, они не хотят быть такими, какими ты желаешь их видеть. Им нужен другой Бог, и они его придумывают. А я разве другая? Я не знаю, я вижу, им хорошо без меня. И без тебя. Просто мне не поднять этот камень, который меня придавил.

Дьявол загадочно улыбнулся. Ехидно улыбнулся, положив масленку на табурет у изголовья.

— Вампирам, Маня, хорошо без тебя. Но ночь не строит иллюзий. Она темна, и звери охотятся за вами. Мои сенсоры обращены во все стороны, и повсюду я вижу только твою глупость и твою смерть! Горе не пришло бы, если бы ты хоть как-то встречала его.

— Что мне делать? Я слабая, как никто другой. Будто я уже умерла! Всем что-то надо. И мне. Ты свободен, а мне нужна крыша и стены. Я так не могу, когда ветер, когда снег, когда звезды под ногами и над головой.

— И во мне! — подсказал Дьявол.

— И в тебе! Ты часть этого мира, — согласилась Манька.

— Не часть, я этот мир! — поправил Дьявол.

— Ну, а я ищу укрыться. Я не могу стать тем, что есть ты. Вампиры ничем не отличаются от меня, от другого человека. Им не докажешь, что они вампиры. Или оборотни. У них тот же генетический код, те же гениталии.

— У каждого вампира на лбу стоит печать, — усмехнулся Дьявол. — Как у Каина, который убил брата.

— Тем хуже для меня. Каждому, кто убьет вампира, отомстится в семьдесят семь раз. У меня тоже на лбу стоит печать, и каждый, кто убьет меня, семьдесят семь раз будет благословен. Может быть, поэтому меня убивает любой, кто встретит.

— Не рви мне душу! — опечалился Дьявол, и тут же пожал плечами. — Это же закономерно. Любой, кто придет к тебе, как друг, натолкнется на цинизм в твоем имидже, и примет на себя проклятие от земли вампира. А кто придет с любовью к вампиру, примет благословение от его души. Ну так, не благословляй поднимающих вампира! Не будь как Авель, который исключил меня из своей жизни. Кровь поднялась от земли, а сознания я не нашел. Закон один для всех. Разобрались, называется! Ты единственная, кто знает меня так, как не знает никто! Вот скажи, каков бы был твой выбор, если бы я и люди встали по правую и левую стороны?

— Ты конечно. Я не знаю ни одного человека, кто умел бы быть таким. Не потому что ты Бог. Даже если бы ты был Дьявол, которого придумали себе люди, и которому вдруг приспичило покрасоваться передо мной. Я бы соблазнилась и отрастила себе рога и хвост. Или залезла бы в котел, чтобы черти, повизгивая, подкладывали под котел поленья. Просто ты такой — демонстративно-интеллектуально-всесторонне развитый. С тобой не соскучишься. Хоть в костре, хоть у костра.

Манька покраснела.

— Ну, не совсем то, что мне бы хотелось услышать, — признался Дьявол. — А каким был бы твой выбор, два года назад?

— Люди, конечно. Ради места среди людей я решилась на это отчаянное и безуспешное предприятие, — подумав немного, ответила Манька.

— Вот! А ты говоришь, благословения нет в твоей печати! Она благословляет людей на смерть, когда они проклинают тебя, как твои враги, а тебя, возможно, на бессмертие.

— А у вампира наоборот? — она вопросительно взглянула на него.

— Ну, посуди сама: пришел человек к вампиру, отдал, потом понял, вампир, поживившись, оставил его ни с чем. И разумно полагать, что он не раз вспомнит, как больно засматриваться на лобное место вампира. Живота не жалея, он закроет себя в следующий раз. Через силу, но переступит. А вампира печать благословляет на смерть. Он несется по жизни, собирая сокровища, которым нет цены: стада, жен, поет и пляшет, не рыскает в поисках пищи, как оборотень, она сама его находит. И никогда не задумается, отчего ему так везло всю жизнь, сколько раз ему приходилось убивать, что такое боль, и кто такие — люди.

— С места, где прозвучало «бессмертие», поподробнее, пожалуйста, — нахально попросила Манька, поправив подушки за спиной. Она отжала носовой платок, мокрый от слез, завернув его в конец простыни.

— Ну, Маня, в огне ты почти не горишь. В воду пробовали, тонешь, но, если поддержку дать… Еще остались медь и железо. Я смотрю на тебя, и не понимаю, в чем проблема? Ты была менее пессимистична, когда спала в шалаше из еловых веток. Разве мы остались в дураках? Так что же ты кричишь всему миру о своем поражении? Вот она — твоя благодарность! — осуждающе омрачился Дьявол.

— Да не знаю я, кому размозжить мозги сначала: Благодетельнице, вампиру, или не искать их уже? — с отчаянием в голосе оправдалась Манька. — Разве в Аду я буду более несчастной, чем я есть?

— О! О! — Дьявол изумленно округлил глаза. — Плохо ты измерила Ад! Может, только ходила вдоль? Надо было поперек попробовать. Ладно, исправлю, когда попадешь туда снова.

— Да разве я об этом?! — рассердилась Манька. — Понимаешь, у меня ведь не только надежды нет, души у меня нет! Это наказание, или что? Что мне Ад приготовил: буду я как тот паренек, влюбленный в вампира? Естественно, что я боюсь! Только не змеи, которым голова его забита, Фу-у-у! — она брезгливо передернулась. — А у меня-то их сколько?! Я ведь видела, ты мне их обратно засунул! Я готова претерпеть, чтобы их убрать, но не выдержу еще одной светлой мысли о вампирах!

— Ну и загадала ты задачку! — Дьявол сделался печальным. И не сдержал хохоток. — Ранним утром умрешь в своей постели. Как не было тебя, так и не будет. Но голос твоей нелюбви был услышан здесь и сейчас. Клянусь, что нет такой силы, которая застала бы врасплох твою землю новым обманом. Твоя кровь. Не умирай пока, — жалобно попросил он, забирая у Маньки платочек из рук, громко высморкнувшись в него. — Может, что-то еще успеешь ей сообщить, завещая самою себя!? — он стал серьезным. — Много умных мыслей в моем мире и люди там все те же, только нет у них ни ненависти, ни горестей, ни боли. Чисты, как прозрачный кристалл. И все они выросли в моей колыбели. И простили долги, расстраиваясь лишь в одном случае — если земли нет под ними. А твоя земля узнала бы тебя, даже если бы мне пришлось создать миллион клонированных Манек. Так и так происходит в мире, но ты не стала бы считаться с человеком, который пил бы святую кровь другой сущности, а следовательно, не слаще и вампирам будет твое исчезновение! Благополучию твоему не буду городить огород, но если что, помогу перегореть в некоторых местах менее болезненно.

Раз Дьявол обещал, может, стороной обойдут ее вопли замороженных вампирами мыслей о любви к ним самим. Манька тяжело вздохнула. Любви как бы не было, но побаливала печень, пошаливала селезенка — и это непреодолимое желание жалеть самою себя… А в остальном, расстроилась не делом. Но как-то гаденько ощущала свое нутро. Даже приметно. Или обесточить решил ее Дьявол, не дать думать в правильном направлении? Что-то она сама себе уже не нравилась. Часть ее над словами Дьявола задумалась, не подавая признаков неудовольствия.

Манька взглянула в сторону сладко спящего Борзеевича. Он похрапывал, пуская пузыри, как маленький ребенок. И чему-то улыбался во сне. Опять, наверное, грезил беспересадочными полетами на луну и в прочие недостающиеся места.

Почему эти двое не дотягивали до объемных мучений в ее голове? Не было ни у Дьявола, ни у Борзеевича связи с вампирами, может, потому жилось им легче и думалось проще? Манька снова и снова вспоминала, как сдавливали ее шею удавкой, обрекая ее на воловье послушание, как перетаскивали из одного угла в другой, объясняясь пинками за ту самую связь, как просили помощи у всех, кто совал в лицо вампиру-душе нарисованные деньги, как страстно клялся он в любви своей избраннице над бесчувственным и полубесчувственным ее телом, в то время, как ей открывали рот, разжимая зубы, чтобы сунуть в него свои вонючие члены, как шептал в ухо, желая ей только одного, смерти…

Ну вот, знает, а как жить после этого?

Или, как страус, прятать голову в песок, расписавшись в своем бессилии? Но ведь вампирам только это и надо, они рассчитывали на это, надеясь, что ночь укроет их, и обгаженная земля выберет не ее. Но не золото держали они в руке, и убийца прошел по ней. Страха у земли не было ни перед чем. Она принадлежала Дьяволу, который каждый день учил ее ненавидеть врага. В истории земли были вампиры и похуже. Она знала обо всем, что было с ней от сотворения мира. И выделенная в территориальную единицу, она оставалась частью вселенской, которая лежала от края до края.

Но за что? Этот вопрос не выходил из головы. Может, дело в ней, в Маньке? Может, если бы судьба соединила их, двух вампиров, как ее с ним, все было бы иначе, и она была бы свободна, и он обрел бы, наконец, свою счастливую звезду?

Дьявол мог ошибаться, когда речь шла о любви. Что он знал о ней, никогда не имевший никакой связи ни с кем, кроме самого себя? Люди и звери искали себе пару по закону выживания вида. Есть деньги, быть такому хорошим отцом и кормильцем, нет, ну и не надо! Манька не хотела верить, что только боль могла связать случайных людей. Иначе судьба ее становилась до паскудного предсказуемой. Убить душу-вампира? Но разве земля приняла бы убийцу? Даже вампиры не рисковали убить человека, взывая к земле. Они обесчещивали такой любовью, что и словами не высказать. И ничуть не жалели себя. Но только в бессознательном состоянии. В сознании или же в полубессознательности, наоборот, не стеснялись высказать все, о чем думали и на что надеялись, поднимая себя до Небес. Получалось, половинчатый кошмар убить нельзя, вампиршу убивать бесполезно, любить — Дьявол не простит…

В общем, страдания были тщетными и на пустом месте. Не было ответов на ее вопросы. Ни у нее самой, ни у Дьявола, а Борзеич, тот и не пытался сделать хоть какие-то заявления на сей счет.

Манька зажмурилась, стараясь заснуть.

Постельный режим, призналась она сама себе, хороший способ отдалиться от превосходящих ее по интеллекту индивидуальностей, каковыми были и Дьявол, и Борзеевич — как оказалось, первенец из народа, которому предстояло вести незамысловатую жизнь среди людей, сохраняя остатки их разума. Он привносил в человеческую жизнь среди нечисти немногочисленные озарения и повод происки нечисти иногда видеть. Если только человек уже сам дошел, что жизнь не так проста, как кажется.

Странно, но как только Борзеевич исчезал из вида, человек мгновенно произносил клятвы, что в глаза не видывал такое разумное существо. Горошины Борзеевича, часто бросаемые им на прощание, начисто отшибали память. Редкие исключения не валились с памяти, отведав такую горошину. Даже она, проведя с ним столько времени, с трудом вспоминала о нем, когда Борзеевич привычно кидал горошину через плечо. Он как-то сразу таял в уме, словно надпись на промасленной бумаге, расплывался и объемно расползался во все стороны, вытекая из информационного банка, который чуть-чуть поправился за то время, пока Манька слушала Дьявольские философские измышления о себе самом и о всяком другом. И только когда Борзеевич появлялся снова, напоминая о себе и о некоторых пережитых совместными усилиями событиях, она приходила в себя, всякий раз не переставая удивляться своей дырявости. Борзеич привык к таким провалам в памяти людей и не обижался, лишь иногда качал головой, когда восстановления ее памяти ждал дольше обычного. Разве что Дьявол никогда не забывал о Борзеевиче, хотя тот забывал о нем частенько. Видно, на Борзеевича у Дьявола были свои горошины, и так он подшучивал над стариком.

— Но почему мне так хреново-то? Суп ела, в бане мылась, воду пила. Живую воду! А все одно — тошно… — пожаловалась Манька. — Чем вампир отличается от человека, если живет и желает того же, что и любой другой человек? — она отвернулась к стене и сделала вид, что засыпает.

— Фу ты, глухому два раза обедню не служим! — сказал Дьявол в сердцах. — Мне дела нет до терминатора, который стоит мало, да продается задорого. Привнесет м-м-м-м… в головушку твою новую струю переживаний, вот ты и присмотрись! А то филькина грамота мои слова — в одно ухо влетели, в другое вылетели. Не пристают! Спи! — приказал он. И прислонив губы к Манькиному уху, прошептал горячо, обжигая заговором на сон: — Вампир веселись, в Манин ум вселись!

Глава 15. И до вампира рукой подать…

От слов Дьявола рассудок помутился. Манька не сопротивлялась. Случайно или нет, прошептал он на ушко, но опустошенное сознание провалилось, и она ухнула в яму. Кровь нахлынула и отхлынула, обрывая сердце…

Сначала показалось, что люди сидят рядом, близко, может быть, даже в ней. Неясный шепот шел откуда-то изнутри, накатывал волнами, обволакивая и завораживая, приближаясь и удаляясь. Но как только она полностью перешла в другую реальность, люди отдалились — и она вдруг подумала, что зря выбрала красную гостиную, а не ту, поменьше, с бардовыми шторами…

От неожиданности Манька оторопела. Непроизвольно, подчиняясь воле Дьявольского наущения, не сразу сообразив, что она тут своя, некоторое время просто плыла по течению, наблюдая за тем, что происходит вокруг.

Это была она и не она. А вокруг происходило нечто несусветное…

Чего в жизни не случится, во сне запросто. Ведь бывает так, что вдруг понимаешь, что делаешь нечто противоестественное и не можешь остановиться, получая удовольствие от всего, что с тобой происходит. И вроде бы неудобно, стыдно, не свойственно, отчего в здравом рассудке пришел бы в ужас, но сон уже захватил тебя, снимая оковы предрассудков и запретов.

С Манькой это уже было. Она начала узнавать чужие сны. Например, сон в лесу, когда летела над летним зеленым лугом под синим-синим небом. Или бегал во сне маньяк, охотился за девушками, рассматривая внутренности, все пытаясь достать из них то самое, которое делало его маньяком. И вот она подошла к нему, обняла, как любящая мать — и маньяк сразу стал маленьким черным человечком, который уместился на ладони. Или нет-нет да и снилось… То самое, чем занимались люди в гостиной, с незнакомыми ей людьми, и тоже можно было сразу делать вывод — не свой сон. В жизни получалось наоборот: если она встречалась с людьми из своего сна, они откровенно отстранялись, внезапно устраивая разные западни. Противоположно тому, как поступали во сне. И стоило ей подметить такую особенность, Манька начинала высматривать таких людей и обходить их десятой дорогой.

На этот раз сон был не то что другим — реальным…

Она жила в нем, как в жизни — придумать ничего не получалось, все шло само собой. Впрочем, и в других снах было то же самое: стоило вспомнить свое имя, и она сразу же выдавливалась. А в этом — таяла, как снег на ладони, подчиняясь внезапной перемене. И то, чем она была, ушло из мыслей, из чувств, из памяти…

В огромной гостиной царил полумрак и сизоватый туман. Тяжелые бардовые шторы во всю стену закрывали окна, не пропуская света. Горели в подсвечниках толстые узорные свечи, потрескивал огонь в камине. На низких мягких диванах с гнутыми медными ножками и вышитых золотом подушках в цвет штор сидели и полулежали люди, наслаждаясь вином, кальяном и… кровью… Не стесняясь, раскрывались друг другу, сплетаясь телами, будто лианы, хором проникновенно повторяя зловещие слова, ухая, словно совы. Их обнаженные тела отражались в зеркалах на стенах и на потолке, и казалось, что людей в гостиной много больше, чем было на самом деле. Обстановка постепенно прояснялась. Многие взгляды были устремлены на нее — подбадривающие, влюбленные, покорные. Взгляды льстили, люди в гостиной приятно радовали взгляд, их страстные поцелую и объятия вызывали ответную реакцию. Она мило улыбалась в ответ, понимая, что их молчаливые мысли ведомы ей все до одной.

И каждый в отдельности не радовал — были, были у каждого свои минусы!

Стоило остаться наедине, подлое их нутро сразу же начинало просить, канючить, затевать интриги. Не сказать, что недолюбливала, не воспринимала — страждущие ее раздражали. Общеизвестно, не делай добра, не получишь зла. Эту нехитрую простую истину она усвоила еще ребенком — пока от тебя что-то ждут, носят на руках. В одиночку они были никем, в отсутствии вожака толпа могла стать опасной. Усмирить их мог только Его Величество, который, пожалуй, единственный, кто безнаказанно убивал и людей, и оборотней, и вампиров. Еще драконы — но без мужа дракона не накормишь. Голодный дракон — дикий дракон, сожрет раньше, чем прикончит стаю, которая и с влюбленным взглядом голодна в любое время. И она охраняла мужа больше, нежели себя. За шторами притаились верные стражи госбезопасности из местных, прошедшие огонь и воду, за двойными стенами и потайными дверцами укрылась армия сильных воинов из трипервого государства. Пожалуй, еще дядька Упырь — он любого усмирит одним взглядом. В силе — хворь прошла, и вроде здоровее стал, чем был перед болезнью. При такой охране никто не пикнет, а если раскроить кому-нибудь череп, наоборот, набросятся на жертву.

С любовью и нежностью взгляд ее упал на человека, который лежал перед нею.

Как слепое пятно…

Сначала она так и подумала, пока еще была собой, пока смотрела на себя, как на человека, которому все это снится. Но мысль ушла — и прошло головокружение. И она быстро забыла о той Маньке, которая просыпала все самое интересное. Той как будто не существовало, вернее была, но огромной черной дырой, в которой мерк свет.

Неясные его черты проступили, и она увидела, что это мужчина. Высокий, худой, с черными волнистыми волосами, тонкокостный, в какой-то степени изящнее, чем положено быть мужчине, холеный и жилистый, с очень длинными пальцами, точно у пианиста, с крепкими сбитыми ягодицами и крепкой грудной клеткой, с длинными ногами и нежной, как у ребенка розоватой кожей на ступнях. Пустые глаза, слегка закатившиеся, зафиксированы открытыми. Вывернутые наружу веки пугали, но лишь на мгновение — и ту Маньку, которая внезапно узнала носителя матричной памяти. Но другая, удобно устроившись на подушках, не раз видела его таким. Теперешняя любовалась крепкими мышцами мужа, ровными белыми зубами, со вставленными между ними стальными удилами. Нос прямой, классический, пожалуй, острый…

Ему бы еще венец терновый и колючую проволоку вокруг тела — вылитый Спаситель!

Там, над переносицей, все еще оставалась маленькая дырка от иглы — ею проткнули совершенно ненужную железу, иногда называемую «третьим глазом». Под полной заморозкой. Так выстрел «из пистолета» не вызывал боли, показываясь, как приятный зуд, от которого свербело тело, щекоча внутренности. Такая операция помогала вампирам разобраться в себе и разорвать связь между двумя людьми, защитив избранного. Проводили ее не каждому, только в том случае, когда другие заклятия не работали должным образом. Ни один чужой образ после такой операции уже не мог проникнуть в сознание и увлечь за собой. Чужие, после такой дырки, отваливались вместе с проклятым. Званых всегда много: каждый хищник в овечьей шкуре со стороны чудовища мог проникнуть на пир, не настораживая против себя, но избранных было мало — их выбирал сам вампир. Это была опора, каждый член клана связывал себя клятвами, полагая перед братьями и сестрами душу и имея тайную речь на незнакомом языке. Чтобы не ускользали и приносили пользу не там, а здесь полезные способности, и таланты не уходили безвозвратно с проклятыми в Царствие Небесное.

