Корабль смерти, Стальной человек и другие самые невероятные истории.

Рожденный от мужчины и женщины. © Перевод И. Найденова.

Сегодня мама назвала меня чудовищем. Ты чудовище, она сказала. Я видел в ее глазах гнев. Хотел бы я знать, что такое чудовище.

Сегодня сверху падала вода. Она везде падала, я видел. Я видел землю в окошке. Земля пила воду, как рот, если очень хочет пить. Потом она выпила много воды и вернула назад грязную. Мне не понравилось.

Мама красивая, я знаю. Здесь, где я сплю со стенами, вокруг от которых холодно, у меня есть бумага. Она была, чтобы ее съел огонь, когда он закрыт в печке. Сверху написано: фильмы и звезды. Там есть картинки, на них другие мамы. Папа говорит, они красивые. Он один раз говорил.

Он говорит маме тоже. Она такая красивая, я тоже прилично выгляжу. Ты посмотри на себя, он сказал. Лицо его было некрасивое, будто он хочет побить. Я поймал его руку и сказал, замолчи, папа. Он выдернул руку, потом отошел далеко, где я не мог дотронуться.

Сегодня мама немного отвязала меня, я мог подойти к окошку посмотреть. Так я увидел, земля пьет воду, которая падает сверху.

Сегодня наверху было желтое. Я знаю, я смотрю, моим глазам больно. Когда я на него смотрел в подвале, стало красное.

Я подумал, это церковь. Они туда ходят, те, наверху. Они дают проглотить себя большой машине, она катится и уезжает. Сзади есть маленькая мама. Она меньше меня. Я очень большой. Я сделал, цепь вышла из стены, это секрет. Я могу смотреть в окошко, как хочу.

Сегодня, когда сверху больше нет желтого, я съел свою еду и еще ел тараканов. Я слышал, наверху смеются. Я хотел знать, почему смеются. Я сделал, цепь вышла из стены, я обернул ее вокруг себя. Я шел тихо, чтобы не шуметь, к лестнице, она идет наверх. Лестница кричит, если я иду. Я поднялся наверх, мои ноги скользили, я иначе не могу ходить по лестнице, мои ноги зацепляются за дерево.

После лестницы я открыл дверь. Это было место совсем белое, такое белое иногда падает сверху. Я вошел и остался, чтобы не было слышно, где я. Я слышал, смеются очень громко. Я пошел, где смеялись, я открыл немного дверь, потом я посмотрел. Там были люди. Я никогда не вижу людей, это запрещено видеть их. Я хотел быть с ними, хотел тоже смеяться.

Потом мама пошла и толкнула дверь. Дверь ударила меня, мне было больно. Я упал, цепь сделала шум. Я закричал. Мама сделала ртом, будто засвистела внутрь, она положила руку себе на рот. Ее глаза сделались большими.

Потом я услышал, папа зовет. Что упало, он сказал. Мама сказала, ничего, это поднос. Иди помоги собрать, она сказала. Он пришел и сказал, это значит, такое тяжелое, тебе нужно помогать.

Тогда он увидел меня, он стал совсем некрасивый. В его глазах опять был гнев. Он побил меня. Моя жидкость вылилась из одной руки. Она сделала на полу все зеленое. Это грязно.

Папа сказал, вернись в подвал. Я сам туда хотел. Моим глазам больно, когда свет. В подвале им не больно.

Папа привязал меня к кровати. Наверху еще долго был смех. Я лежал тихо-тихо, я смотрел на паука, совсем черного, паук ползал по мне. Я думал, как папа сказал. Обожемой, он сказал. И ему только восемь лет, он сказал.

Сегодня папа снова сделал цепь в стену. Нужно попробовать снова вынуть ее. Папа сказал, я был очень плохой, когда убежал. Никогда больше не делай так, или я тебя побью до крови. После этого мне очень плохо.

Я спал весь день, и потом я положил голову на стену, она делает холодно. Я думал про белое место наверху. Мне было плохо.

Я снова сделал, цепь вышла из стены. Мама была наверху. Я слышал, она смеется очень громко. Я посмотрел в окошко.

Я увидел много людей, совсем маленьких, как маленькая мама и еще как маленький папа. Они красивые.

Они делали красивые звуки, они бегали везде по земле. Их ноги бегали очень быстро. Они такие, как мама и папа. Мама говорит, все нормальные люди такие.

Потом один маленький папа увидел меня. Он показал на окошко. Я отошел по стене вниз, потом свернулся клубком в темноте. Я не хотел, чтобы меня видели. Я слышат, они говорили возле окошка, я слышал, их ноги бегали там. Наверху стукнула дверь. Я слышал, маленькая мама звала наверху. Потом я слышал большие шаги, я быстро пошел на свою кровать. Я вернул цепь в стену, потом я лег, как всегда.

Я слышал, мама пришла. Она сказала, ты был у окна. Я слышал ее гнев. Это запрещено ходить к окну, она сказала. Ты опять вытащил цепь из стены.

Она взяла палку и побила меня. Я не плакал. Я не умею так. Но моя жидкость потекла на всю кровать. Мама это увидела, и сделала шум своим ртом, и ушла далеко. Она сказала, обожемой, божемой, зачем ты сделал так. Я слышал, палка упала на землю. Мама побежала, потом ушла наверх. Я спал весь день.

Сегодня опять сверху была вода. Мама была наверху, я услышал, маленькая мама спускается по лестнице очень тихо. Я спрятался в ящик с углем, я знал, мама рассердится, когда маленькая мама увидит меня.

У нее с собой был маленький живой зверь. У зверя были острые уши. Маленькая мама говорила с ним. А потом было так, живой зверь меня почувствовал. Он побежал к ящику с углем и посмотрел на меня. У него шерсть стала очень большая. Он сделал гнев своим ртом с острыми зубами. Я засвистел, я хотел, чтобы он ушел, но он прыгнул на меня.

Я не хотел делать плохо. Я испугался, когда он укусил меня сильнее крысы. Я схватил его, маленькая мама закричала. Я сжал живого зверя очень сильно. Он стал делать звуки, я такие звуки никогда не слышал. Потом я отпустил его. Он лежал весь раздавленный, совсем красный на угле.

Я еще прятался, когда мама пришла, она позвала меня. Я боялся палки. Потом мама ушла. Я вылез из ящика, я взял с собой зверя. Я спрятал его в своей постели, потом лег сверху. Я сделал цепь в стену.

Сегодня уже другой день. Папа сделал цепь совсем короткую, я больше не могу вытащить ее из стены. Он меня бил, мне было плохо. Но теперь я вырвал палку из его рук, я потом сделал мой звук. Он побежал далеко, у него лицо стало совсем белое. Он убежал из места, где я сплю, он закрыл дверь на ключ.

Мне не нравится. Весь день вокруг стены, они делают холодно. Цепь вытащить из стены совсем трудно. У меня теперь есть очень плохой гнев для папы и мамы. Я им покажу. Я сделаю опять ту вещь, как прошлый раз.

Сначала я сделаю мой крик и мой смех. Я буду бегать по стенам. Потом я прицеплюсь к потолку всеми ногами и повисну вниз головой. Я буду смеяться и лить везде зеленое, и они будут очень несчастные, что были такие злые со мной.

А потом, если они еще попробуют меня бить, я им сделаю плохо, как я сделал живому зверю. Я им сделаю очень плохо.

Третья от солнца. © Перевод Е. Королевой.

Он открыл глаза за пять секунд до того, как должен был зазвонить будильник. Проснуться не составило никакого труда. Пробуждение было мгновенным. Он протянул в темноту левую руку и нажал на кнопку. Будильник посветился секунду, а затем померк.

Жена, лежавшая рядом, положила ладонь ему на плечо.

— Ты поспала? — спросил он.

— Нет, а ты?

— Немного,— сказал он.— Совсем чуть-чуть.

Несколько секунд она ничего не говорила. Потом произнесла было какой-то звук, но, вздрогнув, снова замолчала. Он знал, что она хочет сказать.

— Мы все-таки отправляемся? — спросила она.

Он передернул плечами, все еще лежа в кровати, затем глубоко вздохнул.

— Да,— сказал он и почувствовал, как ее пальцы сильнее впились в плечо.

— Который час? — спросила она.

— Около пяти.

— Пора собираться.

Они оба не шевельнулись.

— Ты уверен, что мы сумеем попасть на корабль так, чтобы никто не заметил? — спросила она.

— Они подумают, это очередной испытательный полет. Никто не станет проверять.

Она ничего не сказала. Придвинулась ближе к нему. Он ощутил, какая холодная у нее кожа.

— Я боюсь,— произнесла она.

Он взял ее за руку и крепко сжал в своей.

— Не бойся,— сказал он.— С нами все будет в порядке.

— Я беспокоюсь за детей.

— С нами все будет в порядке,— повторил он.

Она поднесла его руку к своим губам и нежно поцеловала.

— Ладно,— произнесла она.

Они оба сели на кровати в темноте. Он услышал, как она поднялась. Ночная рубашка с шелестом упала на пол. Она не стала ее поднимать. Она стояла неподвижно, дрожа в холодном утреннем воздухе.

— Ты уверен, что нам больше ничего не нужно с собой брать? — спросила она.

— Да, уверен. Все, что нам может понадобиться, есть на корабле. В любом случае...

— Что?

— Мы ничего не сможем пронести мимо часового. Он должен думать, что вы с детьми просто пришли меня проводить.

Она начала одеваться. Он отбросил одеяло и встал. Прошел по холодному полу к платяному шкафу.

— Я подниму детей,— сказала она.

Он пробурчал что-то, натягивая одежду через голову. У двери она остановилась.

— А ты уверен...— Она умолкла.

— В чем?

— Часовой не сочтет странным, что... что наши соседи тоже пришли тебя проводить?

Он опустился на кровать и принялся нащупывать ремешки ботинок.

— Придется рискнуть,— сказал он.— Нам необходимо, чтобы они отправились с нами.

Она вздохнула.

— Это звучит так хладнокровно. Так расчетливо.

Он выпрямился и увидел в дверном проеме ее силуэт.

— А что еще нам остается? — спросил он с нажимом.— Не можем же мы поженить собственных детей.

— Нет,— отозвалась она.— Просто...

— Просто — что?

— Ничего, дорогой. Извини.

Она закрыла дверь. Ее шаги затихли в коридоре. Дверь в детскую открылась. Он услышал голоса дочери и сына. Невеселая улыбка растянула его рот. «Вы-то уверены, что сегодня день развлечений»,— подумал он про себя.

Он натянул ботинки. Хотя бы дети не знают, что происходит. Они думают, что едут проводить его на летное поле. Что вернутся и расскажут об этом своим одноклассникам. Они не знают, что не вернутся никогда.

Он закончил застегивать ботинки и поднялся. Пошарил по стене над бюро и зажег свет. Как странно, что такой ничем не примечательный с виду человек задумал подобное.

Хладнокровно. Расчетливо. Ему на ум снова пришли ее слова. Что ж, другого выхода нет. Через несколько лет — может, и раньше — вся планета разлетится на куски в ослепительной вспышке. Это единственный способ спастись. Сбежать, начать все заново с горсткой людей на новой планете.

Он уставился на свое отражение.

— Другого пути нет,— сказал он себе.

Окинул взглядом комнату. Прощай, эта жизнь. Когда он выключил свет, было ощущение, будто он выключил тумблер у себя в голове. Он осторожно прикрыл за собой дверь и провел пальцами по истертой ручке.

Его сын и дочь спускались по лестнице. Они заговорщически перешептывались. Он встряхнул головой, сбросив легкое оцепенение.

Жена дожидалась его. Они взялись за руки и вместе спустились вниз.

— Я не боюсь, дорогой,— сказала она.— Все будет хорошо.

— Верно,— отозвался он.— Именно так и будет.

Они все сели завтракать. Жена налила им соку. Потом она вышла, чтобы принести еды.

— Помоги маме, куколка,— сказала она дочери.

Та встала.

— Уже скоро, пап? — спросил его сын.— Совсем скоро?

— Не суетись,— предостерег он.— Помни, что я тебе говорил. Если скажешь об этом кому-нибудь хоть слово, мне придется оставить тебя дома.

Тарелка грохнулась на пол. Он быстро поднял глаза на жену. Она пристально смотрела на него, губы у нее дрожали.

Она отвела глаза и наклонилась. Принялась неловко собирать осколки, подняла несколько. Потом снова кинула их на пол, распрямилась и отодвинула их к стене ногой.

— Как будто бы это имеет значение,— произнесла она нервно.— Как будто бы это имеет значение, чисто в доме или нет.

Дети смотрели на нее с изумлением.

— Что случилось? — спросила дочь.

— Ничего, дорогая, ничего,— ответила она.— Я просто волнуюсь. Возвращайся за стол. Пей сок. Нам некогда сегодня рассиживаться. Соседи вот-вот придут.

— Па, а почему соседи едут вместе с нами? — спросил сын.

— Потому что,— ответил он уклончиво,— им так захотелось. И хватит об этом.

Все молчали. Его жена принесла еду и поставила на стол. Лишь ее шаги нарушали тишину. Дети все время переглядывались, посматривали на отца. Он не отводил глаз от своей тарелки. Еда казалась безвкусной и вязкой, и он ощущал, как сердце колотится о решетку грудной клетки. Последний день. Это последний день.

— Тебе бы лучше поесть,— сказал он жене.

Она села за стол. Как только она взялась за приборы, зазвонил дверной звонок. Нож и вилка выпали из ее онемевших пальцев и загрохотали по полу. Он тотчас протянул руку и положил на ее ладонь свою.

— Все в порядке, милая,— сказал он.— Все хорошо.

Он повернулся к детям.

— Ступайте, откройте дверь,— велел он.

— Вдвоем? — переспросила дочь.

— Вдвоем.

— Но...

— Делайте, как я сказал.

Они соскользнули со своих стульев и вышли из комнаты, оглядываясь на родителей.

Когда раздвижные двери сомкнулись за ними, он снова повернулся к жене. Лицо ее было бледным и напряженным, губы плотно сжаты.

— Дорогая, умоляю,— произнес он.— Прошу тебя. Ты же понимаешь, я не взял бы вас, если бы не был уверен в полной безопасности. Сама знаешь, сколько раз мне уже приходилось летать на этом корабле. И мне точно известно, куда мы направляемся. Поверь, мы ничем не рискуем.

Она прижала его ладонь к своей щеке. Прикрыла глаза, и крупные слезы покатились из-под закрытых век по щекам.

— Я не б-боюсь,— выговорила она.— Просто... уехать навсегда, чтобы не вернуться... Мы прожили здесь всю свою жизнь. Это же не просто... не просто переезд. Мы не сможем вернуться назад. Никогда.

— Послушай, родная.— Он говорил торопливо и с напором — Ты знаешь не хуже меня. Пройдет всего несколько лет, может, меньше, и разразится новая война, ужасная война. Не останется ничего живого. Нам необходимо уехать. Ради наших детей, ради нас самих...

Он помолчал, подбирая слова.

— Ради будущего самой жизни,— завершил он едва слышно.

Он пожалел, что сказал это. Ранним утром, за обыденной трапезой, подобные слова звучали как-то не так. Как-то фальшиво.

— Только не бойся,— сказал он.— С нами все будет хорошо.

Она сжала его руку.

— Я знаю,— произнесла она тихо.— Знаю.

Раздался звук приближающихся шагов. Он вытянул из пачки салфетку и дал ей. Она поспешно поднесла ее к лицу.

Дверь скользнула в сторону. Вошли соседи со своими детьми, сыном и дочерью. Дети были взволнованы. Они с трудом сдерживали эмоции.

— Доброе утро,— сказал сосед.

Жена соседа подошла к его жене, и они обе отошли к окну и стали о чем-то тихо говорить. Дети стояли тут же, взбудораженные, беспокойно поглядывающие друг на друга.

— Вы позавтракали? — спросил он соседа.

— Да,— ответил сосед,— Тебе не кажется, что нам лучше уже пойти?

— Наверное, да,— согласился он.

Они оставили тарелки на столе. Жена поднялась наверх и принесла всем одежду.

Они с женой постояли секунду на крыльце, пока все остальные усаживались в сухопутку.

— Запереть дом? — спросил он.

Она беспомощно улыбнулась и провела рукой по волосам. Пожала плечами.

— Разве это имеет значение? — спросила она и отвернулась.

Он запер дверь и пошел вслед за ней по дорожке. Она обернулась, когда он нагнал ее.

— У нас хороший дом,— проговорила она.

— Не думай об этом,— сказал он.

Они повернулись к дому спиной и сели в сухопутку.

— Ты запер дом? — спросил сосед.

— Да.

Сосед криво улыбнулся.

— И мы тоже,— сказал он.— Я не хотел, но есть примета: не запер дверь — обязательно к ней вернешься.

Они ехали по безмолвным улицам. Нижний край неба начал краснеть. Жена соседа и четверо детей сидели сзади. Его жена и сосед сидели впереди вместе с ним.

— Хороший будет денек,— заметил сосед.

— Похоже на то,— отозвался он.

— А вы сказали детям? — негромко спросил сосед.

— Конечно нет.

— Я тоже, тоже ничего не говорил,— принялся оправдываться сосед.— Просто спросил.

— Ясно.

Они некоторое время ехали молча.

— У тебя нет ощущения, что мы... бежим с корабля? — спросил сосед.

Он напрягся.

— Нет,— ответил он и поджал губы.— Нет.

— Наверное, лучше не говорить об этом,— поспешно произнес сосед.

— Гораздо лучше,— согласился он.

Когда они подъехали к пропускному пункту, он обернулся назад.

— Помните,— сказал он.— Не говорите ни слова.

У часового был сонный вид, и ему хотелось поскорее с этим закончить. Часовой сразу узнал его — главный пилот-испытатель нового корабля. Этого было достаточно. Семья приехала, чтобы его проводить, объяснил он часовому. Это тоже было нормально. Часовой позволил им подъехать к стартовой платформе.

Машина остановилась под громадными колоннами. Все вышли и задрали головы.

Высоко над ними торчал нос корабля, устремленный в небо, на огромной металлической поверхности отражался первый утренний свет.

— Пойдем,— позвал он.— Быстро.

Когда они спешно шли к подъемнику, он на мгновение остановился и оглянулся назад. Будка часового казалась пустой. Он окинул взором все вокруг и постарался сохранить в памяти.

Наклонился и собрал горсть пыли. Положил ее в карман.

— До свидания,— прошептал он.

Запрыгнул в подъемник.

Двери за ними захлопнулись. В кабине не было слышно ни звука, за исключением гула мотора и робкого покашливания детей. Он посмотрел на них. Улететь вот так в их возрасте, подумалось ему, без малейшей надежды на чью-то помощь...

Он закрыл глаза. Рука жены покоилась на его руке. Он посмотрел на жену. Их глаза встретились, и она улыбнулась ему.

— Все в порядке,— прошептала она.

Подъемник, дрогнув, остановился. Двери разошлись в стороны, и они вышли. Становилось все светлее. Он торопливо повел их по закрытой платформе.

Все они протиснулись в узкую дверцу в боку корабля. Он помедлил, прежде чем последовать за ними. Ему хотелось сказать что-нибудь, соответствующее моменту. Его жгло желание изречь подходящую фразу.

Но он не смог. Махнул рукой и буркнул что-то, притягивая дверь и до упора поворачивая колесо.

— Ну вот,— произнес он.— Пойдем, все вместе.

Их шаги отдавались эхом от металлических палуб и лестниц, когда они поднимались в зал управления.

Дети подбежали к иллюминаторам и принялись смотреть наружу. Они ахнули, увидев, на какую высоту забрались. Матери стояли у них за спиной, испуганно глядя на оставшуюся внизу твердь.

Он приблизился к ним.

— Как высоко,— сказала его дочь.

Он легонько потрепал ее по голове.

— Высоко,— согласился он.

После чего резко отвернулся и подошел к панели управления. Постоял над ней, сомневаясь. Он слышал, как кто-то подходит к нему сзади.

— Может быть, сказать детям? — спросила его жена.— Может быть, им лучше знать, что они видят это в последний раз?

— Хорошо,— согласился он.— Скажи им.

Он ожидал услышать ее шаги. Шагов не было. Он развернулся. Она поцеловала его в щеку. Потом отошла, чтобы сказать детям.

Он переключил рычаг. Глубоко в недрах корабля искра воспламенила топливо. Сжатые газы рванулись из вентилей. Переборки задрожали.

Он услышал, как заплакала его дочь. Постарался не слушать. Протянул дрожащую руку к рычагу, потом быстро оглянулся. Все они смотрели на него. Он положил руку на рычаг и передвинул его.

Корабль подрожал короткое мгновение, после чего они ощутили, как он гладко скользит по наклонной плоскости. Он устремлялся ввысь, все быстрее и быстрее. Все слышали, как свистит за бортом ветер.

Он видел, как дети придвинулись к иллюминаторам и снова стали смотреть.

— До свидания,— кричали они.— До свидания.

Он устало опустился в кресло рядом с панелью управления. Краем глаза увидел, как сосед присел рядом с ним.

— А ты знаешь, куда именно мы летим? — спросил сосед.

— Здесь есть карта.

Сосед взглянул на нее. От удивления его брови поползли вверх.

— Другая солнечная система,— произнес он.

— Верно. И там атмосфера как у нас. Там мы спасемся.

— Человечество спасется,— сказал сосед.

Он кивнул и перевел взгляд на остальных. Они все еще смотрели в иллюминаторы.

— Что? — переспросил он.

— Я спросил,— повторил сосед,— к какой из этих планет мы направляемся?

Он склонился над картой, указывая пальцем.

— Вот к этой маленькой,— ответил он.— Рядом с этой луной.

— Вот эта, третья от солнца?

— Точно,— подтвердил он.— Эта. Третья от солнца.

Когда бодрствующий засыпает. © Перевод Е. Королевой.

Если бы кто-нибудь пролетел над городом в это время суток, которые ничем не отличались от любых других суток три тысячи восемьсот пятидесятого года, он мог бы подумать, будто все живое исчезло.

Проносясь над сверкающими шпилями, он напрасно высматривал бы какие-нибудь следы человеческой деятельности. Он пристально вглядывался бы в бесконечные ленты скоростных шоссе, продернутые друг через друга подобно нитям гигантского ткацкого станка. Но не увидел бы автокаров, не увидел бы ничего, кроме пустынных переулков и огней светофоров, сменяющихся без какого-либо смысла.

Нырнув поглубже и начав петлять между сверкающими башнями, наблюдатель увидел бы движущиеся дорожки, размеренно вращающиеся огромные уличные вентиляторы, которые нагнетают теплый воздух зимой и прохладный — летом, открывающиеся и закрывающиеся крошечные двери, парковые фонтаны, ритмично выбрасывающие в небеса водяные столбы.

Чуть дальше, и он оказался бы над обширным открытым пространством, где перед своими ангарами выстроились рядами сверкающие обшивкой космические корабли. Еще дальше наблюдатель заметил бы проблеск реки, покоящиеся вдоль берега суда, прозрачные клубы пара, поднимающиеся от кормы благодаря никогда не прекращающейся работе вентилей.

И снова он взмыл бы над городской застройкой, высматривая хоть какие-нибудь признаки жизни на широких проспектах, в паутине улиц, в упорядоченном узоре жилых кварталов, в стальной цитадели делового района.

Поиски были бы бесплодны.

Всякое движение внизу производилось лишь механизмами. И, поняв, что это за город, наблюдатель перестал бы высматривать людей, его взгляд выхватил бы из пейзажа приземистые металлические конструкции, расположенные в километре друг от друга. В этих круглых строениях помещались не знающие отдыха машины, гудящие слуги горожан.

Это машины делали все: очищали воздух, приводили в движение дорожки и открывали двери, посылали синхронные импульсы светофорам, управляли фонтанами и космическими кораблями, судами на реке и вентиляторами.

Машины, на непогрешимую безотказность которых обитатели города возлагали свои надежды.

В данный момент эти обитатели отдыхали в своих комнатах, на пневматических лежаках. И музыка, звучащая из их стенных колонок, прохладный бриз, веющий от их домашних вентиляторов, сам воздух, каким они дышали,— все это производили машины, безупречные, надежные, безотказные.

Вот в ушах раздалось жужжание. Город начал просыпаться.

Все жужжит и жужжит.

Ты услышал этот звук из черной пучины дремоты. Ты сморщил свой римский нос и переключил два десятка мозговых рычажков, открывая выезды на скоростные шоссе своих конечностей.

Звук прошел глубже, взрезал пелену сонного дурмана и ткнул нетерпеливым пальцем в пульсирующую плоть мозга. Ты повернул на подушке голову и скорчил гримасу. Усилием воли резко открыв один глаз, ты выдохнул, пробормотав что-то в микрофон.

— Капитан Рэкли!

От полоснувшего ножом голоса у тебя свело зубы.

— Да,— ответил ты.

— Вам надлежит немедленно явиться в штаб вашего полка.

Сон и раздражение как рукой сняло, так желчный старик сметает с шахматной доски фигурки. Мышцы живота пришли в действие, и ты уже сидишь на постели. Внутри внушительных размеров грудной клетки тот пульсирующий комок плоти, что задает ритм кровотоку, резко сжался и снова принялся за свою размеренную работу. Потовые железы вернулись к привычной деятельности, готовые к действию, опасности, героизму.

— Неужели?..—начал ты.

— Прибыть немедленно! — сказал трескучий голос, и у тебя в ухе раздался оглушительный щелчок.

Ты, Джастин Рэкли, уронил трубку на рычажки и, в развевающейся пижаме, ринулся из постели под душ.

Метнулся к двери гардероба и распахнул ее. Нырнув в глубины шкафа, ты вскоре вышел, держа в руках плотно облегающие брюки и китель сорок второго размера в руках. Надел эти брюки и китель, шлепнулся на ближайшее сиденье и сунул ноги в черные армейские ботинки.

А на лице у тебя отражались ох какие невеселые мысли. Причесывая свои густые светлые волосы, ты уже точно знал, откуда такая спешка.

Растоны! Они снова принялись за свое!

Окончательно проснувшийся, ты от отвращения сморщил нос. Проглоченная пища начинала подниматься обратно к горлу при мысли о растонах с их двенадцатью ногами, наследием инопланетных предков, и растягивающей пасть кривой ухмылкой рептилий.

Когда ты стремительно выбежал из своей комнаты, перемахнул через балюстраду и помчался вниз по ступенькам, ты снова задумался о происхождении этих кошмарных растонов, об омерзительном кровосмешении, породившем расу чудовищ. Ты размышлял, где они живут, где выводят своих жутких детенышей, устраивают военные сходки, откуда толпами сползаются в разломы в земле, готовясь к очередному нападению.

Так и не найдя подходящего ответа ни на один из бесконечных вопросов, ты выскочил из дома и сбежал по ступенькам к своему верному автокару. Скользнув внутрь, нажимая кнопки, педали, переводя рычаги и что там еще, ты уже скоро вел его по улицам по направлению к широкому скоростному шоссе, идущему в сторону штаба.

В это время народу на улицах, естественно, очень мало. Если точнее, ты не увидел ни одного человека. Всего через несколько минут ты резко повернул и поднялся по пандусу на шоссе и только тогда увидел другие автокары, со свистом несущиеся к башне в десяти километрах отсюда. Ты решил, и был совершенно прав, что это твои товарищи-офицеры, вырванные из сна точно таким же приказом.

Здания замелькали мимо, когда ты вдавил педали в пол; лицо твое всегда сурово и сосредоточенно в предвкушении опасности, ты великий воин! Все верно, ты не упустишь шанс приняться за работу после месяца безделья. Однако дело складывалось не лучшим образом. При мысли о растонах содрогнется кто угодно.

Что заставляет их просачиваться из их неведомых нор? Почему они постоянно ищут способ уничтожить машины, оставляя кислотные язвы своей проедающей металл слюны, от которой зубцы шестеренок опадают, словно лепестки мертвых цветов? В чем их цель? Неужели они хотят разрушить город? Править его обитателями? Или же истребить их? Нехорошие вопросы, вопросы без ответов.

Что ж, подумал ты, въезжая на стоянку генерального штаба, вам повезло, что растонам до сих пор удалось добраться только до немногих внешних машин, не тронув, по счастью, ваших.

Просто они пока не лучше тебя знают, где помещается Главная Машина, этот сакральный первоисточник энергии, движитель всех остальных механизмов.

Ты скользнул своими военными штанами по сиденью автокара и выпрыгнул на широкую площадку. Твои черные ботинки поскрипывали, пока ты бежал к входу. Другие офицеры тоже выскакивали из автокаров, бежали через стоянку. Никто из них ничего не говорил, все смотрели угрюмо. Некоторые из офицеров вежливо кивали тебе, пока все вы стояли в поднимающемся лифте. Дело скверно, думал ты.

Лифт резко остановился, отчего ты испытал характерное ощущение в паху, и двери, издав гидравлический всхлип, распахнулись. Ты вышел и молча зашагал по коридору в высокий сводчатый зал для совещаний.

Зал был уже почти полон. Молодые люди, все с одинаково красивыми лицами и могучей мускулатурой, стояли группами, негромко обсуждая нападение растонов. Серые звуконепроницаемые стены всасывали в себя их замечания, выдавая в ответ спертый воздух.

Когда ты вошел, все подняли на тебя глаза и покивали, после чего вернулись к своим разговорам. Джастин Рэкли, капитан,— это ты — сел в переднем ряду.

Потом поднял голову. Дверь в Высший эшелон приоткрылась. Размашистыми шагами вышел генерал, сжимающий широкой ладонью стопку бумаг. Его лицо тоже было угрюмо.

Он взошел на трибуну и шлепнул бумагами по стоявшему там столу с толстой столешницей. После чего подошел к краю стола и принялся лягать ботинком одну из ножек, пока все его сослуживцы не разошлись и не заняли поспешно свои места. Когда тишина расползлась по залу, он поджал губы и хлопнул ладонью по поверхности стола.

— Господа,— произнес он голосом, который будто исходил из древней гробницы,— городу снова угрожает серьезная опасность.

После чего он сделал паузу и посмотрел так, словно способен разобраться с любой угрозой. Ты надеешься, что в один прекрасный день тоже сможешь стать генералом и смотреть так, словно способен разобраться с любой угрозой. Нет ничего, что помешало бы этому, думал ты.

— Я не стану даром растрачивать драгоценное время,— продолжал генерал, растрачивая драгоценное время.— Все вы знаете свои позиции, все вы знаете свои обязанности. После того как совещание закончится, вы отправитесь в арсенал и возьмете свое лучевое оружие. Ни на минуту не забывайте, что растонам нельзя позволить прорваться к машинному оборудованию, их нельзя оставлять в живых. Стреляйте на поражение. Лучи не опасны, повторяю, не опасны для механизмов.