До наложения заклятий мало кто подозревал, что человеку подвластны сокровища, которым не было объяснений. Но внезапно, упрятав себя от надзирателя, он становился обладателем бойких флюидов, которые характеризовали его стороннему наблюдателю лучше, чем думал о себе сам. Обычно флюиды, рассказывающие о талантах человека, принимались как должное. Но практика показала, что видимую гениальность все же лучше было не трогать: в ее облачении человек смотрелся, как жемчужина — но лишь единицы могли реализовать талант. Стоило кому-то высказать недоброжелательные рецензии, как талант вдруг ни с того, ни с сего улетучивался…

К проклятому!

А у проклятых способности работали как-то по-другому и в полную силу. Вор подкапывал и получал все сразу — и талант, и годы учебы, и волю к жизни. Иногда, одной ногой в могиле, он умудрялся вырваться из-под заклятий и выдать на гора столько, сколько человек не создал бы за всю свою жизнь. Конечно, проклятых чужие способности кормили и одевали редко, народная мудрость отверзала уста: ворованное как пришло, так и ушло — талант до смерти оставался голодным. Но иногда им удавалось создать нечто запредельное.

Не всем. В основном подлинная их сущность, стоило от него освободится, становилась явной в течении короткого времени — спивались, заканчивали суицидом или достигали дна, выдворенные отовсюду. Разорванный круг обращал все их попытки выжить в ничто, даже собственные опыт и знания оставались для них в недоступном месте, а любая попытка подстроиться под общество оканчивалась крахом — и сразу же становилась известна. Вампиры сразу чувствовали, как только их начинали выкачивать. Иногда было странно наблюдать, как проклятые желают предстать перед человеком, которого сосали, в выгодном для них свете, в облачении его же дара. Открытый каждому взгляду цинизм был смешон. Вылечить вора от его болезни подкапывать — опытным вампирам ничего не стоило. А когда произведения таланта попадали в руки вампира, слава Богу, крестился каждый, понимая, какое горе обошло его стороной, нередко узнавая в эмоциональных и чувственных всплесках проклятого свою вездесущую предусмотрительность.

Многие все же умудрялись думать, что этот дар не человека, а проклятого. Но, опять же, если рассматривать, как тварь получала свой дар, выходило, что тот, кто мог с ним показаться, лишь возвращал себе то, что у него отнимали. А иначе, как вампиры могли простым способом перечеркнуть всякую возможность пользоваться даром? И как талант мог лежать в земле вампира? И получалось, не было у проклятых никаких способностей — обыкновенные паразиты, присосавшиеся к талантливому, в некоторых случаях даже гениальному человеку.

Не мог нормальный человек не рассматривать присосавшегося червя, который искал, чем поживиться, как грубое насилие. Единственный способ от него избавиться — вырвать все, чем он жил, выкорчевывая с корнем, избавляясь от связующей нити, через которую проклятый пил его.

Не обладали, и не должны были обладать — в Аду им самое место. Не укради!

У чудовища тоже была такая дырка, сделанная без наркоза и заморозки, в полностью отбитой голове (еще в детстве, отцом, но она помнила). Мать настояла, когда им донесли, что в детский дом с Мутных Топей принесли ребенка. Кажется, тогда она сломала ей руку. Воспоминание было приятным. Пожалуй, единственный раз, когда ей позволили обойтись с чудовищем, как ей того хотелось. Проклятой протыкали железу, оберегаясь от позора, чтобы случайно не вспомнила утверждения пьянчужки-матери, будто бы отец был и ее отцом А на следующий день выяснилось, что в очень уважаемой семье с царскими корнями у сынка началась падучая. Пришлось вернуться. Думали чудовище не выживет, но она живучая оказалась.

Манька не сразу разглядела опухшую от слез и побоев девушку на спине мужчины. Девушку привели по ее приказу. Гостеприимной хозяйке не стоило так обходиться с гостьей, но это была не гостья, а пища. И немного гроза, которую предстояло усмирить. Гроза тряслась от страха, закрываясь от ударов и пинков, обессилев и почти потеряв сознание. Доктор то и дело впрыскивал поддерживающие препараты, возвращая к жизни, чтобы жертва оставалась в сознании, а присутствующие произносили свидетельство. Наказывали бессовестную тварь, покусившуюся прицепиться к Его Величеству, избавляя от той самой связи.

Девице выпала честь стать чем-то большим, чем она была, а ей бы только вырваться от них…

Таким способом проклятого заставляли стать кем-то другим, вызывая перемену настроения и чувств, как бы загоняя в шкуру умирающего человека. Там, в этом состоянии должно было существовать чудовище, при воспоминании о котором сразу сводило зубы, лицо перекашивало от ярости. Жертва как бы становилась одеянием проклятой — в ее случае, чудовища, которому пришло время предстать в лучшем случае перед Дьяволом, в худшем — перед Спасителем и Его Отцом. Выглядеть она должна была нелепым, убогим созданием, недееспособным и одержимым, убийцей, вором, прелюбодейкой, злословящей на отца с матерью, никогда не знавшей любви к Спасителю и к Отцу Спасителя.

Пусть, пусть отвечает, без права на реинкарнацию. Она не могла вернуться, не имела на то прав. Проклятая убогая тварь должна была до скончания времен мучиться, ожидая Судного Дня, чтобы она сама могла судить ее, когда воссядет у Небесного Отца и Спасителя одесную по правую руку. Любая мысль, что муж связан с чудовищем, вызывала мгновенное раздражение, любое слово, в котором чувствовалось чужое влияние, причиняло боль, особенно в последнее время. Муж тоже чувствовал, что что-то не так. Он вдруг сам начал обращаться за помощью, внезапно испытывая подавленность и неуверенность.

Необъяснимо, но факт….

Проклятая исчезла три месяца назад, в конце октября, в одно время с Матушкой, которая послала сообщение, что вот-вот подкатит с подарочком для зятя, обещая порадовать дочушку законным воссоединением со своим избранником. Писала наспех, торопилась. Проклятая должна была проходить мимо, если не замерзла по дороге или не провалилась в полынью — шла она одна, хоронясь от людей, и сильно больная. Это было последнее радостное известие. А спустя месяц, пришло еще одно странное сообщение от оборотня, который будто бы видел, что избы освободились и разгуливают по лесу, и о некоторых аномальных явлениях погоды и странных похоронах.

Думать о плохом она себе не позволяла. Матушка и раньше пропадала, подвалы ее были доверху забиты припасами. Проклятую она бы не упустила. Конечно, в Аду! Во-первых, не всякий, говорящий Спасителю: «Господи! Господи!», войдет в Царство Небесное, которое подобно и закваске, и неводу, и горчичному зерну, и человеку, который собрал урожай и отринул недоброе — но только исполняющие волю Отца Небесного. Покорно отправилась к Матушке, когда попросили. Значит, попала в невод, созрела закваска, проросло зернышко посеянное, урожай собран — и отринута, как недоброе. Отринута тем, кто унаследовал Царствие Божье, поднявшись через проклятую на Небо.

«Проклят всяк, висящий на древе».

Проклятая она и есть проклятая, блаженная, которой Царствие Небесное. Не сказать что совсем Царствие Небесное, Ад он и есть Ад, но когда проклятые уходили, человек обретал Царствие Небесное в Царствии Божьем. Долготерпение вознаграждалось с избытком, человек становился свободным — по закону свободы, обретая необыкновенную легкость и благословение во всем, что делал, обретая крылья.

Столько лет ожиданий, и наконец-то, успокоили безродная тварь — не висит. Дядька Упырь ошибаться не мог. Долго приближали — упрямая оказалась, но вошла, будто в темницу низринулась. Было радостно.

Оставалось отравить жизнь и там…

Всегда так было: если выставить человека в дурном свете, ему уже трудновато себя устроить, как если бы пришел незапятнанным. Не каждый согласится положить доказательства на весы, если проще заменить другим. Спаситель тоже не раз использовал этот прием, чтобы обратить толпу против врагов своих. Вот например: рассказал притчу, где и священник и левит прошли мимо ограбленного и избитого разбойниками странника в нужде, а купец остановился — и ныне какой священник или левит без позора? Вроде и вымышленная история, но кому это интересно? Имя-то, имя лежит в грязь лицом! Или, отказался от матери и братьев и сестер своих, которые пришли забрать его домой — и кто помянет добрым словом? Куда как проще высказать толпе свое мнение, чем объяснить, чем человек отличается от этой толпы, особенно, если управляешь толпой, которая жадно ловит каждое твое слово. И вот человек брошен под ноги.

Мнений и обличений против проклятой приготовили столько, что вовек не отмыться — ведь не зря Отец Небесный отдал землю врага в руку им, а чтобы услышать правду из уст своих избранных.

«Ибо три свидетельствуют на небе: Отец, Слово и Святый Дух; и Сии три суть едино. И три свидетельствуют на земле: дух, вода и кровь; и сии три об одном».

И вот уже любой избранный — в белой незапятнанной одежде. Небо для Бога, земля для человека. Второе утверждение подтверждалось самим существованием успешных избранных. А если второе утверждение истинно, то первое разве может быть ложным?! Смысл заклятий состоял в том, чтобы, крестившись огнем, войти в землю Духом Святым открытыми вратами. Но войти в свою землю можно было только со стороны прицепа. Сейчас они входили в землю проклятой, чтобы сказать свое Слово — и вспомнит Отец, как мало значима была при жизни, и лжива, и ленива, и надоедлива, и ненавидима всеми. Как три зрят на земле — сознание избранного — чисто убранное и благоразумное, святую воду — что льет Отец, и кровь — пролитую человеком над телом души своей. И три едино, ибо как человек и правда о нем.

Все передано ей, даже больше. Власть волновала и захватывала дух. Ведь не мог Спаситель Йеся, Сын Божий, напоить самарянку у колодца живой водой, не имея под рукой ее мужа, а только похвастать. А разве она не смогла бы? Сами приходят и падают, подставляя головы. Если самарянка назвала Спасителя Пророком лишь за знание, то как назвали бы ее, разрывающую первородную связь и соединяющую узами, которые не разорвать ни на Земле, ни на Небе?!

Духом Истины! Богом! Да, Богом!

Она шептала на ушко, поднимала или опускала человека, судила и выносила приговор, с удивлением понимая, что все было передано и ей!

Ведь не бывает так, чтобы, если Богу дело неугодное, получал бы человек щедрое подношение и удачу во всех делах?! Она получала, значит могла угодить. Понимая, как высоко поднял ее Отец Небесный и Господь Спаситель Йеся, мудрый не станет сомневаться, кто при деле, а кто на что сгодился. Перед каждым заклятием она волновалась, как перед первой близостью с мужчиной. «Я проклинаю! Я даю человеку Рай!» — и распирала гордость, томлением сжималось сердце.

Спасибо, Господу Йесе, что развязал руки для многих дел и научил чистоту свою поднять над собою!

Чистота ее на лице была написана и в глазах, а камней в основании положено столько, что никакие катаклизмы не страшили. Как ни думай, как ни крути, все выходило по-правильному: мудра, справедлива — и всего сама добилась. Всякому делу имела благословение. Да кто бы на красоту такую не позарился! Даже странно, как возлюбил ее Бог. А как об Аде подумаешь, не знаешь, как мысли остановить — нет таких мук, какие не смогла бы придумать грешникам. Практика — дело хорошее: «когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить». Если в Аду не умирали, то можно было и кожу сдирать, как только нарастет, и кишки выпустить и узлом завязать, и зажарить в кипящем масле.

Были времена, когда грешники судились, не достигая Ада — но откровенные действия вампиров нередко приводили к кровавым бойням, когда теряли над собой контроль и начинали рвать друг друга не хуже оборотней, если люди заканчивались. А жаль, она не раз жалела о тех временах.

Но столько идей пропадает! Не мешает подсказать Дьяволу…

Впрочем, о каком Дьяволе могла идти речь? Из правды слов не выкинешь — муки проклятым готовились здесь, избранными. Вот как сейчас. А если и был, что с того? Проклятые мало чем от отличались от Падшего Ангела. Все было: и проклятие, и изгнание, и заключение — Отец Небесный первый, кто положил этому начало. Дьявол, восставший на Отца Своего, желая стать выше Его, не благоухал розами, с полчищем демонов из грязи в князи не вышел — оставлялась ему грязная работенка. Кто из людей поднимал его слова, желая угодить? Может, мыслил иначе, обращаясь к каждому индивидуально, забивая насмерть демонами тех же проклятых, которые головой до Спасителя Йеси не доставали, но в заслугу ни Отец, ни Брат его — Спаситель Йеся, творческое мировоззрение ему не поставили. И рвал и метал, отрываясь на единичных экземплярах, которые изначально предназначались для него, как крохи с барского стола. До вампира кто бы позволил дотянуться?! Руки оказались коротковаты.

Да, Отец был таков. Справедливый. По крайне мере, своих в обиду не давал, ни в чем не отказывал. Стоило свидетелям сказать слово, как жизнь тут же менялась, изгой становился желанным гостем, а обманщик изгоем.

Наверное, поумнел с тех пор…

Плюют там друг в друга, мечтая подняться до Отца Небесного. А Спаситель Йеся умнее оказался: пил, гулял, имел и баб, и мужиков, ни в чем себе не отказывая — а вот устроился, как Божий Сын, потому что в дела Боговы не лез и не метил Батюшку заменить, а только подле, но сел на престол.

Но все-таки почему Матушка молчит? Три месяца, как нет от нее весточки. Почему отпустила избы? Судя по пышущему здоровьем дядьке Упыре, проклятая, без сомнения, уже умерла — так в чем же дело? Где подтверждение? Почему не хочет отпраздновать событие со всеми? Сразу отправила в Ад, или удовлетворила прихоть, заперев проклятую между Небом и Землей? Или мертвым уже и Ад не Ад? Не могло же чудовище пройти мимо… Спустя месяц после странного сообщения, уверившись, что Матушка не отвечает, на подмогу ей был направлен отряд оборотней с приказом доставить ее во дворец живой или мертвой, и без суда и следствия уничтожить любой объект, который мог быть причастен к освобождению изб или к ее пропаже. Отряд оборотней тоже растворился без следа посреди леса.

И почему запричитал муженек? Где обещанная награда? Ведь солнцем должна была стать. Что-то жаден стал, исповедуя неуместную бережливость…

Как-то Спаситель сказал: «Никто ничего не даст просто так, но даст по неотступности, сколько попросят. Никто никогда не вернет долга, если не потерпеть на должнике».

Пора исправиться ему.

Исправится, куда ему деваться-то! Как следовать неотступно, она знает. Уже следует — с тех пор, как пролила кровь свою над телом проклятой. Как потерпеть на должнике — тоже. Потерпела. И вот уже проклятая прилипчивая нищенка с протянутой рукой, всяк побрезгует. А жадному до чужого Дьяволу терпеть чудовище до скончания века мука смертная. Вот она — объявляет ее делающей беззаконие, и кто усомнится?

«Еще парочка закланных овец в зверинец, — мысли о возвышенном согревали. — Встречай, Дьявол, тебе в твоем гадюшнике еще немного мусора погоды не сделает!» И тут же скривилась. Вторая жертва уже давно была невменяемой. Вот кому она нужны? Ни ума, ни воспитания. Таким не место в цивилизованном обществе. Разве что сидеть и ждать подачки. Можно быть и вором, и прелюбодеем, и убийцей, но знать кому целовать ноги. Ведь не Симона облила грешница слезами, а Благодетеля, который назвал ее праведницей. И вот она, которая умеет и нагрешить, и поднять имя Спасителя.

Манька улыбнулась. Люди много молились Спасителю, думая о себе, жаловались на мучителя, лицемерно и долго. Ей это было ни к чему. Молитва ее летела к Спасителю двадцать четыре часа в сутки, не так, как у язычников, она молилась не на глазах, а тайно. Никто не видел ее, кроме тех, кто молился вместе с нею. И получает явно. И каково же будет им, считавшим себя праведниками, увидеть из огня ее, при жизни приготовившую свои одежды. И грешница, и знает грехи свои, но незапятнанна, ибо прощена.

«А потому сказываю тебе: прощаются грехи её многие за то, что она возлюбила много, а кому мало прощается, тот мало любит»… Как верно сказано, не греха бояться надо, а безгрешия. Ведь и в жизни оно так же, кто любит более всего, того и приближаешь. Какой бы праведник ни был перед тобой, поди, разбери, чего у него на уме. А пришел человек открытый, вроде и вор, и разбойник, но простила его — и любит, и знаешь, чего ждать, где попенять, где руку попридержать. Сердце его в руке, ибо знает, нигде ему места нет, разве что возле того, кто поднял его до праведника…

Она задумалась: чудовище обвинили во всех грехах, какие были на земле, а был ли грех, которого на земле не существовало?! Где взять такой грех, чтобы не было ему прощения?

Посмотришь на Святых Отцов, и сразу понимаешь, как ничтожны все грехи. Стоит хорошенько попросить, и Служители Господа Йеси охотно замаливали любой грех. Естественно, если грех был не направлен на них самих. Вон Батюшка, царедворец, на все обвинения девицы выдает прощения всему залу — оптом. Две закрытые от народного взгляда церкви — одна при государевой думе, вторая при государевом суде, с золотыми купелями и выложенными золотом палатами, чтобы государевым помощникам было где покаяться в своих грехах, чего-то да стоили. Для экономии средств, Суд и Думу решили разместить там же, в церкви. Спали народные работники спокойно, часть грехов прощалась сразу же, не выходя из суда или с места, где закон новый провозглашали. Если покаялись и прошены, то вроде и не грех.

Но так было не всегда, отмаливать грехи государевых помощников отказывались наотрез без поесть-попить между молениями и крыши во время молений. Еще и зарплаты как у избранников запросили. Тут уж она не выдержала, пригрозив, что если дальше станут упираться, то и синагога рядом встанет, и мечеть, и кормиться будут при народе, а не при государевой казне. Образумились. Но надолго ли?

Ну, ничем не лучше этой простушки, которая умирала на Царе Батюшке, и, умирая, всеми мыслимыми и немыслимыми способами цеплялась за жизнь. Жертва с ужасом смотрела в ее глаза, когда она сдавливала лицо руками, едва не ломая челюсть, отмахивалась, пытаясь разжать ее руки на шее. Бледный мужчина — «Господь Йеся», который сидел позади, изображая Его Величество, заламывал ее руки назад, впивался в шею, пока кровь вливалась в его тело живительной энергией, не давая ране закрыться. Он враз успокаивал ломаку. Девица, наверное, больше вредила, чем помогала: она не хотела дать чудовищу ни единого шанса подняться против обвинений — сопротивление девушки злило ее, когда та нагло отказывалась от каждого греха, бормоча что-то невнятно через боль и стоны, каждый раз пыталась обличить в грехе всех, кто находился в гостиной. Даже побои не помогали, девица стояла на своем.

Ее бы на дыбу, посмотреть, сколько она там протянет…

Дядька Упырь поправлял мужчину, изображающего Господа, которому предстояло стать внутренней сущностью мужа, когда он вершил правосудие. Время от времени тот морщился от брезгливости, но Господь Его Величество не имел права ни на мягкость, ни на страх перед грехом. Девушка то и дело мочилась под себя красной лужей, когда ее настигал удар в живот. Живот в нескольких местах был порван, отбитые внутренности выпирали наружу. Она стонала, прижимая к себе колено. Колено тоже убирали, когда кто-то метил пнуть. Каждый ее стон вызывал у присутствующих едва сдерживаемое удовлетворение.

И пусть только потом проклятая попробует не застонать!

Желающих было много. Стояли в очередь. Как-никак судили чудовище, свидетелем желал выступить каждый. Девица лишь повизгивала и поскуливала, от каждого удара сгибаясь пополам, хватая воздух ртом. Колотили ее без передыху. Бьющих подбадривали возгласами и хлопками в ладоши. Манька прекрасно понимала, что происходит с тварью там, в Аду, как она извивается, как корчится в муках, как бьется и горит в огне. Поговаривали, что в Аду сознание не переставая каялось и молилось всем, кто сразу уходил в Рай, завидуя бывшим последними. У Бога нет первых и последних, все равны, но есть первые, и есть те, которые после. Значит, они последние — и завидовать чудовище будет им до Судного дня!

С другой стороны, строптивость — тоже хорошо. Это здесь, на земле, сопротивление уготованного образа могло натолкнуть гниду на мысль противостоять людям, а в Аду так даже лучше. Вот обратятся к ней: «Каешься ли ты?» А она: «Нет, не каюсь, вы сами кайтесь!» — и полдела сделано. Кто такую дуру потерпит?! Разве не должны будут наказать еще сильнее? Дьяволу уж точно не понравится! Проклятой больнее — муженек добрее! Может, как раз наоборот надо, а то каяться заставляли много, умерла — и началось: это не возьми, это не для тебя, это нельзя — с ума сойдешь!

Да пусть говорит, что хочет! Девица входила в чрево через уста, чтобы извергнуться вон, а все, что входит в уста, осквернить не может. Собой она могла осквернить только чудовище, выходя из сердца и уст проклятой. Здесь, у мужа, устами говорили они сами, заранее позаботившись о светильниках и о масле, которое горит и вечером, и ночью. Самые добрые, самые любящие слова вошли от них в чрево проклятой, чтобы выйти здесь.

Исправить двоедушие по закону свободы — это ли не благое дело?

«Всякому имеющему дано будет, а у неимеющего отнимется и то, что имеет».

Она поимела, и имеет — целое государство. У чудовища сроду ничего не бывало, последнюю сараюшку ее, хи-хи-хи, сожгли! Не имела — и отнялось, что имела. Наверное, проклятая не отказалась бы иметь над собою себя в образе Спасителя, но кто позволил бы! Званых много, избранных мало. Рожей не вышла! Сказано: «врагов же моих тех, которые не хотели, чтобы я царствовал над ними, приведите сюда и избейте предо мною».

Не избейте — убейте! Закопайте живьем! Им нет места на земле!

Не в первый и не в последний раз она исправляет ошибки природы. Где несправедливость?

Спасителя Манька любила. Гордилась. И радовалась, но не только той радостью, которая возводила ее до престола Божьей Помазанницы. Обильная Кровь и Плоть, которую давал ей Спаситель на каждый день, была заветом между Помазанником и Сыном Божьим. Иго, наложенное на нее, она несла с удивительной легкостью и не тяготилась им. Она уже не могла обходиться без крови, которая питала ее и, получая удовольствие, совмещала полезное с приятным. В любом случае, одно другому не мешало. Если есть путы, от них надо избавляться. Духом Святым должен крестится умный человек, чтобы не быть душевным. Не одному, а двум любящим сердцам Спаситель указал путь ко Свету, позволив связать себя на земле, чтобы быть связанными на Небе. И двое имеют и веру, и надежду, и любовь. За любовь многие грехи простятся. Закрыть глаза и остаться сухим никому не удастся: истина перед глазами, все видят, все у дел, а если остался глух и слеп, не тебя ли презрением отдалил от себя Господь Йеся, Владыка царей земных? Не на тебя ли указал своим верным братьям и сестрам, чтобы отдать на заклание?! Ибо пришла, сказала — не послушал, пришли трое, заплевали — не услышал, церковь Спасителя попеняла — не понял. Значит, язычник и мытарь. Быть таким брошенными в геенну, где червь не умирает, и огонь не угасает.

Тайная вечеря удалась на славу: вампиры, присутствующие на обряде очищения остались довольны. Их полуобнаженные, истомленные усталостью и негой тела говорили сами за себя. Лобзание Святых! Многие уже просто отдыхали, поедая то, что осталось от предыдущей девушки, зажаривая нежное мясо над огнем. Ни с чем не сравнимое удовольствие. Некоторые все еще омывали друг другу ноги, вытирая полотенцем, которыми перепоясывались.

Кто-то скажет: «а как же?».

А разве умирать, не доставляя удовольствие, просто сгнивая, как падаль, чем-то лучше, чем быть съеденным?

И совсем Манька удивилась, когда голосом, чем-то напоминающим голос русалок, крикнула во всю мощь своих легких, когда решила, что девица ей порядком поднадоела.

— Пусть умрет! — она противоестественно, как-то даже театрально взмахнула руками, щелкнув плетью. — Убейте! Снимите оковы, будьте свободны! Кричи, проклинай Бога и Дьявола!

— Не убивайте меня! Пожалуйста! Не убивайте! — прохрипела девушка.

— Я что-то непонятно сказала? Ну!.. Ну! — грозно вопросила Манька.

— Я проклинаю Бога и Дьявола… Нет! Ххх… Я же проклинаю… — кровь пошла горлом. — Я никого не проклинала бы, вас только…

— Пусть будет проклято исчадье Ада! Антихрист, пшел вон из нашего дома! Проклят всякий, кто помогает отродью! Умри! И отсебятину не придумывай, читай… Сдохнешь с тобой…

— Я, Господи, проклинаю, умри, или меня убей… Бог мерзость, Бог свинья… Дьявол злой, я готовлю ему могилу…

Глядя на девицу, Манька понимала — не врет. Так оно и было, хоть и читала по бумажке. Бог отнесся к ней по-свински. Она злится, наверное, вопиет о несправедливости. И что бы не говорила, чтобы не делала, ей не дано было изменить предначертанное. Бог не любил ее. Спаситель не любил ее, проклянув прежде, чем родилась, когда вооружил против нее армию вампиров. Она не любила ее. Положа руку на сердце, Манька призналась себе: быть Богом, пожалуй, приятнее, чем быть Ее Величеством — в руке Бога жизнь и смерть. В гостиной собрались именно Боги, которые осознавали свое величие. Приятные мысли приходили сами собой, когда взгляд ее падал на истерзанное тело: «Мы спим рядом с вами, одеваемся, как вы, ходим посреди вас. Но вы не можете послать нас на смерть, а мы можем. И пошлем — не раз и не два! И будете убивать друг друга. Мы будем смотреть на вас, и говорить с вами, и вы будете пить наши слова, как мед. Вы нуждаетесь в нас, во всех, кто сидит здесь, тихо обсуждая последние новости. Не об убитых, конечно же, о Благодетелях, которым за морем не сидится. Что вы без нас? И побежите от нас к ним, а там то же самое… — мысли ее стали грустными. — К нам почему-то не бегут… ну и не надо! — и тут же избавилась от них. — Это у них с кровью проблемы, а у нас ресурсы неограниченные! Пей, ешь, сколько влезет, и налоги не плати, если мышца над тобой простерта крепкая. А как хотели, поесть нашей плоти, попить нашей кровушки, мощами нашими подлечиться, помолиться на своих костях в церквях наших и корить нас за то, что берем плату?».

— Эй, ты, руку мне порежь! Порежь, я сказала!… Господи, вы видите, она руку мне… заступись, Господи, посмотри, что эта тварь сделала! — увещевать было приятно. Манька подняла окровавленную руку, возведя очи к небу, обошла мужа и встала напротив, смачно плюнув ему в глаза. — Смотри, что ты наделала! Ядовитая змея! Отомстится тебе в семьдесят семь раз семеро! — обошла его еще раз, вставая за спиной, за мужчиной, который держал девицу. — Господи, разве не грешница перед тобой? Воззри, Господи, на обиды мои! Разве гнали бы меня люди? Видят они — злое человеческое нутро у всех на виду! Валит с ног чудовище, убивает. А мы кажем его и тебе, Господи, и человеку. Кто как не ты проклял бы… ее первым? Вот и прокляни, Господи, защити нас от зла, — Манька развела руками, — нас всех! И Дьявола накажи, если недостойно покарает виновницу!

— Иди к нам, к нам! Мы ждем! Мы защитим!.. — нежно позвала молодая фрейлина невесть кого, но и она не могла смотреть на жертву равнодушно. Она задумалась, разглядывая кусок измученной плоти, и вдруг закапризничала, поворачиваясь спиной. — Я не хочу никого звать… Я-то позову, а спать потом как? Вдруг придут… Наши-то небось приходят! Дьявол, Бог — к чему они мне здесь? Пусть они там убьются! Я боюсь!

— Ну, ты и дура! Помнится, Его Величество намедни рассуждал, что Бог и Дьявол ничем не лучше друг друга, якобы яблоко от яблони недалеко падает, — прикрикнула Манька, возвращая фрейлину жестом руки. — Как можно Бога с Дьяволом сравнить?!

— Так это же хорошо! — развела фрейлина руками. — Пытают, наверное, вот проклятая и рассуждает: Бог озлобился, Дьявол не пожалел — одного поля ягоды, а Его Величество повторил. Думаю, мучают ее — и такая боль, что крик через все наши разоблачения проходит.

— В принципе, Его Величество прав, — ввязался в дискуссию молодой человек на спине Его Величества, утомившись разоблачать. — Мы и Богом любимы, и Дьявол нас не обижает.

— Вот-вот, я представляю, как мой прицеп предстал в своем бесовском одержании… — обрадовалась поддержке фрейлина. — Там, наверное, все обхохотались… Противный был, сопли до пояса, боялся на свет выйти. Не знал, как обувь надевают, так и не запомнил. Болезнь у него… эта, как ее? Аутизм… Они дураки что ли, чтобы заставлять кого-то жить с такими калеками? — Она изменилась в лице от отвращения.

— Зато в математике шарил, а от тебя какой толк? — разозлилась Манька, не удовлетворившись словами фрейлины, предназначенными для уст чудовища. — А тосковать зачем? И меня приревновал. Ага, к Дьяволу! Я, сказал, вершина Дьявольской изобретательности, чтобы мучить честного человека. Это я-то? После того как мы его освободили от чудовища? Знаешь что, я не железная. Сядешь на спину сейчас вместо нее, — Манька ткнула пальцем в жертвенную овцу для сравнения. — Потерпим, дорогая?!

— Ну вот! — не сдалась фрейлина, но мгновенно побледнела и тут же вернулась. — Помучил ее Дьявол, устрашает, плюет в нее, а вам завидует. Нам дано больше, чем Дьяволу, над нами Отец Наш Небесный, который нас пастырями поставил. И вы, Ваше Величество, в глазах чудовища в лице Дьявола как бы обретаете любовника, преклонившегося перед Вами, а Его Величество это чувствует.

— Ты, думаешь, Дьявол сам с чудовищем будет объясняться?! Не смеши! — брезгливо усмехнулась Манька.

Но ответ фрейлины ей понравился. В принципе, с ее доводами она была согласна, это все объясняло. Значит, там, в Аду, говорили о ней, принимая свидетельства, и говорили, как об особе, наделенной многими достоинствами. Боялись и уважали, зная, что ей дана власть судить, изгонять бесов, выправлять карму, имея поддержку от Господа Йеси и всей Его Церкви.

— Не-а, звать надо, — выставил зубы тот, который сидел на спине позади девушки. Он повернул голову полумертвой мужички на себя, так что хрустнула шея, изучая лицо с любопытством. — Они между собой договорились бы, если бы мы не настраивали их друг против друга. И что бы Дьявол не искал в ней себе компанию, компанию ему надо создать. Надо-надо! Зови! А ты, тварь, давай, облаживай себя соплями! — он потряс девушку за плечи. Голова у нее болталась, клацая зубами. Похоже, она снова потеряла сознание. — Пусть смотрят!

— Ага, — засмеялся еще один помощник, который обращался в заклятии к Его Величеству, как советник. — Вздернутся на суку того самого дерева, будь оно неладно, которое пить-есть нельзя было…

— Дерево в Раю стоит. Там Бог. А она в Аду, — возмущенно отозвался Святой Отец в рясе, махнув в сторону болтавших дымящим кадилом. — Не придумывайте. Дьяволу в удовольствие видеть мучения человеческие, но разговаривать с человеком или смотреть мучения сам он тоже не станет. Ангел все же, хоть и падший, изъеденный завистью. Изгнанный Дух затаил злобу и пьет кровушку у всякого, кто к нему попадает, не разбирая, проклятый, не проклятый. Он… как бы это сказать… Вершина Мерзости. И мерится силами со всяким, кто попадает в Ад. А мы, благодаря Спасителю, принесшему себя в жертву и искупившему грехи наши Кровью Своею, избавлены от его злобы, дети его, сядем от него по правую руку, а недостойные пойдут в геенну, ибо прощены. Богу Богово, а Дьяволу недолго осталось, исторгнется вон, когда не останется на земле человека, не познавшего Господа Нашего Йесю Христа, когда придет последний день и наступит конец света.

— Ему еще что-то осталось?! Я думала, он уже все… ушел из жизни… Спаситель же воскрес… И ему отдана власть над живыми и мертвыми.

–– Видимо, не совсем… Одержимых-то хватает… Наверное, если бы Дьявола уже победил, то и одержимых не осталось бы.

— Ну знаете, я свои грехи кровью искупил… Но пока не на Небе, спорить не буду.

— А как жить-то без крови? Если все Спасителя познают…

— Не все умрем, но все изменимся. Вдруг, во мгновение ока… Кровь и Плоть Духа Святаго получим. Отец Небесный будет насыщать нас и денно и нощно. И я, и вы, и все мы будем судить. Спаситель сказал: «Истинно говорю вам, что вы, последовавшие за Мною, - в пакибытии, когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить. И всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную». И будем первыми.

— Так мы уже получили, и первые…

— Судьбы мира в наших руках, нам дано владычествовать над народами, — Святой Отец возложил руки крестом на голову жертвы. — Молись, дочь моя, ушла ты без покаяния. Не услышит тебя Бог, и все грехи с тобой. Убивала, воровала, устами своими приближалась, а Спасителя не знала. Осквернила и осквернилась. Прелюбодеяние открыто твое, ибо наложила узы на достойного человека. Смертный грех это, и полчища змеев вылазит из уст твоих. Одержимая бесами, которые волокут тебя, дочь моя, в огонь геенны огненной. И черти на хребте твоем скачут! Свидетельствую! Обвиняю!

— Мне кажется, — заметила Манька, — мы уже судим, мы уже получили, мы уже унаследовали — а, значит, сидим у престола славы…

— Приятно! Приятно, что у нас все есть, и мы можем вот так… И нам ничего за это не будет! Просто удивительно! Разве по мне скажешь, что я чем-то таким занимаюсь?

— Приятно, согласен. Но с Богом шутить не след, — глубоким грудным голосом наставительно попенял Святой Отец. — А вот Дьявола проклинать не во вред. Из уст проклятого выйдет проклятие на Дьявола, и раззадорит его, и оттого мучение станет сатанинскому сборищу горше. Будут ненавидеть друг друга. Зачтется сие деяние, как благое и богоугодное дело. Плевать в землю, как плюнуть умел Спаситель, тоже не во вред. «Сказав это, Он плюнул на землю, сделал брение из плюновения и помазал брением глаза слепому» — зрячим делается человек, если плевок из земли положить на глаза. Положил здесь, а выйдет и оборотится на беса там. Ибо плевок тот протирает глаз не человеку, а свинье, указывая на мерзости ее. Плюнь-ка, не пожалей слюны-то! — посоветовал он тому, кто стоял перед Его Величеством. — Спаситель наш, изгоняя бесов из одержимых в стадо свиней, проклятием поднимал человека, сотворяя чудо. И мы творим для жизни вечной! — Батюшка указал на Его Величество, который почти не дышал. — И царь Саул бесновался, когда кидал копье в Давида, будущего царя. Но Давид не усмирил бесов Саула, а Спаситель усмирил бы. И пророки Вааловы бесновались, взывая к Богу своему. Но Илия не изгнал беса — ждал, когда бесы опозорятся, а Спаситель не ждал бы. Иона сидел у стен Ниневии и вопрошал Владыку, когда же наконец обрушится на город обещанная кара, а не обрушилась — но обрушилась, когда Спаситель пришел, который не ждал, а руководил. И стал враг Спасителя, как пыль дорожная, которую следует прахом отряхнуть с ног. Не надо ждать, дело надо делать, а свинья бесами из жизни изгладится. Нет свиньи — нет доказательств, и вины ни на ком нет, кроме Дьявола, который вызвал бесов к жизни. Если Сын обвинит Отца, то каков будет Сын? Если Сын обвинит брата, то брату ничего не останется, как доказывать, что нет на нем греха, и пришел грех с человеком, которому нет прощения. И так Дьявол будет доказывать Богу, что грех лежит на нашей паскуднице! Что-то я устал… Пойду, прилягу. Замени-ка меня, — приказал он молодому святому Отцу, больше похожему на жеребца.

— А вдруг проклятая где-то там еще живая? — спросил кто-то из свиты с тревогой.

— Не накаркай! Нет ее, везде проверяли, — вскинулась Манька. Или в болоте сгинула, или до Матушки добралась. Ноет, поди. Смотрите, как дядька Упырь на поправку пошел. Снова с нами. Да, дядя Упырь?

— Мертва она, чую. Не больно много железа сносила, сила ко мне вернулась. Радуйтесь, дети, — дядька Упырь похлопал Маньку по плечу, перекрестил перстом. — Сомневаюсь, что она в Аду, но в том, что мертва, не сомневаюсь, черти мучают ее. От Ягуши никто не уходил, попомните. Но так-то оно не хуже. Сам бы поглядел на свою поганую душонку, да в избе ее нет и не в избе нет. А чую, там она, у бабы Яги ужом на сковороде вьется, ибо отверсты глаза и уши четкие ко земным делам.

— Там ей и место. Благодарю тебя, Господи! — успокоила Манька скорее себя, чем толпу. — Проклятая… тоже там, Точно-точно! Не далее, как вчера муж мой Матушку поминал. Про избы расспрашивал. Храмом назвал. Это избы-то! С чего взял? Опят чудит Матушка. Мразь, отвечай, где ты там?!

Снова щелкнула плеть.

Голова шла кругом от удовольствия, удовлетворения, будто она скакала, как гордая наездница… или нет, летела! А в лицо ей бил ветер. И все принадлежало ей: и люди, и звери, и птицы. Неуязвимость и могущество были частью ее и пространства вокруг, волнуя и открываясь, как древняя сокровищница, наполненная неисчислимыми богатствами. А главное, это было круто: щелкнуть плетью и прокричать так, во весь голос.