Он окинул взглядом твоих напряженно слушающих сослуживцев.

— Вы также знаете,— сказал он,— об опасности отравления, исходящей от растонов. Поскольку малейшее прикосновение их жал может привести к крайне болезненной агонии и смерти, к каждому из вас будет прикреплена, как вам тоже известно, сестра милосердия, специализирующаяся на соматических отравлениях. Так что после арсенала вы отправитесь в Превентивный отдел.

Он подмигнул — жест, никак не вязавшийся с его образом.

— И помните,— сказал он, придавая словам особый вес,— ваше дело война! И только война!

Эта реплика, разумеется, вызвала одобрительные ухмылки, веселые переглядывания и соленые замечания. На этом генерал закончил исполнение эпизодической роли рубахи-парня и вернулся к командному тону.

— Вместе с приписанной к вам медсестрой те из вас, чьи машины находятся более чем в тридцати километрах от города, отправятся в космопорт, где получат доступ к космокарам. После чего все немедленно приступают к своим обязанностям. Вопросы?

Нет вопросов.

— Едва ли мне нужно напоминать вам,— завершил генерал свою речь,— о важности нашей задачи. Всем вам прекрасно известно, что стоит только растонам проникнуть в город, излить свою ярость на сердце нашей машинной системы, стоит им только — упасите нас небеса! — вычислить местоположение Главной Машины, и нас ждет одно лишь беспощадное уничтожение. Город будет разрушен, все мы будем истреблены, само человечество будет уничтожено!

Собравшиеся смотрели на него, сжимая кулаки, от волн патриотизма разумы были пьяны не меньше, чем у набравшихся сатиров, включая и твой разум, Джастин Рэкли.

— Вот и все,— произнес генерал, взмахнув рукой.— Доброй охоты!

Он спрыгнул с подиума и двинулся к двери, дверь волшебным образом распахнулась за секунду до того, как его внушительный нос пришел в соприкосновение с ее поверхностью.

Ты поднялся, ощущая покалыванье в мышцах. Вперед! Спасем наш прекрасный город!

Ты прошагал через потерявшие стройность ряды сослуживцев. Снова лифт, ты плечом к плечу с товарищами, будоражащее чувство собственной осведомленности переполняет все твое здоровое молодое тело.

Помещение арсенала. Звук затухает в его забитом предметами пространстве. Ты в очереди, с неизменно мрачным лицом, шаркаешь ногами, продвигаясь вперед, окруженный со всех сторон оружием. Прилавок, как будто бы ты покупатель на рынке. Ты показал свою идентификационную карточку, и тебе дали сверкающее лучевое ружье и патронташ с запасным набором лучевых патронов.

После чего ты прошел в дверь и спустился по застеленным резиновым покрытием ступеням в Превентивный отдел. Кровяные тельца в карнавальном хороводе проносятся по венам.

Ты был четвертый в очереди, и она четвертая в очереди, вот так она оказалась приписанной к тебе.

Ты внимательно рассматривал ее, отмечая, что ее форма, хотя и похожая на твою, сидит на ней как-то совсем по-другому. Ты на время отвлекаешься от своих воинственных мыслей. «Вот это да!» — твое либидо хлопает в мозолистые ладоши.

— Капитан Рэкли,— произносит дежурный,— это лейтенант Форбс. Она является вашей единственной гарантией спасения от смерти, если вдруг вас ужалит растон. Следите за тем, чтобы она постоянно оставалась рядом с вами.

Это приказание едва ли показалось обременительным, и ты отдал дежурному честь. После чего обменялся взглядами с юной леди и хрипло проговорил приказ выступать. И вы оба направились к лифту.

Пока вы в молчании спускались, ты поглядывал на нее. Долгая забытая погребальная песнь всплыла в твоем возвратившемся к жизни мозгу. Ты был поглощен созерцанием темных завитков, спадающих на ее лоб и волной спускающихся на плечи, словно загнутые черные пальцы. Глаза ее, как ты заметил, карие и мягкие, словно глаза, что ты видел во сне. И почему бы им такими не быть?

Но что-то было не так. Что-то все время отвлекало тебя от фривольных мыслей. Может быть, подумал ты, это чувство долга? И, вспомнив, куда и для чего вы идете, ты вдруг снова испугался. Розовые облака удалились прочь строевым шагом.

Лейтенант Форбс молчала все время, пока ваш космокар не взмыл в небо, направляясь к окраине города. Затем, отвечая на твои банальные замечания о погоде, она улыбнулась очаровательной улыбкой, продемонстрировав очаровательные ямочки на щеках.

— Мне всего шестнадцать,— сообщила она.

— Значит, это у тебя первый раз.

— Да,— ответила она, глядя вдаль.— И я очень боюсь.

Ты кивнул, потрепал ее по коленке, как тебе показалось, в отеческой манере, отчего, однако, она тотчас же залилась смущенным румянцем.

— Просто держись поближе ко мне,— сказал ты, намеренно вкладывая в слова второй смысл,— Я о тебе позабочусь.

Примитивно, но для шестнадцатилетней в самый раз. Она зарделась еще гуще.

Внизу промелькнули городские башни. Вдалеке, словно крошечная капля на нитях паутины, показалась твоя машина. Ты повернул штурвал, направляясь к ней, миниатюрный корабль нырнул вниз и заскользил по широкой дуге к земле. Ты не сводил внимательного взгляда с приборной панели, размышляя о том странном волнении, какое разливается по всему твоему телу, и не зная, предвещает ли оно усталость от схватки с врагом или от физических упражнений иного рода.

Но на войне как на войне. Сначала город. Вперед!

Корабль спустился вниз и завис над машиной, когда ты нажал на воздушный тормоз. Неспешно он спланировал на крышу, словно бабочка, опускающаяся на цветок.

Ты отключил питание, сердце тяжко колотилось, было забыто все, кроме сиюминутной опасности. Схватив лучевое ружье, ты выпрыгнул наружу и побежал к краю крыши.

Твоя машина находилась на границе города. Вокруг тянулись поля. Ты опытным взглядом обследовал территорию.

Врага не было видно.

Ты поспешил обратно к кораблю. Она все еще сидела внутри, наблюдая за тобой. Ты повернул рукоятку, и из радиостанции полился непрерывный поток слов. Ты топтался в нетерпении, пока диктор не назвал номер твоей машины и не сообщил, что растоны находятся в паре километров от нее.

Ты услышал, как она громко ахнула, и заметил устремленный на тебя взгляд испуганных глаз. Ты отключил рацию.

— Пойдем внутрь,— сказал ты, сжимая оружие радостно подрагивающей рукой.

Так здорово ощущать страх. Чудесно испытывать чувство настоящей опасности. Разве не по этой причине ты здесь?

Ты помог ей выйти. Ее рука была холодна. Ты сжал ее ладонь и чуть улыбнулся ей уверенной улыбкой. После чего, заперев дверь космокара, чтобы враги не пробрались внутрь, ты пошел вниз по ступенькам. Когда ты оказался в главном помещении, твой разум тотчас же заполнил ровный гул механизмов.

Здесь, на этом этапе приключения, ты отложил свое лучевое ружье и боеприпасы и объяснил ей, как устроена машина. Надо заметить, что тебя увлекали не столько технические принципы, о которых ты рассказывал, сколько ее близость. И планы, далекие от плана обороны, формировались у тебя в голове.

Настало мгновение, когда она подняла свои мечтательные веки и буквально нокаутировала тебя взглядом. Ты обнаружил, что ее бархатистые глаза сводят тебя с ума. Ты притянул ее к себе. Ее напоенное ароматами розы дыхание прямо лишало тебя почвы под ногами. Однако же что-то по-прежнему сдерживало тебя.

Фью-ить! Шмяк!

Она вскрикнула и обмерла.

Растоны были на стенах.

Ты метнулся к столу, на котором покоилось твое лучевое ружье. На стуле рядом со столом лежали твои боеприпасы. Ты закинул сумку за плечо. Она подбежала к тебе, и, с суровым видом, ты передал ей пакет с профилактическими средствами. Ты ощущал себя словно ваш уверенный в себе генерал, пребывающий в угрюмом настроении.

— Держи наполненные шприцы под рукой,— приказал ты.— Я могу...

Фраза оборвалась, когда еще один огромный мерзкий растон шлепнулся на стену. Снаружи послышалось чавканье его чудовищных присосок. Они выискивали механизмы на уровне фундамента.

Ты проверил оружие. Оно было готово к бою.

— Оставайся здесь,— проговорил ты.— Я должен спуститься вниз.

Ты не услышал, что она ответила. Ты кинулся вниз по ступенькам и спрыгнул в подвал как раз в тот миг, когда первый монстр хлынул через окно на металлический пол потоком лавы, отрицающей законы гравитации.

Ряд моргающих желтых глаз уставился на тебя, твое тело сжалось. Громадное золотисто-коричневое чудовище начало с маслянистым чавканьем стремительно перемещаться к механизмам. Ты едва не окаменел от ужаса.

Затем инстинкт взял верх. Ты быстро вскинул ружье. Трескучий ослепительно-голубой луч вырвался из дула, коснулся чешуйчатого тела и заключил его в светящийся кокон. Вопли и запах горящего масла наполнили воздух. Когда луч померк, мертвый растон, дымясь, упал на спину, его слизь растекалась по сварочным швам на полу.

Ты услышал чавканье присосок за спиной. Развернулся, выстрелом отправляя в шкворчащее забвение второго растона. Еще один затек в щель над окном и двинулся на тебя. Еще выстрел, и еще одна опаленная туша, подергиваясь, упала на металл.

Ты проглотил застрявшее комом в горле волнение, голова сама поворачивалась, тело металось из стороны в сторону. Секунда, и еще два монстра надвинулись на тебя. Две вспышки луча, один раз промах. Второе чудовище почти добралось до тебя и уже нацелило тебе в грудь свои черные жала, но ты успел обратить его в пылающий обрубок.

Ты резко развернулся, закричав от ужаса.

Один растон только что соскользнул по лестнице, еще один уже со свистом несся на тебя, целя длинными жалами тебе в сердце. Ты нажал на кнопку. Крик замер у тебя в горле.

Патроны кончились!

Ты отпрыгнул в сторону, и растон проскочил мимо. Ты рывком открыл сумку с боезапасом, поспешно нашаривая патроны. Один выпал и попусту разбился о металлический пол. Руки у тебя заледенели и ужасно дрожали. Кровь толчками протаскивалась по венам, волосы встали дыбом. Ты чувствовал себя испуганным до смерти.

Растон снова бросился, когда ты заряжал патрон в лучевое ружье. Ты снова отклонился, но недостаточно! Конец одного жала полоснул тебя по кителю, заставив руку разжаться. Ты ощутил, как жгучий яд ринулся в твою нервную систему.

Ты нажал кнопку, и чудовище исчезло в облаке маслянистого дыма. Подвальный ярус машины был спасен — растоны двинулись в обход.

Ты кинулся на лестницу. Ты должен спасти машину, спасти ее, спасти себя!

Подошвы ботинок колотили по металлическим ступеням. Ты ворвался в главное помещение машины и огляделся вокруг.

Ахнул, раскрыв рот. Ее бездыханное тело сползало со стула. Полоса слизи расползалась по ее вздымающемуся на груди кителю.

Ты крутанулся на месте, и в тот же миг растон исчез в машине, протаскивая свое чешуйчатое тело между частями механизма. Слизь стекала с его тела и липких челюстей. Машина остановилась, завелась снова, поврежденные колеса застонали.

Город! Ты метнулся к краю машины и выпустил в чудище заряд. Ослепительно-голубой луч скользнул мимо растона. Ты выстрелил еще раз. Растон перемещался слишком проворно, прятался за колесами. Ты обежал вокруг машины, стреляя на бегу.

Бросил взгляд на нее. Сколько времени она под воздействием яда? Никак не определить. В твоей собственной плоти, однако, тоже началось жжение. Тебе казалось, будто тебя охватывает пламя, будто твое тело вот-вот развалится на куски.

Ты должен добраться до противоядия и сделать укол и ей, и себе.

А растон все еще ускользал от тебя. Надо остановиться и снова зарядить ружье. Комната начала вращаться вокруг тебя, головокружение брало над тобой верх. Ты снова и снова жал на кнопку. Лучи уходили в машину.

Ты вертелся на месте, рыдая и раздирая на себе воротник. Ты едва дышал. Вонь горелого сала заполняла все сознание. Ты бежал, спотыкаясь, вокруг машины, посылая очередной луч в верткого растона.

И вот наконец, когда ты уже готов был рухнуть, тебе удалось прицелиться. Ты нажал кнопку, растона охватило пламя; плавясь, он рухнул под машину, и его вынесло наружу выхлопом.

Ты уронил лучевое ружье и поковылял к ней.

Шприцы лежали на столе.

Ты рванул на ней китель и всадил иглу в мягкое белое плечо, толчками впрыскивая противоядие в ее вены. Всадил другую иглу в собственное плечо, ощутил, как неожиданная прохлада растеклась по мышцам и сосудам.

Ты опустился рядом с ней, тяжело дыша и закрыв глаза. Столь высокая нагрузка обессилила тебя. Ощущение было такое, будто теперь придется отдыхать целый месяц. И конечно же, так и будет.

Она застонала. Ты открыл глаза и посмотрел на нее. Снова тяжело задышал, понимая, в чем причина этого нового волнения. Ты не сводил с нее глаз. Волна жара разлилась по твоим конечностям, омыла сердце. Ее глаза смотрели на тебя.

— Я...— выговорил ты.

После чего всякая выдержка покинула тебя, все сомнения разрешились. Город, растоны, машины — опасность миновала и позабылась. Она провела нежной рукой по твоей щеке.

— А когда ты в следующий раз открыл глаза,— заключил доктор,— то снова был в этой комнате.

Рэкли засмеялся, голова его дергалась на подушке, руки ликующе взметались.

— Но, дорогой мой доктор,— засмеялся он,— какой же ты невероятно умный, что знаешь все это. Как же тебе это удается, негодяй ты этакий?

Врач посмотрел на высокого красивого мужчину, который лежал на кровати, все еще вздрагивая и задыхаясь от смеха.

— Ты забыл,— сказал он.— Это же я сделал тебе инъекцию. Вполне естественно, что я узнал обо всем, что произошло затем.

— А, ну точно! Точно! — воскликнул Джастин Рэкли.— О, это было невероятно, баснословно прекрасно. Подумать только, я! — Он провел холеными пальцами по бугрящимся мышцам на руке.— Я — герой!

Он хлопнул в ладоши, и звучный смех всколыхнул его грудь, белоснежные зубы сверкнули на загорелом лице. Простыня соскользнула, обнажая широченную грудную клетку, крепкие кубики мускулов на животе.

— О боже мой,— вздохнул он.— Боже мой, какой тоскливой была бы жизнь, если бы твои благословенные уколы не рассеивали бы бесконечную скуку!

Доктор холодно посмотрел на него, длинные белые пальцы сжались в обескровленный кулак. Мысль ножом убийцы вонзилась в разум: это конец нашей расы, прискорбный итог эволюции человечества. Окончательное разложение.

Рэкли зевнул и потянулся.

— Мне нужно отдохнуть.— Он пристально посмотрел на доктора.— Это был такой утомительный сон.

Он снова захихикал, светловолосая голова вжалась в подушку. Руки вцепились в простыни, словно его вот-вот хватит удар от смеха.

— Скажи же мне,— хохотал он,— что за чертовщину ты закачиваешь в эти свои восхитительные уколы? Я уже столько раз спрашивал об этом.

Доктор поднял свой пластиковый чемоданчик.

— Просто сочетание химических элементов, подобранных так, чтобы, с одной стороны, провоцировать выброс адреналина, а с другой — блокировать высшие мозговые центры. Короче говоря,— завершил он,— коктейль из стимуляторов и успокоительного.

— Ну, ты всегда так отвечаешь,— произнес Джастин Рэкли.— Но это просто восхитительно. Невероятно, очаровательно. Ты вернешься через месяц с новым сном для меня?

Доктор устало выдохнул.

— Да,— ответил он, не пытаясь даже скрыть свое отвращение.— Я вернусь через месяц.

— Слава небесам,— отозвался Рэкли.— Я покончил с этим кошмаром про растонов на пять месяцев вперед. Брр! Они настолько омерзительны! Мне бы хотелось увидеть что-нибудь о шахтах и добыче руд на Марсе или Луне, о приключениях в продовольственных центрах. Это гораздо приятнее. Однако...— Его рот дернулся.— Пусть в них будет побольше этой юной красотки.

Его сильное, но уставшее тело содрогнулось от восторга.

— О да, пусть будет так,— пробормотал он, закрывая глаза.

Он вздохнул и медленно и утомленно перевернулся на широкий бок.

Доктор шел по пустынным улицам, на лице его застыло привычное отчаяние. Зачем? Зачем? Он снова и снова мысленно задавался этим вопросом.

Зачем мы должны поддерживать жизнь в этих городах? Ради чего? Почему бы не позволить цивилизации на этой последней заставе человечества погибнуть, как ей и суждено? К чему тратить силы, поддерживая жизнь в этих людях — в сотнях, тысячах Джастинах Рэкли, хорошо ухоженных животных, которых механизмы кормят и поят, массируют тело, приводя его в спортивную, в эстетичную форму. Те же механизмы не позволяют их физическим оболочкам обратиться в жирных белых слизней, какими они уже являются по своей внутренней сути и станут в самом деле, если бросить их без присмотра. Либо умрут.

Почему бы не позволить им умереть? К чему посещать их раз в месяц, накачивая их вены наркотическими веществами, сидеть и наблюдать, как они один за другим врываются в свои придуманные миры, чтобы спастись от скуки? Неужели он бесконечно будет наполнять своими фантазиями их вялые мозги, отправлять их в полет к другим планетам и лунам, внедрять все виды любви и великих приключений в эти сны, пародирующие героические подвиги?

Доктор устало ссутулился и вошел в следующий «спальный» дом. Очередные тела, крепкие и красивые, пассивно распростерлись на лежаках. Очередные уводящие в мир сна инъекции.

Он делал их, наблюдая, как тела поднимаются и ковыляют к гардеробам. На этот раз костюмы первооткрывателей: пробковые шлемы, соблазнительные шорты, сапоги из змеиной кожи и обнаженные руки. Он стоял у окна, глядя, как они забираются в свои автокары и отъезжают. Он сидел и ждал, пока они вернутся, зная каждый шаг, который им предстоит, потому что сам придумал все это.

Они отправятся в гидропонное хозяйство отбивать вторжение пожирателей энергии. Крупнее, чем растоны, воплощение чистой силы, эти пожиратели угрожают высосать все соки из растений на гидропонных поддонах, из живой бесформенной плоти, бесконечно разрастающейся в питательных средах. Пожиратели энергии, разумеется, будут отбиты. Так бывает всегда.

Естественно. Это же только сны. Неимоверные иллюзорные создания, порожденные в жаждущем сонном мозгу магией химии и заклинаниями скучной науки.

Но что бы сказали все эти Джастины Рэкли, эти прекрасные и безнадежные обломки апатичной плоти, если бы узнали, как их дурачат?

Узнали бы, что все эти растоны всего лишь игра ума, превращающая всякий металлолом и прочий хлам в невероятных чудовищ. Чудовищ, которые одни только и могут хоть как-то пробудить жалкий инстинкт самосохранения, едва теплящийся в этой обреченной расе. Пожиратели энергии — это насекомые, грибки и выдохшиеся питательные растворы. «Бурильщики шахт» — похожие на живых тварей облака пара, исторгаемые отходами с Луны и Марса. И другие, многие другие существа, угрожающие тому, что приводит в движение, снабжает и обновляет город.

Что сказали бы Джастины Рэкли, если бы вдруг обнаружили, что каждый из них в своем «сне» проделывает самую настоящую физическую работу? Что все их лучевые ружья — это краскораспылители, масленки и отбойные молотки, их смертоносные лучи всего лишь брызги смазки для ржавых машин, инсектициды или жидкие удобрения?

Что они сказали бы, если бы обнаружили, что их обманом заставляют размножаться, впрыскивая афродизиаки под видом инъекций с противоядием? И что их, потерявших естественную тягу к продолжению рода, накачивают наркотическими веществами, вызывающими не свойственное им влечение — влечение, единственной целью которого является обеспечение материалом детородных машин.

Через месяц он вернется к Джастину Рэкли, капитану Джастину Рэкли. Месяц на отдых, ведь эти людишки так быстро истощаются. Требуется целый месяц, чтобы они восстановились хотя бы для новой инъекции гипнотических веществ, были бы в состоянии смазать механизм или обработать поддон с гидропоникой, чтобы придать сил одной-единственной крошечной живой клеточке.

Все ради машин, города, ради людей...

Доктор сплюнул на стерильный пол комнаты с пневматическими лежаками.

Люди и были машинами больше, чем сами машины. Раса рабов, омерзительный осадок на самом дне, без перспективы, без надежды.

О, как бы они взвыли, как взбесились бы, подумал он, получая мрачное удовлетворение от своего знания, если бы им позволили пройти по широким подземным тоннелям до громадной комнаты, где помещается Главная Машина, этот мифический источник всей энергии, и увидеть, зачем их заставляют работать обманом. Главная Машина была создана, чтобы сделать ненужным любой человеческий труд, приводить в действие машины поменьше, фабрики по производству еды, шахты.

Но какой-то мудрый человек из Совета правления, несколькими веками раньше, сумел разбить механический мозг Главной Машины. И сейчас Джастины Рэкли увидели бы своими собственными неверящими глазами ржавчину, гниль, гигантские искореженные детали... Только они не увидят.

Их работа состояла в том, чтобы видеть сны о героической работе и работать во сне.

Но сколько это продлится еще?

Кровный сын. © Перевод Е. Королевой.

Когда обитатели дома узнали о сочинении Джула, они окончательно уверились, что Джул псих.

Подозревали об этом уже довольно давно.

От его пустого пристального взгляда людей бросало в дрожь. Его сиплый гортанный голос никак не вязался с хрупким телом. Его бледная кожа пугала многих детей. Создавалось впечатление, будто бы она ему велика. Он ненавидел солнечный свет.

И мысли его казались окружающим несколько «с приветом».

Джул хотел стать вампиром.

Люди уверяли, будто знают наверняка, что он родился в ту ночь, когда буря с корнем вырывала деревья. Ходили слухи, что он родился с тремя зубами. Утверждали, будто бы этими зубами он впивался в материнскую грудь и сосал вместе с молоком кровь.

Говорили, что он часто лаял и гоготал в своей колыбельке с наступлением темноты. Говорили, что он пошел в два месяца и сидел, таращась на луну, когда она появлялась на небе.

Вот что говорили другие.

Родители вечно переживали из-за него. Единственный ребенок, так что они быстро заметили все его странности.

Они думали, что он слепой, пока врач не объяснил им, что он просто смотрит мимо предметов. Он сказал им, что Джул, при такой огромной голове, может оказаться гением или же идиотом. Выяснилось, что он идиот.

Он не произносил ни слова до пяти лет. После чего однажды вечером он пришел к ужину, сел за стол и произнес: «Смерть».

Его родители не знали, что испытывать: восторг или ужас. В итоге они нашли золотую середину между двумя эмоциями. Они решили, что Джул не понимает значения этого слова.

Но Джул прекрасно понимал.

Начиная с того вечера у него накопился такой обширный лексикон, что все знавшие его были ошеломлены. Он не только запоминал любое сказанное ему слою, слова с вывесок, из журналов и книг — он придумывал свои собственные слова.

Такие, как сумракасание. Или гибелюбовь. Конечно, это были просто пары слов, слитые воедино. Они обозначали явления, которые Джул понимал, но не мог выразить обычными словами.

Он часто сидел на крыльце, пока остальные дети играли в классики, мячик и другие игры. Он сидел там и пристально глядел в переулок, придумывая слова.

До двенадцати лет Джул почти не попадал в неприятные истории.

Правда, однажды его застукали за тем, что он раздевал в переулке Олив Джоунз. А еще раз его поймали за вскрытием котенка прямо на кровати.

Но эти случаи разделял промежуток в несколько лет. Те скандалы позабылись.

В общем и целом он пережил детство, не вызывая в людях особого отвращения.

Он ходил в школу, но ничему не учился. Он сидел по два-три года в каждом классе. Все учителя знали его по имени. На некоторых уроках, таких как чтение и письмо, он блистал.

На других — безнадежен.

В одну субботу, когда ему исполнилось двенадцать, Джул отправился в кино. Он смотрел «Дракулу».

Когда сеанс закончился, он прошел, дрожащий комок нервов, мимо других мальчиков и девочек.

Он пришел домой и на два часа заперся в ванной комнате.

Родители колотили в дверь и угрожали, но он так и не вышел.

В итоге он отпер дверь и сел за стол ужинать. Палец у него был перевязан, а по лицу растекалось довольное выражение.

На следующее утро он отправился в библиотеку. Это было воскресенье. Он весь день просидел на ступеньках, дожидаясь, пока библиотека откроется. В конце концов он вернулся домой.

На следующее утро он снова пришел сюда вместо того, чтобы пойти в школу.

Он обнаружил на полке «Дракулу». Он не имел права взять книгу, потому что не был записан в библиотеку, а чтобы записаться, требовалось привести кого-нибудь из родителей.

Поэтому он сунул книгу за пояс брюк, вышел из библиотеки и так и не вернул книгу.

Он направился в парк, сел там и прочитал книгу от корки до корки. Был уже поздний вечер, когда он закончил.

После чего начал сначала, переходя от одного уличного фонаря к другому, и читал всю дорогу домой.

Он не услышал ни слова, пока его бранили за то, что он пропустил обед и ужин. Он поел, ушел в свою комнату и читал книгу, пока не дочитал до конца. Его спросили, где он взял книгу. Он сказал, что нашел ее.

Шли дни, а Джул все перечитывал и перечитывал «Дракулу». Он так и не пошел в школу.

Поздно ночью, когда сон все-таки брал над ним верх, мать приносила книгу в гостиную показать отцу.

Однажды они заметили, что Джул подчеркивает некоторые места неровными карандашными линиями.

Например: «Ее губы были багровыми от свежей крови, тонкая струйка стекала с подбородка, марая белоснежный батистовый саван».

Или: «Когда кровь брызнула, он крепко сжал обе мои ладони своей рукой, а свободной схватил меня за шею и прижал мой рот к ране...»[1].

Когда мать увидела это, она вышвырнула книгу в мусоропровод.

На следующее утро, обнаружив пропажу, Джул визжал и выкручивал матери руку, пока она не сказала ему, где книга.

Тогда он кинулся в подвал и принялся рыться в грудах мусора, пока ее не нашел.

С кофейной гущей и яичными скорлупками, приставшими к рукам, он отправился в парк и еще раз прочитал книгу.

Он перечитывал ее целый месяц. После чего изучил так хорошо, что выбросил, потому что знал ее теперь наизусть.

Из школы приходили сообщения о прогулах. Мать ругалась. Джул решил на время вернуться туда.

Он хотел написать сочинение.

И в один прекрасный день написал его в классе. Когда все закончили писать, учительница спросила, не хочет ли кто-нибудь прочитать свое сочинение перед классом.

Джул поднял руку.

Учительница удивилась. Однако отнеслась благожелательно. Ей хотелось подбодрить его. Она указала на него своим крошечным подбородком и улыбнулась.

— Прекрасно,— произнесла она.— Слушаем внимательно, дети. Джул сейчас прочитает нам свое сочинение.

Джул встал. Он был взволнован. Тетрадь дрожала у него в руке.

— «О чем я мечтаю», сочинение...

— Выйди к доске, Джул, детка.

Джул вышел к доске. Учительница ласкою улыбнулась. Джул начал снова.

— «О чем я мечтаю», сочинение Джула Дракулы.

Улыбка померкла.

— Когда я вырасту, я хочу стать вампиром.

Уголки губ учительницы опустились, рот приоткрылся. Глаза расширились.

— Я хочу жить вечно, расквитаться со всеми и сделать всех девчонок вампиршами. Я хочу вдыхать запах смерти.

— Джул!

— Я хочу выдыхать смрад мертвой земли, склепа и гниющих гробов.

Учительница содрогнулась. Она вцепилась руками в зеленый классный журнал. Ей было трудно поверить своим ушам. Она посмотрела на детей. Те сидели с разинутыми ртами. Некоторые хихикали. Но только не девочки.

— Я хочу, чтобы моя плоть была гнилой и холодной, а по венам струилась кровь других людей.

— Этого... кхе-кхе, гм!

Учительница громогласно откашлялась.

— Этого хватит, Джул,— сказала она.

Джул принялся читать громче и отчаяннее.

— Я хочу погружать свои жуткие белые клыки в чужую плоть. Я хочу, чтобы они...

— Джул! Немедленно сядь на место!

— Я хочу, чтобы они, словно лезвия, взрезали кожу и проникали до вен,— неистово продолжал Джул.

Учительница вскочила на ноги. Детей трясло от ужаса. Никто уже не смеялся.

— Тогда я вытащу клыки и позволю крови литься потоком мне в рот, жаркими струями стекать по глотке и...

Учительница схватила его за руку. Джул вырвался и убежал в угол. Отгородившись стулом, он вопил:

— И я высуну язык и прильну губами к горлу своей жертвы! Я хочу пить кровь девочек!

Учительница кинулась на него. Она вытащила его из угла. Он царапался и завывал всю дорогу до двери, а потом до кабинета директора.

— Вот о чем я мечтаю! Вот о чем я мечтаю! Вот о чем я мечтаю!

Это было жутко.

Джула заперли у себя в комнате. Учительница с директором сидели вместе с родителями Джула. Они говорили траурными голосами.

Они пересказывали случившееся.

Все родители в доме обсуждали это. Многие из них сначала не поверили. Они решили, что их дети все выдумали.

Потом подумали, каких же чудовищных детей вырастили, если они выдумывают такое.

В общем, они наконец поверили.

После чего все вокруг ястребами высматривали Джула. Люди избегали его прикосновения или взгляда. Родители забирали детей с улицы, когда он приближался. Все рассказывали о нем небылицы.

Снова начали приходить записки о его прогулах.

Джул сказал матери, что больше не станет ходить в школу. Ничто не могло заставить его переменить решение. Он туда не пойдет.

Когда за ним пришел школьный надзиратель, занимавшийся прогульщиками, Джул бежал по крышам, пока не ушел от дома достаточно далеко.

Год протащился без толку.