Манька ничуть не удивилась присутствию кузнеца господина Упыреева. Наоборот, было приятно видеть его. Как-то слишком тесно связала их судьба. Да и он питал к ней слабость. Объяснимую. Не так много достиг за свою бессмертную жизнь. Спал, ел, пил, ковал железо, о царственном троне и не мечтал бы, если бы не она и муж ее. К Матушке Бабе Яге прикипел. Знать, понравилось ему гнойное нутро. Тоже, нонсенс! Заманила к себе душонку, или сам отправил на костерок. Она скрыла едкую насмешку, оборотив ее на жертву на спине. Она подошла к девушке, загнув ее голову за волосы. Девушка была почти мертва. Пульс прощупывался едва-едва, неподвижные глаза оставались открытыми. Ярость взывала к ее сознанию, выдавливая все другие чувства — эта тварь умрет! Ради жизни, в которой нет места ни ей, ни той, другой твари, которую нельзя убить точно так же. Она еще помнила, как кричала над ее телом нежно и страстно, пылая любовью к мужу, что бы всегда быть вместе, следуя неотступно. Она связала себя и его на земле и на небе, поднимаясь все выше и выше! И все, что ей позволили сделать, отравить чудовище на несколько часов. А так хотелось порвать на куски! Она не могла спастись, не имела права — никто не уходил от возмездия.

Но чудовище уходило, долго. Ее запретили трогать вот так, убивая, только вредить и гнать без физической расправы. Так разве не заслужила она, своим долготерпением, своей верой и правдой свое бессмертие и бессмертного спутника?!

Манька впилась зубами в шею, высасывая кровь из вены, как молоко из груди кормилицы. Девица умирала, чего пропадать добру? Хрипловатый агонирующий голос ее звучал как орган. От звука вибрировало все тело, волны поднимались сладким экстазом, истома проникала в каждый нерв, и тело наполнялось легкостью. Жертва вызывала необъяснимое чувство тайных желаний, их исполнения, захватывало дух, шла кругом голова, наполнялось тело неистовым блаженством и восторгом. Даже близость с мужчиной не доставляла ей столько удовольствия. Еще, еще, еще… Манька хлестала девушку, добивая ее, и каждый взмах словно обрывал ее собственную жизнь, словно кто-то нежно и сильно массировал каждый ее орган руками, губами, языком. Она жила! Без этого чувства жизнь ее была мучительным ожиданием — и теперь не было сил остановиться. Да разве не ради этого она пришла сюда? Где-то там был поверженный враг, и своей волей она ломала ему хребет. Она так явно чувствовала жажду крови, что и солоновато-сладкий привкус на губах не мог ее утолить. Никогда она не испытывала чувства, способные объять ее пламенем тысячи оргазмов сразу, когда сознание плавилось, как воск. Она пила пространство, как вино, здесь и сейчас, отворяя двери Новому Завету, который полностью устроен по ее желанию.

Кто получил бы столько любви, если бы это было не так?!

Каждый глоток крови вливался сладким нектаром, открывая силы и возможности, от которых, казалось, вырастают крылья, — силы Ада и силы Рая пели ей осанну. «Признайся, Бог, ты горд! — думала Манька, глядя на людей вокруг нее, испытывающих те же чувства. — И гордые люди пришли, чтобы остаться навечно, вгрызаясь в землю так глубоко, что их не достать! Благословен Спаситель, отдавший свою жизнь и душу во имя любви! О, Спаситель, прими нас, прими нас в Царстве Божьем! Успокой души наши в Царствии небесном! Мертва!».

— Вот я, сижу и повелеваю вами! В голоде, в нищете, вам не увидеть свет моей сильной любви, если с чудовищем опускаетесь до геенны огненной! Там, в Царствии Небесном устроила я себя, и Царство Бога приоткрылось мне! А много ли сделали вы, чтобы увидеть свет спасительный?! Видите, я надела узду, кто сможет снять ее?! Не бойтесь могущих убить тело, души же не могущих убить, а бойтесь, кто может и душу, и тело погубить в геенне! Чудовище видите вы, проклятое из рода в род — придет и соблазнит душу вашу, и будете гореть в Аду, через душу вашу! Исторгните проклятие, гоните от себя, к нам, ко мне, имею ключи от Ада и Рая!

Сердце рвалось. С каждым его ударом по венам растекался сладкий мед наслаждения, пульсирующие нити взрывались, соединяясь где-то там, внизу живота, где разгорался огонь, дрожь пробегала по телу, по слабеющим от напряжения мышцам ног, нежно впиваясь тысячами жалящих игл. Мысли, уйдите! Я сад посреди сада, я Рай на земле, я миллион свободных людей, избавленных от кармы! И эта кровь дана ей в замен той, которою она умылась над душою — ради любви, спасения, подвига во имя Бога, указавшего путь! Пробивая кожу ударами, она слизывала кровь с хлыста — жертву держали, подставляя спину для ударов. Кожа на спине отслаивалась лоскутами…

— Она мертва! — наконец сказал тот, который изображал мужа, удержав плеть и отваливая кусок истерзанной плоти от себя.

Манька закусила губу от бессилия и опустошения. Ей не хватило секунды, чтобы испытать то наслаждение, к которому она стремилась. Скоро, слишком скоро они приходят в негодное состояние, когда мертвое тело их уже не способно вместить сознание чудовища. Она сделала разрешающий жест, и один из помощников, удерживающий девушку, перерезал ей горло, подставляя чашу. Крови едва хватило наполнить сосуд до половины. Он подал чашу ей, склонившись в поклоне, не вставая со спины Его Величества. Манька приняла чашу, отпив кровь маленькими глотками, почувствовав раздражение. Уже вторая девушка испустила дух, когда казалось, что цель вот-вот будет достигнута. И сразу вернулась тупая боль: руки безымянного чудовища все еще тянулись в сторону мужа, который заменил и мать, и отца, став безобидной собакой, лижущей пяту. Даже в Аду чудовище все еще была связана с ним.

Но когда-нибудь она разорвет эту нить, даже если ей придется пролить реки крови, заставляя жертвы исторгать вопль о ее величии и славе. В геенне присмиреет.

Говорила Матушке: «убей!»…

Она лишь посмеялась: «Да на что тебе под Дьяволом ходить, долго ли живете? А у меня оно надежнее. Не переживай, в Аду не так жарко, как у меня ей будет. Я вашему Спасителю что-то не шибко верю, подольше Его на свете живу. Знавала я одного Дьявола!…» Опять на себя много берет, всегда норовит поступить по-своему.

Где-то в глубине своего сердца она уловила удручающую мысль. Матушка не отзывалась, не сообщая ни о себе, ни о том, куда сунула проклятую. Не отзывалась и тетка Кикимора. Ну, эта ладно, оттает по весне, когда с болота сойдет снег и лед, а Матушку тоже снегом завалило? Мысль давила и мешала утолить голод. Неизвестность начинала действовать на нервы. Там, где произошла схватка оборотней с неведомым противником, ей показалось, что она видела избы, но уверенности не было никакой. Все-таки транс, и управление оборотнями происходило на слишком далеком расстоянии, горы сильно мешали.

Толпа все еще не успокоилась, продолжая покорять убогое существо, вгрызаясь в тело и разрывая на куски. Заметив ее взгляд, низко кланяясь, помощники разошлись на почтительное расстояние, оставив наедине с приближенным в военной форме, который получил разрешение говорить с Ее Величеством.

— Что слышно от службы безопасности? Сумели разговорить вернувшихся? Нашли тех, кто ушел за горы?

— Нет, Ваше Величество, мы не можем их отыскать. Все, что мне известно, где-то за горами произошло убийство многих ваших верных слуг. А те, кто вернулись, не могут прояснить ситуацию. Они уже… или безнадежно звери, или… я полагаю, их там не было. Несут какую-то чушь о какой-то земле… — лицо советника сделалось виноватым. — Мы предприняли попытки применения системы слежения по новейшим технологиям, но погодные условия оставляют желать лучшего. Туман, Ваше Величество.

— А про Матушку? Что слышно про Матушку?

— Пока ничего. Это не удивительно, ваша Матушка не искала общества людей. Но мы отыщем. Голуби так и не вернулись?

— Идиот! Конечно, не вернуться. Это же ее голуби! Мои вернулись. Все сразу.

— Мы рассчитываем, что Котофей Баюнович принесет нам добрые вести. Нет такой силы, которая могла бы выстоять против него, нет такой щели, в которую он не смог бы пролезть. Как известно, ваша Матушка была очень дружна с ним. Учитывая подвижность ее мобильного жилья, район поисков слишком велик. В настоящее время, в виду обильных снегопадов, мы не можем пробиться в район Зачарованных Земель и Мутных топей. С тремя вертолетами потеряна связь.

— Пожалуй, да, Котофей Баюнович справится, но как скоро он принесет нам добрые вести?! Я рассчитывала, что после того, как чудовище исчезнет, я, наконец-то, смогу вздохнуть с облегчением… Что это? Он пошевелился? — Ее Величество кивнула на мужа.

— Вам показалось, — успокоил ее собеседник. — Может быть, мы бы прояснили ситуацию, если бы воспользовались драконами, — советник низко поклонился, выжидательно посматривая на нее. — Мы не видим иного выхода. Места дикие, дорог нет, по земле туда не добраться. И странный ледовый туман, который невозможно преодолеть по воздуху. Горы, Ваше Величество. Конечно, вдоль подножия гор мы везде устроили засады, на всех дорогах, но Котофей Баюнович просил не привлекать к себе внимания, отправившись один.

— А горы? Вы не пробовали через горы?

— Это очень интересная мысль, но горы нам пока не по зубам, — сдержано улыбнулся собеседник. — Нет ни одного проводника, чтобы послать отряд. Кроме того, в горы можно подняться только с той стороны.

— А я-то чем помогу? Тем, что замерзну в полете или тем, что разобьюсь о скалы? Дождемся Котофея Баюновича.

— В том-то и дело, вторая неделя подходит к концу, а Котофей Баюнович не дает о себе знать.

— Вы шутите?! Вы позволили ему идти без связи?!

— Не осмелюсь, Ваше Величество. Таково было его желание. Поэтому мы подумали о драконах. Драконы наша последняя надежда понять, с чем мы столкнулись. Сила скорее враждебна, чем миролюбива. Но что может нам угрожать здесь, посреди государства? Мы все еще надеемся, что ваша Матушка, которой принадлежат эти земли, не хочет, чтобы мы появлялись на ее территории. Я помню, как однажды я зашел в ее дом и понял, что умираю. Хуже, горю. Нечто подобное происходит сейчас.

— Так вы думаете, это моя Матушка провела некоторые эксперименты?

— Несомненно!

— Хорошо, доложите мне, когда будет хорошая видимость. Я воспользуюсь драконами и лично проверю, чем занимается моя мать.

— Благодарю вас, Ваше Величество!

— Да приведите же, наконец, другую жертву!… Обильную жертву ждет от нас Господь. Если Ад существует, я хочу, чтобы чудовище было на самом его дне! Вы только представьте, Его Величество три дня рассматривал мою историю об оборотнях весьма озабоченным, а вчера заявил, что я преувеличиваю опасность ради возможности управлять армией… Поле выкупил… для поселения изб Матушки. А вора, по кличке Сема Криволапый, везут в острог! Лично мне были переданы все необходимые документы на управление концерном самых отъявленных негодяев, осмелившихся претендовать на трон. И это после всего, что он сделал! Искренне желая помочь, то и дело натыкаюсь на стену непонимания… В конце концов, я не проклятая, я избранная, и хочу знать, что происходит с моим мужем?! Когда вернется Котофей Баюнович, сразу сообщите мне. Или нет, пускай сам доложится, лично. Только на Котофея Баюновича могу рассчитывать, да на дядьку Упыря.… На кой черт содержу армию соглядатаев?!

— Ваш муж без ума от вас, он любит вас, и я не представляю, как вы можете его подозревать? — осуждающе покачал головой советник. — Все что он делает, делает для вас, Ваше Величество. Он буквально задыхается без вас, вы ему нужны, как воздух. И не только ему, всем нам…

— Еще бы не задыхался… — Манька прикусила язык. Речь пошла о делах давно минувших дней, о них советнику знать было не обязательно, ему она доверяла, но на Зове он не присутствовал. Она прислушалась, посматривая на дверь.

— Уже ведут, Ваше Величество, — успокоил ее собеседник, проследив за ее взглядом. Он хохотнул: — Так глупо и умно. Мы, избранный народ, веками слышим от людей проклятия в адрес нашей расы, которые даже не подозревает о проклятии, которое несут на себе. Запуганный народ не перестает гадать, есть ли Ад, есть ли Рай, и как стать бессмертным — и умирают. А мы, почти бессмертные существа, переходим из этой жизни в Рай, минуя чистилище… Наша чистота приходят к нам от человека, который корчится в огне, закрывая нас. Нужно время. Моя адаптация к новому состоянию длилась достаточно долго. Потерпите. Все наши чувства открываются нам не сразу, постепенно. Когда придет новое состояние, Его Величество поймет, как чудесно, оставаясь живым, соприкоснуться с блаженством и величием города любви. Вы зря беспокоитесь. Ваша Матушка мудрая женщина. Она многому меня научила в свое время. Неужели она не сделает все, чтобы сделать вас счастливой? Мне кажется, в какой-то степени ее собственное благополучие зависит и от вашего счастья. Мы, на данном этапе, можем сделать только хуже Его Величеству, погружая в бессознательность так часто. Совет решил показать вам свитки, найденные в архивах, в подлинности которых мы не сомневаемся. Там есть некоторые предупреждения.

— Надеешься миновать чистилище?

— Не сомневаюсь. Мы сознание, облеченное в информационное поле, а наше поле не содержит негативной информации, как у проклятых. Мы закрыты от всего, что через них входит. Спаситель Йеся сделал самое значительное открытие, которое открыло нам врата вечности. Вот, мы, правим миром — это ли не лучшее доказательство нашего величия? Вы только представьте, нам доступны знания, о которых смертные могут только мечтать!

— Ай, советник, о чем они могут мечтать? Все их мечты сводятся к тому, как набить свой желудок. Они беспросветно тупы, послушны, и никому из них не придет в голову задуматься о чем-либо. Посмотри на нее! — Манька кивком головы указала на остатки разорванной окровавленной одежды. — Кем она была? Животное, не способное внятно произнести пару фраз. Чем она занималась там, на своей ферме? Доила коров, копалась в навозе. И вот она здесь — и чем занимается? Проституцией! Лежала и ждала, когда ее удовлетворит похотливый кобель, забавляясь с нею, как с резиновой куклой. Чем жизнь ее здесь лучше той, которую она вела у себя в деревне? Возможно, мы покончим с проституцией раз и навсегда, если загоним это стадо в загоны, отменим для них деньги, и будем давать им все необходимое для кормежки. Зачем государству тратить столько денег, чтобы научить их читать и писать? Разве, чтобы доить коров, нужно знать таблицу умножения? Или, чтобы развращать наших мужчин, нужно уметь пользоваться ручкой и бумагой? Я не вижу в этих пустых тратах рационального зерна. Быдло всегда останется быдлом. Поднимая их, мы обманывая самих себя, портим наш генофонд. В стране было всего лишь пятьдесят тысяч дворян и миллионы крепостных, разве мы не гордимся своей историей и теми достижениями, которых добились отцы наши? Не было такой вольнодумности и бездуховности. Народ необходимо держать в узде.

— Вы совершенно правы, Ваше Величество. Мы должны сразу различать, кто есть кто. И мы можем сократить бюджет на образование и медицину вдвое, если будем тратиться только на тех, которые по праву рождения предназначены стать гордостью нашей нации. — собеседник озаботился. — Думаю, Его Величество согласится с нами, когда взгляд его станет ясным и трезвым.

— Но что скажут в смежных государствах?

Его Величество улыбнулась с легкой иронией. Советник рассуждал как вампир, а не как политик. История знала немало примеров, когда быдло поднималось против царя-батюшки, ведомые вот таким вампиром, который первый искал выгоду, когда народу нужен был утешитель. Все же, совсем не бросить кость, оставляя народ голодным — себе дороже. Не такие уж большие траты! Кто хотел учить своих отпрысков и учиться — учил и учился, кто хотел лечить и лечиться — лечил и лечился, и тоже… За границами. Своих учителей и врачей держали в черном теле — посудомойки ценились дороже.

В комнату ввели новую девушку, которая, увидев убитую, рванулась из рук охранника. Ее подвели к Маньке, и она согнулась пополам, сразу же усаженная на колени с гиканьем и улюлюканьем. Манька осталась довольна. Некрасивость новой девушки и ярко выраженная хромота, наверное, подчеркивали сходство с чудовищем. Мысли о чудовище всегда вызывали у нее отвращение и слепую ярость. Первым делом, перебить ей колени, раздробив кости, а потом уговорить повесится…

— Чудовище! — носком ноги Манька приподняла девушке голову, выискивая в ее взгляде страх.

Чувства брезгливости и презрения отпустили, теперь она видела, как вздулись вены на шее новой жертвы. Жертва! Во имя любви! Во имя человека, который лежал перед нею, во имя ее покоя и славы. Чувства, воспоминания о них начали возвращаться. Ей вдруг захотелось самой сесть позади нее, прижимая жертву к себе, и рвать ее, рвать! От желания вонзить зубы в румяную кожу сводило челюсть. Или прокусить ей щеку? Попросить повара приготовить ее мозги после, запеченными в черепе…

Что бы ей пожелать?! О чем бы поплакать?! Твари, проклятые твари ходят по земле рядом с нею…

Кто-то мягко взял ее за руку и отвел в сторону.

Она подчинилась, едва сдержавшись, чтобы не вцепиться в девичью шею. До жертвоприношения новой жертве предстояло пройти процедуру слияния, раскрываясь в каждом грехе, за которые ее будут обвинять. Томительное время! Вся ее жизнь — ожидание и наслаждение болью. О, как она хочет утолить этот голод! Ей нужна была вся кровь, которая существовала на земле. Без крови она внезапно осознавала, что ее нет. Каждую жертву она подводила к тому, чтобы пролитая кровь стала кровью той, которая смотрела из глаз мужа перед каждой бедой. Иногда ей начинало казаться, что борьба с чудовищем за чистокровного мужа-вампира самое тяжелое испытание, уготованное ей в этой жизни. Она не сомневалась, что он не предаст ее. Обеты легли перед Богом — и рука его не дрогнет, ибо он сам приказывал себе. Клятва, данная им над телом своей души защищать любимую от любого зла, защитит ее и от него самого. Ей нечего боятся, он вскроет вены, если она прикажет, но все же… В его сердце она была не одна, и она это чувствовала. И скрипела зубами от ненависти, когда неведомая сила начинала управлять ее мужем, другом и братом. Он не принадлежал ей. Не полностью. Пока не принадлежал. Мученица в его чреве напоминала о себе самым неожиданным образом. Его Величество становился непростительно мягким, податливым, человеком… Она видела, он не чувствовал жажду крови, как она, принимая правила, как игру, угождая ей и тайному совету. Обычно вампиры не истязали себя, но ему обряд очищения нужен был как наркотик.

Почему проклятая, почему не она его собственница?! Почему ей приходится вырывать его силой из лап чудовища? Почему ей достался другой, имя которого она не в силах произнести, чтобы не чувствовать ущербность? Почему Бог не соединял недостойного с недостойным, а достойного с достойным?

И хорошо, что не родилась, иначе родители убили бы его раньше, чем они встретились.

Уж лучше так… Возможно, советник правильно заметил, нужно время, чтобы он почувствовал, что значит быть вампиром, мыслить как вампир, чувствовать как вампир.

Но тревога не покидала. Почему муж не становился вампиром? Почему все еще человек, если проклятая мертва? Его здравый рассудок ей был нужен, как никогда. Где она? Где мать? Где тетка? Неужели подвели, упустив чудовище, и она обманывалась, успокаивая себя? Маловероятно, но подозрения то и дело находили подтверждение. Это проскальзывало во взгляде мужа, во внезапно вспыхнувшей жалости к тем, кто не заслуживал ничего, кроме презрения, то в рассуждениях, которыми никогда не загружались вампиры. Нет-нет, он вдруг помогал человеку избежать смерти — и жертва, приготовленная в пищу, ускользала под самым носом. Слишком противоречивы были его чувства, что совсем не свойственно вампиру. Или, как вчера, вдруг начинал рассматривать ее с невежеством, сожалея о потерянных ею человеческих качествах. Он и сам не раз замечал, что не способен мыслить объективно, и с ним что-то происходит: то вдруг ни с того ни с сего начинала болеть шея, голова, ломило спину…

Это у вампира-то?!

У царской четы все было далеко не так идеально, как у других соединившихся пар. Но с другой стороны, никто не добивался того же. Манька с некоторой жалостью взглянула в сторону мужчины, лежащего в глубоком сне. Или та, далекая могила, которую наложили на него, избавляя отца от наследницы, еще не подозревая о его существовании, давала о себе знать? Неужели отец и Матушка, сами того не желая, все-таки лишили его возможности стать чистокровным вампиром? Неужели ей придется коротать свой долгий век в одиночестве?

Манька скрипнула зубами.

Девушка на его спине все еще была жива, ее готовили к кровопусканию. Бьют, и пусть бьют. Жалкое, противное существо, лишенное разума и свободного полета мышления. Прекрасные чувства любви не доступны ее пониманию, и не о чем сожалеть. Муж-пьяница, куча грязных оборванных сопливых детей, после каждой попойки синяки под глазами, заношенные и застиранные платья, висячие ягодицы и живот, в разрывах после нескольких родов, сальные жиденькие волосы… — это все, что мог дать ей Бог. Таким не дано понять, что есть этикет, философия, тренажерные залы, чувства стиля и тяга к прекрасному. И этот сброд — еще одна проблема, с которой носится Его Величество. Ему бы подумать о том, что оборотни стали не так послушны, что там, за горами, не спокойно, и пора бы урезонить распоясавшихся престолонаследников, которые, без сомнения, причастны ко всем последним событиям.

А она-то, тоже хороша! Как могла проглядеть надвигающуюся опасность?

Возможно, именно об этом предупреждал его взгляд, когда в глубине его глаз она вдруг увидела, как обличенные ею твари, отданные матери как свиньи на пропитание, будто вырвались из Ада и приблизились настолько, что дыхание их стало невыносимо смрадным. Она напугалась до смерти и долго не могла смотреть в глаза любимому, пока обряд очищения не изгнал из него бесов. И когда он, по настойчивой просьбе совета лег козлом отпущения посреди шабаша, она не удержалась, припоминая все нанесенные ей за время одержания обиды и оскорбления.

Ему, мужу!

Если бы Святые Отцы не удержали руку, она бы убила его. Но лучше убьет, чем отдаст!

Люди обращались друг к другу, обсуждая девушку на спине. Содранная пластами кожа открыла мышцы, и кровь сочилась, как из полусырого, едва прожаренного бифштекса. Манька начала терять над собой контроль. Снова по венам потекли горячие токи, взрываясь наслаждением и сладостной мукой вибрирующих и обласканных органов в ее теле, будто душа ее была музыкальным инструментом, и кто-то играл на струнах…

И ухнул хор голосов, вторивших ей:

— Будь проклята, отродье! Будь проклята, исчадье ада! Проклинаем всех, кто увидит в ней человека! Идите к нам, и мы дадим вам все, о чем человек может мечтать!

«Мой! — мысль проскальзывала всякий раз, как взгляд ее падал на бесчувственное тело мужчины, голову которого она держала в своих руках, до крови кусая его губы. Да, он был! Но сейчас ей хотелось удовольствия. Как бы она хотела, что он сам привел ее к экстазу, закончив обряд очищения, как тогда, когда проклятая валялись у ее ног! Сказочная ночь любви. Ощущения той ночи все еще живы. Но почему же его тварь не повесилась сразу, как сделал проклятый, с которым была связана она? Неужели лишь потому, что она бросила ему свою душу, как тряпку, чтобы он прошел по ней ногами, а он… Он смотрел на проклятую, и не видел в ней душу? Вопреки здравому смыслу, имея перед глазами множество примеров, он все еще верил, что душа его она, а те двое лишь транспортное средство для обетов и клятв на Небо… И как она могла ему признаться, если хотела стать той, которая ползала у ног, измазанная дерьмом и помоями?

Могла! Уже тогда он всецело принадлежал ей. Жаль, что не открылась. Зов дал ему крылья, поднял и привел к ней, и поставил на колени. Надо было открыться ему в ту сумасшедшую ночь, когда они пили друг друга, как вино, и слова ее были бы как откровение, приближаясь к нему из среды его самого, обретшие боль и скорбь.

А сейчас он был почти мертв, и все, кто участвовал в обряде, искали ее тела, которое горело огнем желания. Могла ли она отказать? Сколько горячих змей влили в нее свое семя?! Она сбилась со счета. Она не смотрела на лица. Она была Царицей — и каждый, кто прикоснулся к ее влагалищу, давал ей обет верности. Ее экстаз закроет его от любой беды. Ни одна сволочь не осмелится произнести против нее свидетельство. Муж снова согласился пройти обряд очищения, значит, любил ее. И все, что беспокоит ее, будет уничтожено ее чарами. Он знал, что будет. Он не раз участвовал в обрядах. Любой, кто откроет рот, будет раздавлен им! Он знает, что их нет — есть только он! Она оглянулась лишь единственный раз, когда, голову ее закрыла ряса… Святой Отец был не хуже, в чем-то даже лучше других. Горячий и упругий, он наконец достал… Со стоном, она повалилась на жертву и на мужа, на мгновение забыв о своей миссии, открываясь и позволяя Святому Отцу войти еще глубже…

И снова горячая струя влилась в нее, обжигая плоть, которая плавилась от оргазма…

Глава 16. Сказки Котофея Баюновича.

Манька проснулась в холодном поту. Проснулась так, будто кто-то толкнул ее в бок. Сон отлетел, словно она не спала.

Сон! Это был только сон! Слава Дьяволу! Слава Господу! Слава! Слава! Слава!

Между ног лужа неприятной липкой жидкости, растекшейся по ногам. Она что, в самом деле сношалась?! Не удивительно, что Святые Отцы как огня боялись ведьм, которые умели заняться любовью с Дьяволом. Кому захочется, чтобы его раскрыли?! Ведьм сжигали, вешали, топили, как только проклятие начинало терять свою силу. Кто не усомнится, что не Дьявол строит козни, если скотина дохнет не у ведьмы, и болезнь вдруг обошла ее стороной? Хуже, проклятая вдруг сама попугивает Святых Отцов всякими порчами…

Наслать — одно, а когда на тебя насылают, это совсе-е-ем другое! Святых Отцов не Дьявол учил — поди, спроси, как от этой порчи избавляются! Народ не обманешь, он все видит, если кляп на святом лице…

Чувства, испытанные ею во сне, ушли вместе со сном, оставив опустошение и брезгливость. Самые страшные переживания не шли ни в какое сравнение с пережитыми ощущениями, которые она не смогла бы выдумать, если бы вдруг не открылась сама в себе, как голая тварь, лишенная всего человеческого. Такой ужас и отвращение, которые ворвался в ее сознание и внутренности, она не испытывала даже в Аду, когда реки крови лились вокруг. Как она могла упасть до такой низости, до такого позора?! Как она могла?!

К такому обороту Манька себя не приготовила, с ужасом вспоминая Дьявола. Он знал, он видел — и ждал, позволяя вампиру убивать человека. Неужели испытывал ее?! Вот так — подло, раздев до гола?! Теперь она была голой…

Жгучий стыд поднимался вместе с ужасом. Она облилась холодным потом, вспомнив о Дьяволе, который мог заглянуть в ее мысли и нечаянно натолкнутся на воспоминания об этом. Она сгорала от бессилия избавиться от себя самой, осквернившей все, чем дорожила, хотелось придавить себя камнем, вырвать сердце, чтобы тварь, которая в ней проснулась, ушла в небытие вместе с ней. Волосы на голове шевелились, тело сотрясалось, постель стала мокрой от холодного липкого пота, и укрытая теплым пуховым одеялом, она, боясь пошевелиться, почти не чувствовала тепла, она не чувствовала ни рук, ни ног.

Боль во всем теле лишь обрадовала ее, когда она ее осознала, что все, чем была, только снилось.

Да она ли это была?!

Манька прислушалась к боли, скорее по привычке ее анализировать…

«Не моя!» — сразу же догадалась она, как только прошлась по своему сну снова, уловив некоторое сходство боли с тем, что должны были чувствовать девушки, над которыми она издевалась. Боль была всюду и нигде, она не соприкасалась с органами, но в то же время Манька машинально расшифровала ее, приложив на свое тело. И оргазм… И боль, и елей вокруг головы, с которыми обычно приходили с той стороны древние вампиры, сразу же уменьшились в разы и постепенно сошла на нет, оставив после себя лишь тяжесть в голове и боль в том месте, где яд пролился мимо вены Его Величества.

«Это тоже не моя боль! — сообразила она, быстро прогоняя себя по его сумеречному состоянию.

Наверное, она еще раньше избавилась от наваждения подружиться с носителем своей матричной памяти, но сейчас она ненавидела его. Спокойно. Ровно. Холодно. Последняя надежда умерла вместе с тем кошмаром, который довелось пережить во сне.

Но почему Дьявол заставил ее пройти через ЭТО? Почему позволил стать тем, чем она стала? Что он хотел сказать? Или учил ненавидеть?

Но она так и так пришла бы к своей ненависти. Днем раньше, днем позже. Она не была «Ее Величеством»… Или, может быть, все же, глубоко в подсознании, ей хотелось стать ею??? Надеялся доказать, что имея в себе червей, она была бы не лучше любой другой нечисти? И почему она воспринимала вампира, как себя?! Прошлые ее кошмары не шли от нее самой — нынче же она сама стала самым страшным кошмаром. В голове пронесся ураган воспоминаний, она лихорадочно искала состояние, которое бы подтвердило или опровергло ее догадку.

Неправда! Никогда у нее не было такого желания!

Или были?

Манька уже ни в чем не была уверена… Вампиры…

Страх поднимался из чрева тошнотой, доставая кости, как будто она лишилась плоти, с ужасом понимая, что никогда не сможет остановить вампира — даже саму себя, которая проклинала любую тварь, в ком теплилась хоть капля крови и сострадания к живому существу, любви большей, чем раболепие и страх перед нею. Отчаяние было столь велико, что не выдержав, Манька прокусила себе руку.

Привкус крови на губах остался лишь привкусом крови — как вода, слегка солоноватая.

Она лизнула рану, прислушиваясь к своим ощущениям. Пожалуй, не зная о том, что пробует на вкус кровь, она бы не догадалась ни по вкусу, ни по запаху. Кровь для нее ничем не пахла. Где эта страсть, снедающая ее изнутри? Влачила она свое существование, но о вампирском благополучии не стала бы жалеть. Кровь и мясо ешьте сами, а ее увольте…

Нет! Это не она! Там были только вампиры! Фу-у-у…

Вздох облегчения вырвался из груди — сон сразу же начал теряться и таять, устанавливая границу между тем, что она видела во сне и тем, чем она была сейчас. Она попробовала найти в себе остатки чувств, которые руководили ею и не обнаружила даже намека на их присутствие. Только боль и страх. До слез было жаль тех несчастных девушек, кровь которых она пила с таким необъяснимым наслаждением.

Противно… Окаменевшие мышцы лица стянуло.

И только осознание, что крови нет в ее теле, успокоило готовый вывернутся наружу желудок. Дьявол снова посмеялся над нею, обличив ее — как мало она знает! Не было в ней жажды крови, и не стоило ей удивляться всякий раз, как он объяснял про вампирское устроения — оболочка и ум, объятый огнем оргазма, залитого кровью своих жертв.

Интересное наблюдение, кстати, огонь этот где-то землей спрятан в ней. Если верить Благодетельнице, совокупление вблизи своих душ было у нее самым ярким воспоминанием… Может быть, человек испытывает какое-то особое состояние, когда находится вблизи от носителя матричной памяти? Ничего подобного Манька не испытывала… Или испытывала?

Она вдруг вспомнила, как объял ее огонь желания однажды на улице, и вроде рядом не было никого, кто мог бы вызвать его. Все было как обычно. И как-то незаметно для себя самой она уловила взгляд и остановилась, жадно всматриваясь в лица. Он сам к ней подошел, обычный с виду парень, а руки задрожали и подкосились ноги, а после, когда они остались вдвоем, она набросилась на него…

Огонь ушел раньше, чем все закончилось. Ожидания не оправдались.

Может быть, она была сухая в своих чувствах и сумела справиться? Или тот, носитель ее матричной памяти находился в это время где-то поблизости? Или поймали на живца?

Скорее всего, на живца… Как-то слишком быстро она заснула, и спала так крепко, как не спала никогда — без снов, без ощущения времени. А проснулась — и ни один мускул не дрогнул на его лице, когда он отрешенно заявил, что может быть, когда-нибудь… Она проводила его спокойно, даже почувствовала облегчение. Боль пришла потом, спустя неделю…

Наверное, тогда позвали на шахту его, а ее спустя полгода. Значит, в руках вампира он к тому времени уже побывал, живца надо было усадить на него. Долго же они готовились убить их обоих!

Выходит, не знала она о любви ничего. И не руководили любовью ферромоны. Земля призывала свой конец или начало, обнюхивая каждого, кто приходил с той стороны. Вампиры знали и умело использовали ее способности, устраивая себя.

Но разве это любовь, если тот, кто был объектом их домогательств, должен был умереть прежде, чем стал бы им нужен?! В разуме не умещалось все, что она видела и делала, и презирала себя за зависть, которая теплилась где-то на задворках ее безграничной огромной земли, в которой видела и спасение, и надежду. Никогда не была ее земля другой, только понять она не хотела, что солнце не светит там, где болью и заклятиями выставляют напоказ свое совершенство. И все же и вампир, и проклятый, и обычный человек плодились и размножались на земле, отстаивая право называться человеком.

Свободная любовь… Это когда в землю приходят и уходят люди, которых она знает, но не чувствует как себя?

Впрочем, это сознанию нужна любовь, а земля открылась и закрылась, умирая каждый раз, когда брала на себя грех прелюбодеяния. Смертельно ранит ее этот грех. А человеку зачем об этом думать? Он не может иначе. Он зверь, и звериные инстинкты «плодитесь и размножайтесь», не сказанные ему Дьяволом, берут над ним верх. У человека есть преимущество: он может размножаться круглый год. И размножается, природа пошла ему навстречу.

Дьявол не мог не знать, что так будет. У него тоже голова не болит, своя земелька ближе. Вырастил кучку дерьма, удобрил Бездну, и умножилась земелька — безотходное производство! Сам он не размножается, не плодиться — а растет… Наверное, не так уж много у него красной глины, которую можно разменять на что-то другое. Сознания, в какой-то степени, тоже, наверное, подрастают, даже не будучи им в той мере, в какой сознание должно быть сознанием. Не самому же, в самом деле, лезть в Небытие! Будь она на месте Дьявола, наверное, так же радостно приветствовала бы полчища вампиров, создавая им тепличные условия, зная, что вызревает золотовалютный запас, который для Бездны что хлеб, а земля — продукт переработки, фекалии. И забивала бы на смерть всякую тварь, которая не хотела становится валютой, посчитав ее сорняком. Дьявол благороднее, он позволял добивать сорняк вампиру. И тогда прав Спаситель Йеся, который поднимал этот вопрос, сравнивая Благодетеля с нерадивым хозяином, который и сорняку не мешал размножаться. И правильно Дьявол называет вампира своим золотом, спрашивая у нее: «А ты кто?! Кто ты такая, чтобы права качать?!» Наверное, от человека дерьма меньше остается, потому и не радуется.

И снова прав Дьявол, когда говорит, что нет у вампира ничего человеческого. Смешон перед Богом Нечисти точно так же, как человек, который мыслит жить в дружбе с вампиром. Теперь ее мысли были о другом. Мрачные мысли. Разум вампира исключал любое сомнение — впрочем, как и разум человека, который уже мыслил себя подобным вампиру. Ведь не поднимешь народ: вампир! вампир! — люди перережут друг друга, не разбирая, кто вампир, а кто не вампир. И снова вампиры напьются крови. Убить себя было бы проще, да только как перейти границу? Грех не заставит себя долго ждать — земля не простит, сознание убило ее, как доверить себя такому сознанию, которое рубит себя под корень?!

Манька медленно приходила в себя, проникаясь сомнением: а так ли уж не права Царица неба и земли, принимая свою ипостась с гордостью, как еврей принимает свою богоизбранность, по той лишь причине, что часть населения, кем бы ни был народ в целом, сумел сохранить остатки разумности и привнести в культуру интересные мысли о Благом и Вечном. Йеся тоже произошел из того же народа — и все апостолы распространившейся заразы, заполнившей собой все пределы маленького круглого шарика на просторах вселенной. Как бы то ни было, пять или двадцать человек прониклись Вседержителем — и весь народ обозначил себя, как некое подобие зачастую ими же гонимого творения Дьявольских происков. Как народ Кореев, который любил Дьявола с не меньшей любовью, мечтая праведником войти в скинию, но которому не повезло с ближним, отправившем его живым в преисподнюю. Знания Богоизбранные держали при себе, чтобы проклятый народ до конца оставался проклятым. Вампиры не мыслили иначе — не могли. Та же богоизбранность на фоне скорой расправы над неугодными и жертвами, которые становились их пищей. Знал Дьявол, что не будет им покоя, если сознание уже свыклось с такой гнусностью.

Подумать только, какие яркие ощущения испытывали они, совокупляясь как змеи в гадюшнике…

Но не он ли взращивал среду для болезненной зависимости, подсаживая на иглу иллюзорной веры, обильно удобряя ее червями? Неужели земля для него настолько значима, что он готов был обратить против себя любую тварь, им же созданную?

Дьявол был еще хуже, чем она о нем думала! Сексобарон хренов!

Манька уже размышляла, как бы она построила свою жизнь, будь она вампиром. Наверное, иначе. Хотя, как знать?! Вампиры тоже были в какой-то степени людьми — таковыми себя считали. Их родословие тоже упиралось в Адама и Еву. Всеми своими помыслами устремились они к человеческим проблемам, которые изначально предназначались человеку слабому: любовь, близость, общественное мнение, поиск смысла. Именно эти поиски привносили в жизнь вампира чудовищную бездуховную гибель. Все проблемы решались вампирскими способами, не человеческими. Это ж надо, как Помазанница боится потерять человека, с которым прожила столько лет, так и не научившись ему доверять! Получалось, что Помазанница и в самом деле вспоминала о ней чаще, чем она о ней.

Манька не сразу обратила внимание, что все ее тело бьется дрожью, зубы клацают, как от холода. Лежать было неудобно — и она, стараясь не привлекать внимание, слегка всхрапнула, повернувшись на другой бок.