Джул слонялся по улицам, выискивая что-то, он сам не знал что. Он заглядывал в переулки. Он заглядывал в мусорные бачки. Он заглядывал на стоянки. Он заглядывал в богатые районы, и в бедные, и в районы между ними.

Он не мог найти того, что хотел.

Он редко спал. Он совсем не разговаривал. Он все время смотрел в землю. Он забыл придуманные им словечки.

И вот.

В один прекрасный день Джул брел через зоопарк.

Словно электрический разряд пробежал по телу, когда он увидел летучую мышь — вампира.

Глаза его расширились, а бесцветные зубы тускло блеснули в широкой усмешке.

И начиная с того момента Джул каждый день ходил в зоопарк и смотрел на летучую мышь. Он разговаривал с ней и называл ее Графом. Он чувствовал в глубине души, что это на самом деле человек, превратившийся в мышь.

Его снова охватила жажда к самообразованию.

Он украл из библиотеки еще одну книгу. О жизни животных.

Он нашел страницу с летучей мышью — вампиром. Вырвал ее, а книгу выбросил.

Он заучил этот раздел наизусть.

Он знал, как мышь прокусывает ранку. Как она слизывает кровь, словно котенок, лакающий сливки. Как она ходит на сложенных крыльях и задних лапах, словно черный, покрытый шерстью паук. Почему она не питается ничем, кроме крови.

Месяц за месяцем Джул смотрел на летучую мышь и разговаривал с ней. Это стало его единственным утешением в жизни. Единственным символом воплощенной мечты.

Как-то раз Джул заметил, что проволочная сетка снизу клетки отходит.

Он огляделся по сторонам, его черные глаза забегали. Он не заметил, чтобы кто-нибудь смотрел на него. День был пасмурный. Людей вокруг было немного.

Джул потянул сетку на себя.

Она немного поддалась.

Потом он увидел, как из домика с вольерами для обезьян выходит служитель. Так что он убрал руки и пошел прочь, насвистывая только что придуманный мотив.

Поздно ночью, когда предполагалось, что он уже спит, он босиком прошел через комнату родителей. Слышно было, как похрапывают отец и мать. Он поспешно выскочил из комнаты, надел ботинки и побежал в зоопарк.

Каждый раз, когда ночной сторож уходил подальше, Джул оттягивал проволочную сетку.

Он тянул ее, пока не оторвал.

Когда он закончил и ему было пора возвращаться домой, он приставил сетку на место. Чтобы никто не заметил.

Весь день Джул стоял перед клеткой, смотрел на Графа, посмеивался и говорил ему, что скоро тот снова окажется на свободе.

Он пересказывал Графу все, что изучил. Он сказал ему, что хочет попробовать спускаться по стенам вниз головой.

Он уговаривал Графа не переживать. Скоро тот выйдет на свободу. И тогда вместе они будут бродить по округе и пить кровь девчонок.

А ночью Джул отодвинул сетку и забрался внутрь.

Было очень темно.

Он опустился на колени перед маленьким деревянным домиком, прислушиваясь в надежде уловить писк Графа.

Джул сунул руку в черный провал двери. Он все время шептал что-то.

Подскочил, когда почувствовал, будто в его палец впились иголки.

С выражением крайнего удовольствия на худом лице Джул вытянул трепещущий шерстяной комок наружу.

Он выбрался из клетки с мышью в руке и побежал прочь из зоопарка. Он мчался по молчаливым улицам.

Время шло к рассвету. Черные небеса начали сереть. Он не мог вернуться домой. Ему надо было найти себе место.

Он прошел по переулку и перелез через забор. Он крепко держал мышь. Она прильнула к струйке крови, текущей из его пальца.

Джул прошел через двор и вошел в маленький заброшенный домик.

Внутри было темно и сыро. Дом был забит мусором, жестяными банками, промокшими картонками и испражнениями.

Джул решил, что отсюда мыши не сбежать.

Тогда он плотно прикрыл дверь и закрыл на щеколду.

Он чувствовал, как сильно бьется сердце и дрожат конечности. Он отпустил летучую мышь. Та улетела в темный угол и вцепилась в деревянную стену.

Джул судорожно сорвал с себя рубаху. Губы его дрожали. На его лице горела улыбка безумца.

Он сунул руку в карман брюк и вытащил маленький перочинный ножик, который похитил у матери.

Раскрыл лезвие и провел по нему пальцем. Нож прорезал кожу.

Дрожащей рукой он вцепился себе в горло. Полоснул по шее ножом. Кровь потекла по пальцам.

— Граф, Граф! — кричал он в безумном восторге.— Пей мою алую кровь! Пей меня! Пей меня!

Спотыкаясь о консервные жестянки, поскальзываясь, он двинулся к мыши. Мьппь слетела со стены, метнулась через комнату и вцепилась в противоположную стену.

Слезы потекли по щекам Джула.

Он заскрежетал зубами. Кровь текла по его плечам и по впалой безволосой груди.

Все тело лихорадочно подергивалось. Он шагнул к противоположной стене. Оступился и упал, распоров бок об острый край жестяной банки.

Руки его взметнулись. Он схватил летучую мышь. Приложил ее к своему горлу. Опустился спиной на холодный сырой пол. Вздохнул.

Принялся стонать и хвататься за грудь. Содержимое желудка подступало к горлу. Черная мышь у него на шее беззвучно слизывала его кровь.

Джул ощутил, как жизнь вытекает из него.

Он подумал обо всех прошедших годах. Об ожидании. О своих родителях. О школе. Дракуле. Мечтах. Об этом. Этом нежданном счастье.

Глаза Джула резко распахнулись.

Зловонная комната поплыла вокруг него.

Он с трудом дышал. Он раскрыл рот, чтобы глотнуть воздуха. Он втянул его в себя. Воздух был полон смрада. Он закашлялся. Тощее тело содрогалось на холодном полу.

Языки тумана покидали его сознание.

Выплывали один за другим, похожие на шелковые вуали.

Внезапно его разум заполнила ужасающая ясность.

Он ощутил пронзительную боль в боку.

Он осознал, что лежит, полуобнаженный, среди мусора и позволяет летучей мыши пить свою кровь.

Со сдавленным криком он протянул руку и оторвал от себя меховой комок. Отшвырнул от себя. Мышь вернулась, овевая ему лицо хлопающими крыльями.

Джул с усилием поднялся на ноги.

Двинулся к двери. Он едва видел. Он пытался остановить кровотечение из горла.

Ему удалось распахнуть дверь.

После чего, вырвавшись на темный двор, он упал лицом в высокую траву.

Он пытался позвать на помощь.

Но ни звука, если не считать бессмысленного бульканья, не сорвалось с его губ.

Он услышал хлопанье крыльев.

После чего внезапно все затихло.

Сильные пальцы осторожно подняли его с земли. Умирающий взгляд Джула различил высокого черноволосого мужчину, глаза которого сверкали, словно рубины.

— Сын мой,— произнес мужчина.

Дело в шляпе. © Перевод М. Тарасьева.

Я вышел на террасу, подальше от шумного сборища.

Сел в самый темный угол, вытянул ноги и вздохнул. Ну и скучища!

Распахнулась дверь, и на террасу вышел человек. Он едва держался на ногах. Шатаясь, подошел к перилам, облокотился о них и уставился на огни раскинувшегося перед ним города.

— О господи,— пробормотал он и провел дрожащей рукой по редким волосам. Потряс головой и вперил взор в горящий на крыше Эмпайр-стейт-билдинг фонарь. Глухо застонал, повернулся и заплетающейся походкой побрел ко мне. Споткнувшись о мои ботинки, чуть не упал.

— О-ох,— пробормотал он, плюхаясь в соседний шезлонг,— Прошу прощения, сэр.

— Ничего,— отозвался я.

— Вы позволите отнять у вас немного времени? —спросил он.

И, не дожидаясь ответа, приступил к делу.

— Послушайте,— сказал он,— я вам расскажу совершенно невероятную историю.

Он наклонился вперед и уставился на меня мутными глазами. Затем засопел, как паровоз, и рухнул обратно в шезлонг.

— Слушайте,— начал он.— Это точно... как это там: «Есть многое на свете, друг Горацио...» и так далее. Вы думаете, я пьян? Так оно и есть. А почему? В жизни не догадаетесь. Все дело в моем брате. Началось это пару месяцев назад. Он работает начальником отдела в рекламном агентстве Дженкинса. Они ему там все в подметки не годятся... То есть... я хочу сказать... работал...

Он всхлипнул и задумчиво повторил:

— В подметки не годятся...

Вытащил из нагрудного кармана носовой платок и высморкался так, что я даже вздрогнул. Затем снова ударился в воспоминания:

— Они все приходили к нему за советом, все. Сидит он, бывало, у себя в кабинете: на голове шляпа, ноги на столе, ботинки блестят... А они вопят: «Чарли, подскажи что-нибудь!..» А он повернет шляпу (он называл ее «думательная шляпа») и говорит: «Ребята, это надо делать так». И идеи у него всегда были — закачаешься. Какой человек!

Тут он уставился на луну и снова высморкался.

— И что?

— Какой человек,— повторил он.— Ему не было равных. Обратишься к нему — и дело в шляпе. Шутка. Как мы думали.

Я вздохнул.

— Странный был тип,— продолжал мой собеседник — Странный.

— Ха! — сказал я.

— Как картинка из журнала мод. Точь-в-точь. Костюмы всегда сидели как влитые. Шляпы — то, что надо. Ботинки, носки — все делалось на заказ. Помню, поехали мы как-то за город: Чарли с Мирандой и мы с моей старушкой. Жаркий денек. Я снял пиджак. А он — ни в какую. Говорит, мол, мужчина без пиджака — это не мужчина. Нашли отличное местечко: ручей, полянка, травка, есть где посидеть. Пекло невозможное. Миранда и моя жена разулись и бродили босиком по воде. Я и то к ним присоединился. Но он! Ха!

— Ха!

— Ни в какую. Представляете, я там шлепаю по воде босиком, как мальчишка, брюки подвернуты, рукава засучены. А Чарли сидит себе на лужайке, одет как на свидание, смотрит на нас и улыбается. Мы ему кричим: «Давай к нам, Чарли, скидывай ботинки!» «Нет,— говорит,— мужчина без ботинок — это не мужчина. Я без них и ходить-то не смогу». Тут Миранду допекло: «Никак не могу понять,— говорит,— за кого я вышла замуж: за мужчину или за платяной шкаф». Вот таким человеком был мой брат. Вот таким.

— Конец рассказа,— намекнул я.

— Еще нет,— возразил он. Голос у него дрожал. Наверное, от ужаса,— Теперь начинается самое страшное. Помните, что я говорил насчет его одежды? Даже нижнее белье шилось на заказ.

— Угу,— сказал я.

— Однажды кто-то в конторе решил подшутить и спрятал его шляпу. Чарли, похоже, не притворялся, что без нее не может думать. Не говорил почти ничего. Так, бормотал что-то. Смотрел все время в окно и повторял: «Шляпа, шляпа». Я отвез его домой. Мы с Мирандой уложили его в постель и пошли в гостиную. Сидим, разговариваем, вдруг слышим — грохот. Мы бегом в спальню. Смотрим — Чарли лежит на полу. Помогли ему встать, а он снова падает — ноги подкашиваются. Что такое? А он повторяет: «Ботинки, ботинки». Мы посадили его на кровать. Он взял с пола ботинки, а они выпали у него из рук. Он говорит: «Перчатки, перчатки». Мы стоим и смотрим на него, ничего понять не можем. А он как закричит: «Перчатки!» Миранда перепугалась. Принесла перчатки и бросила ему на колени. Он их натянул медленно, с трудом. Потом наклонился и надел ботинки. Встал и прошелся по комнате, осторожно, словно сомневался, что ноги его выдержат. Потом говорит: «Шляпа» — и пошел в чулан. Напялил на голову шляпу. А потом — можете себе представить? — говорит: «Какого черта ты притащил меня домой? У меня работы полно. Я сейчас поеду и уволю ту скотину, которая спрятала мою шляпу». И поехал обратно в контору. Вы мне верите?

— Почему бы и нет? — устало ответил я.

— Ну что ж,— сказал он,— я думаю, об остальном вы и сами можете догадаться. Миранда в тот день сказала: «Так вот почему этот придурок такой мямля в постели! Теперь что, каждую ночь на него шляпу напяливать?» Мне даже как-то неловко стало.— Он замолчал и вздохнул.— После того случая дела пошли совсем плохо. Без шляпы Чарли не мог думать. Без ботинок — не мог ходить, без перчаток — шевелить пальцами. Он даже летом ходил в перчатках. Врачи только руками разводили, а один психиатр вообще уехал из города после того, как Чарли побывал у него на приеме.

— Закругляйтесь,— сказал я.— Мне скоро уходить.

— Да я уже почти закончил,— заторопился он.— Чарли становилось все хуже и хуже. Чтобы его одевать, пришлось специально нанять человека. Миранде он совсем опротивел, и она перешла спать в другую комнату. Мой брат терял все. А потом настало то утро...

Он содрогнулся.

— Я зашел его проведать. Дверь в квартиру была распахнута настежь. А внутри — словно в склепе. Я позвал слугу Чарли. Ни звука. Прошел в спальню. Гляжу — Чарли лежит на кровати и что-то бормочет. Я, ни слова не говоря, беру шляпу и надеваю ему на голову. «Где твой слуга? — спрашиваю,— Где Миранда?» А он на меня уставился и молчит, только губы дрожат. Я его спрашиваю: «Чарли, что случилось?» Он отвечает: «Костюм». Я спрашиваю: «Какой костюм? О чем ты говоришь?» А он со слезами в голосе: «Мой костюм сегодня утром пошел вместо меня на работу». Я подумал было, что он свихнулся. А он объясняет: «Серый, в полоску. Я вчера его надевал. Мой слуга закричал, и я проснулся. Он смотрел в сторону гардероба. Я тоже посмотрел. О господи! Там перед зеркалом мое белье само по себе собиралось. Белая рубашка прилетела и наделась на майку, сверху — пиджак, снизу — брюки, галстук сам собой завязался. Носки и ботинки подползли под брюки. Потом рукав пиджака поднялся, взял с полки шляпу и надел ее туда, где должна быть голова. Потом шляпа сама по себе снялась. Костюм ушел. Мой слуга сбежал. Миранды нет». Чарли замолчал, и я снял с него шляпу, чтобы он мог спокойно потерять сознание. Потом вызвал «скорую». Это случилось на прошлой неделе. Меня до сих пор трясет.

— Все? — спросил я.

— Почти,— ответил он.— Чарли в больнице, и ему становится все хуже. Сидит в серой шляпе на кровати и бормочет что-то себе под нос, а разговаривать не может даже в шляпе.

Он вытер пот со лба.

— И это еще не самое худшее. Говорят, Миранда... Говорят, у нее с этим костюмом роман. Она всем своим подружкам рассказывает, какой он замечательный и что Чарли как мужчина ему и в подметки не годится.

— Не может быть,— сказал я.

— Может,— сказал он.— Она сейчас там.— И он кивнул головой в сторону двери,— Недавно пришла.

Он откинулся на спинку шезлонга и замолчал. Я встал и потянулся. Мы посмотрели друг другу в глаза, и он тут же потерял сознание. А я разыскал Миранду, и мы поехали домой.

Белое шелковое платье. © Перевод И. Найденова.

Вокруг ни звука. Звуки только у меня в голове. Бабушка заперла меня на ключ в моей комнате и не хочет выпускать. Потому что это случилось, говорит она. Мне кажется, я плохо вела себя. Но это все из-за платья. Я хочу сказать, из-за маминого платья. Мама ушла от нас навсегда. Бабушка говорит, моя мама на небе. Не понимаю, как это? Как она попадет на небо, если она умерла?

А теперь я слышу бабушку. Она в маминой комнате. Она укладывает мамино платье в сундучок. Почему она всегда делает это? А потом еще она запирает сундучок на ключ. Меня очень огорчает, что она делает это. Платье такое красивое, и, потом, оно очень хорошо пахнет. И оно такое мягкое. Так приятно прижаться к нему щекой. Но я больше никогда не смогу сделать этого. Мне запрещено. Я думаю, все потому, что бабушка очень рассердилась. Но я в этом не уверена. Сегодня все было как обычно. К нам пришла Мэри Джейн. Она живет напротив. Она каждый день приходит играть со мной. Сегодня тоже.

У меня есть семь кукол и еще одна пожарная машина. Сегодня бабушка сказала, играй со своими куклами и с машиной. Она сказала, не ходи в мамину комнату. Она всегда так говорит. Наверное, потому, что она боится, будто я устрою там беспорядок.

В маминой комнате все очень красиво. Я хожу туда, когда дождь. Или когда бабушка отдыхает после обеда. Я стараюсь не шуметь. Я сажусь прямо на кровать, и я трогаю белое покрывало. Как будто я снова маленькая. Оно так хорошо пахнет, как все красивые вещи.

Я играю, будто мама одевается и она разрешила мне остаться. Я чувствую запах платья из белого шелка. Это ее вечернее платье для самых торжественных случаев. Она сказала так однажды, я не помню когда.

Я слышу, как шелестит платье, когда его надевают. Я слышу, когда очень сильно прислушиваюсь.

Я притворяюсь, будто мама сидит за туалетным столиком. Я хочу сказать, будто она возле своих духов и румян. И потом я вижу ее глаза, совсем черные. Я вспоминаю это.

Так странно, если идет дождь. Будто чьи-то глаза смотрят в окно. Дождь шумит, как большой великан на дворе. Он говорит тихо-тихо, чтобы все замолчали. Мне нравится играть, будто все как было тогда, когда я была в маминой комнате.

Еще больше мне нравится, когда я сажусь за мамин туалетный столик. Он большой и совсем розовый и тоже хорошо пахнет. На сиденье вышитая подушка. Там много бутылочек с шишечками сверху и внутри духи разного цвета. И почти всю себя можно видеть в зеркале.

Когда я здесь, я притворяюсь, будто мама — это я. Тогда я говорю, мама, замолчи, я хочу выйти, и ты меня не заставишь остаться. Это я так говорю что-то, я не знаю почему. Будто я слышу это внутри себя. И потом я говорю, ах, мама, перестань плакать, они не схватят меня, у меня мое волшебное платье.

Когда я притворяюсь так, я расчесываю свои волосы долго-долго. Только я беру свою щетку, я ее приношу с собой. Я никогда не беру мамину щетку. Я не думаю, что бабушка так сердится потому, что я никогда не беру мамину щетку. Мне не хочется делать это.

Иногда я открываю сундучок. Это потому, что я очень люблю смотреть на мамино платье. Я больше всего люблю смотреть на него. Оно такое красивое, и еще шелк такой мягкий. Я могу миллион лет гладить его.

Я становлюсь на колени на ковре с розами. Я прижимаю платье к себе, и я чувствую его запах. Я прикладываю платье к щеке. Было бы чудесно унести его с собой, чтобы спать, прижав его к себе. Мне очень хочется этого. Но я не могу сделать это. Потому что так сказала бабушка.

Еще она говорит, нужно было сжечь его, но я так любила твою маму. Потом она плачет.

Я никогда не вела себя с платьем нехорошо. Я всегда укладывала его потом в сундучок, будто его никто не трогал. Бабушка никогда не знала. Мне даже смешно, что она не знала.

А вот теперь она знает. Она меня накажет. Почему она так рассердилась? Разве это платье не моей мамы?

На самом деле мне больше всего нравится в маминой комнате смотреть на мамин портрет. Вокруг него все такое золотое. Это рамка, говорит бабушка. Он на стене возле письменного стола.

Мама красивая. Твоя мама была красивая, говорит бабушка. Я вижу маму возле себя, она мне улыбается, она красивая сейчас. И всегда.

У нее черные волосы. У меня тоже. И еще красивые черные глаза. И еще красные губы, такие красные. Она в белом платье. У нее совсем открытые плечи. У нее белая кожа, почти как платье. И еще руки. Она такая красивая. Я все равно ее люблю, пусть она ушла навсегда, я ее так люблю.

Я думаю, это потому, что я была нехорошая. Я хочу сказать о Мэри Джейн.

Мэри Джейн пришла после обеда, как всегда. Бабушка ушла к себе отдыхать. Она сказала, теперь не забудь, ты не должна ходить в комнату твоей мамы. Я ей сказала, хорошо, бабушка. Я тогда так думала на самом деле, но потом мы с Мэри Джейн играли с пожарной машиной. И Мэри Джейн сказала, спорим, у тебя нет мамы, ты все придумала, она сказала.

Я разозлилась на нее. У меня есть мама, я знаю. Я очень злюсь, если она говорит, я все придумала. Она говорит, я лгунья. Я хочу сказать, из-за туалетного столика, и кровати, и портрета, и платья, и потом всего-всего.

Я сказала, потому что ты вредная, подожди, я тебе покажу.

Я посмотрела в бабушкину комнату. Она спала и храпела. Я опять спустилась вниз, я сказала Мэри Джейн, туда можно, бабушка не узнает. Потом она больше не очень вредничала. Она стала ухмыляться, как она это всегда делает. А потом она испугалась и закричала, она ударилась о стол, который наверху в вестибюле. Я сказала, ты такая трусиха. Она сказала, у нас в доме не бывает так темно, как в твоем.

Мы были в маминой комнате. Было темно, ничего не было видно. Тогда я отодвинула шторы. Совсем немножко, чтобы Мэри Джейн видела. Вот комната моей мамы, я сказала, может быть, я это выдумала?

Она осталась у дверей, и она больше не хотела вредничать. Она смотрела вокруг. Она подпрыгнула, когда я взяла ее за руку. Я сказала, иди сюда.

Я села на кровать, я сказала, это кровать моей мамы, смотри, какая мягкая. Она опять ничего не сказала. Трусиха, я ей сказала. Это неправда, она сказала.

Я сказала ей сесть на кровать, потому что нельзя узнать, какая мягкая кровать, если не сидеть. Тогда она села рядом. Потрогай, как мягко, я сказала. Понюхай, как хорошо пахнет.

Я закрыла глаза, только все было не так, как всегда, было очень странно. Потому что со мной была Мэри Джейн. Перестань трогать покрывало, я ей сказала. Это ты мне сказала трогать его, она сказала. Ну и что, я сказала, перестань.

Идем, что я покажу, я сказала, и потянула ее с кровати. Это туалетный столик. Я потащила ее показать столик. Она сказала, уйдем отсюда.

Я показала ей зеркало. Мы посмотрелись в зеркало. У нее лицо было совсем белое. Мэри Джейн трусиха, я сказала. Это неправда, это неправда, она сказала, и, потом, это в гостях, где совсем темно и так тихо. И потом, здесь пахнет, она сказала.

Тогда я очень разозлилась. Здесь совсем не пахнет, я сказала. Пахнет, она сказала, это ты говоришь, что нет. Я еще больше разозлилась. Здесь пахнет как хорошие вещи, красивые вещи, я сказала. Нет, здесь пахнет, будто в комнате твоей мамы кто-то больной.

Не смей говорить, будто в маминой комнате кто-то больной, я сказала.

А потом, ты мне не показала платье, ты мне соврала, она сказала, здесь нет никакого платья. Меня будто стало жечь внутри, и я дернула ее за волосы. Я тебе покажу, я сказала, и не смей больше говорить, что я лгунья.

Она сказала, я пойду домой, я расскажу маме, что ты мне сделала. Нет, ты не пойдешь, я сказала, ты посмотришь платье моей мамы и лучше не говори, что я лгунья.

Я сказала, сиди тихо, и сняла ключ с крючка. Я встала на колени и открыла сундучок ключом.

Мэри Джейн сказала, фу, это пахнет как помойка.

Я ее схватила ногтями. Она вырвалась, и она страшно разозлилась. Я не хочу, чтобы ты меня щипала, она сказала, у нее все лицо было красное. Я все расскажу моей маме, она сказала. Ты совсем ненормальная, это вовсе не белое платье, оно совсем противное и грязное, она сказала.

Нет, оно не грязное, я сказала. Я совсем громко сказала, не понимаю, как бабушка не услышала. Я достала платье из сундучка. Я подняла его высоко, чтобы она видела, платье такое белое. Платье развернулось и зашумело, будто дождь на улице, и низ платья опустился на пол. Оно белое, я сказала, совсем белое, и, потом, чистое, и все из шелка.

Нет, она сказала, она была как бешеная и совсем красная. Там есть дырка. Я еще больше разозлилась. Я сказала, если бы мама была здесь, она бы тебе показала. У тебя нет мамы, она сказала. Когда она говорила, она была совсем некрасивая. Я ее ненавижу.

У меня есть мама. Я совсем громко сказала. Я показала пальцем на мамин портрет. Так здесь, в твоей дурацкой комнате, совсем темно и ничего не видно, она сказала. Я ее толкнула очень сильно, и она ударилась о письменный стол. Теперь смотри, я сказала про портрет. Это моя мама, это самая красивая дама на свете.

Она противная, у нее странные руки, сказала Мэри Джейн. Это неправда, я сказала, она самая красивая дама из всех дам на свете. Нет-нет, она сказала, у нее так торчат зубы.

Потом я не помню ничего. Мне показалось, что платье само зашевелилось в моих руках. Мэри Джейн закричала, я больше ничего не помню. Было очень темно, словно окна были закрыты шторами. Все равно, я больше ничего не видела. Я больше ничего не слышала, только странные руки, зубы торчат, странные руки, зубы торчат, только возле никого не было, чтобы говорить это.

Было что-то еще, мне кажется, будто говорили, не позволяйте ей говорить это! Я могла не держать больше платье в руках. Оно было на мне. Я не помню, как это случилось. Потому что было так, будто я вдруг стала большая. Но я все равно была маленькая девочка. Я хочу сказать, снаружи.

Мне кажется, я тогда была ужасно плохая.

Я думаю, бабушка увела меня из маминой комнаты. Я не знаю. Она кричала, о боже, сжалься над нами, это случилось, это случилось. Она все время повторяла это. Я не знаю почему. Она тащила меня за руку до моей комнаты, и она заперла меня. Она сказала, она больше не позволит мне выйти из комнаты. Ну и пусть, я не боюсь. Что случится со мной, когда она будет держать меня взаперти миллион миллионов лет? Ей даже не надо будет заботиться, чтобы кормить меня. К тому же я совсем не хочу есть. Я наелась досыта.

Возвращение. © Перевод Е. Королевой.

Профессор Роберт Уэйд только присел на густую душистую траву, как увидел, что его жена Мэри стремительно мчится вдоль Корпуса социальных наук, направляясь в кампус.

Совершенно очевидно, что она так и бежала от самого дома, добрый километр. А ведь она беременна. Уэйд сердито впился зубами в мундштук своей трубки.

Кто-то ей рассказал.

Он увидел, как раскраснелось ее лицо и сбилось дыхание, пока она спешно шагала по дорожке, огибающей по овалу Корпус гуманитарных наук. Он заставил себя подняться.

Она уже перешла на широкую дорожку, идущую параллельно громадному, облицованному гранитом Центру физико-биологических наук. Грудь ее резко вздымалась и опадала. Она подняла правую руку и откинула с лица пряди темно-каштановых волос.

Уэйд позвал:

— Мэри! Я здесь! — и помахал ей своей трубкой.

Она замедлила шаг, хватая ртом холодный сентябрьский воздух. Ее взгляд скользил по широкому, залитому солнечным светом кампусу, пока она не заметила его. Тогда она сбежала с дорожки на траву. Он увидел, что лицо ее искажено вызывающим жалость испугом, и его гнев угас. Зачем ей кто-то сказал?

Она всем телом прижалась к нему.

— Ты сказал, что на этот раз не пойдешь,— произнесла она, слова прерывались вдохами.— Ты сказал, к-кто-нибудь другой отправится в этот раз.

— Тише, тише, дорогая,— принялся успокаивать он.— Отдышись.

Он вынул из кармана пальто носовой платок и бережно промокнул ей лоб.

— Роберт, зачем? — спросила она.

— Кто тебе сказал? — спросил он.— Я просил их не говорить.

Она отстранилась и пристально посмотрела на него.

— Не говорить мне?! — переспросила она.— Ты бы отправился, не сказав мне?

— Что странного в том, что я не хотел тебя пугать? — спросил он.— Особенно теперь, когда ты ждешь ребенка?

— Но, Роберт,— произнесла она,— ты должен сообщать мне о подобных вещах.

— Идем,— сказал он,— давай сядем на ту скамейку.

Они прошли через зеленую лужайку, обнимая друг друга.

— Ты сказал, что не пойдешь,— напомнила она ему.

— Дорогая, это же моя работа.

Они дошли до скамейки и сели. Он обнял ее за плечи.

— Я вернусь домой к ужину,— произнес он.— Это просто работа, назначенная сегодня на вторую половину дня.

Она казалась напуганной до смерти.

— Отправиться на пятьсот лет в будущее! — воскликнула она.— Это ты называешь просто работой, назначенной на вторую половину дня?

— Мэри,— сказал Уэйд[2],— ты же знаешь, что Джон Рэндалл путешествует уже пять лет, и я сам перемещался добрую сотню раз. Почему ты вдруг испугалась теперь?

Она закрыла глаза.

— Я не теперь испугалась,— пробормотала она.— Я просто умираю от ужаса с тех пор, как вы, мужчины, изобрели это... эту штуку.

Ее плечи задрожали, и она снова заплакала. Он протянул ей свой платок, на лице его застыло беспомощное выражение.

— Послушай,— сказал он,— неужели ты думаешь, что Джон позволил бы мне отправиться, если бы существовала хоть малейшая опасность? Неужели ты думаешь, что доктор Филипс позволил бы?

— Но почему ты? — спросила она.— Почему не какой-нибудь студент?

— Мы не имеем права посылать студентов, Мэри.

Она обводила взглядом кампус, комкая платок.

— Я знаю, что нет никакого смысла говорить тебе,— произнесла она.

Он ничего не ответил.

— Да, я знаю, что это твоя работа,— продолжала она.— Я не имею права жаловаться. Просто...— Она развернулась к нему.— Роберт, не лги мне. Ты подвергаешься опасности? Существует ли хоть малейший шанс, что ты... не вернешься назад?

Он успокаивающе улыбнулся.

— Дорогая моя, риска не больше, чем во все другие разы. В конце концов, это же...

Она замолк, потому что она снова прижалась к нему.

— Без тебя мне не жить,— сказала она.— Ты это знаешь.

Я умру.

— Тсс,— произнес он.— Не говори о смерти. Помни, что теперь в тебе две жизни. Ты потеряла право на единоличное отчаяние.

Он поднял ее подбородок.

— Улыбнись,— попросил он.— Ради меня. Вот так. Так-то лучше. Ты слишком хорошенькая, чтобы плакать.