Полуприкрытый взгляд скользнул по избе.

Борзеевич спал на лавке, завернувшись в козлиный тулуп. Дьявола рядом не было. После того, как появился Борзеевич, он уже не подстраивался под нее, стараясь показать, будто нуждается в отдыхе. Каждую ночь он куда-то исчезал, возвращаясь как раз в тот момент, когда она или Борзеевич просыпались, возникая перед ними из воздуха. Да и в любое другое время он мог исчезнуть на несколько часов или минуту другую. В отсутствии Дьявола, когда никто не следил за ее мозгами, думалось легче. Манька расслабилась, припоминая остатки сна, которые помнила уже смутно. Сон выветривался, спать совсем расхотелось, но и вставать не торопилась. За окном было еще темно, но в печи потрескивал огонь, освещая горницу красноватыми пляшущими отблесками. Приятно пахло стряпней и наваристыми щами. Через открытые окна легкий сквозняк доносил ароматы ночных фиалок. Сильно стрекотали кузнечики, но к ним Манька привыкла, слыша их только, когда прислушивалась именно к этому звуку. Странно устроено человеческое ухо…

Теплые домашние чувства потихоньку вытесняли отчужденный холод, который пришел сразу после пробуждения. Теперь вампиры были далеко. Честное слово, она никогда бы не променяла свои избы на ту гостиную! Живите, как хотите!

И вдруг, внимание ее привлекла неясная тень на стене, которая в отблесках становилась то отчетливее и выше, то как-то рассеивалась. Она слегка высунула голову. Перед печью сидел зверь, который проник в дом, пока они спали. Зверь раскачивался из стороны в сторону, словно бы разговаривал сам с собою, усы топорщились, глаза, в отражении огня, то широко открывались, словно бы удивленно, то хитро прищуривались, будто он умиротворено умилялся, и уж как-то слишком по-умному чесал свой затылок задней лапой, заглушая шепоток мурлыканьем.

И изба пустила его!

Манька чутко прислушалась к эманациям избы. Спокойные, может быть, даже радостные. Скорее, именно эманации избы успокоили ее, когда она почувствовала себя дома. Она расслабилась. Старый друг — у избы их было много. И уже без напряжения заинтересовалась гостем, прислушалась к его мягкому и едва различимому шепотку, не решаясь показать свое присутствие.

— Мяу, что я слышу?! — шепоток Зверя был сладкий и неестественно проникновенный. — Избушечкина правда. Но сама ли ты повелась, или повел кто?! Ш-ш-ш, старушечка свихнулась на старости лет, да, но да с кем не бывает? А старушечкина дочушка чем твоему горю пособляла? То-то и оно! — Зверь изогнулся, подперев морду лапой. — Маня печь топит? Половички стирает?

И снова теплые эманации, которые обнаружила еще раньше. Манька с удивлением поняла, что речь идет о ней, и она читает их, как свои чувства.

— Ах, стирает? Да стирка ли это, замочила да выжала! Ой ли? Ленивая она, как я погляжу. Вот ты пироги печешь, а она не прибирает, не выметает, пылиночку со скамеечки не сдувает… — спит! Не сама ли ты себя обихаживаешь? А Бабы Яги дочушка и топила бы, и стирала бы, и травушку собирала бы! Солнышко не вставало, чтобы дорогая моя хозяюшка в постели, как Манечка, валялась. Рукодельница, работящая, день-деньской государствами управляет, и избушечка у нее в тыщу раз поболее тебя, так что и тебя избушечка вместила бы. И стала бы жить-поживать, да добро наживать! А добро непростое, вся заморское! Въелся нечистый во внутрь тебя, ну слила Маня нечистого, и что ж поделывает? Спит! Ест! Доброте твоей пересмешница да нахлебница. Какая радость от собаки, если облаяла прохожего, да в передний угол села? Не забыла ли, кто хозяюшка тебе? — Борзеевич пошевелился, во сне почесав нос. Зверь резко обернулся в его сторону, привстав на задних лапах. — Ой, а это кто?

Манька вся превратилась в слух. Лишь удары сердца иногда заглушали слова, которыми Страшный Зверь кормил избу.

— Еще один захребетник! Была одна Маня — стало двое! А который теперь из них двоих тебе главою стал? Не болен ли? Что-то не дается мне в лапу…

— Серьезно?! А вот сума у него, дай-ка погляжу, не вор ли, не обидит ли… Ну-ка, ну-ка, что это у нас? Камень Прямолинейный… Один такой на белом свете… — Бабы Яги это камень, теперь уж дочушки ее! А в суму к нему как попал? Вор, избушечка, во-о-ор! — красивый камень-кристалл, который показывал всякие мысли, делая их нарядными, в его лапе вдруг ни с того ни с сего стал пульсировать темно-красными всполохами. — Ой, убери от меня, убери! — зверь торопливо сунул его обратно в котомку. — Вопиет ко мне черными мыслями… Страшные мысли у Благодетеля твоего…

— Маня подарила? А к Мане как попал? Твое добро было! А ты ей дарила? По какому праву присвоила, припрятала, разбазарила?

— А какая тебе, милая моя избушечка, в том польза? Ползали по Раю и Аду, вот и ползаете на здоровьице, что ж обратно приперлись? Мяконько тебе от ползанья их? — сокрушился Зверь. — То-то и оно, избушечка, то-то и оно!

— Я не супротив Мани, какая мне в том нужда? — Страшный Зверь тяжело завздыхал, пуская слезу. — О тебе головушка болит! Слыхал я за кустиком, как сговаривалась Маня с этим… гробовщиком… раскатать тебя по бревнышку да спалить! — Зверюга вытерла платочком слезинки, крупные, как градины. — Да разве ж дочушка Бабы Яги удумала бы? Ведь берегла бы, как зеницу ока, украшала коврами дорогими, камнями самоцветными. О-хо-хо, избушечка, как сгинула Матушка ее, о тебе печалиться, сердечко ее извелось тоской, ночей, сердешная не спит.

Изба скрипнула половицами, перед Зверем появились две крынки со сметаною. Кот, а это несомненно был Кот, жадно набросился на угощение. Маньку передернуло, она все еще не знала, то ли обнаружить себя, то ли сделать вид, что не слыхала речей ночного гостя. И Борзеевич как на зло — спит! Гневом закипало ее сознание.

Да как можно избе верить после такого предательства?!

Откуда-то из подсознания выплыло: «баюн… кот… Котофей Баюнович!».

«Здравствуйте, пожаловал, гость дорогой!» — оторопела Манька. Сердце облилось кровью и забилось часто — дыхание перехватило. Лук и колчан со стрелами висели прямо за спиной вражеского лазутчика — не достать… И посох железный, как на зло, валялся где-то забытый на чердаке. Она мгновенно похолодела, скрипнула, забыв об осторожности, и тут же замерла, стараясь заставить себя дышать ровно. Кулаки сжались сами собой.

Зверь вдруг остановился, навострил ушки, отрываясь от крынки со сметаной, оборачиваясь к печи:

— А говорят, будто богатырь какой в краях ваших завелся? Чудеса творит, да нечисть поваливает, будто пухом играет?

— Неужто Маня? Да под силу ли ей? Обман это все, избушечка, ой, обман! А такого богатыря, как Дьявол, нету в мире, — он с сожалением покачал головой, подвывая голосу тоскливо. — Вымысел это! Привиделось, обманули, ставят на тебе эксперименты да опыты всякие! Ох, избушечка… Да разве ж понять им, что живая ты, живее всех живых?! Это ж только дочушка…

Глаза у страшного Зверя округлились, в них промелькнуло что-то хищное…

— Не бывало такого, чтобы лежебока с маху столько воинов крепких положила! — он вдруг как-то весь насторожился, глаза его мрачно сузились, будто тень Благодетельницы смотрела из них в этот миг.

— А ведь воины и тебя бы спасли — и от Мани, и от этого… ворюги подлого! — Кот разговаривал с избой, будто с больною. — Опять обман, избушечка, все обман! Пыль в глаза напустили, это… загипнотизировали! Внушили, чего на деле не бывало. Боязно мне за тебя…

Он покачал головой и вернулся к сметане с мурлыканьем.

— Кабы, хозяюшка наша, поверить не мудрено, много у нее тайной премудрости да всяких чудес. А чужому разве по нраву видеть, что ты, избушечка, и умна, и холодна в разумении, и сама тепла? Кто просил бы тебя, как хозяюшка моя просит?! Велика, широка любовь ее, всему свету светит ровно солнце красное. Тянет она к тебе рученьки белые, и просит, нет, на коленях умоляет пожалеть ее и порадовать собой ее глазоньки! Да как смеялась она, не поминаешь разве? Голосок у нее светлый, чистый, словно колокольчик серебренный. А выступает будто пава, воду принесет, ни капельки на землю не проронит, а сама-то ровно стебелек. А как управляется с хозяйством, разве кто полюбуется теперь, когда ты Маниной головушкой бедовой думаешь? Совсем извелась, просила передать тебе хлеб-соль, да передавала, что будет у тебя вскорости. Встречать просила. Привезет она внучков старухиных, мал мала меньше, все как один удалые карапузики, один в отца, другой в матушку, а третий — ну вылитый ты, пухленький, кругленький, розовенький, бревнышко к бревнышку, и все лопаточку в землю норовит воткнуть, коренья да травушку собираючи. Ох, как наполнилась бы землица твоя смехом голосистым! Котята, чистые котята! Да разве ж Маня такую радость принесет в подоле?! С виду она страшна, корява, хрома и кривонога, кто ж на такую позарится? — шепоток у кота стал осуждающим. — И как теперь, с малыми детушками, когда вражья сила полонила тебя?! Ведь мыслила порадовать тебя!

Манька до крови прикусила губу, считая про себя до ста. Это она-то корява?! Это она-то вражья сила?! И откуда малые детушки взялись?! Всем известно, что у Царской Четы наследник не народился… Не сам ли Баюн сидел перед нею? Неужто тот, древний, который налево и направо ходит? Открытие было не из приятных. Значит, не все в ее сне было игрой воображения! Получается, она на самом деле была Ее Величеством, которая страшно поумнела за последние несколько недель, пока Дьявол учил ее обращать свою силу на вампиров, которые пили ее кровь, обращаясь, как с какой-то проклятой… Манька уже нисколько не сомневалась, что так оно и было. Ну и сон! Ай да сон! Ах, какой сон! Избавил ее Дьявол от многих хождений по мукам, увиденные во сне жертвоприношения, как черти, которые вымывались во время сна, становились осознанными. Попробуй-ка вынуть из земли такое заклятие!

А стать Ее Величеством, оказывается, не так уж и сложно!

Манька снова почувствовала эманации. Похоже, изба пыталась в чем-то убедить Страшного Зверя, докладывая обо всем. Теперь Манька помимо воли думала и о задуманной плотине, и о живом дереве, и о живой воде… Коту даже не пришлось ее упрашивать. Баюн пел, сказки сказывал, да так, словно блин маслом умасливал. Славил избушечку по всем правилам вампирской заманухи — и чернил… тоже по правилам…

Не ошиблись, когда Баюна подослали! В страшном сне такой враг не присниться.

Слушать его оказалось ой как тяжело! Уж с чего бы ей ловиться, а слова падали в сердце.

Так ли уж он не прав? Уж в ком в ком, а в Маньке избы нуждалась, как четвероногие в пятой лапе. Не строила она их, вообще не понятно, откуда такое чудо взялось. И прибирались сами, и обогревались сами, и еще угождали ей, поили, кормили, в бане мыли. Может, и помогла она избам избавиться от нечисти, но ведь разово, а харчуется уже не день и не два. И не умная была мысль, будто живет она своими избами на земле, приютившей ее. Ведь и вправду зашлось сердечко, когда подумала, что не ей достанутся хозяйственные самостоятельные избы. Имела ли она право тешить себя такой надеждой?

Стыд-то какой!

Дочушка бабы Яги… Манька вдруг вспомнила, с какой неприязнью, будучи Ее Величеством, она поминали избы в своем сне. Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Не испытывала Помазанница к ним никаких таких чувств. Манька расстроилась еще больше — избы об этом не знали. И вряд ли стоило рассказывать, огорчая их. Дочушка Бабы Яги была им как вынянченное дитятко. Если впустили Баюна, значит, дочушка Бабы Яги им небезразлична. Скажи-ка матери, что дитя ее и с поганью уже не равняет — руки на себя наложит. Избы были не какой-нибудь матерью, а самой заботливой и сердечной. А видения были только сном. Хуже, Благодетельницей была не Благодетельница, а она сама!

Маньке стало больно за избы, вспомнив, как снимала замки с их цепей и поливала раны на лапах живой водой. Им нельзя туда! Но разве сама послушала бы доброго совета, если бы верила и любила?

Она не знала как повести себя, чтобы не обидеть избу, и гнилое нутро Баюна вынуть наружу. И опять, как в то время, когда сиротская доля катила ее перекати-полем, она почувствовала себя одинокою и ненужною. Но не Дьявол ли учил ее не доверять своим мыслям? Как знать, кто на этот раз играет ее головой?! Ведь и ее понимали избы, хоть и не слышала их, не знала их языка. Она не пила кровь, не убивала, пока не трогали, не рыскала в поисках чужих половин. Что-то да знала она о избах, как о самой себе…

Манька прислушалась к эманациям избы, проверяя их и внутри себя, и снаружи. Снова встряхнула головой. Что-то избе не понравилось, как-то вдруг стало пусто. Насторожилась.

Может, радостью поделится решила, налаженной жизнью, как это обычно бывает? Она и сама не раз искала мучителей, чтобы поднять себя в их глазах. Как-то так само собой получалось, язык развязывался, гордость за себя саму вылазила наружу, и, естественно, сразу после таких откровений все возвращалось на круги свои. Теперь Манька понимала почему. Древний вампир подхватывал слова и отправлял прямо в ум Благодетелей, которым становилось невтерпеж испоганить ей праздник жизни. Только сейчас до нее дошел смысл народной пословицы: по секрету всему свету…

Кот доел сметану и облизнулся, закусил рыбкой, притянул к себе вторую крынку.

— Мы, избушечка, из беды тебя вызволим, — пообещал он. — Горю твоему пособим… Ох, помнишь, как бегала дочушка наша, ягодка, по половицам твоим?! Вся такая беленькая, голосок серебренный, а глазищи, будто озера синие… Так веди и не изменилась ни на столечко! А муж у нее, добрый молодец, словно сокол… Ты Манечку-то придави лапой, а мы уж поборемся. Серая она да убогая, раздавить не жалко…

— Ты ей еще про времечко напомни, которое она на цепи просидела, сколько добрым людям жизни не дано! — наконец, не выдержала Манька, не в силах слушать о Благодетельнице. — Вампиры ведь бессмертные существа, на цепи могут до-о-олго держать! Что-то не торопилась твоя хозяюшка избушечку с цепи спустить! Долго ли с драконами-то? Убирайся, Баюн!

Она резко откинула одеяло, крепко сжимая кулаки. Голос ее дрожал и охрип, она изо всех сил старалась, что прозвучал он грозно. И немного растерялась… Зверь оказался не маленький — и не кот, а Бог знает что…

— Это мышь пищит, или комар летит? — Кот Баюн повернул голову в ее сторону, ощерив пасть.

Таких клыков Манька сроду не видала — саблезубые позавидуют! В глазах зверя заиграли угли, будто он только и ждал ее пробуждения. Он вдруг оказался прямо перед нею, нацеливаясь на прыжок, ударяя хвостом по полу. А когти у него оказались железными, острыми, как бритвы.

— Смотри, избушечка, смотри, как Мане правда глаза колет! — прищурился он. — Сижу, никого не трогаю, а Господь она, чтобы на дверь мне указать?! Ну так мы это исправим! Помогу тебе, избушечка! — он вдруг расплылся в едкой усмешке и приблизился, но как-то неправильно, одними глазами…

Манька так и застыла с поднятой ногой, с которой сегодня собиралась встать.

Каким образом зверь заставил ее мозг отключиться наполовину, Манька не знала, но второй половиной сразу же оценила опасность, исходившую от Баюна. Она боролась с полубессознательным своим состоянием из последних сил, выталкивая сознание на поверхность, но отрава и сладкой, и одновременно смертельной усталости уже захватила ее тело — и не было сил пошевелить ни рукой, ни ногой. Тело стало чужим. Она боролась, и не находила опоры.

Свет мерк, забвение вырывало ее из Бытия быстрее, чем она успевала подумать.

Котофей Баюнович наклонился к ней, и почти как Дьявол проговорил в ухо:

— Спи Манин ум, спи! Сон в руку, сон в ум, спи Манин ум, спи! Думай, как много добра на земле! Приоткрой окошечко, вот идешь ты, вся такая светлая да пригожая, и ровно теплое солнышко, кланяются тебе люди, и будто есть у тебя царство-государство, и живешь в палатах белокаменных… Хорошо ли тебе, Манечка, хорошо ли тебе, красна девица? Дай-ка, избушечка, Камень Прямолинейный, поднесу к Маниной голове. Посмотри, как поплыла Манечка с чужим добром…

Кот обличал ее каким-то своим, бессовестным способом…

Нет у нее никакого царства-государства, и палат белокаменных нету…

Но голова ее плыла, как сказывал кот — было! Не в сознании, в уме было.

— Дьявол, Дьявол! — беззвучно позвала Манька, понимая, что ни один звук не сорвался с ее губ. Даже мысль застыла где-то на середине. Один глаз перестал существовать, будто его вырвали, она и видела им, и одновременно чувствовала, что он залеплен какой-то гадостью…

Знакомое состояние, проходила в Аду, когда черт положил на глаз бельмо в виде чьей-то задницы…

— Ой, Избушечка, дорогая, да воин ли Манька твоя? Ей ли нечисть изводить? — долетел до нее насмешливый резиновый и тягучий голосок Баюна.

Манька махнула рукой, и сразу почувствовала, раздвоившись уже в теле, что рука остается на месте, а машет она… чем-то другим. Рукой, но не настоящей.

— Привиделось тебе, пока спала ты, внушили тебе мысли страшные и черные! — между тем продолжал звучать насмешливо голос Кота Баюна. — Позарилась Манька на хлебосольство твое и на жилплощадь, да и на хребте твоем покатилась! Заменить решила собой Ягодиночку, славную дочушку Бабы Яги! Вызнает, вынюхивает… Да кто бы кормить ее стал, бессовестную злодейку?! Бедная она, нет у нее ни дома, ни места, кто примет, окаянная она, раскусили ее люди-то, всеми охаянная, а теперь и тебе погибель готовит! Идола, Матушка, попустила! Бремена она, спит и видит, как в рабство обернуть твое житье-бытье! Повелась ты, а я вижу: день-деньской погребения ждет недоучка-бесприданница! А ты добрая, как дочушка твоя. Ты ее вынянчила, выходила, уму-разуму научила, а яблочко от яблоньки недалече падает! Прочит она тебе богатую жизни во здравии, приросли друг к другу! Неужто променяешь каравай мягкий, с пылу с жару, на Манькино железо? Припустила бы ты к Благодетельнице нашей, да со всех ног! — злорадствовал невиданный зверь, расплываясь прямо перед Манькиным лицом.

Коты обычно мышей ловят, а этот…

Голос его летел откуда-то издалека, и слышала она его как будто сквозь вату в ушах, силилась открыть глаза, но видела только тьму в своей голове.