Она потерлась щекой об его ладонь.

— Кто же тебе рассказал?

— Я не стану ябедничать,— ответила она, улыбаясь.— В любом случае, мне сказали только то, что я и без того уже знала.

— Ну вот теперь ты знаешь,— произнес он.— Я вернусь домой к ужину. Все просто.

Он принялся выколачивать из трубки пепел.

— Нет мне каких-нибудь поручений на двадцать пятый век? — спросил он, и улыбка тронула уголки его узкого рта.

— Передай привет Баку Роджерсу[3],— попросила она, и он вынул из кармана часы.

На лице ее снова отразилось беспокойство.

— Сколько осталось? — прошептала она.

— Примерно сорок минут.

— Сорок минут...

Она схватила его за руку и прижала ее к своей щеке.

— Ты вернешься ко мне? — спросила она, глядя ему в глаза.

— Я вернусь,— заверил он, любовно поглаживая ее по щеке. После чего скроил свирепую физиономию.— Но только если ты,— завершил он,— приготовишь на ужин что-нибудь вкусненькое.

Он думал о ней, пристегивая себя ремнями к сиденью в сумрачной кабине для перемещения во времени.

Большая сверкающая сфера покоилась на основании из толстых токопроводящих жил. Воздух потрескивал от работы гигантских динамо-машин.

Сквозь высокие окна без переплета солнечный свет ложился на прорезиненный пол зала раскатанными рулонами золотистой материи. Студенты и инструкторы, спешно ныряя в тени и объявляясь снова, проверяли и подготавливали «Транспозицию Т-3». Зуммер на стене зловеще попискивал.

Все внизу завершили последние приготовления, после чего спешно направились к большой комнате управления с застекленной стеной и вошли.

Низенький человечек средних лет в белом лабораторном халате подошел к кабине. Вгляделся в сумрачный интерьер.

— Боб? — позвал он.— Ты хотел меня видеть?

— Да,— ответил Уэйд.— Я просто должен сказать одну банальность. На тот призрачный случай, если я не смогу вернуться, мне бы...

— Банальность! — засопел профессор Рэндалл.— Если ты считаешь, что такая вероятность вообще существует, пошел вон из кабины. Мы не настолько заинтересованы в будущем.

Он сощурился, глядя внутрь.

— Ты улыбаешься? — спросил он.— Не могу разобрать.

— Улыбаюсь.

— Прекрасно. Не о чем беспокоиться. Только сиди пристегнутый, соблюдай меры предосторожности и не флиртуй с этими женщинами Бака Роджерса.

Уэйд усмехнулся.

— Ты мне напомнил,— сказал он.— Мэри просила меня передать привет Баку Роджерсу. А у тебя есть какое-нибудь поручение для меня?

— Просто возвращайся через час,— проворчал Рэндалл.

Он подался вперед и пожал Уэйду руку.

— Все ремни застегнуты?

— Все застегнуты,— ответил Уэйд.

— Отлично. Мы отправим тебя отсюда, э-э...— Рэндалл бросил взгляд на большие часы с красными цифрами, висевшие на глухой стене зала.— Через восемь минут. Готов?

— Готов,— ответил Уэйд.— Скажи за меня «пока» доктору Филипсу.

— Ладно. Будь осторожен, Боб.

— Увидимся.

Уэйд наблюдал, как его друг возвращается через зал к комнате управления. Затем, глубоко вздохнув, он закрыл толстую круглую дверь и, повернув кран до упора, задраил ее. Всякие звуки как отрезало.

— Две тысячи четыреста семьдесят пятый, я иду,— пробормотал он.

Воздух казался тяжелым и разреженным. Он знал, что это всего лишь иллюзия. Он быстро взглянул на часы на панели управления. Шесть минут. Или пять? Неважно. Он уже готов. Он провел рукой по лбу. Пот закапал с ладони.

— Жарко,— произнес он. Голос его прозвучал гулко, нереально.

Четыре минуты.

Он левой рукой отстегнул прижимную планку и, сунув руку в задний карман брюк, вытащил бумажник. Когда он открывал его, чтобы взглянуть на фотографию Мэри, пальцы его потеряли цепкость, и бумажник упал на металлический пол кабины.

Он попытался дотянуться до него. Ремни потянули его обратно. Он встревоженно посмотрел на часы. Три с половиной минуты. Или две с половиной? Он забыл, когда Джон начал отсчет.

Его наручные часы показывали другое время. Он заскрежетал зубами. Не может же он оставить бумажник здесь. Его может затянуть в гудящий вентилятор, где бумажнику придет конец, а заодно и самому Уэйду.

Две минуты вполне достаточно.

Он нащупал ремни на запястьях и груди, отстегнул их и поднял бумажник. Пристегивая ремни снова, он еще раз покосился на циферблат часов. Полторы минуты. Или же...

Внезапно сфера завибрировала.

Уэйд почувствовал, как окаменели мышцы. Провисший ремень на поясе расстегнулся и захлопал концами по переборкам. Резкая боль затопила грудь и живот. Бумажник снова выпал.

Он яростно вцепился в прижимную планку, напрягая все силы, чтобы удержаться на сиденье.

Его с силой вышвырнуло во Вселенную. Звезды со свистом проносились мимо. Кулак леденящего страха сжимал его сердце.

— Мэри! — выкрикнул он стянутым ужасом ртом.

Потом его голова с треском ударилась о металл. Что-то взорвалось в его разуме, и Уэйд полетел вперед. Гудящая тьма выдавила из него сознание.

Было холодно. Чистый, бодрящий воздух омывал окоченевший разум. Его прикосновения были настоящим целительным бальзамом.

Уэйд открыл глаза и уставился в тусклый серый потолок. Развернул голову, чтобы проследить, куда идут стены. Боль пронзила все тело. Он поморщился и вернул голову в прежнее положение.

— Профессор Уэйд?

При звуке голоса он дернулся, чтобы подняться, но упал обратно, зашипев от боли.

— Пожалуйста, не двигайтесь, профессор Уэйд.

Уэйд попытался заговорить, однако его голосовые связки как будто онемели и отяжелели.

— И не пытайтесь разговаривать. Я приду через минуту.

Послышался щелчок, за ним тишина.

Уэйд медленно повернул голову набок и оглядел помещение.

Небольшой площади, но высотой метров в пять. Стены и потолок были казенного тускло-серого цвета. Пол черный, какие-то блестящие плитки. В дальней стене прорисовывался едва заметный контур двери.

Рядом с кроватью, на которой он лежал, стояла странной формы конструкция с тремя ножками. Уэйд решил, что это стул.

Больше не было ничего. Ни другой мебели, ни картин, ни ковров или хотя бы источника света. Потолок, кажется, светился сам по себе. Однако стоило ему сосредоточить на чем-нибудь свой взгляд, и свечение превращалось в тусклую серость.

Он лежал, стараясь вспомнить, что же произошло. Все, что он помнил,— боль и наползающую волну мрака.

Пересиливая боль, он перекатился на правый бок и протянул трясущуюся руку к заднему карману брюк.

Кто-то поднял его бумажник с пола кабины и положил его обратно в карман. Онемелыми пальцами он выудил его, открыл и взглянул на Мэри, которая улыбалась ему с крыльца их дома.

Дверь, выдохнув сжатым воздухом, открылась, и вошел человек в балахоне.

Определить его возраст было невозможно. Он был лыс, а лишенное морщин лицо казалось неестественно гладким, словно на нем была неподвижная маска.

— Профессор Уэйд,— произнес он.

Язык Уэйда задвигался без всякого результата. Человек подошел к кровати и вынул из кармана балахона маленькую пластмассовую коробочку. Открыв ее, он достал небольшой шприц и сделал Уэйду укол.

Уэйд ощутил, как ласковый поток тепла прокатился по венам. Казалось, он разгладил все связки и мышцы, освободил горло и пробудил мозг.

— Так гораздо лучше,— произнес он.— Спасибо.

— Всегда рад помочь,— отозвался человек, присаживаясь на трехногую конструкцию и убирая свою коробочку в карман.— Подозреваю, что вы хотите узнать, где оказались.

— Да, хотелось бы.

— Вы достигли своей цели, профессор, две тысячи четыреста семьдесят пятый год.

— Отлично. Просто отлично,— произнес Уэйд.

Он поднялся на локте. Боль прошла.

— А моя кабина,— спросил он,— с ней все в порядке?

— Я бы сказал, что да,— ответил человек.— Она внизу, в машинной лаборатории.

Уэйд задышал свободнее. Положил бумажник в карман.

— Ваша жена была очень красивой женщиной,— произнес человек.

— Была? — встревожился Уэйд.

— Но вы же не думаете, что она прожила пятьсот лет? — произнес человек.

Уэйд выглядел озадаченным. Затем смущенная улыбка растянула его рот.

— Осознать это не так-то просто,— сказал он.— Для меня-то она жива.

Он сел и спустил ноги с кровати.

— Я Клемолк,— представился человек.— Историк. Вы находитесь в Павильоне истории города Гринхилл.

— Соединенные Штаты?

— Национальные Штаты,— поправил историк.

Уэйд секунду помолчал. Потом вдруг вскинул голову и спросил:

— Скажите, как долго я был без сознания?

— Вы были, как вы выразились, «без сознания» чуть меньше двух часов.

Уэйд подскочил на месте.

— Боже мой,— взволнованно воскликнул он,— мне пора возвращаться.

Клемолк одарил его участливо-успокаивающим взглядом.

— Ерунда,— сказал он.— Прошу вас, присядьте.

— Но...

— Прошу вас. Позвольте мне рассказать то, ради чего вы явились.

Уэйд сел, на лице его отражалось недоумение. Его начинала одолевать смутная тревога.

— Ради чего? — пробормотал он.

— Позвольте показать вам кое-что,— продолжал Клемолк.

Он вынул из своего балахона маленькую панель управления и нажал на одну из многочисленных кнопок на ней.

Создалось ощущение, будто стены рухнули. Уэйд увидел внутренности всего здания. Высоко над головой, через громадную поперечную опору тянулись слова: ИСТОРИЯ ЖИВА. Секунда, и стены были на месте, прочные и непроницаемые.

— И что? — поинтересовался Уэйд.

— Мы составляем исторические тексты, как вы видите, не на основе записей, а на непосредственных свидетельствах.

— Ничего не понимаю.

— Мы записываем свидетельства людей, живших в те времена, изучением которых мы в данный момент занимаемся.

— Но как это возможно?

— Посредством восстановления развоплощенной индивидуальности.

Уэйд был ошеломлен.

— Допрашиваете покойников? — уточнил он без всякого выражения.

— Мы называем их бестелесными,— пояснил Клемолк.— Как правило, профессор,— продолжал историк,— индивидуальность человека существует отдельно и независимо от его телесной оболочки. Мы взяли за основу эту азбучную истину и извлекли из нее пользу. Поскольку личность до бесконечности сохраняет в памяти — хотя и со все ослабевающей силой — свою физическую форму и особенности внешности, сложность состоит только в том, чтобы наполнить эту память органическими и неорганическими составляющими.

— Но это просто невероятно,— произнес Уэйд.— В Форте, так называется колледж, в котором я преподаю, мы занимаемся физическими исследованиями. Но даже близко не подошли к такому.

Он внезапно побледнел.

— Так зачем я здесь?

— В вашем случае,— сказал Клемолк,— нам не пришлось тратить силы на восстановление давно развоплощенной индивидуальности из вашего временного периода. Вы сами добрались до нашей эпохи в своей кабине.

Уэйд сжал трясущиеся руки и испустил долгий вздох.

— Все это невероятно интересно,— произнес он,— однако я не смогу задержаться надолго. Так что спрашивайте, что вы хотите узнать.

Клемолк достал свою панель управления и нажал кнопку.

— Теперь ваш голос будет записываться,— пояснил он.

Он откинулся назад и сложил бескровные руки на коленях.

— Ваша правительственная система,— произнес он.— Давайте начнем с этого.

— Да,— подтвердил Клемолк,— все это идеально соответствует тому, что мы уже знаем.

— Что ж, могу я взглянуть на свою кабину? — поинтересовался Уэйд.

Клемолк смотрел на него, не моргая. Неподвижность его черт начинала действовать Уэйду на нервы.

— Полагаю, взглянуть вы можете,— ответил Клемолк, поднимаясь со стула.

Уэйд встал и прошел за историком через дверь в длинный, точно так же тускло светящийся коридор.

«Взглянуть вы можете».

Лоб Уэйда избороздили озабоченные морщины. К чему выделять слово «взглянуть», как если бы все, что ему позволят сделать, это посмотреть на кабину?

Клемолк вроде бы не замечал беспокойства Уэйда.

— Как ученого,— продолжал он разговор,— вас могут заинтересовать особенности процесса восстановления. Каждая деталь определяется четко. Единственная трудность, с которой пока еще не справляются наши ученые, это сила памяти и ее воздействие на восстановленное тело. Дело в том, что чем слабее память, тем скорее развоплощается тело.

Уэйд не слушал. Он думал о своей жене.

— Понимаете,— все продолжал Клемолк,— хотя, как я сказал, эти развоплощенные индивидуальности восстанавливаются в виде остаточного отпечатка, включающего в себя все особенности личности до последней детали, в том числе одежду и личные вещи, их существование с каждым новым воплощением длится все меньше и меньше. Период времени варьируется. Восстановленная индивидуальность, скажем, из вашего времени просуществует примерно три четверти часа.

Историк остановился и указал Уэйду на дверь, открывшуюся в стене коридора.

— Сюда,— сказал он,— до лаборатории мы поедем на метро.

Они вошли в узкую, тускло освещенную кабину. Клемолк указал Уэйду на скамью у стены.

Дверь, быстро скользнув, закрылась, и воздух наполнился гудением. У Уэйда сразу возникло ощущение, что он снова находится в кабине для перемещения во времени. Он ощутил боль, сокрушительный вес давления, бессловесный ужас всплыл в памяти.

— Мэри.

Его губы беззвучно повторяли ее имя.

Его кабина стояла на широкой металлической платформе. Три человека, внешне похожие на Клемолка, изучали ее поверхность.

Уэйд шагнул на платформу и приложил ладони к гладкому металлу. Ощутить его было утешением. Он был осязаемой связью с прошлым и с женой.

Затем его лицо приняло сосредоточенное выражение. Кто-то запер дверь. Он нахмурился. Открывать дверь снаружи было трудно и долго.

Один из студентов заговорил:

— Откроете сами? Нам не хотелось бы ее резать.

Судорога страха прошла по телу Уэйда. Если они разрежут кабину, он застрянет здесь надолго.

— Я открою,— сказал он.— Мне все равно уже пора отправляться обратно.

Он произнес эти слова подчеркнуто воинственно, словно предлагая им возразить.

Молчание, каким ответили на его слова, испугало его. Он услышал, как Клемолк произнес что-то шепотом.

Плотно сжав губы, он принялся поспешно крутить диски, набирая комбинацию цифр.

А про себя Уэйд лихорадочно составлял план. Он откроет дверь, запрыгнет внутрь и закроет дверь за собой раньше, чем они успеют пошевелиться.

Его пальцы неуклюже, как будто бы они получали от мозга какие-то невнятные приказания, крутили толстые диски в центре двери. Губы его дрожали, когда он повторял себе под нос числа кода: 3,2-5,9-7,6-9,01. Он подождал немного, затем дернул ручку.

Дверь не открылась.

Испарина крупными бисеринами выступила на лбу, капли пота потекли по лицу. Комбинация не сработала.

Он изо всех сил сосредоточился и принялся вспоминать. Он обязан вспомнить! Закрыв глаза, он привалился к кабине. «Мэри,— думал он,— помоги мне, пожалуйста!» Он снова принялся за диски.

Нет, не 7,6, вдруг понял он. Там было 7,8.

Глаза его открылись. Он повернул колесо на 7,8. Замок был готов открыться.

— Вам бы л-лучше отойти назад,— произнес Уэйд, поворачиваясь к четверым мужчинам.— Скорее всего, произойдет утечка... скопившихся внутри газов.

Он надеялся, что они поверят его отчаянной лжи.

Студенты с Клемолком чуть отодвинулись назад. Они все еще слишком близко, но придется рискнуть.

Уэйд рывком распахнул дверь и, протискиваясь в отверстие, поскользнулся на гладком полу платформы и упал на колени. Прежде чем он успел подняться, Уэйд ощутил, как его хватают под руки с обеих сторон.

Двое студентов потащили его с платформы.

— Нет! — кричал он.— Я должен вернуться назад!

Он вырывался и брыкался, кулаки его рассекали воздух. Теперь его тащили назад все четверо. Слезы ненависти катились у него из глаз, пока он яростно выдирался из их рук, вопя:

— Пустите меня!

Внезапная боль пронзила спину Уэйда. Он вырвался из рук одного студента и потащил остальных за собой в последнем приливе силы, подстегнутый злостью. Краем глаза он увидел Клемолка, который держал в руке очередной шприц.

Уэйд хотел кинуться на него, но как раз в этот миг безграничная усталость заставила его мышцы разжаться. Он мешком рухнул на колени, глядя остекленевшими глазами и вскинув вверх онемевшую руку в напрасной мольбе.

— Мэри,— бормотал он хрипло.

Потом он лежал на спине, а Клемолк возвышался над ним. Историк искажался и исчезал в затуманенном взоре Уэйда.

— Мне жаль,— говорил Клемолк — Вы не сможете вернуться, никогда.

Уэйд снова лежал на кровати, глядя в потолок и все еще мысленно повторяя слова Клемолка:

— Вы не можете вернуться. Вы переместились во времени. Вы теперь принадлежите этой эпохе.

Мэри ждала его.

Ужин готовился на плите. Он видел, как она накрывает на стол, как ее изящные руки ставят тарелки, чашки, блестящие стаканы, раскладывают приборы. Поверх платья у нее надет чистенький мягкий фартук.

Потом ужин был готов. Она сидела у стола, дожидаясь его. Глубоко внутри себя Уэйд ощутил тот невыносимый страх, какой она переживала.

Он дернул головой в приступе боли. Неужели все это правда? Неужели он действительно заточен в пяти столетиях от своей жизни? Это безумие. Однако же он здесь. Под ним, совершенно очевидно, прогибается кровать, вокруг него — серые стены. Все это настоящее.

Ему хотелось вскочить и закричать, замахать кулаками, разнести что-нибудь вдребезги. Гнев раздирал его изнутри. Он заколотил руками по кровати и завыл бессмысленным, диким, неистовым воем. Потом он перевернулся на бок, глядя в дверь. Приступ гнева проходил. Он сжал губы в тонкую подергивающуюся линию.

— Мэри,— прошептал он в тоскливом ужасе.

Дверь открылась, и вошла Мэри.

Уэйд неловко сел, хватая воздух ртом, моргая, уверенный, что сошел с ума.

Она была прямо здесь, одетая в белое, глаза светятся любовью к нему.

Он не мог говорить. Сомневаясь, не подведут ли его мышцы, он неуверенно поднялся на ноги.

Она подошла к нему.

В ее взгляде не было страха. Она улыбалась, светясь от счастья. Ее рука успокаивающе гладила его по щеке.

От ее прикосновения он зарыдал. Уэйд протянул дрожащие пальцы и схватил ее, крепко обнял, вжимаясь лицом в ее шелковистые волосы.

— О, Мэри,— шептал он.

— Тише, тише, дорогой мой,— шептала она в ответ.— Все теперь хорошо.

Счастье захлестнуло его, когда он целовал ее теплые губы. Испуг и тоскливый ужас отступили. Он провел дрожащей рукой по ее лицу.

Они оба сели на кровать. Он все еще нежно гладил ее руки, плечи, лицо, как будто бы не мог поверить, что все это наяву.

— Как ты здесь оказалась? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Я здесь. Разве этого не достаточно?

— Мэри.

Он вжался лицом в ее нежное тело. Она погладила его по волосам, и он успокоился.

И тогда, пока он сидел так, с крепко зажмуренными глазами, жуткая мысль поразила его.

— Мэри,— произнес он, боясь собственного вопроса.

— Да, дорогой.

— Как ты сюда попала?

— Неужели это...

— Как?

Он сел и пристально посмотрел ей в глаза.

— Неужели они отправили тебя в это время? — спросил он.

Уэйд знал, что этого никто не делал, но цеплялся за последнюю возможность.

Она печально улыбнулась.

— Нет, дорогой,— сказала она.

Он ощутил, что его колотит дрожь. Он едва не отшатнулся от нее.

— Так, значит, ты...

Глаза его широко распахнулись, краска сбежала с лица.

Она прижалась к нему и поцеловала в губы.

— Дорогой,— умоляла она,— разве это важно? Это я. Видишь? Настоящая. Дорогой, у нас так мало времени. Пожалуйста, люби меня. Я так долго ждала этого мгновения.

Он прижался к ней щекой, притягивая ближе.

— Боже мой, Мэри, Мэри,— стонал он.— Что я могу сделать? Сколько ты пробудешь здесь?

«Восстановленная индивидуальность, скажем, из вашего времени просуществует примерно три четверти часа». Воспоминание о словах Клемолка было похоже на удар хлыста.

— Сорок ми...— начал он и не смог закончить.

— Не думай об этом, дорогой,— умоляла она.— Прошу тебя. Ведь мы еще вместе.

Но пока они целовались, все его существо сжималось от одной мысли.

«Я целую умершую женщину,— его разум не стал подбирать другое слово,— я держу ее в своих объятиях».

Они молча сидели рядом. Тело Уэйда напрягалось все сильнее с каждой ушедшей секундой.

Сколько осталось?.. Развоплощение... Как перенести мысль о ее смерти? Но еще более невыносимо будет расстаться с ней.

— Расскажи мне о нашем ребенке,— попросил он, стараясь подавить свой страх.— Родился мальчик или девочка?

Она ничего не ответила.

— Мэри?

— Разве ты не знаешь? Нет, конечно, не знаешь.

— Не знаю чего?

— Я не могу рассказать тебе о ребенке.

— Почему?

— Я умерла, когда он родился.

Он попытался заговорить, однако слова застряли в горле. Наконец он сумел спросить:

— Потому что я не вернулся?

— Да,— ответила она тихонько.— Я не имела на это права. Но я не хотела жить без тебя.

— А они отказались отпускать меня обратно,— произнес он с горечью. Потом провел пальцами по ее густым волосам и поцеловал. Заглянул ей в лицо. — Послушай,— сказал он,— я должен вернуться.

— Ты не можешь изменить то, что произошло.

— Если я вернусь,— сказал он,— этого не произойдет. Я смогу все изменить.

Она как-то странно посмотрела на него.

— Разве это возможно...— начала она, но слова перешли в стон.— Нет, нет, это невозможно!

— Да! — возразил он.— Это воз...

Он резко замолк, сердце бешено заколотилось. Она заговорила о чем-то другом.

У него под пальцами исчезала ее левая рука. Плоть словно растворялась, делаясь гнилой и бесформенной.

Он задохнулся от ужаса. Испуганная, она посмотрела на свои руки. Они распадались на части, кусочки плоти по спирали разлетались в стороны, похожие на тонкие струйки белого дыма.

— Нет! — закричала она.— Роберт, прекрати это!

— Мэри!

Она пыталась взять его за руки, но рук у нее уже не было. Она поспешно наклонилась и поцеловала его. Губы ее стали холодными, они дрожали.

— Как скоро,— рыдала она.— Уходи! Не смотри на меня! Пожалуйста, не смотри на меня!

Потом она вскочила с места, крича:

— О боже мой, я надеялась...

Остаток фразы превратился в негромкое горловое бульканье. Ее горло начало распадаться.

Уэйд вскочил и попытался обнять ее, сдерживая страх, однако, похоже, его прикосновение только ускорило распад. Ее исчезновение сопровождалось кошмарным шипеньем.

Он с криком отшатнулся назад и выставил руки перед собой, заслоняясь от жуткого зрелища.

Ее тело разваливалось теперь большими кусками. Куски рассыпались на шипящие фрагменты, которые затем растворялись в воздухе. Ее кисти и руки исчезли. Начали исчезать плечи. Ноги распадались на части и вихри газообразной плоти крутились в воздухе.

Уэйд ударился о стену, закрывая трясущимися руками лицо. Он не хотел смотреть, но ничего не мог с собой поделать. Опустив руки, он наблюдал в каком-то завороженном оцепенении.

Уже пропали ее плечи и грудь. Подбородок и нижняя часть лица расползлись в бесформенное облако, внутри которого крутился похожий на метель вихрь частиц.

Последними исчезли ее глаза. Одни только глаза повисли на фоне серой стены, глядя на него горящим взором. У него в голове зазвучали последние слова, переданные ее живым разумом: «Прощай, дорогой. Я всегда буду любить тебя».

Он остался один.

Рот его широко распахнулся, глаза округлились в застывшем неверии. Он долго стоял так, беспомощно дрожа, оглядывая с надеждой — на что? — комнату. Не осталось ничего, ни малейшего ощутимого следа ее пребывания здесь.

Он попытался подойти к кровати, однако ноги превратились в бесполезные деревянные колоды. И вдруг пол словно бы разом кинулся ему в лицо.

Ослепительно-белая боль сменилась ленивым непроницаемо-черным потоком, который затопил его мозг.

Клемолк сидел на стуле.

— Мне жаль, что вы так болезненно восприняли это,— произнес он.

Уэйд ничего не ответил, он не сводил пристального взгляда с лица историка. Жар охватывал его тело, мышцы подрагивали.

— Возможно, нам удастся воплотить ее снова,— участливо продолжал Клемолк,— но во второй раз ее тело продержится еще меньше. К тому же у нас нет...

— Чего вы хотите?

— Я подумал, мы могли бы еще поговорить о тысяча девятьсот семьдесят пятом, пока имеется...

— Так вот до чего вы додумались!

Уэйд рывком сел, глаза горели безумной ненавистью.

— Держите меня под арестом, мучаете призраком моей жены. И теперь желаете поговорить!

Он вскочил на ноги, пальцы рук хищно скрючились.

Клемолк поднялся тоже и опустил руку в карман балахона. Совершеннейшая обыденность этого жеста еще больше вывела из себя Уэйда. Когда историк вынул пластмассовую коробочку, Уэйд с рычанием выбил ее у него из рук на пол.

— Прекратите,— негромко произнес Клемолк, лицо его по-прежнему было невозмутимо.

— Я возвращаюсь,— проревел Уэйд,— Я отправляюсь обратно, и вы меня не остановите!

— Я вас и не останавливаю,— сказал Клемолк, в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на раздражение.— Вы сами себя останавливаете. Я же вам сказал. Вам следовало подумать, что вы делаете, прежде чем рваться в свою кабину. А что касается Мэри...

Звук ее имени, произнесенного таким бесстрастным и самодовольным тоном, разрушил плотину, сдерживающую ярость Уэйда. Он вскинул руки и вцепился в тонкую молочно-белую колонну шеи Клемолка.

— Прекратите,— сказал Клемолк надтреснутым голосом.— Вы не можете вернуться. Говорю же вам...

Его рыбьи глаза закатились, сверкая белками. Булькающие звуки протеста вырвались из его горла, когда хрупкие руки вцепились в скрюченные пальцы Уэйда. Мгновение спустя глаза историка вернулись в обычное положение, а тело обмякло. Уэйд разжал пальцы и опустил Клемолка на кровать.

Он подбежал к двери, в его разуме появлялся один план за другим, каждый из которых расходился с остальными. Дверь не открывалась. Он толкнул ее, навалившись всем весом, стараясь всунуть ногти в щель, чтобы отжать ее. Закрыто накрепко. Он отошел назад, лицо его исказилось от безумной безнадежности.

Ну конечно!

Он кинулся к неподвижному телу Клемолка, добрался до кармана его балахона и вытащил маленькую панель управления. Она не была прикреплена к одежде. Уэйд нажал на кнопку. У него над головой появилась громадная надпись: ИСТОРИЯ ЖИВА.

Зарычав от нетерпения, Уэйд ткнул в следующую кнопку, потом в следующую. Он услышал собственный голос:

— ...правительственная система была основана на существовании трех ветвей, две из которых служили субъектом для всенародного голосования...

Он нажал следующую кнопку, потом следующую.

Дверь испустила тяжкий вздох и бесшумно открылась. Уэйд подбежал к ней и выскочил наружу. Дверь за ним закрылась.

Теперь найти машинную лабораторию. Что, если студенты до сих пор там? Придется пойти на риск.

Он несся по обшитому звукоизоляцией коридору, высматривая дверь в метро. Его бегство походило на кошмарный сон. Он безумно метался во все стороны, бормоча что-то себе под нос. Останавливался и поворачивал назад, тыкал на бегу в кнопки, не обращая внимания на звуки и горящие надписи вокруг — тающие стены, говорящие покойники. На бегу он едва не пропустил дверь в метро. Ее контуры сливались со стеной.

— Стойте!

Он услышал за спиной слабый крик и спешно оглянулся через плечо. Клемолк, спотыкаясь на ходу, жестом звал его к себе. Должно быть, он успел прийти в себя и выбраться, пока Уэйд метался в отчаянных поисках.

Уэйд быстро заскочил в кабинку, и дверь скользнула на место. Он облегченно выдохнул, когда ощутил, как комната понеслась по тоннелю. Что-то заставило его обернуться. Он охнул, увидев человека в униформе, который сидел на скамейке, повернувшись лицом к нему. В руке у человека была тускло поблескивающая черная трубка, направленная Уэйду прямо в грудь.

— Сядь,— сказал ему человек.

Сраженный, Уэйд шлепнулся на сиденье бесформенной кучей. Мэри. Это имя звучало в голове жалобной мольбой.

— Почему это вы, восстановленные, всегда такие взбудораженные? — поинтересовался человек.— Почему? Отвечай мне!

Уэйд поднял на него глаза, в нем затеплилась искра надежды. Этот человек подумал...

— Я... я скоро отправлюсь,— поспешно заговорил Уэйд.— Буквально через минуты. Я хотел попасть в машинную лабораторию.

— Господи, туда-то зачем?

— Я слышал, там есть кабина для перемещения во времени,—взволнованно продолжал Уэйд.—Я подумал...

— Подумал, что она принадлежала тебе?

— Да, именно так. Я хотел вернуться в свое время. Мне одиноко здесь.

— Разве тебе не объяснили? — спросил человек.

— Не объяснили чего?

Кабина со вздохом остановилась. Уэйд начал подниматься. Человек махнул своим оружием, и Уэйд снова упал на сиденье. А вдруг они уже проехали?

— Как только твое восстановленное тело начинает растворяться,— продолжал объяснять человек,— физические силы возвращаются к собственно моменту смерти, э-э... я хочу сказать, к моменту отделения от тела.