— А-а-а-а! — закричала Манька, сползая с кровати. Состояние тьмы она тоже умела понять. Реальность возвращалась, по мере того, как измученное ее сознание разрывало пелену тумана.

Кот, страшно злой и по-хамски улыбчивый, склонился над нею, недоумевая, отчего она еще противилась ему. Как огромная тень…

— Спать, я же приказал спать! Вот упрямая! — рассердился он не на шутку, наложив лапу на лицо. — Чего не спиться тебе? Подслушиваешь, вынюхиваешь, погребальный костер на избу задумала! Сниму, Матушка, обузу с твоего хребта! Ой, сниму! Задумалась бы ты разве, как Манькин ухарь подляны готовит, если бы не подслушал я? Погодь, ах кочергой огреем…

Кот куда-то потянулся от лица…

И тут Манька, наконец, схватила его за лапу мертвой хваткой, подминая под себя, сворачиваясь на нем калачиком.

Кот впился в ее руку зубами, царапая лицо когтями, извиваясь под нею ужом, стараясь освободиться. Но Манька боли не чувствовала, кот обезболил ее раньше, когда проткнул сознание каким-то своим способом. Он был мягонький, и как только она положила на него голову, ей совсем стало хорошо. Сдавить его получилось не совсем, она была в одном измерении, а тело ее в другом. Но все же, местами она зацепилась за себя саму.

Кот заверещал благим матом, выкарабкиваясь из-под ее полубесчувственного тела.

Его вопли помогли ей протрезветь и вернутся, но сразу же заболела щека, залитая кровью, и рука, которую зверь почти перекусил. Но она держала его крепко, вцепившись уже второй рукой, накручивая хвост (или то, что торчало у него из задницы) на кулак, схватив его зубами за загривок.

— А? Что? Где? О-о-о! — проснулся Борзеевич, протирая сонные глаза рукавом, растерянно таращась округленными глазами на битву посреди горницы. Видно, действие кота на него оказалось сильнее, чем на Маньку — он сидел, как малое дитя.

Коту, наконец, удалось вывернуться. Дико мяукнув, кинулся к двери, поджимая поломанный местами хвост. Обессиленная и обесточенная Манька поползла за ним следом, не выпуская и крепко сжатой пятерни клок шерсти. Кот почти тащил ее за собой, вырезая по дороге когтями куски плоти.

И вдруг, через всю горницу от печи, мимо Маньки пролетела со свистом кочерга, ударившись в голову Страшного Зверя, который, уже у самого порога, свалился замертво…

Состояние нестояния прошло мгновенно. И сразу увидела, что держит не кота, а боевую машину, которая по всему телу обросла странными иглами, которые торчали и из нее, да так густо, что можно было принять за шерсть. Сами иглы были полыми внутри, как капсулы. Уколы оказались неглубокими, но очень болезненными. И был он, пожалуй, с добрую собаку.

Манька также противно выругалась, как Дьявол, когда его отвлекали от важных без сомнения дел, вытаскивая из себя иглы, вынула свечу из подсвечника, зажгла ее и склонилась, рассматривая Котофея Баюновича, без которого Благодетельница была как без рук. Смотреть на зверюгу получалось только как на руку Помазанницы, которой она дотянулась до нее и в этом лесу…

Борзеевич сполз с лавки, кое-как доковылял до Маньки. Ощупав места уколов на ее спине, он тоже склонился, не веря своим глазам.

Передних лап у кота было две, задних… тоже две и еще одна. Она и оказалась хвостом. А сам хвост — маленький отросток, похожий на ужа, болтался между ушами. А может, это был не хвост, а чуб-коса, но имел он внутри косточку. То есть кот был наполовину передом, наполовину задом… Кровь лилась из его головы, но не так сильно, и не красная, а бледно-голубая, как вода на киселе.

— Ишь ты! Благородных кровей! — заметил Борзеевич, ткнув в зверя пальцем.

— Изба, ты мне жизнь спасла! — благодарно скрестила Манька руки на груди, низко кланяясь в передний угол, осознав, наконец, под какую опасность изба же их и подставила. Эманации избы были не то что расстроенными — виноватыми. — Борзеевич, надо проверить, чем он ее сглазил… Это ж какой подлец!

Но стоило ли поминать о дурном, когда все остались живы-здоровы! Манька избы не обвиняла, сама была такой же дурой. И пожалуй, была бы дальше, если бы воочию не полюбовалась, как это выглядит со стороны. Поумнела она наверное только что, вспомнив, как поддел ее Дьявол во время битвы с оборотнями, когда она думала показать своим мучителям и избы, и Дьявола, и Борзеевича… При этом изба дурой и в самом деле могла быть под гипнотическим влиянием, все-таки Зверь ее обрабатывал непростой, а она без влияния, просто так, на радостях — распертой грудью…

А коту было вовсе не до шуток. Он лежал, истекая кровью и коченея прямо на глазах, пока Манька металась в поисках тряпицы, чтобы перевязать его рану. Шкура с него вдруг ни с того не с сего сошла на нет, оголяя под собой скелетик, по усам торопливо спрыгивали блошки, падали замертво кверху лапками, оставляя кучки праха.

— Ну, это так теперь? — округлились глаза у Борзеевича, удивленного вампирскими новостями прогрессирующих видов.

— Это кто? — ткнула Манька в кота, погрозив ему кулаком. — У-у-у, зверюга! — облизывая и высасывая яд и грязь из ран, оставленных Баюном, протирая тампоном, смоченным в живой воде. Мало ли какую мог занести инфекцию.

— Кот… Баюн! Древнее Котофеевича не сыщешь! — оторопело ответил Борзеевич, слегка заикаясь на словах. Он недоверчиво подергал его за хвост, повертел кочергу в руках, приближая ее к самому носу. Даже зачем-то обнюхал. — Старый, старый знакомый… мы с ним… вроде как одного поля ягоды… Погоди-ка, — вскинулся Борзеевич, — кочергой его не убьешь! Он еще попьет кровушки, ты уж поверь! Его вампирским баю-бай все времена стонали! С другой стороны, Маня, он братец мой… Вот, наконец, встретились…

— Это какой такой Баюн, из сказки что ли? — поморщилась Манька, фыркнув.

— Ой, Маня, ты в сказку ходила уже! — осудил ее Борзеевич. — Каждая сказка…Нет и не будет правдивее истории! Он на право пойдет, песнями с ума сведет, на лево пойдет, сказку заведет… Не хуже моих горошин… Только моя горошина смерть глупой голове, а его юдоль — свести с ума умную голову! Сказки и песни его те же горошины — и внутри, а не снаружи, как мои горошины.

— Слыхала я, как заливал избе, — Манька согласно кивнула головой. — По-другому это не обзовешь! Яблоко от яблоньки, хлеб да соль… — передразнила она Баюна.

— Ой, а как там изба-то? — спохватился Борзеевич. — Дружила она с Баюном… С того самого времени, как в кандалы ей обуться. Он ей побасенками долюшку раскрашивал, да потчевал головушку райскими обещаниями, а Баба Яга могучие силы вдувала… Это, Маня, когда я ей горошины на Баюновы сказки передал, изба сама себя достала. Решила на свободу, а тут — сила вражья подоспела… Потом долго молились мы Отче… Услыхал видать, раз привел тебя погостить… И шибко избе хотелось показать тебе чудо чудное, диво дивное о пяти лапах. Ты уж не суди ее строго… Смотри-ка, разом про душок-то его поняла!

— Не сразу! Она ему всю нашу дислокацию выдала. Видно у нее горох закончился… — зло отозвалась Манька, сердито посмотрев в сторону печи. — Я смотрю, и без меня жизнь у вас не была скучной… Чего делать-то с ним? Отпускать нельзя, узнают про все наши секреты, кто, что, откуда, а врагу об этом пока знать не положено. Меньше знают — крепче спим. Оставлять тоже. Закормит сказками, не выдержать нам подсказочных наставлений, натворим глупостей… Это ж надо так человека обесточить! — ужаснулась она, ткнув в скелетик кочергой. — Может, запереть его в черный ящик?

— Вырвется! Это, Маня, сказочный зверь, его так просто не удержишь! — покачал головой Борзеевич, сунув руки в карман и хмуро вглядываясь в кота, дожидаясь, когда тот начнет оживать — Он всеми пятью лапами на земле стоит. На всемирную паутину похож…

Пока думали и решали, что делать с котом, появился Дьявол, который в миг оценил обстановку.

— Может, это… стрелой добьем? — удрученно предложила Манька, сожалея, что стрел остается все меньше и меньше. Живой водой она уже кота полила, колом осиновым потыкала, но сердце у кота отсутствовало, от живой воды он не ожил и не умер, от осины то же самое. Зря она тратила стрелы как попало, когда оборотней добивала. Многие не достигли цели, ибо враги, озаботившись бегством, уже и не думали ее искать. Стрела, вылетевшая из лука и скрывшаяся из глаз, как сквозь землю проваливалась. После воды и осины она сомневалась, что стрела хоть как-то на него подействует.

— Бесполезно, — подтвердил Дьявол, тревожно просматривая пространство избы всеми девятью зрениями. — Он, поганец, моему суду не доступен. У него природа такая, что не в сказке сказать, ни пером описать. Все, к чему прикасались люди, сделали его мешком заплечным. Фикция он — мечта несбыточная. Перестанет такой существовать, жди! Вам во лбу звезда светит, так это его погребальная песня, тучи набежали, так это он сказку сказывает. Противиться ему месяц мог бы какой человек, но ведь нельзя же совсем не думать о будущем. Пока человек жив, зверь этот не уйдет с земли…

— А почему он вампиров слушает? — подала голос Манька, собирая веником костяшки и прах в совок.

— Так он и наводит вампиров на человека! — ответил Борзеевич просто. Он уже сидел на лавке, подогнув ноги под себя, чтобы не мешать ей. — Как бы вампиру уговорить человека на гнусное дело? Он то песню, то сказку, а вампир свое провернет, и не то что человек, голое сознание не подумало бы, что на смерть его толкнули. Боюсь, Маня, он и Дьяволу нашему мог бы полглаза замазать!

— Неправильно, — поправил его Дьявол. — Сначала вампир кусает, а потом уже то сказка, то песня. На цепь посажен и к дереву прикручен. Всегда так было. Если Кот Баюн к кому пристал, значит, ищи вампира! А на меня у этого кота зуб не тот, у меня все по Закону, и кот этот законопослушный… Но не греет он его.

Манька бросила останки кота в печь, которая уже почти протопилась. Печь, показалось Маньке, новой пище обрадовалась. Повалил черный дым. Не успевая вылететь в трубу полностью, заклубился в избе.

— О, как чадит! — недовольно проворчала Манька, проверяя, нельзя ли трубу открыть пошире. — Не удивлюсь, если изба у нас… где-нибудь в другом месте. Я была.

В горле запершило. Через минуту Манька и Борзеевич дружно закашлялись. Привычный к огню и сере Дьявол вывалился на свежий воздух за компанию, успев по дороге прихватить со стола поднос с пирогами и крынку сметаны, к которой кот не успел приложиться.

— Что бы не отравились… угарным газом! — пояснил Дьявол. Он откусил полпирога, протягивая им поднос.

До пирогов ли сейчас? Манька с укоризной покачала головой, но взяла пирог машинально. Ей достался с черемухой и малиной, они первые созрели. Дьявол вытянул с грибами. Борзеевич с клубникой и сладкой патокой. Изба любила печь пироги с сюрпризом, нипочем не угадаешь начинку. Надкушенные пироги пошли по кругу, запивали сметаной. Всем хотелось попробовать и того и этого, заценить мастерски приготовленную румяную стряпню. Вскоре от пирогов на подносе остались только крошки.

Глава 17. Дорога на запад…

Занималась заря. Все утонуло в голубом свете, когда еще не день, но уже не ночь. Когда бледнеющие силуэты с каждой минутой становятся все отчетливее. Сидели молча, любуясь красотой зари, ждали, когда красная или желтая полоса разгорится ярче, загадывая на погоду. Темные сумерки отступали, послышалось пение птиц. Где-то там была еще зима, горы тонули в снегу. На прогретой реке заквакали лягушки, с лежбищ поднимались животные. Изба-банька встрепенулась, переступила с ноги на ногу и снова зарылась в землю на добрую четверть себя. Даже теперь было видно, что бревна изб помолодели, пожелтели, покрылись узором. Наличники Борзеевич покрасил белилами, крышу украсил голубым петушком с золотыми крылышками.

— Хорошо-то как! — простонал в умилении Борзеевич, вдыхая воздух полной грудью.

Черный дым из трубы еще валил. Изба чадила, как Освенцим, изживая народного героя, заполнявшего пробелы в познании луком и морем. Ну, не всем, кому-то Лукоморьем…

— Хорошо, не спорю, но Мане тут не место! — ответил Дьявол, стараясь в ее сторону не смотреть.

Опять кольнуло в сердце. Манька не показала виду, когда горячая волна ударила в голову. Дьявол думал, как Баюн, будь он трижды неладен. Дружба дружбой, а имущество врозь. У Дьявола земля, у людей земля, а для нее не было на свете места! И тут же вспомнила, как вампиры проклинали Дьявола, зазывая к себе. Рассказать, не рассказать? Она испытующе взглянула на Дьявола. Пока не уперлась в свой сон, не помыслила бы, что и он может ее бросить. Слышит ли? Он не мог не слышать, на всех частотах радио разбирал. Тяжело вздохнула. Вряд ли Дьявол купился бы чьими-то призывами, но поиздеваться мог. Хотела что-то сказать в оправдание, но промолчала. От ее объяснений люди только хуже становились, видели и то, что не им предназначалось. Хорошо хоть про Борзеевича вампиры не додумались, его имя ни разу не прозвучало — она с надеждой посмотрела на старика, внимательно изучая его реакцию.

Не заступился…

Манька покраснела. И то верно, какая разница, если рано или поздно придется оставить и избы, и землю. Отдохнула, отоспалась, отъелась, и дышалось легко — теперь у нее было столько сил, что могла идти и идти. До Благодетельницы она не дошла, застряв на полдороге. К хорошему быстро привыкаешь. Надо еще раз в камень прямолинейный посмотреть на завитки свои…

К избам Манька прикипела всеми своими чувствами, но здесь лес заканчивался, дальше дорога шла в обход гор по обитаемым местам. Она бы еще как-нибудь проскользнула — от человека, не от оборотней, от них по снегу недалеко убежишь, — но избы нельзя не заметить. И тут уж не только от оборотней, от людей придется бегать. Грустно…

Только вот куда?!

Не известно, как и куда прятали вампиры свои жилища, отчего не выказывали свое присутствие. Так всегда было. Еще никому не удавалось обнаружить их, кроме тех, кого сами вводили в свои дома — но такие молчали, им сплетничать о себе было ни к чему. У всех беда, а у него по прежнему тишь да благодать, прошел год, другой — и вот уже Мудрый Благодетель учит народ жить. Вроде живет человек, и не знаешь, кто он, с виду тихонький, ласковый, добрый, для людей, открыт, но стоит подать руку, как полруки оттяпал — и не подкопаешься! И нет ему наказания. И дела все встали. А раз с виду добр и помочь рад, снова идешь на поклон. А он тебе уже не одну, а две руки оттяпал! И опять не подкопаешься. А если попеняешь, тут же навалились на тебя все беды.

Понятно, почему — но на воротах у него не написано, что вампир…

Во дворец вампиров, в котором стоял гроб души и той вампирши, которая на душу позарилась, идти уже расхотелось. Но за искореженную жизнь, за изгаженную землю поквитаться стоило. Впереди лежало чуть меньше двух третей царства-государства. И огромное пространство, в котором не было и намека на место постоянного проживания Царствующих Особ. Поговаривали в столице. Но слово «столица» Маньке ни о чем не говорило, а по железу ее в любом месте опознают. Еще драконы… Во сне она чувствовала, что не сладит именно с ними. Драконы были чем-то большим, чем просто зверь, который умеет летать.

— Вечерними сумерками двинемся! — тихо прошептал Дьявол, стараясь не нарушать тишину и покой лесной опушки. И у ветра иногда отрастали уши. — Ты как, с нами, Борзеевич?

— Не могу прикинуть в уме, сколько лет моей седине. Пока вампирами меня испугать не удавалось. Меня больше мышами, когда я сплю… Может, еще разок попробуешь? — усмехнулся Борзеевич, с прищуром вглядываясь в даль. — Я ведь, как Бог положит, из огня да в полымя, да под землю и на небо, и опять отрастаю, как в тебя, Отче, уперлись. Чисто Божья Коровка!

— Ты и есть коровы моей молоко! — Дьявол похлопал Борзеевича по плечу с одобрением, неожиданно обняв старика и крепко прижимая к себе.

— Лобызаться не будем! — прокряхтел смущенный Борзеевич, вставая рядом с Дьяволом, бок в бок.

Манька вздохнула с невероятным облегчением, сообразив, что Дьявол не совсем имел в виду ее, когда сказал, что ей тут не место. Она пойдет не одна! Мало того, теперь рядом будет еще Борзеевич, который стал ей и как друг, и как старший брат, и как родитель. Борзеевич имел о многом представление, а горошины его, что стрелы. Как они работали на вампирах, она пока не видела, но, несомненно, с ними на белом свете жилось веселее, особливо промеж врагов. Оборотни валились с его горошин десять к одному. Она уже могла предугадывать их действие и успевала в момент озарений между ними проскочить. На сердце отлегло, сразу стало легко, как будто только что из живой воды вышла. И сразу пришли мысли о дальнейшем путешествии. Она влюблено посмотрела на Дьявола, понимая, что не разглядела в нем что-то такое, отчего навернулась благодарная слеза. Он не бросает ее, он пойдет с нею и с Борзеевичем…

— Избы придется оставить, слишком заметные, — деловито предложил Дьявол, не заметив Манькин елейный взгляд, или пропустив его мимо глаз. — Мы с ними как смотровой с колотушкой. И землю кому-то надо охранять. Заберем с собой избы, земля открытой останется. Неугасимое дерево по избам о пришельцах судит, а избы по дереву.

— Я думала об этом, — согласилась Манька.

— Да уж, опознать нас с избами труда не составит! А как ты решил, в гору или в обход? — Борзеевич пытливо посмотрел на горы впереди, покрытые снежными шапками.

— Что за вопрос, как Маня решит, так и пойдем! — Дьявол как будто даже удивился. — Это ее дорога!

— Конечно в гору! — ответила Манька, фыркнув. Ей стало так радостно, что невольно она улыбнулась во весь рот.

— Это почему? — хором воскликнули оба, поворачиваясь к ней с изумленными взглядами.

— Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет! — запротестовал Борзеевич.

— Умный не пойдет, да только умные и с вами не водятся, — парировала Манька. — Ну а как дворец вампиров стоит на горе? Увидим мы его из-под горы-то? Ну а если его там нет, с горы можно посмотреть, есть такой дворец, или нет его. Может, чего и углядим, а нет, так хоть посмотреть, куда нас занесло… На дороге повсюду оборотни — как люди ходят, нам не пройти. Я это, я сон видела…

— Маня, какой сон?! — изумился Дьявол, будто не смотрел сегодня, какие овечки у нее пасутся. — Что общего у мякины с чистым зерном?

— Шкурки, — ответила она, не задумываясь, и рассмеялась. — Эти, стебли…

Дьявол отступил от нее на шаг и смерил разочарованным взглядом.