Уэйда охватил нервический страх.

— Что? — слабо переспросил он, озираясь кругом.

— Личная сила, личная сила,— пробормотал человек.— В тот миг, когда она покидает твое восстановленное тело, она возвращается к моменту, когда ты... ну... умер. В твоем случае это будет... когда?

— Ничего не понимаю.

Его собеседник пожал плечами.

— Не имеет значения. Поверь мне на слово. Ты скоро вернешься в свое время.

— А как же машинная лаборатория? — на всякий случай уточнил Уэйд.

— Следующая остановка,— ответил человек.

— Я имел в виду, можно ли туда пойти?

— Гм,— буркнул человек,— полагаю, я мог бы зайти туда, посмотреть. Представляешь, мне никогда ни о чем не сообщают. Никто никогда не координирует свои действия с военными. Все время одно и то же...

Он вдруг замолчал.

— Нет,— заключил он.— Если подумать, мне надо спешить в другое место.

Уэйд смотрел, как собеседник опускает оружие. Он стиснул зубы, с трудом удерживаясь, чтобы не ударить.

— Но,— продолжал человек,— если еще подумать...

Закрыв глаза, Уэйд откинулся назад и испустил из побелевшего рта долгий прерывистый вздох.

Она все еще стояла нетронутой — сверкающий металл отражал ряды ярких светильников под потолком,— а круглая дверь была открыта.

В лаборатории был всего один студент. Он сидел на скамейке и поднял голову, когда они вошли.

— Могу я чем-нибудь помочь, командир? — спросил он.

— Нет нужды. Нет нужды,— раздраженно отозвался военный.— Восстановленный и я, мы просто зашли посмотреть на кабину.

Он махнул рукой на платформу.

— Это она?

— Да, это она,— ответил студент, глядя на Уэйда.

Уэйд отвернулся. Он не смог определить, был ли этот студент одним из четверых, которых он видел раньше. Они все были на одно лицо. Студент вернулся к своей работе.

Уэйд с военным взошли на платформу. Военный стал пристально рассматривать внутреннее убранство кабины.

— Н-да,— задумчиво протянул он,— интересно, кто на этом сюда прибыл.

— Не знаю,— отозвался Уэйд.— Я не видел ни одного из них.

— И ты думал, что сумеешь ее запустить? — Военный засмеялся.

Уэйд нервно оглянулся по сторонам, удостоверившись, что студент не подсматривает. Повернувшись снова, он спешно осмотрел сферу и понял, что она никак не закреплена. Он вздрогнул, когда вдруг раздалось громкое жужжание. Быстро обернувшись, Уэйд увидел, как студент нажал кнопку на стене. Он окаменел от страха.

На маленьком телевизионном экране, встроенном в стену, возникло лицо Клемолка. Уэйд не слышал, о чем говорит историк, но на его лице наконец-то отражалось волнение.

Уэйд быстро развернулся лицом к кабине и спросил:

— Может, можно мне заглянуть, посмотреть, как там внутри?

— Нет-нет,— возразил военный,— Ты выкинешь какой-нибудь фокус.

— Ну что вы,— сказал Уэйд.— Я только...

— Офицер! — закричал студент.

Военный повернулся. Уэйд толкнул его, и массивный военный полетел головой вперед, размахивая руками в попытке сохранить равновесие, а на его лице отражалось изумление и негодование.

Уэйд протиснулся в кабину, ударившись коленями о металлический настил, и заполз внутрь.

Студент бежал к сфере, держа перед собой одну из этих тускло блестящих черных трубок.

Уэйд вцепился в тяжелую дверь и, стеная от напряжения, притянул ее. Тяжелый круг металла встал на место, отрезав поток голубого пламени, нацеленный в Уэйда. Уэйд неистово крутил винт, пока дверь не оказалась запертой намертво.

Они в любой момент могут начать резать кабину.

Его взгляд скользил по кнопкам, пока руки застегивали ремни. Он увидел, что в главном окошке все еще выставлено пятьсот лет, и, протянув руку, он задал обратное направление.

Все, кажется, было готово. Он обязан воспользоваться предоставленным шансом. Нет времени проверять. Поток смертоносного пламени, может быть, уже направлен на металлическую сферу.

Ремни пристегнуты. Уэйд потянулся и переключил главный рубильник. Ничего не произошло. Крик смертельного ужаса сорвался с его губ. Взгляд заметался по сторонам. Пальцы дрожали над панелью управления, пока он проверял верность соединений.

Один провод болтался. Схватив его обеими руками, он всунул его в разъем. И кабина тут же завибрировала. Пронзительный гул механизма показался ему музыкой.

Вселенная снова захлестнула его, черная ночь омывала его океанской волной. На этот раз он не лишился сознания.

Он был спасен.

Кабина перестала дрожать. Тишина стояла почти оглушительная. Уэйд сидел в сумраке, задыхаясь, хватая ртом воздух. Потом вцепился в кран на двери и быстро открутил. Пинком распахнул дверь и спрыгнул на пол аппаратной в лаборатории колледжа Форт, огляделся вокруг, спеша увидеть знакомые предметы.

Лаборатория была пуста. Одинокий светильник на стене тускло помаргивал в тишине, от машин падали огромные тени, и его собственная тень скакала по стенам. Он дотрагивался до скамеек, стульев, измерительных приборов, машин — всего подряд, просто чтобы убедить себя, что действительно вернулся.

— Все это на самом деле,— повторял он снова и снова.

Вызванная облегчением невыносимая слабость окутала его вуалью. Он привалился к кабине. Кое-где на обшивке виднелись темные отметины и свисали лохмотья металла. Он ощутил к сфере едва ли не любовь. Даже подстреленная, она все равно доставила его обратно.

Он внезапно взглянул на часы. Два ночи... Мэри... Он должен быть дома. Быстрее, быстрее.

Дверь оказалась заперта. Он нашарил ключи, открыл дверь и кинулся бежать по коридору. Здание было безлюдно. Он добежал до входной двери, отпер ее, вспомнив, что надо запереть за собой, хотя его уже трясло от волнения.

Он пытался идти, но все время переходил на бег, а его мысли в предвкушении неслись впереди него. Вот он на крыльце, вот входит в дверь, взлетает по ступенькам в спальню... «Мэри, Мэри»,— кричит он... Врывается в спальню... Она стоит у окна. Вот она развернулась, увидела его, бесконечное счастье отразилось у нее на лице. Она заплакала от радости... Они обнимают друг друга, целуются: вместе, они вместе.

— Мэри,— бормотал он, задыхаясь, и снова принимался бежать.

За спиной осталось высокий черный Корпус социальных наук. Вот уже кампус оказался позади, и он радостно несся по Университетскому проспекту.

Уличные фонари мелькали перед глазами. Грудь вздымалась от прерывистых вдохов. Резкая боль пронзила бок. Рот широко открылся. Обессиленный, он вынужден был перейти на шаг. Отдышался и снова побежал.

Осталось всего два квартала.

Впереди, на фоне небосклона, вырисовывался темный контур его дома. В гостиной горел свет. Она не спит. Она не теряет надежды!

Сердце его устремилось к ней. Жажда ощутить тепло ее рук была почти невыносима.

Он устал. Замедлил шаг, ощутил, как дико трясутся конечности. От волнения. Все части его тела либо пронзала боль, либо сковывало онемение.

Он был уже на подъездной дорожке. Входная дверь оказалась открыта. Через затянутую москитной сеткой внутреннюю дверь он видел лестницу на второй этаж. Он остановился, глаза его сверкали от болезненной жажды.

— Дома,— пробормотал он.

Он проковылял по дорожке, потом вверх по ступенькам крыльца. Пронзительная боль корежила тело. Голова готова была взорваться.

Он открыл дверь и ринулся в арку гостиной.

Жена Джона Рэндалла спала на тахте.

Нет времени на разговоры. Он хочет видеть Мэри. Он развернулся и подошел к лестнице. Заковылял наверх.

Он споткнулся, едва не упал. Схватился за перила правой рукой. Крик зародился и застыл у него в горле. Рука растворялась в воздухе. Рот сам раскрылся от пронзившего его ужаса.

— Нет! — хотел выкрикнуть он, но у него получился только жалкий писк.

Он продолжал карабкаться наверх. Распад пошел быстрее. Кисти рук. Запястья. Они просто рассыпались на куски. Ощущение было такое, будто его кинули в чан с концентрированной кислотой.

Разум закручивало внутрь самого себя, когда он пытался осмыслить происходящее. Но все равно продолжал подниматься по ступенькам, теперь уже на лодыжках, на коленях, на расползающихся останках исчезающих ног.

И тут он понял все. Почему дверь кабины была заперта. Почему они не позволили ему увидеть собственный труп. Почему его тело просуществовало там так долго. Потому что он добрался до две тысячи четыреста семьдесят пятого года живым и только потом умер. И теперь ему придется вернуться в тот год. Он не сможет быть рядом с ней даже в смерти!

— Мэри!

Он пытался кричать. Она должна узнать. Но не получилось издать ни звука. Он ощутил, как распадаются части горла. Он должен как-то добраться до нее, дать ей знать, что вернулся.

Он добрался до лестничной площадки, протиснулся в открытую дверь их спальни, увидел ее, лежащую на кровати, забывшуюся в горестном изнеможении.

Он позвал. Ни звука в ответ. Гневные слезы брызнули из пересохших глаз. Он стоял в дверном проеме, пытаясь войти в комнату.

«Без тебя мне не жить».

Всплывшие в памяти слова терзали его. Его плач был похож на отдаленное бульканье лавы.

Он почти уже растворился. То, что от него осталось, поднималось над ковром, словно утренний туман, черные глаза сверкали яркими темными бусинами в клубящейся мгле.

— Мэри, Мэри...— теперь он мог только думать,— как сильно я тебя люблю.

Она не проснулась.

Он усилием воли придвинулся ближе, впитывая в себя ее расплывающийся образ. Чудовищное отчаяние сдавило его разум. Его призрак содрогнулся от едва слышного стона.

А потом женщина, улыбнувшаяся в тревожном сне, осталась в комнате одна, если не считать пары призрачных глаз, которые повисели в воздухе еще мгновение, а затем исчезли, как будто крошечные миры, вспыхнувшие при рождении и в тот же миг умершие.

Ведьмы на тропе войны. © Перевод Е. Королевой.

Семь хорошеньких миниатюрных девушек сидят рядком. За окном ночь, проливной дождь — самая погода для войны. В комнате уютное тепло. Семь девушек в халатиках болтают. На настенной металлической пластине значится: ЦЕНТР УПРАВЛЕНИЯ СИСТЕМОЙ НАВЕДЕНИЯ.

Небеса прочищают глотку раскатом грома, примеряя на бескрайние плечи и сбрасывая разветвленную молнию. Дождь заставил мир затихнуть, он гнет деревья и испещряет точками землю. Дом квадратный, приземистый, одна стена у него из пластика.

В доме щебечут семь хорошеньких миниатюрных девушек.

— Так вот, я ему говорю: «Этого мне не надо, мистер Зазнайка». А он говорит: «О, неужели?» А я ему: «Именно так!».

— Честное слово, я так буду рада, когда все это закончится. Я видела такую милую шляпку, когда ходила в последнее увольнение. О, чего бы я не отдала за нее!

— И ты тоже? Ну я даже не знаю! И волосы-то толком уложить невозможно. Только не в такую погоду. Почему нам не позволяют покончить со всем этим?

— Мужчины! Меня от них просто тошнит.

Семь пар машущих рук, семь поз, семь голосов тоненько звенят на фоне грома. Зубы сверкают, когда девушки хохочут. Руки без устали рисуют в воздухе узоры.

Центр управления системой наведения. Девушки. Семь девушек. Хорошенькие. Нет ни одной старше шестнадцати. Кудряшки. Конские хвосты. Челки. Пухлые губки — улыбающиеся, кривящиеся, выражающие эмоцию за эмоцией. Искрящиеся молодые глаза — блестящие, подмигивающие, прищуривающиеся, холодные или теплые.

Семь здоровых молодых тел покоятся на деревянных стульях. Гладкие девичьи конечности. Девочки — хорошенькие девочки — целых семь.

Армия уродливых мешковатых мужчин, увязая в грязи, с трудом бредет по кромешно-темной грязной дороге.

Дождь льет потоками. Обрушивается, как из ведра, на изможденных людей. Громадные сапоги чавкают, погружаясь в жидкую желто-коричневую грязь и вытягиваясь из нее. Грязь стекает с носков и подметок.

Медленно шагающие люди — сотни людей,— промокшие насквозь, жалкие, истощенные. Молодые сгорбились, как старики. Нижние челюсти отвисли, рты хватают черный сырой воздух, языки высунуты, запавшие глаза глядят в пустоту, не выражают ничего.

Привал.

Люди валятся в грязь, падают на свои вещмешки. Головы откинуты назад, рты раскрыты, дождь хлещет по желтым зубам. Руки замерли неподвижно — жалкие кучки из кожи и костей. Ноги не движутся — обтянутые хаки деревяшки, изъеденные червями. Сотни бесполезных конечностей, прикрепленных к сотням бесполезных тел.

Позади них, впереди, по бокам рычат грузовики, танки и маленькие машинки. Толстые шины расплескивают грязь. Покрышки тонут, засосанные липкой жижей. Дождь барабанит мокрыми пальцами по металлу и брезенту.

Лампочки молний вспыхивают, но не горят. Мимолетные всполохи света. Лик войны мелькает лишь на мгновенье — собранный из ржавых ружей, вращающихся колес и окаменелых лиц.

Темнота. Рука ночи закрашивает краткие проблески в буре. Погоняемый ветром дождь хлещет по полям и дорогам, сечет деревья и грузовики. Потоки пузырящейся воды оставляют на земле шрамы. Гром, молнии.

Свисток. Покойники восстают. Сапоги снова чавкают по грязи — глубже, ближе, теснее. Подходят к городу, который преграждает путь к городу, который преграждает путь к...

Военный сидел в комнате для переговоров в Центре управления. Он внимательно следил за связистом, который, скорчившись над приборной доской, с наушниками на голове, записывал сообщение.

Офицер наблюдал за связистом. «Они приближаются»,— думал он. Замерзшие, промокшие, испуганные, они идут на нас маршем. Он передернулся и закрыл глаза.

Тут же снова открыл. Видения наполнили сузившиеся зрачки — клубящийся дым, объятые пламенем люди, непостижимые ужасы, которые воплощаются сами собой без слов и образов.

— Сэр,— произнес связист,— сообщение с наблюдательного поста. Вражеские силы на подходе.

Офицер поднялся, подошел к связисту и взял сообщение. Прочитал, и лицо его побелело, рот искривился.

— Да,— подтвердил он.

Развернулся на каблуках и пошел к двери. Открыл ее и вошел в смежную комнату. Семь девушек прекратили болтать. Комната погрузилась в тишину.

Офицер встал спиной к пластиковой стене.

— Прямо по курсу. В трех километрах отсюда. Вопросы?

Одна девушка хихикнула.

— Техника есть? — спросила другая.

— Да. Пять грузовиков, пять командирских легковушек, два танка.

— Это слишком просто,— засмеялась девушка, взбивая волосы тонкими пальцами.

— Тем не менее это все,— сказал офицер.

Он пошел к двери.

— Приступайте,— приказал он и прибавил себе под нос: — Чудовища!

Он вышел.

— О господи,— вздохнула одна из девушек,— опять все то же.

— Какая скука,— отозвалась другая.

Она раскрыла свой изящно очерченный ротик, вынула жевательную резинку и прилепила ее под сиденье своего стула.

— Хотя бы дождь перестал,— заметила рыжеволосая, затягивая шнурки на ботинках.

Семь девушек переглянулись. «Вы готовы?» — спрашивали их взгляды. «Я вроде готова». Они поудобнее устроились на сиденьях, тоненько охая и вздыхая. Обхватили ногами ножки стульев. Вся жвачка была вынута. Рты плотно сжаты чопорными складками. Хорошенькие миниатюрные девушки приготовились вступать в игру.

Наконец они совершенно замолкли. Одна из них глубоко втянула в себя воздух. То же самое сделала вторая. Все они напрягли молочно-белые тела и сжали в кулачки тонкие пальчики. Одна быстро почесала голову, чтобы не отвлекаться потом. Еще одна тихонько чихнула.

— Начали,— произнесла девушка, сидевшая в ряду справа.

Семь пар сияющих глаз закрылись. Семь невинных юных разумов принялись воображать, воплощать, передавать.

Губы превратились в бескровные ниточки, краска сбежала с лиц, тела сладострастно содрогались. Пальцы подергивались от предельной сосредоточенности, семь хорошеньких миниатюрных девушек отправились на войну.

Мужчины переваливали через гребень холма, когда началась атака. Идущие в передних рядах, занесшие ногу для следующего шага, превратились в столбы пламени.

Они не успели даже закричать. Винтовки попадали в грязь, глаза скрылись в завесе огня. Они сделали еще несколько шагов и упали, шипящие и обугленные, в мягкую грязь.

Люди завопили. Строй нарушился. Все принялись целиться и стрелять в ночь. Еще часть войска раскалилась добела, вспыхнула и упала мертвой.

— Рассредоточиться! — прокричал командир, и туг его взметнувшиеся в воздух пальцы охватило пламя, лицо исчезло в желтых языках огня.

Люди смотрели по сторонам. Их помертвевшие, полные ужаса глаза высматривали врага. Они стреляли по лесу и полям. Они стреляли друг в друга. Они беспорядочно шлепали по грязи.

Один грузовик охватил огонь. Водитель выскочил, превращенный в двуногий факел. Грузовик еще прокатился по дороге, повернул, как безумный поскакал по полю, врезался в дерево, взорвался, и его целиком поглотило слепящее пламя. Взад-вперед на фоне занявшихся костров метались черные тени. Ночь наполняли крики.

Воин за воином вспыхивал огнем, падал лицом в грязь. Всполохи обжигающего света прорезали напитанную влагой тьму, крики, скачущие угли, суматоха, вспышки света, смерть, испепеленные ряды воинов, кремированные грузовики, взорванные танки.

Маленькая блондинка, ее тело напряглось от сдерживаемого волнения. Губы шевелятся, смешок застрял в горле. Ноздри раздуваются. Она содрогается от головокружительного испуга. Представляет, представляет...

Солдат сломя голову бежит через поле, непрерывно крича, его глаза обезумели от ужаса. Громадный валун обрушивается на него с черных небес.

Его тело вжато в почву, сплющено. Из-под края валуна торчат кончики пальцев.

Валун поднимается с земли, снова ударяет, бесформенный падающий молот. Пылающий грузовик смят в лепешку. Валун снова взлетает в черное небо.

Симпатичная брюнетка, ее лицо будто пылает в лихорадке. Жуткие мысли проносятся в ее девичьем разуме. Волосы на голове встают дыбом от экстатического ужаса. Губы кривятся, обнажая сжатые зубы. Вздохи, полные ужаса, слетают с губ. Она представляет, представляет...

Солдат падает на колени. Голова его откидывается назад. В свете от горящих товарищей он тупо таращится на белопенную волну, накатывающую на него.

Волна опрокидывает, тащит его тело по грязной земле, наполняет легкие соленой водой. Приливные волны ревут на поле, топят сотни горящих людей, подбрасывают их тела в воздух на ревущих белых барашках.

Внезапно вода перестает прибывать, разбивается на миллиарды капель и исчезает.

Прелестная рыжеволосая крошка, руки сжаты под подбородком в бескровные кулачки. Губы дрожат, восторг переполняет ее грудь. Белая шея пульсирует, она втягивает в себя воздух. Нос морщится в приступе жуткого веселья. Она представляет, представляет...

Бегущий солдат сталкивается со львом. Он не видит его в темноте. Его руки бешено колотят по косматой гриве. Он наносит удары прикладом винтовки.

Крик. Лицо полностью сорвано одним ударом когтистой лапы. Рев джунглей наполняет ночь.

Красноглазый слон неистово топает по грязи, хватает людей толстым хоботом, зашвыривает их в небо, топчет черными колоннами своих ног.

Волки выскакивают из темноты, прыгают, рвут глотки. Гориллы визжат и скачут по грязи, запрыгивают на упавших солдат.

Носорог — его грубая кожа белеет в свете живых факелов — нападает на горящий танк, кружится, ревет, обращаясь к темноте, уходит.

Клыки, когти, рвущие плоть зубы, вопли, топот, рев. С неба начинает литься поток из змей.

Тишина. Всеобъемлющее мрачное молчание. Ни ветерка, ни капли дождя, ни раската далекого грома. Битва окончена.

Серый утренний туман клубится над сгоревшими, растерзанными, захлебнувшимися, раздавленными, отравленными, раскинувшими в стороны руки и ноги мертвецами.

Неподвижные грузовики, замолкшие грузовики, струйки черного дыма все еще поднимаются от их разбитых остовов. Великая смерть зависла над полем. Очередная битва в очередной войне.

Победа — все мертвы.

Девушки томно потянулись. Они вытягивали руки и вращали круглыми плечиками. Розовые ротики широко раскрывались в милых зевках. Они поглядывали друг на друга и смущенно посмеивались. Некоторые залились краской. Несколько смотрели виновато.

Потом все вместе громко захохотали. Принялись снимать обертки с новых жвачек, доставать пудреницы из карманов, переговариваться интимным шепотом, точно девочки ночью в школьной спальне.

Приглушенные смешки разносились по теплой комнате.

— Разве мы не чудовищны? — спросила одна из них, припудривая дерзко вздернутый носик.

Потом все они спустились вниз и пошли завтракать.

Письмо литературному агенту. © Перевод Е. Королевой.

Дорогой Дон!

Что ж, хорошего понемножку. Тебе придется найти другого парня, который сможет занять мое место. Не могу подобрать более подходящего слова. Я выдохся. «Как так?» — спросишь ты. И имеешь полное право. Ведь сколько раз я говорил тебе, что моих историй хватит лет на двадцать? Должно быть, не меньше миллиона. Так вот, все они иссякли.

И ты узнаешь об этом последним. Я не хотел писать такое своему агенту, пока не удостоверюсь сам. Так вот, черт побери, теперь я удостоверился.

Все началось месяц назад. Сначала цитата. Слушай. Кавычки открываются:

«З-В-5.

Марсианские космические корабли изначально появляются в виде мерцающих огней непосредственно вокруг Луны. Огни загораются на десять минут с интервалом в четверть часа».

Кавычки закрываются.

Я сижу у себя в кабинете, пытаясь выжать из своих мозгов рассказ. Это одно из тех утр, когда хочется превратить свою печатную машинку в стальную дубинку и отлупить себя ею до смерти.

У меня получается рассказ с диалогами, от которых меня корежит, с сюжетом, от которого у меня глаза лезут на лоб, персонажами, от которых, чего там скрывать, меня мутит. Я беру очередной лист бумаги и выкидываю его в корзину, у которой  сегодня выдался плотный завтрак. И я сижу, хмурый, размышляя о самоубийстве.

В довершение картины Эва на кухне готовит пирог. В детской Пончик пачкает в кроватке штаны.

Не в силах вынести тишины, в которой заключен мой собственный разум, похожий на кусок желе, я включаю радио. Вскоре ловлю обрывок захватывающего репортажа. Кто-то сообщает, что кукуруза и пшеница поднялись на два пункта, а продажи нерегулярны. Я записываю это замечание на тот случай, если оно пригодится для будущего рассказа, и переключаюсь на другую станцию. Попадаю на окончание еще одного выпуска новостей.

— И эти мерцающие огни,— выпевает диктор,— были видны периодами по десять минут. Дальнейшие попытки исследовать этот необычайный феномен предпринимаются обсерваториями округа. На всех сельскохозяйственных биржах кукуруза и...

Щелк, и приемник выключен.

Да, верно. Я не обратил внимания. Кому-то другому это показалось бы странным. Но ты меня знаешь, Дон. Мне ведь нужно, чтобы кто-нибудь подошел и сказал, только тогда до меня дойдет, что на меня несется грузовик.

И дошло только во время обеда на кухне.

Я хлебал суп и читал только обнаруженную мной «Санди тайме» двухнедельной давности. Пончик выколачивал большой ложкой кашу из своей миски. Я оставил попытки читать, швырнул газету в корзину и включил маленький белый радиоприемник на полке.

Шестая симфония Чайковского медленно умерла, после чего начался очередной выпуск новостей. Диктор сказал:

— Ученые и представители властей продолжают наблюдать за странными мерцающими огнями, которые прошлой ночью появились вокруг Луны. Эти огни загораются на десять минут с интервалом в четверть часа. Распространилось мнение, будто бы это огни межпланетного корабля пришельцев, но эти слухи упорно опровергаются правительством. Одновременно с огнями были получены волновые сигналы, которые радиостанции Земли принимали с интервалом в полчаса. Эти сигналы невозможно расшифровать с помощью известных кодов.

Я положил наполовину съеденный бутерброд на стол и кинулся в кабинет. Здесь я достал толстую папку, озаглавленную «Марс». Ты знаком с этой папкой, Дон. Ты знаешь, я пополняю ее всю свою жизнь, и еще ты знаешь, что все ее чертово содержание я выдумал сам.

Я открыл папку на разделе номер три, подзаголовок В, параграф пять. Какой литературный перл я там обнаружил?

Я уже цитировал тебе выше.

И, должен признать, это превосходило все ожидания. Кто я такой, спрашиваю я, Нострадамус Ист-Флэтбуша?[4] Я разволновался. Я прочитал, что еще содержится в З-В-5:

«Волновые сигналы марсиан приходят с интервалом в полчаса в тот период, когда рядом с Луной видны мерцающие огни».

Я сидел там, снова и снова перечитывая этот отрывок. Желудок отказывался переваривать обед. Сердце не стучало, а хлопало, как тяжелая дверь. Я решил ущипнуть себя за ногу. Ой, сказал я, с содроганием осознавая, что все это происходит на самом деле.

Вот, сказал я себе, я сижу тут, несчастный сочинитель научной фантастики с жалким гонораром, который черпал все эти множественные сведения о Марсе из мусорных корзин собственного онемелого разума. Я говорил себе, когда папка заполнилась: «Вот, теперь у меня материалов на двадцать лет, на целую серию хроник о Марсе. Я счастлив. Редакторы счастливы. Дон счастлив. Все мы счастливы, хлопаем в ладоши и радостно пляшем вокруг рождественской елки».

Только вот все, что я придумал, происходит наяву!

Я посидел немного. Потом положил папку обратно на полку. Вернулся на кухню и доел обед. Старательно обдумал это странное совпадение.

Снова подумал о своей папке.

Третий раздел назывался «Марсиане объявляют войну разным планетам».

Подзаголовок А сообщал: «Объявление войны Венере». Но ты ведь помнишь, что я цитировал тебе подзаголовок В.

Ну как, дошло?

Шок похож на костер. Необходимо подбрасывать дрова, иначе утихнет. Я провел несколько бессонных ночей. Я звонил в университеты Нью-Йорка и Колумбии, в Бруклинский колледж и несколько других. Я просил позвать к телефону профессоров астрономии. Не знаю, зачем я им звонил. Я просто чувствовал себя обязанным поставить в известность хоть кого-то. Президенту звонить нет смысла, он и без того достаточно занят холодной войной. Так что я выбрал профессоров астрономии.

Они не особенно помогли. Трое из них уверяли, что это метеоры. Двое сказали, кометы. Один, как ты можешь догадаться, заявил, что это массовая истерия. Что ж, подумал я, кто знает? Если они скажут, что это вспышки от взрывов на солнце, я это проглочу. Почему бы нет? Думаешь, мне очень хочется считаться пророком?

Я забыл об этом. Вернулся на Землю со всеми потрохами, и все было нормальненько. В течение следующей недели я написал еще два рассказа про Марс. Послал их тебе. Ты их продал.

Потом, в одно прекрасное утро, корабль моего вдохновения снова очутился в Саргассовом море. Воздух потрескивал от тишины. Мои потуги не приводили ни к какому результату.

Я снова решил искать ветерка для своих парусов на радио.

Некто вещал со ртом, набитым хрустящей булочкой и растворимым кофе.

— Слушай, Белла,— говорил он, и я понял, что наткнулся на утреннюю программу дня домохозяек «Мистер и миссис Шаблон».— Слушай, Белла,— повторил он.

Белла либо заснула, либо просто умерла, не дожевав свой французский тост.

— А,— отозвалась она наконец.

— Знаешь, эти сумасшедшие слухи о марсианах снова распространяются, черт побери их все.

— Да ну? — удивилась Белла.

Мастер светской беседы.

— Угу,— продолжал мужчина, прервавшись, чтобы отхлебнуть кофе, который он проглотил так шумно, что я ощутил его вкус.— Угу,— повторил он.— Говорят, эти огни совершенно точно, просто точнее не бывает, с космических кораблей. Простак Уолтер так прямо и пишет об этом в своей колонке: «Военно-воздушная база в Вайоминге поймала один из этих лунных огней на экране своего радара и следила за ним, несущимся,— (слушай внимательно, Белла),— на скорости больше десяти тысяч километров в час»! Как тебе это нравится, Белла?

— Ого! — отозвалась Белла.

— И это еще не все,— продолжал мужской голос.— Один профессор археологии из университета Лихен утверждает, что идущие радиосигналы можно расшифровать по таблице кодов, которую он обнаружил в египетской гробнице.

— Господи!

Это была уже не Белла. Это был уже я сам, кинувшийся к полке. Я схватил свою папку и сел. Я был весь в испарине. С чего бы?

«3.

В. Деятельность.

1. Марсианские военные корабли способны развивать на походе скорость от трехсот километров в час до предельной скорости в двадцать тысяч километров в час».

В этот промежуток входит и десять тысяч километров в час.

Что, не особенно впечатляет? Ладно. Вот тебе еще один довод, мой дорогой агент. Держись, а то упадешь.

«5-D-7.

Разведывательные отряды марсиан высаживались на Землю в течение всего 1600 года до новой эры. Они оставили в разных местах металлические пластины, на которых были нарисованы таблицы с кодами для расшифровки волновых сигналов. Эти пластины, например, во время правления Тутмоса III были помещены в гробницы ста различных представителей египетской знати».

При виде этого курсива я сам едва не завалился на бок.

Египетские гробницы! Господи боже мой, сказал я, я уже начал себя бояться. Я просидел несколько минут в состоянии, близком к коме. Откуда-то издалека я слышал, как Эва зовет меня, чтобы я отнес что-то куда-то и сделал там с ним что-то. Я никак не отреагировал.

Она пришла, когда уже совсем осипла, встала руки в боки и добродушно поинтересовалась: «Ты оглох или как?».

— Подойди ко мне,— воззвал я голосом пророка.— Сядь сюда. Это важно.

— Я занята.

Я настоял. Она села. Я рассказал ей. Процитировал ей избранные отрывки.

— И что? — спросила она.

— Что?! — возопил я.— Может, это ты оглохла? Неужели ты не понимаешь, что это значит? Все, что я тебе прочитал, я выдумал сам! И вот теперь это происходит на самом деле! Наяву!

— Как это может быть на самом деле, если ты это выдумал?

— Не знаю,— ответил я едва слышно. Обернулся через плечо.— Может, все это надиктовали моему подсознанию сами марсиане. Может, все, что я когда-либо написал, чистая правда. Господи, может, я космический репортер, сам не подозревающий об этом!

— Может быть, милый,— ответила она.

— Они объявят Земле войну! Они собираются истребить нас!

Она поднялась, собираясь уйти.

— Не забудь отнести белье,— сказала она.

Прошло уже несколько недель с того момента, как вся моя жизнь пошла под откос. И вот я поднимаюсь на лифте в Трамп-пам-билдинг, чтобы повидаться с Майком, нашим с тобой любимым редактором.

Он приглашает меня в кабинет. Пожав руки, мы сидим, глядя друг на друга.

— У меня для тебя потрясающая новость,— говорю я.— Последние десять лет «Гризли спейс сториз» печатало исторические очерки.

Он моргает. Встает, оскорбленный.

— Ты хочешь оскорбить меня и моих работников? — спрашивает он. Я машу руками, чтобы он сел, и он снова опускается в кожаное кресло.— О чем ты вообще толкуешь?

Я сообщаю ему факты. Он лишается своей обычной редакторской бледности, его лицо приобретает белизну снеговика, пока я рассказываю ему, что наш конгрессмен не отвечает на мои телеграммы, а начальник отдела гражданской обороны пишет на моих заявлениях: ПСИХ.

На этом я заканчиваю.

— Это пока что все,— говорю я ему.— Что же делать? Мы уже подготовили «Американское наследие»?

Он сидит неподвижно, вцепившись зубами в костяшки сжатых в кулаки пальцев. Я впадаю в подобие транса.

Скоро он поднимает на меня глаза.

— Мы должны встретить опасность, глядя ей в лицо,— произносит он.— Мы говорили нашим читателям, раньше и теперь, что «Гризли» представляет только самое лучшее из мира фантастики. Теперь мы получаемся лжецами. Но надо сделать хорошую мину при плохой игре. Мы запустим в печать серию статей и расскажем людям факты об этом деле.

Он делает пометку в блокноте.

— Ты успеешь сдать Дону первые статьи до среды? — спрашивает он.— Мы выкинем рассказ Мэтисона, а вместо него вставим твой очерк.

— Но,— произношу я, — кажется, ты не вполне понимаешь, это означает войну.

— А когда ее не было? — отвечает Майк.— Теперь обсудим детали.

Потом я возвращаюсь домой. Сижу дома один. Эва, как следует из оставленной на печатной машинке записки, отправилась с Пончиком в зоопарк.

Жутко боясь это делать, я все же включаю радио. Надеясь услышать музыку. Застаю последние такты «Дон Жуана» Глюка. Замираю в ожидании. Начинается выпуск новостей.

— Астрономы по всей стране сообщают о значительном увеличении активности мерцающих огней рядом с Луной. Теперь огни видны и при свете дня. Правительственные чиновники проводят тщательное расследование.

Я выключаю приемник. Тупо таращусь на стены. Тщательное расследование. Вот новость так новость. Размышляя о ее важности, я вытаскиваю свою папку и открываю раздел № 15.

«15—В-3.

За период, длящийся от пятидесяти до пятисот часов по земному времени, марсианские космические корабли соберутся вокруг луны и подготовятся».

Надо ли спрашивать, к чему они будут готовиться?

А называется этот раздел, хотя мне страшно об этом говорить: «Вторжение марсиан на Землю».

И вот он я, виноватый писатель. Согласно моим записям, которые, как я был уверен, я выдумал из ничего, в одно из ближайших утр корабли марсиан окружат Землю, отгородившись от нас непроницаемым волновым экраном. Потом спустятся десантные шары, оттуда выйдут воины с оружием, истребляющим все живое в радиусе километра.

Этот раздел, пятнадцатый, я закончил последним. Я планировал использовать эти заметки на двадцатом году своей писательской карьеры. Я даже придумал для последнего рассказа броский заголовок. Наверное, я его изменю. Он звучит как «Конец Земли».

Так вот, моя сказка почти подошла к концу, Дон. Все верно. Больше я писать не могу. Ни словечка. Я просто сижу и снова все обдумываю.

Так что, сам понимаешь, тебе лучше найти какого-нибудь другого парня. Почему? Черт побери, старик, теперь, когда все мои записи оказались голыми фактами, о чем, твою мать, мне писать? Ты же знаешь, я не работаю в жанре документалистики!

Полный сожаления,

Берт.

Собрат машинам. © Перевод Е. Королевой.

Он вышел на солнечный свет и зашагал между людьми. Ноги несли его прочь от глубокого черного тоннеля. Отдаленный рев подземных машин сменился у него в голове мириадами городских шепотков.

Вот он уже шагает по главной улице. Люди из плоти и люди из стали проходят мимо него, приближаются и удаляются. Ноги его движутся медленно, звук его шагов теряется в звуке тысяч других шагов.

Он миновал здание, погибшее в последней войне. Люди и роботы суетились, растаскивая обломки, которые снова будут пущены в дело. У них над головами висел корабль-надзиратель, и внутри были видны люди, следящие, чтобы работа выполнялась как следует.

Он лавировал в толпе. Нечего бояться, что кто-нибудь заметит. Разница только внутри. Глазом ее никак не определить. Видеомачты, установленные на всех углах, не смогут уловить перемену. Телом и лицом он был точно такой же, как и все остальные.

Он посмотрел на небо. Единственный из всех. Остальные не замечали существования неба. Только когда ты вырываешься на свободу, ты в состоянии видеть. Он увидел ракетный корабль, мелькнувший точкой на фоне солнца, и корабли-надзиратели, бороздящие голубые небеса с пушистыми белыми облачками.

Люди с тусклыми глазами окидывали его подозрительным взглядом и спешно шли дальше. Роботы с пустыми лицами не обращали внимания. Они, позванивая, проезжали мимо, сжимая длинными металлическими руками свои конверты и свертки.

Он опустил глаза в землю, продолжая идти дальше. Человек не может глядеть на небо, думал он про себя. Это подозрительно, глядеть на небо.

— Эй, не поможешь товарищу?

Он остановился, его взгляд скользнул по карточке на груди человека.

«Бывший космический пилот. Слепой. Лицензированный нищий».

Заверено печатью главного уполномоченного. Он положил руку на плечо слепого нищего. Тот ничего не сказал, прошел мимо и двинулся дальше, его трость стукала по краю тротуара, пока он не исчез из виду. В этом районе не разрешается просить милостыню. Его скоро выследят.

Он отвернулся от монитора и зашагал дальше. Видеомачты уже зафиксировали, как он остановился и дотронулся до слепого. На улицах делового квартала запрещено останавливаться и дотрагиваться до других.

Он прошел мимо металлического автомата, легко коснувшись его, вытянул газету. Пошел дальше, держа газету перед глазами.

«Подоходный налог растет». «Военные расходы растут». «Цены растут».

Вот такие заголовки. Он перевернул газету. На последней странице была помещена статья, объяснявшая, что именно вынудило войска Земли уничтожить всех марсиан.

Что-то щелкнуло у него в мозгу, и пальцы медленно сжались в кулаки.

Он шел мимо своих, и людей, и роботов. «Чем же они отличаются?» — спрашивал он себя. Чернорабочие делали все то же, что и роботы. Они вместе шли или ехали по улицам, перенося грузы и доставляя почту.

«Быть человеком»,— думал он. Это давно уже не благословение, не предмет гордости, не дар судьбы. Бьггь собратом машинам, использованным и сломанным неведомыми людьми, которые не сводят своих взглядов с видеомачт, которые сидят в кораблях, зависших над головами, и которые готовы в любой момент окоротить сопротивляющихся.

Когда в один прекрасный день до тебя доходит, как обстоят дела, ты понимаешь, что нет смысла продолжать.

Он остановился в тени, часто моргая. Посмотрел в витрину магазина. Там в клетке сидели крошечные детишки.

«Купите своим детям малыша-венерианца!» — зазывала реклама.

Он посмотрел в глаза крошечных созданий с усиками и увидел в них разум и жалобную мольбу. И пошел дальше, сгорая от стыда за то, что один человек может сделать с другим.

Что-то зашевелилось внутри. Он слегка вздрогнул и прижал руку к голове. Плечи его задрожали. «Когда человек болен,— подумал он,— то не может работать». А когда человек не может работать, он не нужен.

Он шагнул на проезжую часть, и огромный грузовик полиции контроля успел затормозить в нескольких сантиметрах от него.

Он испуганно отскочил, кинулся обратно на тротуар. Кто-то закричал, и он бросился бежать. Теперь его будут преследовать фотоэлементы. Он попытался раствориться в движущейся толпе. Люди мелькали мимо в бесконечном водовороте лиц и тел.

Теперь его будут выслеживать. Когда человек ступает на проезжую часть перед носом машины, он попадает под подозрение. Желать себе смерти не позволяется. Он должен бежать, чтобы его не схватили и не отвезли в Центр регулировки. Он этого не перенесет.

Люди и роботы проносились мимо него: посыльные, доставщики грузов — донный осадок эпохи. Все куда-то спешат. Среди этих суетящихся тысяч только ему некуда было идти, нечего нести, не было никакой рабской обязанности, требующей исполнения. Он плыл по течению.

Улицу за улицей, квартал за кварталом. Он чувствовал дрожь во всем теле. Он понимал, что еще немного — и упадет. Он ослабел. Ему хотелось остановиться. Но он не мог. Не сейчас. Если он остановится, сядет передохнуть, за ним тут же придут и отправят в Центр регулировки. Он не хочет, чтобы его опять отрегулировали. Не хочет снова сделаться тупой движущейся машиной. Лучше уж терзаться тоской, но осознавать происходящее.

Он споткнулся. Блеющие гудки раздирали мозг. Неоновые глаза моргали на него, пока он шел.

Он старался идти прямо, однако все его системы дали сбой. Преследуют ли его? Ему необходимо быть осторожнее. Его лицо ничего не выражало, он изо всех сил пытался держаться ровно.

Коленные суставы окаменели, и когда он наклонился, чтобы растереть их руками, волна темноты поднялась с земли и окатила его. Он привалился к толстому зеркальному окну.

Встряхнул головой, увидел глядящего на него изнутри человека. Оттолкнулся от окна. Человек выскочил и с испугом уставился на него. Фотоэлементы выделили его и начали преследовать. Придется поторопиться. Он не может допустить, чтобы его вернули назад, не может начинать все сначала. Уж лучше умереть.

Нежданная мысль. Как ведро холодной воды. Да, воды, но не для того, чтобы пить.

«Я умру,— подумал он.— Но я буду знать, почему умираю, и в этом состоит разница. Я ушел из лаборатории, где день за днем, до одури делал расчеты для бомб, газовых и бактериологических баллончиков.

Все эти долгие дни и ночи, пока я создавал средства уничтожения, моему разуму открывалась истина. Путы все ослабевали, вбитые в голову постулаты сдавались по мере того, как удавалось бороться с безразличием».

И наконец что-то сломалось, и все, что осталось,— это утомление, истина и безграничное желание покоя.

И вот теперь он сбежал и уже никогда не вернется. Его разум сломался безнадежно, им ни за что не отрегулировать его заново.

Он шел к общественному парку, последнему пристанищу пожилых, калек, бесполезных. Где они могли скрываться, отдыхать и дожидаться смерти.

Он вошел в широкие ворота и поглядел на высокие стены, которые уходили вверх, насколько хватало глаз. Эти стены скрывали уродство от посторонних взглядов. Здесь было безопасно. Никого не волновало, если человек умрет в границах общественного парка.

«Вот он, мой остров,— подумал он.— Я нашел тихую гавань. Здесь нет пристально глядящих фотоэлементов, нет подслушивающих ушей. Здесь можно быть свободным».

Ноги его внезапно подкосились, он привалился к почерневшему мертвому дереву и сполз по стволу в высокую кучу гниющих листьев.

Мимо прошел старик, который с подозрением посмотрел на него. Старик прошел дальше. Он не уставал повторять себе, что образ мысли остается прежним, даже когда оковы уже разбиты.

Мимо прошли две пожилые дамы. Они посмотрели на него и зашептались. Он не был стариком. Ему не позволено находиться в общественном парке. Его, возможно, выслеживает полиция контроля. Он опасен, и старушки поспешили дальше, бросая испуганные взгляды через хрупкие плечи. Когда он нагнал их, они спешно скрылись за холмом.

Он шел. Вдалеке послышался вой сирены. Пронзительная, визгливая сирена машин полиции контроля. Это за ним? Они уже знают, что он здесь? Он прибавил шаг, тело его подергивалось, когда он переваливал через гребень залитого солнцем холма и спускался вниз по другому склону. «Озеро,— думал он.— Я ищу озеро».

Он увидел питьевой фонтан, спустился с холма и остановился рядом с ним. Над фонтаном склонился старик. Тот самый, который прошел мимо него до этого. Старик хватал ртом тощую струйку воды.

Он стоял рядом молча, дрожа всем телом. Старик не замечал его присутствия. Он все пил и пил. Вода плескалась и сверкала на солнце. Он протянул к старику руки. Тот ощутил его прикосновение и дернулся в сторону, струйка воды потекла по заросшему седой щетиной подбородку. Старик попятился назад, таращась на него с разинутым ртом. Быстро развернулся и заковылял прочь.

Он увидел, как старик побежал, и наклонился над фонтаном. Вода забулькала в горле. Она заполняла рот и выливалась обратно, лишенная вкуса.

Он внезапно распрямился, ощущая в груди болезненный жар. Солнце потускнело, небо сделалось черным. Он шатаясь пошел через дорожку, рот его открывался и закрывался. Он добрел до другой стороны дорожки и упал коленями на сухую землю.

Пополз по мертвой траве, завалился на спину, в животе все переворачивалось, вода стекала по подбородку.

Он лежал в траве, солнце светило ему прямо в лицо, а он смотрел на него, не моргая. Затем он поднял руки и закрыл ладонями глаза.

Муравей пробежал по запястью, Он посмотрел на него непонимающим взглядом. После взял другой рукой и растер между пальцев.

Он сел. Нельзя здесь оставаться. Они уже, возможно, обшаривают парк, их ледяные взгляды обследуют холмы, они затопляют, словно кошмарный прилив, его последний оплот, где старикам позволяется думать, если они еще способны на это.

Он поднялся, неловко заковылял на затекших ногах, направляясь к тропинке, высматривая озеро.

Он повернул вместе с тропинкой и, шатаясь, пошел дальше. Он услышал свистки. Далекий окрик. Они действительно высматривают его. Даже здесь, в общественном парке, где, как ему казалось, можно укрыться. И спокойно отыскать озеро.

Он прошел мимо старой заколоченной карусели. Увидел маленьких деревянных лошадок, застывших в радостном прыжке, замерших в полете, зафиксированных во времени. Зеленые и оранжевые, с тяжелыми плюмажами, все покрыты толстым слоем пыли.

Он добрался до уходящей вниз дорожки и пошел по ней. По обеим сторонам поднимались серые каменные стены. Со всех сторон несся звук сирен. Они узнали, что он не в себе, и вот теперь пришли за ним. Человек не может сбежать. Это против правил.

Он перешел через широкую дорогу и снова пошел по дорожке. Обернувшись, увидел вдалеке бегущих людей. Все они были в черной форме, махали ему на бегу. Он заторопился, ноги его все шаркали и шаркали по бетону.

Он сбежал с дорожки, кинулся вверх по холму, путаясь в траве. Заполз в покрытые багровыми листьями кусты, наблюдая между приступами головокружения, как мимо проносятся люди в униформе полиции контроля.

Потом он поднялся и похромал дальше, глядя прямо перед собой.

Вот наконец переливающееся, приглушенное мерцание озера. Теперь он заторопился, спотыкаясь и оступаясь. Осталось.

Совсем немного. Он ковылял через поле. Воздух казался густым от запаха гниющей травы. Он прорвался через заросли кустов, послышались крики, кто-то выстрелил. Он одеревенело обернулся и увидел, что к нему бегут люди.

Он кинулся в воду, с громким плеском упал на нее грудью. С трудом двинулся вперед, шагая по дну, пока вода не поднялась по грудь, по плечи, по шею. Он все шел, когда она уже заливалась в рот, наполняя горло, давила на тело, увлекая его вниз.

Глаза его были неподвижны и широко раскрыты, когда он мягко уткнулся лицом в озерное дно. Пальцы погрузились в ил, и он замер.

После полиция контроля вытащила его из воды, швырнула в черный грузовик и увезла.

Еще позже механик стянул с него простыню, качая головой при виде спутанных проводов и залитой водой схемы.

— Они портятся,— бормотал он, орудуя щипцами и шилом.— Стареют, начинают считать себя людьми и слоняются по улицам. Жаль, что они не так же надежны, как люди.

Е... © Перевод Е. Королевой.

Автомобили остановились, взвизгнув тормозами. Приглушенные проклятия забились в лобовые стекла. Прохожие шарахнулись в стороны — глаза широко распахнуты, рты удивленно растянуты заглавными буквами «О».

Громадная металлическая сфера появилась из ниоткуда прямо посреди перекрестка.

— Что? Что такое? — пробурчал регулировщик, покидая пределы своего бетонного островка.

— Святые небеса! — воскликнула секретарша, с разинутым ртом застывшая у окна третьего этажа.— Что это может быть?

— Выскочил прямо из воздуха! — выкрикнул вдруг какой-то старик.— Прямо из воздуха, клянусь!

Удивленные ахи. Все с колотящимися сердцами подались вперед.

Круглая дверь сферы открылась изнутри.

Наружу выпрыгнул человек. Он с интересом огляделся по сторонам. Внимательно посмотрел на людей. Люди внимательно посмотрели на него.

— В чем дело? — громогласно вступил регулировщик, вынимая бланки протокола.— Нарываетесь на неприятности?

Человек улыбнулся. Люди, стоявшие поближе к нему, услышали, как он сказал:

— Я профессор Роберт Уэйд. Прибыл к вам из тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года.

— Может быть, может быть,— пробормотал полицейский.— Но прежде всего уберите отсюда эту штуковину.

— Но это невозможно,— ответил человек.— Во всяком случае, прямо сейчас.

Полицейский закусил нижнюю губу.

— Невозможно, как же,— с вызовом произнес он и подошел к металлическому шару. Толкнул его. Тот не шелохнулся. Пнул его. И взвыл от боли.

— Прошу вас,— произнес чужак.— Ничего хорошего из этого все равно не получится.

Рассерженный полицейский отодвинул дверь. Заглянул внутрь сферы.

И отшатнулся назад, вопль ужаса слетел с его побледневших губ.

— Что? Что это такое? — выкрикнул он, не веря своим глазам.

— А что случилось? — поинтересовался профессор.

На лице полицейского смешались потрясение и праведный гнев. У него стучали зубы. Он был вне себя.

— Если вы...— начал пришелец.

— Молчать, грязная скотина! — проревел полицейский.

Профессор с испугом отступил на шаг, лицо его вытянулось от изумления.

Полицейский сунул руки внутрь сферы и достал некие предметы.

Началось всеобщее смятение.

Женщины отворачивались с испуганным криком. Взрослые мужчины ахали и смотрели, замерев. Маленькие дети подглядывали исподтишка. Юные девицы падали в обморок.

Полицейский быстро спрятал предметы, завернув в китель. Поднял сверток дрожащей рукой. Потом с силой ударил профессора по плечу.

— Негодяй! — прорычал он.— Свинья!

— Вздернуть его! Вздернуть! — принялась скандировать группа выведенных из себя пожилых дам, колотя по мостовой своими тростями.

— Как не стыдно! — пробормотал священник, заливаясь багровым румянцем.

Профессора потащили по улице. Он возмущался и пытался вырываться. Крики толпы заглушали его голос. Ему грозили зонтиками, тростями, костылями и свернутыми в трубочку журналами.

— Скотина! — орали они, взмахивая жаждущими мести руками.— Наглый развратник!

— Какая мерзость!

Но в дальних закоулках, в венозных барах и бильярдных многие скрывали за злобными масками дикие фантазии. И новость распространилась повсеместно. Сдавленные смешки, гортанные и в высшей степени неприличные, слышались на городских улицах.

Профессора отправили в тюрьму.

Двое из полиции контроля были приставлены сторожить металлический шар. Они отгоняли от него всех любопытных. И кидали горящие взгляды внутрь сферы.

— Лежит прямо перед нами! — снова и снова повторял один из полицейских, взволнованно облизывая губы.— Надо же!

Верховный комиссар Каслмоулд рассматривал неприличные открытки, когда зажужжал видеотелефон.

Его цыплячьи плечики судорожно дернулись, вставные челюсти испуганно щелкнули друг о друга. Он спешно смел открытки в кучку и скинул их в ящик письменного стола.

Бросив последний жадный взгляд на картинки, он задвинул ящик, напустил выражение официальной сосредоточенности на худосочное лицо и передвинул рычажок.

На экране телесвязи появился капитан Рэнкер из полиции контроля, его жирная шея расплывалась над тугим воротничком.

— Господин верховный комиссар,— пропел капитан, все его черты просто сочились подобострастием.— Простите, что беспокою вас, отрывая от размышлений.

— Ладно, ладно, что там у вас? — резко спросил Каслмоулд, нетерпеливо ударяя ладонью по сверкающей поверхности письменного стола.

— У нас заключенный,— сказал капитан.— Утверждает, что путешествует во времени и прибыл из тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года.

Капитан виновато скосил на что-то глаза.

— На что вы там смотрите? — заскрежетал комиссар.

Капитан Рэнкер сделал рукой успокаивающий жест. Затем, потянувшись под стол, он достал три предмета и водрузил их на регистрационный журнал, чтобы Каслмоулду было лучше видно.

Глаза Каслмоулда предприняли попытку выкатиться из орбит. Кадык дернулся.

— А-а-а! — завопил он.— Где вы это взяли!

— Это было у арестованного,— смущенно ответил Рэнкер.

Видавший виды комиссар пожирал предметы глазами. Оба.

Они хранили изумленное молчание. Каслмоулд ощутил, как у него начинает кружиться голова. Он засопел, раздувая тонкие ноздри.

— Оставайтесь на месте! — выговорил он высоким скрежещущим голосом.— Я уже еду!

Он щелкнул рычажком, секунду подумал, щелкнул еще раз. Капитан Рэнкер резко отдернул руку от стола.

— И не прикасайтесь к этим штукам,— предупредил Каслмоулд, прищуриваясь.— Не трогайте их. Поняли?

Капитан Рэнкер тяжело глотнул.

— Да, сэр,— пробормотал он, густой румянец затопил его жирную шею.

Каслмоулд усмехнулся, снова переключая рычажок. После чего, сладострастно посмеиваясь, выскочил из-за стола.

— Ха-ха! — воскликнул он.— Ха-ха-ха-ха!

Он забегал по кабинету, потирая тощие ладошки. Он в восторге шаркал узкими черными ботинками по толстому ковру.

— Ха-ха! Ха-ха-ха-ха!

Он позвонил, чтобы подали его личный автомобиль.

Звук шагов. Дюжий охранник отпер дверь, отодвинул ее в сторону.

— Эй ты, вставай,— просипел он, презрительно кривя рот.

Профессор Уэйд встал и, сердито сверкая глазами на своего тюремщика, вышел в коридор.

— Направо,— приказал охранник.

Уэйд повернул направо. Они двинулись по коридору.

— Лучше бы я остался дома,— пробормотал Уэйд.

— Молчи, бесстыжая скотина!

— Сам заткнись! — вскипел Уэйд.— Вы тут, наверное, все рехнулись. Нашли немного...

— Молчать! — заревел охранник, торопливо оглядываясь по сторонам. Он передернулся.— Не смей даже произносить это грязное слово в моей чистенькой тюрьме.

Уэйд поднял полные мольбы глаза.

— Это уже слишком,— произнес он,— кроме того, вам все равно сейчас придется на это смотреть.

Его ввели в кабинет, на двери которого висела табличка: «Капитан Рэнкер, начальник полиции контроля».

Капитан спешно поднялся, когда Уэйд вошел. На столе лежали три предмета, стыдливо прикрытые белой тряпкой.

Какой-то иссохший пожилой человек в погребального вида униформе остался сидеть, у него было проницательное интеллигентное лицо.

Две руки одновременно махнули на стул.

— Сядьте,— приказал капитан.

— Сядьте,— приказал комиссар.

Начальник полиции извинился. Верховный комиссар хмыкнул.

— Сядьте,— повторил Каслмоулд.

— Вы хотите, чтобы я сел? — уточнил Уэйд.

Апоплексический румянец затопил и без того уже идущее пятнами лицо капитана Рэнкера.

— Сядь! — гаркнул он.— Когда господин верховный комиссар Каслмоулд говорит сесть, это значит — надо сесть!

Профессор Уэйд сел.

Оба чина не двигались, но будто кружили ястребами, предвкушающими скорую добычу. Профессор посмотрел на капитана Рэнкера.

— Может быть, вы объясните мне...

— Молчать! — отрезал Рэнкер.

Уэйд в раздражении стукнул по подлокотнику кресла.

— Да не буду я молчать! Меня уже тошнит от вашей идиотской болтовни. Вы заглянули в мою кабину для перемещения во времени, нашли эту ерунду и...

Он сдернул материю с того, что она прикрывала. Оба полицейских отскочили назад и ахнули, словно бы Уэйд сорвал одежду с их бабушек.

Уэйд вскочил, швырнув тряпку на стол.

— Ради господа, да что тут такого?! — возмутился он.— Это еда. Е-да. Немного еды!

Полицейские вздрагивали каждый раз, когда он произносил это слово, как будто бы стояли под порывами ураганного ветра.

— Захлопни свою грязную пасть! — произнес капитан придушенным, сиплым голосом.— Мы не желаем выслушивать твои оскорбления.

— Оскорбления! — воскликнул профессор Уэйд, широко раскрывая от недоверия рот и глаза.— Я правильно услышал?

Он схватил один из предметов.

— Это коробка с крекерами! — произнес он ошеломленно,— И вы уверяете меня, что это оскорбительно?

Капитан Рэнкер закрыл глаза, содрогаясь с головы до ног. Пожилой комиссар взял себя в руки и, поджав свои побелевшие губы, глядел на профессора маленькими хитрыми глазками.

Уэйд отшвырнул коробку. Пожилой полицейский побелел. Уэйд схватил два оставшихся предмета.

— Это банка консервированного мяса! — яростно выкрикнул он,— Фляга с кофе. Какое, черт побери, оскорбление заключается в мясе и кофе?

Мертвое молчание заполнило комнату, когда он завершил свою тираду.

Все трое глядели друг на друга. Рэнкер трясся как холодец, его лицо пылало в беспомощном смятении. Взгляд пожилого полицейского переходил с гневной физиономии Уэйда на предметы, поставленные обратно на стол. Он напряженно размышлял.

В конце концов Каслмоулд кивнул и многозначительно кашлянул.

— Капитан,— произнес он,— я хочу остаться с правонарушителем наедине. Я докопаюсь до сути этого преступления.

Капитан посмотрел на комиссара и кивнул своим гротескным черепом. Он молча поспешил выйти из кабинета. Они услышали, как он, громко сопя, неверной походкой удаляется по коридору.

— Итак,— произнес Каслмоулд, опускаясь в безразмерное кресло Рэнкера.— Просто скажите мне, как вас зовут.

Голос его сделался масляным. Он говорил полушутя.

Потом поднял двумя пальцами ткань и опустил ее на оскорбительные предметы с самообладанием кардинала, набрасывающего свою мантию на обнаженные плечи стриптизерши.

Уэйд со вздохом опустился в другое кресло.

— Сдаюсь,— сказал он.— Я прибыл из тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года в кабине для перемещения во времени. Я привез с собой немного... еды... на всякий пожарный случай. А потом все вы принялись кричать, будто бы я бесстыжий пес. Боюсь, я ничегошеньки не понимаю.

Каслмоулд сложил руки на впалой груди и медленно кивнул.

— Ммм. Что ж, молодой человек, я вам верю,— сказал он.— Такое возможно. Я допускаю подобную вероятность. Историки рассказывают нам о таких периодах, когда, гм... средства жизнеобеспечения принимались орально.

— Я рад, что хоть кто-то понимает,— сказал Уэйд.— Но мне бы хотелось, чтобы вы разъяснили мне здешнюю ситуацию с едой.

Верховный комиссар чуть вздрогнул при этом слове. Уэйд снова посмотрел озадаченно.

— Неужели возможно,— произнес он,— чтобы слою... «еда»... сделалось неприличным?

При повторе этого слова в мозгу Каслмоулда как будто что-то щелкнуло. Он подался вперед и с горящим взором приподнял кусок ткани. Он, кажется, упивался видом фляжки, коробки, жестяной банки. Язык облизывал пересохшие губы. Уэйд смотрел во все глаза. В нем поднималось чувство, близкое к омерзению.

Пожилой человек провел дрожащей рукой по коробке с печеньем, словно это была ножка танцовщицы. Воздух клокотал в его легких.

— Еда.— Он выдохнул слово с плохо скрытым сладострастием.

После чего поспешно накинул тряпку обратно, очевидно пресытившись сводящим с ума зрелищем. Блестящие старческие глаза уставились в глаза профессора Уэйда. Уэйд осторожно втянул в себя воздух.

— Е... ладно,— произнес он.

Уэйд откинулся на спинку кресла, начиная ощущать, как жар смущения заливает все тело. Он помотал головой и поморщился при этой мысли.

— Поразительно,— пробормотал он.

Он опустил голову, чтобы укрыться от взгляда пожилого полицейского. Затем, подняв глаза, он увидел, что Каслмоулд снова подглядывает под покрывало с волнением подростка, впервые попавшего в стрип-бар.

— Господин комиссар.

Похожий на крысу старик дернулся в кресле, углы рта растянулись, от испуга он с шумом втянул в себя воздух. Он силился взять себя в руки.

— Да, да,— произнес он, с трудом сглатывая комок в горле.

Уэйд поднялся. Он снял тряпку и расстелил на столе. Потом сложил предметы посередине и завязал углы. Пододвинул узелок к себе.