— Не поленюсь объяснить, откуда берутся сны: твой ум спит, тело и сознание отдыхает, но земля не имеет сна. Ваше прошлое приходит и рождает образы. Человек всегда проявляет интерес к людям, которых знает его душа. Иногда сны сбываются, потому что человеку наобещали черте что, и он слышит и не слышит и делает. Человек спит на том, на чем днем стоит. На душе. Могу сказать точно без всяких рассмотрений, о лимонах для тебя твоя душа не молится, сны твои скудны, и прочат беды, — посочувствовал он.

— Дьявол, как раз наоборот! — Манька будто не заметила его иронии. — Я людей не мучаю, это не сон был… Но ведь разумно, что вампиры не полезут в горы, а все дороги вокруг обложены так, что мышь не проскочит. Ну не воевать же нам, в конце концов, со всеми людьми… Нам за горы надо, так? Прямо-то оно ближе!

Борзеевич тоскливо посмотрел на вершину горы, потом печально на избы, повертел пальцем у виска.

— Это если сверху смотреть — от точки А до точки Б… А если по-пластунски, лучше иногда в обход!

— Я как лучше хотела, как безопаснее, — объяснила Манька в сердцах. — Думаешь, если мы на вампиров найдем, они обрадуются? Торопишься умереть? Лично я еще не готова, тяну время. Борзеевич, мне не все нужны, только два вампира…

Она недовольно пожала плечами. Друзья не то, что не поддержали, не обрадовались. В основном, Борзеевич. Дьявол же отнесся, скорее, пытливо. Он примеривался к горам, рассматривая окрестности через кругляшки пальцев. На этот раз Манька не удержалась и подразнила его, приложив к глазам свои кругляшки. Но Дьявол как будто не заметил, или сделал вид.

— Ну, в горы так в горы, — согласился он. — А снам все же не верь. Сны — пустое. Отпускает от себя земля и боль, и врага, и друга, и радость, и летят они как ветер. Сама подумай, сны — образы той и другой земли, которые она поднимает, примеривая через свои ужасы. Вампиры живут богато, он — подножие ног твоих, а в снах помои да навоз, видишь разве государство? Значит, сон заранее человеку можно приготовить. А ты послания на себя приняла — и стали сны твои вещими. Но пройдешь мимо — тоже беда. Не объяснила, значит земля будет изгаживать тебя по сценарию. Руководствуясь сном, приближаешь себя ко многим бедам.

— Но планы-то врага там присутствуют?

— Бывает… — пожал плечами Дьявол.

Борзеевич тут же засобирался, разбудив стуком в дверь избу-баньку, сообщив ей последние новости. Напоследок не грех было косточки стариковские прогреть. А в горнице Котофей Баюнович выгорел, и печь чадить перестала. И Маньке пора было собираться.

Расставалась с избами Манька тяжело. Она привыкла к их постоянной заботе о себе. Так уютно и тепло ей нигде и никогда не было. Защемило любовью сердце. Мелькнула мысль, что и Помазанница выросла под их присмотром. Котофей Баюнович бил избу по самому больному месту. А где была Манька? Столько лет без любви и ласки сказались на ее характере: огрубела, веру потеряла, надежды не осталось — и вдруг как-то все это незаметно вернулось в ее жизнь.

Прав был Баюн, не подумала она о чувствах изб, собирая вещи в дорогу. Ведь до последнего родитель верит в свое дитяти, а избы никому столько времени не уделяли, как вампирскому отродью. Училась она от изб и колдовству, и ведомству — ничего не утаили избы. Бегала, наверное, вокруг да около, по крышам лазила, каждый закуток знает уж получше Маньки. И хоть поверила изба Маньке, и кота кочергой огрела, но болит, наверное, где-то там у нее. Пройдет ли эта боль? Манька судила по себе и мало что смыслила в переживаниях изб. Пройдет, поймет, но первый, кто принесет недобрую весть, виноватым же и останется, как осадок, как точка отсчета, как начало беды. Вампиры в свое время дурному вестнику голову рубили. Наверное, уж Помазанница-то умела найти к ним подход и понимала избы, как Дьявол, как водяной, как Борзеевич. И Котофей Баюнович. И Баба Яга… Тогда как она лишь догадывалась. Многое чудилось Маньке в скрипе половиц, но не могла найти в этом скрипе разумной речи.

Увидит ли она когда-нибудь их снова? Как они без нее? Да никак! Нужна она им!

Вон они и пироги себе пекут, и печку топят, и если мусорить в избе не кому, так и убирать ни за кем не надо…

Манька поднялась на чердак… — и обомлела! Откуда добро взялось?

Расслабилась она, когда кругом столько врагов. Стали караваи вдвое против прежнего, а к башмакам, что уже сносила, и к запаске будто кто новые кованые подошвы пришил. Ах, как тяжелы оказались железные башмаки, и посохи железные, и, глядя на железный каравай, снова заломило зубы. Манька стояла над скарбом без кровиночки в лице. Зря она привыкала к сытости изб… Вроде немного времени прошло, а жизнь в лесу, в снегу, в язвах и обморожениях показалась ей страшным далеким сном. Забытый ужас открыл свою пасть. Пока жила в избе, после оборотней, ни одной крошки от каравая железного не надломила, железо напрочь вылетело из головы…

Может, изба чего-то перепутала, постаравшись угодить Маньке?

Или кота послушала?

Специально подстроили, чтобы не дать ей приблизиться к вампирам, удержать хотят, кровиночку защищая?

Все они, и Дьявол, и Кикимора, и Баба Яга… и избы вот… ласково топят, через хлеб-соль…

Как объяснить новые обутки? А посох, который был ниже пояса, а стал вдвое толще и выше головы — врагу такой ноши не пожелаешь!

В голове помутилось, обида застила глаза, Манька едва сдержалась, чтобы не упасть и не подать виду. А ну как не права?! С силой улыбнулась через свою каменность. За пироги избы поблагодарила почти без слов, низко кланяясь, чтобы не заметил кто, что едва сдерживает слезы. Но когда поднос с завернутыми в рушник пирогами в дорогу опустился перед нею, не выдержала, слезы брызнули из глаз и покатились по щекам крупными горошинами. Манька раскрыла котомку, указывая на два железных каравая и запаски обуви, вынула из угла связанные между собой посохи.

Рот от удивления раскрыл даже Дьявол. Он склонился над котомкой, не поверив своим глазам.

— Это, Маня, кто же тебя так? — ничуть не расстроился он.

— Вот и мне хотелось бы понять, — Манька сжала кулаки, всхлипнув. — У меня теперь железа больше, чем вначале было. На четверть больше! Я… Я… Я все сносила, а теперь они вон какие…

— Но ведь ты же не думаешь, что избам, — Дьявол выделил последнее слово интонацией, — или мне с Борзеевичем пришло такое в голову? Как бы мы это сделали?

В горнице воцарилось скорбное молчание.

— Не знаю… Не думаю… — всхлипнула Манька, размазывая слезы. — Просто зря мы, наверное, остались так надолго, сразу надо было дальше идти… А теперь что?! И вампиры о нас знают, и оборотни силу вернули… Прости! — она погладила бревно избы, наклонившись и потеревшись об него головой. Но слезы снова хлынули из глаз, и Манька сползла по стене на колени. — Я понимаю… Я… Я не хочу никому… Но я… Там три пары было, а теперь две, и все равно больше! За что?! Разбойники меня… И кузнец этот… И тут…

Манька закрыла лицо руками, сотрясаясь всем телом, заглушая желание высказать свою боль. И сразу же услышала, как горестно застонали половицы, будто оправдываясь. Всхлипнул Борзеевич, приложив носовой платок к уголкам глаз. Расставание получалось мрачноватым.

— Хватит сырость разводить! — осадил всех Дьявол. — По больному мы что ли уходим? Веру надо иметь, а ты, Маня, уже схоронила всех! Посмотрим, разберемся, кто не виноват, ему переживать не надо, а кто виноват, десять раз пожалеет, что связал себя железом!

— Он не себя связал, он меня связал! — Манька продолжала рыдать, но уже тихо, утопив свое горе в слезах.

— Маня, подумай, все кто не виноват, думают: это ж какая сволочь между нами ходит! А кто виноват, думает: а вдруг на меня подумают, вдруг улику найдут, а вдруг… И глухо бьется у него сердце, отмеряя начало позора, — Дьявол одной рукой взвесил котомку, второй посохи. — Ну, не так много, я бы положил больше, за то что про болезнь забыла. Знаешь ведь, дорога назад всегда открыта. Не займет недели. Правда, домишко твой накрылся, но разве недостаточно сучьев на деревьях, чтобы набросить на них веревку или попробовать вырыть землянку и укрепить ее стены? Да вот, зачем далеко ходить… — он кивнул на моток веревки, которую приготовили с собой.

Манька вспомнила о родной деревне и на полбеды как-то сразу полегчало. Посомневалась еще немного, прикидывая, на сколько затянется ее путешествие, складывая в уме живую воду, неугасимое поленье дерево, не особое рвение встретить Благодетелей, вычтя загубленную скатерть-самобранку — и еще полбеды осталось в прошлом.

Она утерла слезы рушником, обулась в железо.

Из прочего добра взяли пару ветвей неугасимого поленьего дерева, живую воду, крест крестов, с которым не расставалась, пару осиновых кольев, лук, часть Дьявольских стрел и странный Дьявольский кинжал с рунами. Изба настояла на рушнике, которым Манька вытирала слезы. Пироги съели тут же, а в рушник завернули железные караваи, как делала изба, когда пекла хлеб. В рушнике хлеб долго не черствел, сохраняя тепло и оставаясь свежим. Борзеевич позаботился о прочем скарбе, выбирая его из добра оборотней. Но много взять не получилось, шли налегке. Маньке, загруженной железом, достались котелки, топорик, обычный нож, теплые вещи и предметы личной гигиены. На этот раз она была умнее, искромсав норковую шубу Бабы Яги. Из шубы получился замечательный полушубок с капюшоном, завязанный снизу на резинку, почти как козлиный полушубок Борзеевича. Подола хватило на теплые гетры. Борзеевич отобрал сухофрукты, сушеные молотые грибы и крупу, немного масла, веревки, крюки, запасные лапотки, вытащил из запасника теплые штаны, найденные в палатке оборотней, обрезал их по длине, примерил, подвязавшись веревкой, и остался удовлетворенным.

Против спальных мешков и палатки воспротивился Дьявол.

— А если оборотни? Вы пока из мешка выбираетесь, выбираться будет некому. А палатка… это кто ж потащит ее на себе? Не спорю, в горах голодно, но не холоднее, чем в студеную зимнюю пору. Вы и так вырядились с непозволительной роскошью. Кто воюет трофейным оружием? Я бы у врага и понюшку не понюхал, а вы… — он безнадежно махнул рукой. — И уж сразу порешим, крупа и грибы — это нам с Борзеевичем, а ты, Маня, на свой каравай рот разевай. В противном случае мы Царицу всея государства и через сто лет не достанем! Говорил я тебе: не берись, если до конца не можешь, а взялась, не бросай на половине?! Говорил?!

— Ну, говорил… — Манька давно успокоилась, но злость на себя осталась.

— Могла бы на полезное силы тратить, на еду, на теплые вещи… Железа нам твоего не надо — тащи сама. И корим тебя, и плюем в тебя, обесславила ты нас, Маня. Мы с Борзеевичем не меньше твоего пострадали! Опозорилась одна, а смеются над всеми.

Манька и Борзеевич с военного совета разошлись недовольные. Где свое-то взять?! Разве что забить какую скотину, вон она ходит — глупая, безобидная, мирно пощипывая травку. Конец января, начало февраля — еще вся зима впереди. Косые ливневые дожди практически не прекращались, значит, за пределами благодатной земли снежные метели и ураганы. Озеро то и дело накрывало лавиной. Правда, потом он быстро таял…

— Что есть, то есть. Нам партизанам нос воротить не пристало… — проворчал Борзеевич, собирая рюкзак.

Рюкзак пришлось поменять дважды: в первый поместилось почти все, что он задумал взять с собой, но, подняв его, пал и пролежал минут пятнадцать, безуспешно порываясь встать. Во втором рюкзаке места оказалось много меньше, половину вещей пришлось отложить в сторону.

Дьявол, сделав ревизию, в принципе остался довольным. Но веревку заменил на сплетенную из неугасимого поленьего дерева и добавил колышки, выструганные из того же дерева. Они получились прочными и не такими тяжелыми, как железные крючья, а веревка растягивалась и удлинялась в два приема. Обнаружив в Манькином рюкзаке крупу, демонстративно избавил ее от лишней тяжести. Манька из-за крупы ни за что не стала бы переживать — она предназначалась не для нее, Борзеевич подложил, и обрадовалась, когда рюкзак был собран. Старик Борзеевич, испробовав тяжесть и собранных рюкзаков и железа, не раздумывая взял на себя топорик и котелок.

Выходили на закате, когда почти стемнело. Ночью враги их исхода не ждали, и надо было успеть проскочить, пока изба отвлекала внимание вражеских разведчиков, углубляясь в другую сторону. Лесные подали знак рукой и углубились в лес, показывая тайную тропу в обход озера. Манька взвалила котомку на плечи и вышла в вечерние сумерки первой. За нею проскользнули Борзеевич и Дьявол. Птицы указывали, где прячутся немногочисленные вражеские лазутчики, попискивая и покаркивая над их головами.

Все трое ступали неслышно, осторожно прощупывая землю перед собой. Полегче стало, когда к утру вышли за озеро на снег, подтаявший и покрытый прочной коркой наста. День выжидали, укрывшись в небольшой нише, больше смахивающей на брошенную медвежью берлогу. Дьявол постарался: все утро шел дождь, с обеда заморозило. Следов на выметенном ветром льду не оставалась, и можно было скользить, как на коньках. Чуть стемнело, вышли снова. Пересекли горный хребет, воспользовавшись двумя расщелинами и потайной пещерой, закрытой от постороннего взгляда с одной стороны водопадом, с другой стороны густыми сплетенными между собой корнями, которая вывела их прямехонько в лощину, с которой просматривалось подножие высокой горы. Гора была высотой километров пять — им повезло, что именно эта гора располагалась в начале реки. Горы слева и справа были намного выше и круче. Манька взирала на них с благоговейным ужасом.

Дьявол чувствовал себя замечательно, а Манька и Борзеевич от быстрого бега запыхались и пропотели. К утру следующего дня достигли места, откуда гора начинала подъем. Здесь передохнули, укрывшись между скал. Оборотни могли все еще их заметить.

Первая лагерная остановка выявила многочисленные упущения при сборах.

Пока пробирались через водопад в пещеру и пересекали пару горных озер, Манькин полушубок промок насквозь, а когда высох у огня, Манька заметила, что мех местами начал облазить, на глазах расползаясь по швам. Шуба у Бабы Яги оказалась старая и некачественная. И не удивительно, в избе она прятала всякие вещи, которые хоронила от чужого взгляда, и ненужное ей барахло. Чуть лучше оказались штаны Борзеевича, но, намокнув, они сохли так долго, что на следующее утро Борзеевичу пришлось одеваться в сырое, а к вечеру, когда они преодолели первый подъем, разрезанный горными ручьями, и оказались на ровном плато, он начал покашливать.

В пользу Борзеевича Манька пожертвовала пуховый свитер, связанным скорее от безделья. Всю следующую ночь его отпаивали живой водой и кипятком с малиной и медом. Больного пришлось усиленно накормить. Запасы таяли, на такие издержки никто не рассчитывал. Когда Дьявол попробовал обратить на сей факт внимание, она лишь махнула рукой. Манька не понимала, как Борзеевич согласился пойти с нею. Мог не ходить, ведь не просила — это была ее дорога, жил бы себе в избе. Она пошарила в рюкзаке, вынимая запасные штаны и подкладывая их под голову Борзеевича, поближе к костру, набросав толстым слоем хвойных веток — ей привычно, а Борзеевичу еще привыкать и привыкать!

Придвинулась сама.

Мысли были невеселые, гора казалась огромной, она уже жалела, что выбрала горы, а не дорогу в обход, чувствуя себя виноватой.

На четвертый день попали в снежную бурю. Маньке пришлось окончательно поверить, что лето осталось позади. Обмороженные пальцы ног и щеки внезапно напомнили ей, что зима бывает безжалостной к любому беспечному путнику, который не позаботился обеспечить своему телу теплый очаг и добрые зимние запасы. Борзеевич взвыл, с тоской пытаясь рассмотреть сквозь порывы обжигающего холодом ветра и мелкой снежной крупы зеленый островок, с которого все еще доносился пряный запах буйно цветущих трав и тепло.

Один Дьявол светился от счастья, с какой-то задумчивостью всматриваясь в даль, будто видел там за горой что-то такое, о чем знал только он.

— Заметаю следы, заметаю, и снежинками где-то там таю, или в пропасть лечу, обрываясь, здесь стихия моя, и все это я… — напевал он и заботливо спрашивал у шатающихся Маньки и Борзеевича, у которых зуб на зуб не попадал, то поправляя им капюшон, то вытаскивая из сугроба: — Укачало?!

Оба несчастных путника ежились, устремляя тоскливый взгляд в ту же сторону. Вздыхали. В глазах их промелькивал ужас. Молча кивали и шли вперед, все реже и реже оглядываясь назад. Здесь уже лежал снег в полном смысле этого слова. С каждым часом подъемы становились опаснее. Думать о благодатной земле времени не оставалось, каждую минуту кто-нибудь из них мог сорваться со скал, или вызвать на себя обвал. Не хватало сил вытянуть друг друга из очередной образовавшейся снежной расщелины. Редкие моменты, когда оказывались на пологом месте, были как награда.

И еще этот Голлем, прикрутил себя… Перед дорогой она попросила Дьявола и Борзеевича еще раз посмотреть на глиняного человека. Но Дьявол лишь посмеялся: «Это горбик вампира, который вопит: Я бог! Я Бог! Чего на него смотреть?!» Манька начала подумывать, что могилу себе заказала именно его головой. И если уж нацелился, то не успокоится, пока не убьет. И ладно бы ее, а то ведь и Борзеевича…

— Манька, перестань думать о Голлеме, он ничем не лучше и не хуже камня… — наконец, не выдержал Дьявол, заметив ее расширенные от ужаса глаза, когда Борзеевич потерял равновесие и кубарем покатился вниз. — Представь, что вампиры приказывают тебе убить себя, а Голлем приказывает закрыть голос и ни в коем случае не причинять себе вред. Голлем закроет голос. Будешь болеть, но не умрешь. Обычное одностороннее кодирование. Тетка Валентина, больше-то некому, не дура была. Не от любви прокричала, от обиды, из зависти, от горя… Рассмотрела ее, вот и развернулся. Не такая уж она Благодетельница. Мои дружки видят не имидж, а землю. И прокричал нам: я сильно вас ненавижу… Хотела весточку послать, ну так и посылала бы на бумаге… Если думаешь не о том, быстрее убьешь и убьешься! — рассердился он. — Почему веревка оказалась не закрепленной? Это не прогулка даже еще, нулевой уровень сложности, а вы уже облажались! И ты, и Борзеевич! — вынес он свой вердикт.

— Я не успела… — попыталась оправдаться Манька, но сообразила, что лучше молчать.

Успела бы, если бы думала о веревке.