— Я не хочу осквернять ваше общество,— сказал он.— Будем считать, что я уже узнал о вашей эпохе все, что хотел, и теперь я отправляюсь обратно и забираю свою... забираю это с собой.

Страх исказил худое лицо комиссара.

— Нет! — выкрикнул Каслмоулд.

Уэйд посмотрел на него с подозрением. Верховный комиссар взял себя в руки.

— Я хочу сказать,— зарделся он,— нет нужды уезжать так быстро. В конечном счете...

Он взмахнул худосочными руками в непривычном жесте.

— Будьте моим гостем. Давайте пойдем ко мне и...

Он шумно откашлялся. Встал и поспешно обошел вокруг стола. Похлопал Уэйда по плечу, и его рот растянулся в ухмылку гостеприимного шакала.

— Вы сможете почерпнуть всю необходимую информацию из моей библиотеки,— сказал он.

Уэйд ничего не отвечал. Пожилой полицейский виновато огляделся.

— Но только... э-э... не стоит оставлять здесь этот узелок,— сказал он.— Лучше забрать его с собой.

Он заговорщически захихикал. Уэйд глядел с еще большим подозрением. Каслмоулд заговорил жестче.

— Не хотел об этом говорить,— произнес он,— но нижним чинам доверять нельзя. Все отделение могут охватить беспорядки. Вот из-за этого, как вы понимаете.

Он подчеркнуто беспечно взглянул на узелок. Он втянул в плечи тощую шею, выказывая искреннюю озабоченность.

— Никогда не знаешь, что может произойти,— продолжал он.— У некоторых людей нет никаких принципов, знаете ли.

Он произнес это так, словно подобная чудовищная мысль только сию секунду непрошено явилась в его незамутненный разум.

Он двинулся к двери, избегая дискуссии. Взявшись за ручку, развернулся.

— Подождите здесь,— велел он,— я подпишу ваше освобождение.

— Но...

— Не стоит благодарности,— произнес Каслмоулд, поспешно выскакивая в коридор.

Профессор Уэйд покачал головой. Затем сунул руку в карман пальто и вынул плитку шоколада.

— Лучше как следует припрятать ее,— сказал он самому себе,— а не то меня отправят на костер.

Когда они вошли в прихожую его дома, Каслмоулд произнес:

— Давайте я возьму сверток. Положим его ко мне в стол.

— Мне кажется, не стоит,— возразил Уэйд, удерживаясь от желания громко рассмеяться прямо в горящее страстью лицо верховного комиссара.— Это может оказаться слишком сильным... искушением.

— Для кого, для меня? — воскликнул Каслмоулд.— Ха-ха, как смешно.

Он стоял, держась за сверток профессора, губы его оскорбленно надулись.

— Вот что я вам предлагаю.— Он с жаром принялся торговаться.— Мы идем ко мне в кабинет, и я сторожу ваш сверток, пока вы делаете выписки из моих книг. Как насчет такого уговора?

Уэйд прошел вслед за прихрамывающим полицейским в кабинет с высоким потолком. Все происходящее по-прежнему казалось ему абсурдом. Еда. Он мысленно попробовал слово на вкус. Самое обычное, безобидное слово. Однако, как и любое другое слово, оно приобретает именно то значение, какое в него вкладывают люди.

Он заметил, как перевитые венами руки Каслмоулда ласкают узелок, заметил его бегающий взгляд и алчное выражение, исказившее это старческое лицо. Он задумался, можно ли оставить... Улыбнулся собственным сомнениям. Вот, уже и его проняло.

Они пошли по широкому ковру.

— У меня лучшее собрание книг в городе,— похвастался комиссар.— Полное.

Он подмигнул пронизанным красными жилками глазом.

— Не вычищенная цензурой,— пообещал он.

— Чудесно,—отозвался Уэйд.

Он стоял перед стеллажами, пробегая глазами по корешкам книг, которые протянулись параллельными рядами через все стены комнаты.

— А есть у вас...— начал он, оборачиваясь.

Верховный комиссар отошел от него и теперь сидел за письменным столом. Он развязал узелок и глядел на жестянку с тушенкой со сладострастием скряги, считающего свои золотые.

Уэйд громко окликнул его:

— Господин комиссар!

Старик нервно дернулся и уронил банку на пол. Он сейчас же исчез под столом и появился из-под него мгновением позже, полный смущения и досады, причем крепко сжимал жестянку обеими руками.

— Да? — учтиво откликнулся он.

Уэйд спешно отвернулся, его плечи тряслись от жестоко подавленного смеха.

— А есть у вас... исторические труды? — Голос у него срывался.

— Да, сэр! — выпалил Каслмоулд,— Лучшие книги по истории в городе!

Его черные ботинки проскрипели по полу. С полки, покрытой толстым слоем пыли, он снял увесистый том.

— Сам читал на днях,— произнес он, передавая книгу профессору Уэйду.

Уэйд кивнул, сдувая с книги облако пыли.

— Так вот,— продолжил Каслмоулд.— Вы устраивайтесь прямо здесь.— Он похлопал по кожаной спинке кресла.— А я принесу вам письменные принадлежности.

Уэйд наблюдал за тем, как он спешно отходит к письменному столу и выдвигает верхний ящик. Можно было бы оставить старому дураку еду, подумал он, когда Каслмоулд вернулся с толстой стопкой дорогой бумаги. Сначала Уэйд собирался сказать, что у него есть блокнот, но потом передумал, решив, что неплохо было бы заполучить образчик бумаги из будущего.

— Так вы сидите здесь и записывайте все, что сочтете нужным,— сказал Каслмоулд,— и не беспокойтесь о вашей е... ни о чем не беспокойтесь.

Он слишком поздно исправился.

— А вы куда?

— Никуда! Никуда! — горячо заверил комиссар.— Останусь здесь. Покараулю...

Его кадык опустился, когда он снова взглянул на предметы на столе, а его голос сорвался от всепоглощающей страсти.

Уэйд опустился в кресло и открыл книгу. Снова поднял глаза на пожилого полицейского.

Каслмоулд тряс фляжку с кофе и прислушивался к бульканью. Его морщинистое лицо превратилось в лицо умственно недоразвитого, которого полностью захватил мыслительный процесс.

«Земля окончательно лишилась способности исторгать из своих недр е... из-за использования военными бактериологических аэрозолей,— читал профессор Уэйд.— Мельчайшие капли со штаммами проникали в почву на такую глубину, что всякий рост растений сделался невозможным. Кроме того, бактерии уничтожили значительные запасы животных, дающих м..., равно как и съе...обных обитателей океана, которым не было обеспечено никакой защиты в ходе последней бактериологической атаки.

Точно так же непригодными для употребления были признаны основные запасы воды на Земле. Даже спустя пять лет, прошедших с окончания войны, во время написания этих строк, по-прежнему сохраняется сильное загрязнение, которое никак не уменьшают дожди. Более того...».

Уэйд оторвался от чтения текста, печально качая головой.

Он посмотрел на верховного комиссара. Каслмоулд откинулся на спинку кресла, задумчиво подбрасывая коробку с крекерами.

Уэйд вернулся к чтению и спешно дочитал раздел. Посмотрел на часы. Ему пора возвращаться. Он дописал свои заметки и закрыл книгу. Поднявшись, он задвинул том на место и подошел к письменному столу.

— Мне уже пора обратно,— сказал он.

Губы Каслмоулда задрожали и растянулись, демонстрируя фарфоровые челюсти.

— Так скоро? — спросил он, что-то очень похожее на угрозу прозвучало в его тоне.

Он обшаривал взглядом комнату, высматривая что-то.

— Ага! — воскликнул он.

Осторожно отставил от себя коробку с печеньем и встал.

— Как насчет уколоться? — спросил он,— Совсем по чуть-чуть, на посошок?

— Насчет чего?

— Уколоться по-быстрому.

Уэйд ощутил, как комиссар взял его за руку. Его повели обратно к креслу.

— Не стесняйтесь,— сказал Каслмоулд, странным образом развеселившись.

Уэйд сел. «Ничего страшного,— подумал он.— Я оставлю ему еду. Это его успокоит».

Старик выкатил из угла комнаты громоздкий, похожий на тележку столик. Сверху была заполненная регулировочными ручками панель, из которой торчали многочисленные блестящие усики, каждый свисал вниз и заканчивался толстой иглой.

— Это всего лишь наш способ...— комиссар огляделся по сторонам, словно торговец неприличными открытками,— выпивать,— завершил он тихонько.

Уэйд наблюдал, как он берет один из усиков.

— Дайте-ка мне вашу руку,— сказал комиссар.

— Это больно?

— Совсем нет, нисколько,— заверил старик.— Вам нечего бояться.

Он крепко ухватил Уэйда за кисть и воткнул иголку ему в ладонь. Уэйд охнул. Но боль прошла почти сразу.

— Может быть...— начал Уэйд. И тут ощутил, как по венам растекся поток жидкости, успокаивающей и заставляющей мышцы расслабляться.

— Ну, разве это плохо? — поинтересовался верховный комиссар.

— Значит, так вы пьете?

Каслмоулд сунул иголку в собственную ладонь.

— Не у каждого имеется подобный изысканный набор,— с гордостью сообщил он.— Этот венозный столик мне преподнес в дар правитель штата. В награду за службу, между прочим, за поимку печально известной Том-банды.

Уэйд ощущал, как проваливается в приятную дремоту. Еще минутку, думал он, и я пойду.

— Том-банда? — переспросил он.

Каслмоулд присел на краешек соседнего кресла.

— Это сокращение — от Томатной банды. Группа злостных преступников пыталась выращивать... помидоры. В больших количествах!

— Кошмар,— отозвался Уэйд.

— Чертовски серьезное дело.

— Серьезное. Кажется, мне уже хватит.

— Попробуйте немного по-другому,— сказал Каслмоулд, поднимаясь и подкручивая ручки.

— С меня уже хватит,— повторил Уэйд-

— А если так? — спросил Каслмоулд.

Уэйд заморгал и помотал головой, чтобы в мозгу прояснилось.

— Мне уже достаточно,— сказал он.— Голова кружится.

— А вот так? — спросил Каслмоулд.

Уэйд ощутил, что становится все теплее. Казалось, по венам струится огонь. Голова шла кругом.

— Не надо больше! — сказал он, пытаясь встать.

— А так? — спрашивал Каслмоулд, вынимая иглу из своей ладони.

— Хватит! — закричал Уэйд.

Он протянул руку, чтобы вырвать иголку из ладони. Рука онемела. Он упал обратно на спинку кресла.

— Выключите это,— слабо проговорил он.

— А если вот так? — воскликнул Каслмоулд, и Уэйд застонал, когда струя огня пронеслась по всему телу. Жар прорывался и охватывал все его органы.

Он попытался сдвинуться с места. И не смог. Он застыл в алкогольной коме, когда Каслмоулд перевел наконец все регуляторы на нулевую отметку. Уэйд обмяк в кресле, сверкающие усики все еще тянулись к его ладони. Глаза его были полузакрыты. Взгляд одурманенный и остекленевший.

Звук. Его оцепеневший разум пытался определить его источник. Он заморгал. Ощущение было такое, словно мозг зажали в раскаленных добела тисках. Он открыл глаза. Комнату затягивала мутная дымка. Книжные полки набегали друг на друга, корешки переплетов стекали водными потоками. Он помотал головой. Ему показалось, что мозги в черепной коробке затряслись.

Туман в голове начал сходить слой за слоем, словно вуали, сбрасываемые танцовщицей.

Он увидел за письменным столом Каслмоулда.

Тот ел.

Каслмоулд наклонился над столом, лицо его сделалось багрово-красным, словно он отправлял какой-то безумный плотский обряд. Его взгляд приклеился к еде, разложенной на ткани. Он был сам не свой. Фляжка стучала о зубы. Он держал ее переплетенными пальцами обеих рук, тело подрагивало, пока поток холодной жидкости стекал в горло. Его губы причмокивали в экстазе.

Он отрезал очередной кусочек консервированного мяса и положил его между двумя крекерами.

Трясущаяся рука поднесла сэндвич к влажному рту. Он вгрызся в хрустящую поверхность и громко зажевал, его глаза превратились от возбуждения в светящиеся сферы.

Лицо Уэйда передернулось от отвращения. Он сидел, не сводя глаз со старика. Каслмоулд ел, глядя на открытки. Он смотрел на них, деловито работая челюстями. Глаза сияли. Он посмотрел на то, что ест, затем посмотрел на открытки и снова принялся жевать.

Уэйд попытался пошевелить руками. Они полностью одеревенели. Он не сдавался, и ему удалось вскользь провести одной рукой по другой. Он выдернул иголку, резкий выдох вылетел изо рта. Верховный комиссар не услышал. Он был далеко отсюда, полностью отдавшийся оргии чревоугодия.

В качестве эксперимента Уэйд пошевелил ногами. Они показались ему чужими. Он понял, что если встанет, то тут же упадет ничком.

Он впился ногтями в ладони. Сначала он ничего не почувствовал. Потом ощущения начали медленно восстанавливаться и наконец ворвались в сознание, разогнав остатки тумана.

Он не сводил глаз с Каслмоулда. Старика била дрожь, пока он жевал, лаская во рту каждый кусочек. Уэйд подумал, что он попросту занимается любовью с коробкой печенья.

Он боролся, силясь прийти в себя. Ему пора возвращаться домой.

Каслмоулд съел все крекеры. Теперь он собирал со дна оставшиеся крошки. Он собирал их, послюнив палец, и отправлял в рот. Удостоверился, что в жестянке не осталось ни кусочка мяса. Перевернул кверху дном фляжку, осушая ее. Практически пустая, она зависла над его разинутым ртом. Последние капли упали — кап-кап — в пещеру с белоснежными сталактитами, покатились по языку в горло.

Он вздохнул и отставил флягу. Снова посмотрел на свои картинки, грудь его тяжело вздымалась. Затем он пьяным жестом отодвинул от себя открытки и откинулся на спинку кресла. В сонном отупении он смотрел на стол, на пустую коробку, банку и фляжку. Провел двумя вялыми пальцами по губам.

Спустя несколько минут его голова упала на грудь. Громогласный храп разнесся по комнате.

Пиршество закончилось.

Уэйд с усилием поднялся. Заковылял через комнату. Ему в лицо чуть было не кинулся пол. Он подбежал к письменному столу и вцепился в него, борясь с головокружением. Старик так и не проснулся.

Уэйд обошел вокруг стола, навалившись грудью на столешницу. Комната все еще вертелась перед глазами.

Уэйд встал за креслом Каслмоулда, глядя на остатки вакханалии. Он прерывисто вдохнул, вцепился в кресло и закрыл глаза, дожидаясь, пока приступ пройдет. Затем он снова посмотрел на стол. Он заметил открытки. Выражение недоверчивого изумления появилось у него на лице.

На них были изображения еды.

Кочан капусты, жареная индейка. На некоторых из них полуобнаженные женщины держали вялые листья салата, тощие помидорчики, высохшие апельсины, держали их в руках, бесстыдно предлагая зрителю.

— Господи, я хочу домой,— пробормотал он.

Он был уже на полдороге к двери, когда его осенило, что он понятия не имеет, где находится его кабина. Он стоял, покачиваясь над потертым ковром и прислушиваясь к звучному храпу Каслмоулда.

Потом он пошатнулся назад и присел сбоку у письменного стола. Он не сводил глаз с разинувшего во сне рот комиссара, осторожно выдвигая из стола ящики.

В нижнем ящике он нашел то, что искал,— странную, похожую на оружие трубку. Он взял ее.

— Вставайте,— прокричал он сердито, хлопая Каслмоулда по щекам.

— А-а-а! — закричал тот, вздрагивая. Подскочив, он ударился грудью о край стола и упал обратно в кресло.

— Вставайте! — приказал Уэйд.

Смущенный Каслмоулд поднял на него глаза. Он попытался улыбнуться, и крошка упала с его губы.

— Но послушайте, молодой человек!

— Молчите. Вы отведете меня к моей кабине.

— Нет, подождите мину...

— Сейчас же!

— Не играйте с этой штукой,— предостерег Каслмоулд.— Она опасна.

— Надеюсь, она очень опасна,— согласился Уэйд,— А теперь вставайте и ведите меня к машине времени.

Каслмоулд поспешно вскочил на ноги.

— Молодой человек, это...

— Молчать, старый козел. Вам остается отвести меня к машине и надеяться, что я не нажму на эту кнопку.

— Господи, только не это!

Верховный комиссар неожиданно остановился на полпути к двери. Он сморщился и согнулся пополам, потому что его желудок начал протестовать против насилия над собой.

— О! Это еда! — пробормотал он несчастным голосом.

— Надеюсь, живот у вас будет болеть еще лет сто,— сказал Уэйд, подталкивая его.— Вы этого заслуживаете.

Старик вцепился руками в живот.

— О-о-о,— стонал он.— Не трясите меня.

Они вышли в прихожую. Каслмоулд привалился к двери уборной. Зацарапал по ней.

— Я умираю! — сообщил он.

— Идем! — приказал Уэйд.

Каслмоулд, не обращая на него внимания, распахнул дверь и кинулся в недра уборной. Там, в удушливой темноте, его сильно стошнило.

Уэйд в отвращении отвернулся.

Наконец старик выбрался наружу, лицо у него побелело и осунулось. Он закрыл дверь и снова привалился к ней.

— О,— слабо простонал он.

— Вы это заслужили,— сказал Уэйд.— Более чем.

— Не говорите ничего,— взмолился комиссар.— Я могу умереть прямо сейчас.

— Пошли,— сказал Уэйд.

Они сидели в машине. Оправившийся комиссар был за рулем. Уэйд сидел на другом конце широкого переднего сидения, держа оружие на уровне груди Каслмоулда.

— Я прошу прощения за...— начал верховный комиссар.

— Поехали.

— Что ж, я не хотел показаться негостеприимным.

— Замолчите.

Лицо старика напряглось.

— Молодой человек,— заговорил он вкрадчиво,— не хотели ли бы вы заработать денег?

Уэйд знал, что ему сейчас предложат, но все равно спросил:

— Каким образом?

— Очень просто.

— Доставлять вам еду,— завершил вместо него Уэйд.

Лицо Каслмоулда скривилось.

— Да,— захныкал он,— а что в этом плохого?

— И вы еще имеете наглость задавать мне подобный вопрос,— удивился Уэйд.

— Но послушайте, молодой человек. Сынок.

— О господи, только этого не хватало,— произнес Уэйд, передергивая от отвращения плечами.— Вспомните о своей уборной и замолчите уже.

— Так вот, сынок,— настаивал верховный комиссар,— это только потому, что у меня нет привычки. Зато теперь у меня...— Лицо его вдруг прояснилось и сделалось злым,— У меня появился вкус к еде.

— Так забудьте о нем,— сказал Уэйд, ни на секунду не сводя глаз со старика.

Комиссар, казалось, впал в отчаяние. Его тощие пальцы впились в руль. Левая нога непроизвольно постукивала по полу салона.

— Может, передумаете? — спросил он с угрозой в голосе.

— Вам еще повезло, что я вас не пристрелил.

Каслмоулд больше ничего не сказал. Он следил за дорогой прищуренным взглядом, просчитывая варианты.

Машина с шуршаньем подъехала к кабине и остановилась.

— Скажите часовым, что хотите осмотреть машину времени,— велел ему Уэйд.

— А если не скажу?

— Тогда что бы ни вылетело из этой трубки, оно попадет прямо вам в живот.

Каслмоулд сумел выдавить из себя короткую улыбку, когда к ним подошли часовые.

— В чем дело... о, господин верховный комиссар! — произнес один полицейский, спешно переходя с грубого регистра на подобострастный.— Чем можем вам помочь?

Он отдал честь, улыбаясь едва ли не до ушей.

— Хотел взглянуть на эту... штуковину,— ответил Каслмоулд.— Надо кое-что проверить.

— Да, сэр,— отозвался полицейский.

— Трубка будет у меня в кармане,— негромко предостерег Уэйд.

Открыв дверь, комиссар ничего не сказал. Они вдвоем подошли к кабине. После чего Каслмоулд громко произнес:

— Я войду первым. Там может быть опасно.

Полицейские одобрительно замычали при виде такой храбрости. Уэйд сжал рот. Он сдержался, представив, каким добрым пинком чуть позже выставит старика на улицу.

Суставы комиссара заскрипели, когда он энергично взялся обеими руками за поручни. Он подтянулся наверх, сдавленно застонав. Уэйд подсадил его и порадовался тому звуку, с каким престарелый комиссар врезался головой в стальную переборку.

Он поднял свободную руку. Однако он не сможет подтянуться на одной руке. Чтобы подняться в кабину, нужны обе. Он схватился за поручни и быстро взлетел в дверной проем.

В тот момент, когда Уэйд показался в двери, Каслмоулд сунул руку в карман Уэйда и выхватил оружие.

— Ага! — Его высокий пронзительный крик отдался дрожащим эхом в маленькой сфере.

Уэйд вжался в переборку. Он почти ничего не видел в полумраке.

— И что вы собираетесь делать дальше? — спросил он.

Сверкнули фарфоровые зубы.

— Вы отвезете меня в прошлое,— сказал Каслмоулд.— Я отправляюсь с вами.

— Здесь место только для одного.

— Значит, это буду я.

— Вы не сможете управлять.

— Вы мне объясните,— отрезал Каслмоулд.

— Или что?

— Или я спалю вас.

Уэйд напрягся.

— А если я вам объясню? — спросил он.

— Вы останетесь ждать здесь, пока я не вернусь.

— Я вам не верю.

— Вам придется поверить, молодой человек,— захихикал верховный комиссар,— А теперь расскажите мне, как это работает.

Уэйд протянул руку к карману.

— Без глупостей! — предупредил Каслмоулд.

— Так вы хотите, чтобы я отдал вам инструкцию, или нет?

— Ладно. Но без глупостей. Инструкция, говорите?

— Только вы в ней не поймете ни слова.— Уэйд засунул руку в карман.

— Что там у вас? — спросил Каслмоулд,— Это же не бумага.

— Плитка шоколада.— Уэйд выдохнул эти слова — Толстая, сладкая, сливочная, вкуснейшая плитка шоколада.

— Дайте мне!

— Вот. Возьмите.

Комиссар потянулся к шоколадке. От его движения дуло оружия опустилось в пол. И когда он сделал шаг вперед, Уэйд схватил старика за воротник и штаны. Он вышвырнул господина верховного комиссара Каслмоулда через дверь, и тот растянулся на тротуаре.

Послышались крики. Полицейские были в ужасе. Уэйд выкинул ему вслед плитку шоколада.

— Бесстыжий пес! — проревел он, заходясь от смеха, когда шоколадка отскочила от шишковатой головы Каслмоулда.

После чего Уэйд задвинул дверь на место и принялся крутить кран, пока не задраил ее наглухо. Он переставил рычаги и пристегнулся ремнями, все еще посмеиваясь при мысли о том, как комиссар будет выкручиваться, чтобы заполучить шоколадку в личное пользование.

А в следующий момент перекресток был уже пуст, если не считать нескольких завитков едкого дыма. В мертвой тишине раздавался только один звук.

Жалобный вой голодного старика.

Кабина для перемещения во времени, дернувшись, остановилась. Дверь открылась, и Уэйд выпрыгнул наружу. Его окружили коллеги и студенты, которые все прибывали, вбегая из комнаты управления.

— Ого! — сказал один из его друзей.— У тебя получилось!

— Ну конечно,— подтвердил Уэйд, гордясь собственной выдержкой.

— Такое дело надо отметить,— продолжал друг.— Я сегодня же вечером отвезу тебя в ресторан и закажу самый большой бифштекс, какой ты когда-либо ел... эй, что с тобой?

Профессор Уэйд густо покраснел.

Любимая, когда ты рядом. © Перевод Е. Королевой.

Серебристый космический корабль прорвался сквозь завесу клочковатых облаков, стремительно проходя через атмосферу Станции-4. При торможении огненные выхлопы вырывались из отверстий реактора, ревущая энергия урагана бушевала, сражаясь с гравитацией.

Воздух поплотнел, сверкающее пятнышко ракеты, направляясь вниз, двигалось легче, словно спускающийся на парашюте снаряд. Солнце заливало светом металлические бока, синие воды океана вздымались широкими волнами, стремясь проглотить ракету. Корабль по плавной дуге спустился к воде и попятился назад, устремляясь к клочку красно-зеленой суши.

Внутри крошечной кабины лежали трое пристегнутых ремнями мужчин, дожидавшихся мощного толчка от соприкосновения с твердой поверхностью. Глаза их были закрыты, побелевшие руки напряжены. Бугрящиеся мышцы боролись с инерцией.

Суша поднялась навстречу и преградила путь, корабль, дрожа, тяжело присел на задние опоры. Через мгновение он уже застыл, неподвижный и притихший, благополучно проведенный сквозь тысячи миллиардов километров черного вакуума.

В тысяче шагов от корабля находились склад, рабочая деревня и дом.

Положение критическое. Так гласило официальное донесение. Предполагалось, что это секретная информация, однако Дэвид Линделл об этом знал — все люди Уэнтнера это знали. Психи Станции-4, чокнутая команда Трех Лун. Такие ходили слухи, сдобренные солеными шуточками. Об этом Линделл тоже знал.

Но не на пустом же месте все это — насмешки, издевки, молчание «сверху». Людей на других станциях сменяли раз в два года. Сюда, на Четвертую, отправляли всего на полгода. Что-то за этим кроется. Зато дело того стоит — так обычно говорили в комнате для совещаний на Земле. «Межзвездная торговая компания Уэнтнера» не станет ломать копья за просто так И Линделл этому верил.

— Однако, как я всегда повторяю,— сказал он,— мне лично нет смысла беспокоиться.

Он говорил это Мартину, второму пилоту, пока они вместе брели по широкому лугу к обнесенному забором поселению, таща пожитки Линделла.

— Ты совершенно прав,— согласился Мартин.— Не твое это дело.

— Вот и я так считаю,— сказал Линделл.

Спустя некоторое время они подошли к затихшему складу раблезианских размеров. Раздвижные двери были полуоткрыты, за ними Линделл увидел, что бетонный пол пуст и потоки солнечного света вливаются через застекленную крышу. Мартин пояснил, что склад опустошил несколько недель назад грузовой корабль. Линделл проворчал что-то и поудобнее перехватил чемодан.

— А где все рабочие? — спросил он.

Мартин кивнул головой в шлеме в сторону рабочего поселения в трехстах метрах от склада. Из приземистых белых строений, расположенных буквой «П», не доносилось ни звука. Окна яростно сверкали на солнце.

— Наверное, они совсем выдохлись,— решил Мартин,— Они много спят, когда нет работы. Увидишь их завтра, когда снова начнут прибывать грузовые корабли.

— Семьи живут вместе с ними? — поинтересовался Линделл.

— Нет.

— А мне казалось, компания придерживается политики не разлучать семьи.

— Только не здесь. Гнианцы почти не ведут семейной жизни. У них слишком мало мужчин, и все они на редкость тупые.

— Здорово,— произнес Линделл.— Чудно! — Он пожал плечами.— Но и это тоже не мое дело.

Когда они поднимались по ступенькам, ведущим в прихожую, он спросил у Мартина, куда подевался Корриган.

— Он отправился домой грузовым кораблем,— сказал Мартин.— Время от времени такое случается. Все равно здесь нечего делать после того, как все товары отгружены.

— A-а,— протянул Линделл.— Эта дверь куда?

Он распахнул ее ногой и заглянул в комнату — гибрид гостиной и библиотеки.

— Все, что нужно для счастья,— сказал он.

— И даже больше,— заметил Мартин, заглядывая через плечо Линделла.— Вон там стоит кинопроектор и магнитофон.

— Здорово,— сказал Линделл.— Буду разговаривать с самим собой.— Потом он поморщился.— Давай кинем где-нибудь чемоданы. У меня уже руки отваливаются.

Они прошли через прихожую, и Линделл на ходу заглянул в маленькую кухню. Она была сплошь в фарфоровых панелях и очень чистая.

— Гнианки умеют готовить? — спросил он.

— Судя по тому, что мне рассказывали,— сказал Мартин,— ты тут будешь жить как король.

— Рад слышать. Кстати, ты часом не знаешь, почему здешний филиал называют чокнутой командой Трех Лун?

— Кто называет?

— Ну, наши парни на Земле.

— Дураки они. Тебе здесь понравится.

— Но почему тогда сюда отправляют только на полгода?

— Вот твоя спальня,— сказал Мартин.

Когда они вошли, она заправляла постель, повернувшись к двери спиной. Они опустили на пол чемоданы, и она развернулась.

Линделл дернулся. «Ладно-ладно,— собрался он с духом,— видел и пострашнее».

На ней был тяжелый балахон, застегнутый у горла и спадающий до пола, похожий на усеченный конус из ткани. Все, что оставалось на виду,— голова.

Это была квадратная, грубо высеченная голова, розовая и лишенная растительности. Как пятнистое брюхо беременной суки, решил он про себя. Вместо ушей были отверстия по бокам плоского, без подбородка, лица. Нос походил на тупой обрубок, в нем была только одна ноздря. Губы толстые, похожие на обезьяньи, сложенные в маленький кружок рта. В общем, Линделл решил воздержаться от фразы «Привет, красотка!».

Она неторопливо прошла через комнату, и он заморгал, увидев ее глаза. Потом она положила свою влажную пористую руку на его.

— Привет,— сказал он.

— Она не слышит,— пояснил Мартин.— Телепатия.

— Точно, я и забыл.

«Привет»,— подумал он и получил ответный «привет» с продолжением: «Как хорошо, что вы приехали».

— Спасибо,— сказал он.

Она похожа на хорошо воспитанного ребенка, решил он про себя, странноватая, но дружелюбная. Вопрос коснулся его разума осторожной рукой.

— Да, конечно,— сказал он. «Да»,— прибавил он мысленно.

— О чем речь? — поинтересовался Мартин.

— Она спросила, разложить ли мои вещи, насколько я понял.

Линделл присел на кровать.

— Ух ты! — воскликнул он.— Вот это здорово.

Он оценивающе потыкал пальцами в матрас.

— Слушай, а откуда ты знаешь, что это «она»? — спросил Линделл, когда они с Мартином пошли обратно в прихожую, оставив гнианку раскладывать вещи.

— Платье. Мужчины у них не носят платьев.

— И это все?

Мартин усмехнулся.

— Все остальное тебе знать необязательно.

Они вошли в гостиную, и Линделл попробовал, как сидится в мягком кресле. Он откинулся на спинку и с довольным видом погладил подлокотники.

— Критическое ли там положение или нет,— сказал он,— а устроена эта станция с полным комфортом.

Он еще немного посидел в кресле, вспоминая ее глаза. То были громадные глаза, занимавшие добрую треть лица, похожие на большие фарфоровые блюдца с темными чашками зрачков посередине. И еще они были влажные, блюдца, наполненные влагой. Он пожал плечами и отбросил от себя эту мысль. Подумаешь, решил он, какая разница.

— А? Что? — переспросил он, услышав голос Мартина.

— Я сказал, будь осторожен.— Мартин держал в руке сверкающий газовый пистолет.— Он заряжен,— предостерег он.

— Кому он тут нужен?

— Тебе не нужен. Просто стандартный набор.

Мартин положил пистолет обратно в ящик стола и задвинул его.

— Где хранятся книги, ты знаешь,— продолжал он.— Контора на складе устроена точно так же, как и все остальные наши конторы.

Линделл кивнул.

Мартин посмотрел на часы.

— Что ж, мне пора.

— Дай-ка подумать,— продолжал он, пока они с Линделлом шли к двери.— Все ли я тебе рассказал? Ты, разумеется, знаешь правило насчет оскорбления служащих действием?

— Да кто ж их будет оскорблять действием... Ой!

Выходя из комнаты, они едва не сбили ее с ног. Она отскочила назад одним стремительным прыжком и уставилась на них громадными испуганными глазами.

— Ничего страшного, детка,— успокоил ее Линделл.— В чем дело?

«Кушать?» Мысль съежилась перед ним, словно нищий попрошайка у задней двери его разума. Он поджал губы и покивал.

— Ты просто читаешь мои мысли.

Он посмотрел на нее и сосредоточился. «Я вернусь, как только провожу второго пилота обратно на корабль. Приготовь что-нибудь вкусненькое».

Она энергично закивала и кинулась на кухню.

— Куда это она метнулась летучей мышью? — поинтересовался Мартин, когда они подошли к лестнице. Линделл ему объяснил.

— Вот это я называю обслуживанием по высшему разряду,— сказал он, посмеиваясь, пока они спускались.— С телепатией хорошо. На других станциях либо приходилось выучивать половину местного языка, чтобы получить бутерброд с ветчиной, либо учить английскому их, чтобы не помереть с голоду. В любом случае приходилось здорово попотеть над ужином, пока все не налаживалось.

Он выглядел довольным.

— А жарко здесь,— заметил он.

Их тяжелые ботинки хрустели по высокой ломкой голубой траве, пока они приближались к устремленному ввысь кораблю. Мартин протянул руку.

— Ну, не переживай, Линделл. Увидимся через полгода.

— Точно. Пни за меня старину Уэнтнера под зад!

— Считай, сделано.

Он наблюдал, как второй пилот уменьшается в размерах, поднимаясь по лестнице к люку. Превратившийся в карлика Мартин забрался внутрь корабля и с лязганьем захлопнул за собой металлическую дверцу. Линделл помахал крошечной фигурке у иллюминатора, потом развернулся и припустил во весь дух, чтобы избежать удара воздушной волны.

Он стоял на холме под густой багровой кроной дерева. Из брюха корабля раздался влажный кашель — начали выходить отработанные газы. Он наблюдал, как ракета повисела секунду в огненных выхлопах, а затем рванулась в сине-зеленое небо, оставив по себе выжженную траву. Через миг она исчезла.

Он неспешными шагами двинулся обратно к дому, оценивающим взглядом окидывая роскошную растительность на лугу и похожих на луковицы насекомых, висящих над цветками.

Он снял пиджак и перекинул его через руку. Солнце приятно грело его худую спину.

— Парни,— сообщил он напоенному ароматами воздуху,— вы все придурки!

Огромное ослепительное солнце почти ушло, залив небосклон кровью своей ежедневной казни. Скоро взойдут три луны, которые доведут до безумия любого, кто захочет отыскать свою тень.

Линделл сидел в гостиной, изучая вид из окна. «Да, лучше не бывает»,— думал он, потому что и воздух, и климат, и все, что росло на Земле, по сравнению с этим было окрашено в бедные цвета «техниколора»[5]. Природа превзошла самое себя на этих задворках галактики. Он вздохнул и потянулся, гадая, как обстоят дела с ужином.

«Выпить?».

Он вздрогнул, подавив на середине зевок, и сжал пальцы с такой силой, что захрустели суставы.

Он увидел, что она стоит рядом, держа поднос со стаканом. Линделл протянул руку, ощущая, как после первого же глотка утихает сердцебиение.

— Ты бы постучала, или что еще,— предложил он.

Теперь огромные глаза сделались овальными. Они глядели на него, отражая полное непонимание.

— Ладно, забудем,— сказал он, глотнув еще теплой терпкой жидкости. Он облизнул губы и сделал глоток побольше.— Чертовски вкусно,— одобрил он.— Спасибо, любимая.

И заморгал, удивляясь самому себе. «Так и подавиться недолго,— решил он,— Любимая?» Из всех слов во Вселенной он выбрал самое неподходящее. Линделл глядел на нее, и сдерживаемый смех клокотал у него в горле.

Она не шевельнулась. Лицо ее искривилось, и он рассудил, что это улыбка. Однако рот ее не был создан для того, чтобы улыбаться.

— Эй, а когда мы будем есть? — спросил он, чувствуя себя несколько неловко под неподвижным взглядом этих влажных сфер.

Она развернулась и поспешила к двери. Потом обернулась.

«Все уже готово»,— получил он сообщение.

Он усмехнулся, опрокинул в рот остатки выпивки, поднялся и пошел по тускло освещенному коридору вслед за ее проворно шаркающими ногами.

Он со вздохом отодвинул от себя тарелку и откинулся в кресле.

— Вот это я называю поесть как следует,— сообщил он.

Линделл ощутил, как блаженство стремительно разворачивается в мозгу, словно отпущенная пружина. «Любимая благодарит тебя». А она быстренько освоилась с этим именем, подумалось ему. Она смотрела на него широко распахнутыми глазами. Интересно, это она снова пытается улыбнуться? Лично ему все выражения ее лица казались совершенно одинаковыми — гримасами идиота. Но из-за содержания переданной ею мысли он решил, что это все-таки улыбка.

Потом он ощутил, что глаза его сочувственно увлажнились, и он отвернулся, часто моргая. Несколько нервным движением он кинул в кофе ложку сахару и помешал. Он ощущал на себе ее взгляд. Всплеск недовольства задел его мысли, и она резко отвернулась. Так-то лучше, подумал он и снова ощутил себя в полном порядке.

— Э, скажи мне, Любимая... — Он вздрогнул от звука этого имени. Ладно, потом привыкну, решил он. «У тебя есть муж?» Ее ответные мысли представляли собой недоумение.

«Спутник»,— перефразировал он.

«О да».

«В рабочей деревне?».

«У них не бывает спутников»,— ответила она, и ему показалось, что он уловил в ее ответе нотку высокомерия.

Он пожал плечами и отхлебнул кофе.

«Ну и славно,— сказал он себе,— а то при виде одного довольного жизнью рабочего все остальные сошли бы с ума. Они грызли бы себе ногти, если бы, конечно, у них были ногти. На чем и завершим на сегодня, спокойной ночи».

Он сидел на кровати, делая запись в своем потрепанном дневнике. Под видавшей виды обложкой помещались разрозненные заметки, сделанные им на полудюжине разных планет. Он начинал уже седьмой раздел. «Мое счастливое число»,— вывел он заглавие голубыми чернилами.

И снова появление без всякого звука. «Спать?» Ручка дернулась, выплюнув три жирные кляксы. Он поднял глаза и увидел ее, снова с подносом.

— Да,— сказал он. «Да. Спасибо, Любимая. Но послушай, давай мне, пожалуйста, знать, когда ты...».

Он остановился, поняв, что это совершенно бесполезно.

«От этого я засну?» — спросил он.

«О да»,— последовал ответ.

Он отхлебнул глоток, глядя на испачканную страницу. Ерунда, все равно только начал, решил он, небольшая потеря для мировой литературы. Он вырвал страницу и смял ее в кулаке.

— Отличное пойло,— заметил он, кивая головой на стакан. Он протянул ей смятый листок бумаги.

«Выбросить это? Выбросить?» — спросила она.

«Верно,— ответил он,— А теперь иди. Какого черта ты вообще делаешь в спальне мужчины?».

Она поспешно вышла, и он усмехнулся, когда она беззвучно закрыла за собой дверь.

Покончив с питьем, он поставил стакан на столик у кровати и выключил лампу. Со вздохом откинулся на мягкую подушку. Ну и тварь, подумал он в сонном удовлетворении.

«Спокойной ночи».

Он приподнялся на локте, щурясь в темноту.

«Спокойной ночи».

— О,— произнес он.— И тебе спокойной ночи.

Мысли путались. Он снова откинулся на подушку и широко зевнул.

— Кстати, вот еще ерунда,— пробормотал он невнятно, переворачиваясь на бок.— Ни одного зеркала. Заметил? Вообще никаких отражающих поверхностей. И вот еще что...

Он провалился в сон. От этого сна его прошиб пот.

После завтрака он вышел из дома под аккомпанемент ее добрых напутствий, застрявших в мозгу, и направился к складу. Он увидел, как гнианские мужчины растянулись живой цепочкой, неся на головах тюки. Они входили внутрь склада, оставляли свои тюки на бетонном полу, после чего их помечал галочкой гнианский бригадир, стоявший посреди склада с папкой, внутри которой была прикреплена толстейшая стопка тончайших корешков квитанций.

Когда Линделл подошел, все мужчины поклонились и с еще большим усердием вернулись к своим занятиям. Он отметил, что головы у них более плоские, чем у Любимой, кожа чуть темнее, а глаза поменьше. Тела у них были широкие и плотно сбитые. Они действительно кажутся с виду тупыми, решил он.

Когда он подошел к гнианцу, руководящему погрузкой товаров, и послал ему мысль, оставшуюся без ответа, он понял, что и телепатией они не владеют или же не хотят.

— Драсти,— произнес бригадир скрипучим голосом.— Я следить. Ты следить?

— Да нет, все отлично,— заверил его Линделл, отодвигая от себя папку.— Просто принеси ее в контору, когда вся партия будет на складе.

— Чего-чего? — переспросил тот.

Господи, ну и тупица, подумал Линделл.

— Принеси это,— сказал он, постучав по подшивке квитанций.— Принеси в контору.— Он снова показал рукой,— Принеси мне, мне. Когда товары там.

На пятнистом лице гнианца расцвело выражение клинического дебила, на которого снизошло озарение, он энергично закивал. Линделл похлопал его по плечу. «Хороший мальчик,— вздохнул он мысленно,— могу поклясться, что в сложной ситуации ты просто парень-ураган». Он направился в контору, скрежеща зубами.

Войдя, он закрыл за собой дверь из стеклопластика и огляделся. Все было точно так, как он помнил по другим станциям. Если не считать узкой кровати в углу. «Уж не хотите ли вы сказать, что мне придется здесь ночевать?» — мысленно простонал он.

Он подошел поближе. На плоской подушке, покрытой засаленной наволочкой, остался отпечаток головы. Он отвернулся, пожав плечами. «Мне лично не о чем беспокоиться,— подумал он.— У меня впереди полгода, и ничто мне не помешает».

Он быстро сел за письменный стол и вынул тяжелый станционный журнал. Пожав плечами, он раскрыл тяжелую обложку и принялся читать с самого начала.

Первые записи были сделаны двадцать лет назад. Они были подписаны именем Джефферсон Уинтерс или, чуть позже, просто Джефф. Через полгода и пятьдесят две страницы, исписанные убористым почерком, Линделл нашел на странице пятьдесят три украшенное завитушками сообщение: «Станция-четыре, прощай навсегда! Джефф». Похоже, тот не испытывал никаких трудностей во время пребывания здесь.

Линделл откинулся на скрипучем стуле назад и с тоскливым вздохом переложил журнал себе на колени.

На втором месяце работы сменщика Джеффа записи сделались отрывочными. Появились смазанные слова, торопливые каракули, ошибки, вымаранные или исправленные. Некоторые из этих ошибок, очевидно, были исправлены уже гораздо позже следующим сменщиком.

И подобного рода записи занимали следующие четыреста с лишним страниц: вгоняющая в сон, печальная череда ляпов и бессистемных исправлений. Линделл устало пролистал их, не выказывая ни малейшего интереса к содержанию записей.

Затем он попал на раздел, подписанный Биллом Корриганом, и, широко зевнув, выпрямился на стуле, положил журнал перед собой и стал читать внимательнее.

Все здесь было так же, как и у остальных, за исключением самого первого: энергичное начало, хорошо заметная и все усиливающаяся небрежность, ошибки, делающиеся все более вопиющими с каждым прошедшим месяцем, пока наконец записи не стали совершенно неразборчивыми. Он заметил несколько явно неверно сделанных расчетов и старательно исправил их.

Записи Корригана, как он заметил, в один день прервались на середине слова. И в оставшиеся полтора месяца его пребывания на станции не было ничего, кроме пустых страниц. Он бездумно пролистал их, медленно покачивая головой. «Надо признать,— подумал он,— я ничего не понимаю».

Сидя в гостиной все время, пока смеркалось, и позже, за ужином, он начал испытывать ощущение, что мысли Любимой какие-то живые, похожие на микроскопических насекомых, ползающих между извилинами его мозга. Иногда они едва шевелились, иногда принимались возбужденно скакать. Один раз, когда он пришел в легкое раздражение от ее пристального взгляда, эти мысли превратились в невидимых просителей, неуклюже цепляющихся за его сознание.

Самое скверное, осознал он позже, когда читал в постели, что ощущения возникали даже тогда, когда ее не было рядом с ним в комнате. Ощущение бесконечного потока мыслей, вливающихся в его сознание, пока она оставалась рядом, было само по себе обескураживающим, но влезать ему в голову на расстоянии было уже чересчур.

«Эй, может, хватит?» — попытался он урезонить ее по-хорошему. Но все, что он получил в ответ,— это образ ее, глядящей на него громадными, ничего не понимающими глазами.

— Вот дура! — пробормотал он, швырнув книгу на столик у кровати. Может быть, дело в этом, думал он, устраиваясь спать. Вся эта телепатическая дрянь, может, она повлияла на всех его предшественников. «Но только не на меня,— поклялся он,— Я просто не стану об этом думать». И он погасил лампу, сказал «спокойной ночи» в пустоту и улегся.

— Спать,— бормотал он, не сознавая того, в полудреме.

Это был не сон, даже наполовину. Туманная дымка окутала сознание и заполнила его той же самой подробно выписанной картиной. Она приближалась и резко удалялась. Разрасталась, придвигалась, поглощала его и все вокруг.

Любимая. Любимая. Эхо пронзительного крика в длинном черном коридоре. Прошуршавшее рядом платье. Он увидел ее бледные черты. «Нет,— сказал он,— не подходи». Вдалеке, рядом, позади, сверху. Он кричал. Нет. Нет! Нет!!!

Он, придушенно стеная, вскочил в темноте с широко раскрытыми глазами. Обвел мутным взором пустую спальню, мысли у него разбегались.

Он протянул в темноте руку и включил лампу. Лихорадочно сунул в зубы сигарету и тяжело откинулся на изголовье кровати, выдувая облака кудрявого дыма. Поднял руку и увидел, что рука дрожит. Он бормотал какие-то бессмысленные слова.

Потом ноздри его задрожали, рот искривился от отвращения. «Что за мерзость тут сдохла?» — подумал он. В воздухе стоял тяжелый приторный запах, который становился сильнее с каждой секундой. Он отбросил одеяло.

И обнаружил источник в изножье кровати — лежащий там огромный ворох пурпурных цветов.

Он с минуту разглядывал их, затем дотянулся, чтобы взять и выбросить подальше. Охнув, отдернул руку, когда в большой палец руки ему вонзился шип.

Он выдавил крупную каплю крови и пососал ранку, голова шла кругом от все усиливавшегося запаха.

«Очень мило с твоей стороны,— отослал он ей сообщение,— но больше никаких цветов».

Она посмотрела на него. Она снова ничего не поняла, решил он.

— Ты меня понимаешь? — спросил он.

Потоки нежности забулькали в его сознании сахарным сиропом. Он сосредоточенно мешал свой кофе, и напор ослаб, как будто она побоялась его разозлить. В кухне стояла тишина, если не считать звяканья приборов о тарелки и легкого шуршания ее балахона.

Он проглотил кофе и поднялся, чтобы уйти. «Обычно я обедаю около...».

«Я знаю». Ее мысль врезалась в него, мягко подчиняя. Он чуть улыбнулся самому себе, направляясь в прихожую. Ее телепатическое сообщение было пронизано почти материнским упреком.

Затем, проходя к двери, он снова вспомнил свой сон, и улыбка пропала, его лицо лишилось всякой веселости.

Все утро он с раздражением думал, отчего гнианские мужчины такие тупые. Если они роняли несомый груз, поднять его было целой эпопеей. Они похожи на безмозглых коров, думал он, наблюдая из окна конторы, как они исполняют свои обязанности: глаза пустые и неморгающие, широкие плечи ссутуленные и опавшие.

Теперь он знал наверняка, что передавать мысли на расстоянии они не умеют. Он несколько раз пытался отдать им приказ телепатически, но его сообщения никто не воспринял. Они реагировали только на громко повторенные слова из двух слогов, а лучше из одного. Да и на те они реагировали как полные идиоты.

В разгар утра он оторвался от кипы бумаг, оставленных Корриганом, и понял с некоторым потрясением, что ее мысли настигли его и вне дома. И что это были не те мысли, какие он мог бы облечь в слова. Это были ощущения, переданные расплывчато. У него сложилось впечатление, будто бы она проверяет, посылает время от времени на разведку тонкие лучики, выясняя, все ли с ним в порядке.

Первые несколько раз это просто привело его в изумление. Он тихонько посмеялся и вернулся к работе.

Однако потом эти ощупывания стали повторяться с выводящей из себя периодичностью, и он начал ерзать на стуле. Он поймал себя на том, что резко выпрямляется и напряженно застывает за мгновение до их прихода.

К концу утра он начал сознательно их отражать, отбрасывал ручку на стол и сердито приказывал ей оставить его в покое, когда он работает. Ее мысли виновато исчезали. И вскоре появлялись снова; словно ползучие щупальца, они постепенно охватывали его, вкрадчивые и не ведающие обиды.

У него мало-помалу начали сдавать нервы. Он ушел из конторы и слонялся по складу, вскрывая тюки и проверяя товары нетерпеливыми пальцами. Мысли преданно следовали за ним.

— Драсти,— произносил гнианский бригадир каждый раз, когда Линделл проходил мимо, отчего тот впадал в еще большее раздражение.

Один раз он резко выпрямился над тюком и громко сказал:

— Отвали!

Бригадир подскочил на месте, его карандаш с планшетом выпали из рук, и он спрятался за столбом, испуганно глядя на Линделла. Линделл сделал вид, что ничего не заметил.

Позже, вернувшись в контору, он сел, чтобы подумать, и положил перед собой раскрытый станционный журнал.

Ничего удивительного, что гнианские мужчины не пользуются телепатией, думал он. Они знают, что для них хорошо.

Потом он посмотрел из окна на медленно бредущую цепочку рабочих.

Что, если они не просто избегают телепатии? Что, если они к ней неспособны, то есть когда-то обладали этой способностью и именно из-за нее и оказались в нынешнем состоянии безнадежной тупости?

Он вспомнил, как Мартин говорил о том, что женщин здесь гораздо больше, чем мужчин. И ему пришло на ум словосочетание «ментальный матриархат». Мысль показалась ему глупостью, но он вдруг испугался, что это может быть правдой. Это объясняет, почему ломались остальные мужчины. Ведь если женщины стоят у власти, а это очень даже может быть, то при их врожденной страсти доминировать они не делают различия между местными мужчинами и мужчинами с Земли. Всякий мужчина — мужчина. Он сердито передернулся при мысли о том, что его могут причислять к тому же виду, что и болванов, обитающих в деревне.

Он резко встал. «Я не голоден,— думал он,— нисколько не голоден. Я возвращаюсь домой, чтобы заказать ей обед и дать понять, что я вовсе не голоден. Я заставлю ее почувствовать, что она сама находится на низшей ступени, и тогда у нее не будет возможности давить на меня. Ни одна гнианская баба со своими глазами-плошками не возьмет надо мной верх!».

Потом он заморгал и спешно отвернулся, когда понял, что смотрит на хаотичные царапины на дальней стене конторы. И на ремень без пряжки, который до сих пор, безвольно свернувшись, лежит под койкой.

Снова сон. Сон впивался в мягкую плоть его мозга острыми как бритва когтями. Он был весь в поту. Он со стонами метался на постели, потом вдруг проснулся, уставившись в темноту.

Ему показалось, он что-то видит в изножье кровати. Закрыл глаза, потряс головой и снова взглянул. В комнате никого не было. Он ощутил, что опустошающие разум мысли откатываются, словно некий инопланетный прилив.

Он сердито сжал кулаки. «Она была здесь, пока я спал,— думал он.— Черт бы побрал эту сучку, она была здесь!».

Он откинул одеяло и нервно кинулся к спинке кровати.

Их не было. Однако назойливый аромат поднимался от пола, словно танцующие на кончике хвоста змеи, и заползал ему в нос. Зажав ноздри руками, он повалился на матрас, живот свело судорогой. «За что? — мысленно спрашивал он себя снова и снова.— Господи, за что?».

Разозленный, он вышвырнул цветы у нее на глазах, и ее мысли принялись умолять его, падая в сознание, словно капли дождя.

— Я же сказал «нет», разве не так? — заорал он на нее.

Потом он сел за стол и, как сумел, взял себя в руки. Мне еще долго здесь быть, уговаривал он себя, так что полегче, полегче.

Теперь-то он знал наверняка, почему смена длится всего полгода. Этого будет более чем достаточно. «Но я не сломаюсь». Так он приказывал себе. Решено, она его не сломает, а значит, надо держать себя в руках. «Она слишком глупа, чтобы сломать меня»,— намеренно подумал он, надеясь, что она перехватит эту мысль.

Она совершенно точно перехватила, потому что ее плечи вдруг подавленно поникли. И за завтраком она нарезала вокруг него круги, словно боязливое привидение, отворачивая лицо и держа свои мысли при себе. Он поймал себя на том, что едва ли не сочувствует ей. Наверное, она не так уж виновата, подумал он, это же просто врожденная особенность гнианок — доминировать над мужчинами.

Потом он понял, что ее мысли снова с ним, полные нежности и плаксивой признательности. Он попытался сохранять душевное равновесие и не обращать на них внимания, пока они деликатными отмычками пытались вскрыть сейф его спокойствия.

Весь день он много работал, расплатился с бригадиром зерном и специями, которые тот раздал рабочим. Ему стало интересно, окажутся ли в итоге эти гонорары у женщин. Где бы те ни были.

— Я записываю свой голос,— надиктовал он на магнитофон тем же вечером. — Я хочу слышать, как он звучит, а не то я забуду собственный голос. Больше поговорить здесь не с кем, поэтому приходится говорить с самим собой. Печально. Ну да ладно.

Вот я на Станции-четыре, братцы, чудесно провожу время и мечтаю, чтобы вы оказались на моем месте. О, здесь вовсе не так уж плохо, не поймите меня неправильно. Однако я подозреваю, что именно выбило из седла Корригана и тех несчастных, которые работали здесь до него. Это Любимая и ее каннибальский разум сожрал их всех. Но вот что я вам скажу: я ей не по зубам. Можете смело ставить на меня. Любимой не удастся...

Нет, я тебя не звал! Давай убирайся из моей жизни! Сходи в кино или еще куда-нибудь. Да, да, я знаю. Тогда отправляйся спать. Только оставь меня в покое. «В покое».

Вот, это я ей. Ей придется как следует потрудиться, чтобы заставить меня царапать стенку.

Однако перед сном он старательно запер дверь комнаты. И, заснув, он стонал все из-за того же кошмара, конечности у него тряслись, и о ночном отдохновении уже и речи не шло.

Он проснулся от какого-то толчка рано утром и кинулся проверить замок на двери. Он неуклюже дергал ручку непослушными пальцами. Наконец его отупевший разум осознал тот факт, что дверь до сих пор заперта, и он, пошатываясь, вернулся в постель и снова провалился в одуряющий сон.

Когда позже утром он проснулся, в ногах кровати снова были цветы, роскошные, пурпурные, сладко пахнущие, а дверь была заперта.

Он не смог спросить ее о цветах, потому что в гневе выскочил из кухни, когда она назвала его «дорогой».

«Больше не будет цветов! Обещаю!» — кричали ему вдогонку ее мысли. Он заперся в гостиной и сел за письменный стол, ощущая тошноту. «Держись!» — приказал он своему организму, крепко сжимая руки и стискивая зубы.

«Кушать?».

Она с той стороны двери, он знает. Линделл закрыл глаза. «Уходи, оставь меня в покое»,— приказал он.

«Прости меня, дорогой»,— сказала она.

— Прекрати называть меня «дорогой»! — взорвался он, ударив кулаком по столу. Когда он повернулся на стуле, то зацепился за ящик стола пряжкой ремня и таким образом его выдвинул. Он посмотрел внутрь, на сверкающий газовый пистолет. Почти безотчетно протянул руку и дотронулся до гладкого дула.

Он судорожно задвинул ящик на место. «Никогда!» — поклялся Линделл.

Внезапно он огляделся, ощутив себя оставленным в одиночестве и свободным. Встал и спешно подошел к окну. Он увидел ее внизу, она торопливо шла куда-то с корзиной в руке. Отправилась за овощами, решил он. Однако же отчего она так поспешно ушла?

Ну конечно. Пистолет. Должно быть, она уловила его дикий порыв.

Он размеренно дышал и понемногу успокаивался, ощущая, как из его разума словно выходят густые ядовитые потоки.

«Козыри по-прежнему при мне»,— обнадежил он себя.

Пока ее не было, он решил заглянуть в ее комнату, посмотреть, нет ли там какой-нибудь выдвижной панели, тайного хода, который позволяет ей являться в его спальню с цветами. Он стремительно вышел в коридор и толкнул дверь в ее скудно обставленную комнату.

Его мозг тут же подвергся нападению зловонного запаха, исходящего от вороха пурпурных цветов, лежащих в углу. Он зажал рукой рот и нос, с омерзением глядя на умирающие растения.

«Что же они означают?» — гадал он. Вполне прозрачное предложение? Горло его сжалось. Или это больше чем предложение? Он поморщился от этой мысли и вспомнил первый вечер, когда назвал ее Любимой. Что вынудило его выбрать это слово из бесконечного списка других? Он надеялся, что никогда не узнает.

На кушетке он увидел небольшую кучку мелкого хлама. Здесь была пуговица, пара порванных шнурков, листок смятой бумаги, который он велел ей выбросить. И пряжка от ремня с выбитыми на ней инициалами У. К.

Никакой потайной панели здесь не было.

Он сидел в кухне, глядя в чашку с кофе, к которому не прикоснулся. Никак она не может входить в его комнату. У. К.— Уильям Корриган. Он должен с этим справиться, должен бороться.

Время шло. И внезапно он осознал, что она уже дома. Не было слышно ни звука, это походило на возвращение призрака. Однако он почувствовал. Ее появлению предшествовало облачко ощущений, оно закружилось по комнатам, выискивая, словно взбудораженный щенок. Мысли понеслись вихрем: «Ты хорошо себя чувствуешь? Ты не голоден? Любимая вернулась...» —и все они спешно и жадно вцепились в него.

Она ворвалась в комнату так поспешно, что у него дернулись руки и он опрокинул чашку. Горячая жидкость выплеснулась ему на рубашку и брюки, он отскочил назад, сбив по дороге стул.

Она поставила корзину, взяла полотенце и принялась вытирать пятна. Она никогда еще не оказывалась к нему так близко. Собственно, она никогда еще не дотрагивалась до него, если не считать рукопожатия при первой встрече.

Вокруг нее витал аромат. От него его грудь болезненно сжалась. И все это время ее мысли ласкали его разум, а руки словно бы ласкали его тело.

«Вот так. Вот так... я здесь, с тобой».

«Дэвид, дорогой».

Едва ли не в ужасе он смотрел на ее пористую розовую кожу, ее громадные глаза, крошечный шрам на месте рта.

А в конторе этим утром он сделал три грубые ошибки в учетном журнале, вырвал целую страницу и швырнул ее через всю комнату, издав придушенный вопль ярости.

Избегать ее. Протестовать нет смысла. Он попытался сровнять с землей свой разум, чтобы ее мыслям не было там места. Если удавалось немного расслабиться, ее мысли просто проскальзывали туда-сюда. Возможно, унося с собой частицу его воли, но на этот риск приходилось идти.

И пока он упорно работал, отгородив мозг высокими столбцами цифр, держа ее на расстоянии, и руки у него уже не тряслись так сильно.

Может, стоит ночевать в конторе, думал он. А потом наткнулся на записку Корригана.

Это был белый листок бумаги, заложенный между листами станционного журнала, незаметный, белое на белом. Он натолкнулся на него только потому, что однажды перелистывал страницы, называя вслух даты, чтобы чем-то занять свой ум.

«Помоги мне, Господь,— было написано на листке черными кривыми буквами,— Любимая проходит сквозь стены!».

Линделл вздрогнул. «Я видел это собственными глазами,— заверяла записка,— я потихоньку схожу с ума. Эта скотина постоянно дергает и терзает меня. И вот теперь я не могу отгородиться даже от ее тела. Я ночую здесь, но она все равно приходит. И я...».

Линделл прочитал записку еще раз, и она стала тем ветерком, который раздул в нем костер страха. «Проходит сквозь стены!» Эти слова привели его в ужас. Возможно ли такое?

Значит, это Корриган назвал ее Любимой. Вот что у нее было на уме с самого начала. Линделл был ошарашен.

— Любимая...— пробормотал он задумчиво, и ее мысли накрыли его внезапно, словно крылья стервятника, упавшего откуда-то с неба.

Он воздел руки и закричал:

— Оставь меня в покое!

И когда тень ее разума ускользнула прочь, у него осталось ощущение, что это было сделано менее робко, с уверенностью силача, напоказ поигрывающего своими мышцами.

Он в изнеможении откинулся на спинку стула, внезапно ощутив себя истощенным до предела этой борьбой. Он смял записку правой рукой, размышляя о царапинах на стене у него за спиной.

Он мысленно увидел это: Корриган мечется на своей койке, горит в лихорадке, пятится назад с криком ужаса при виде нее, стоящей перед ним. А потом... «Потом?» Картинка погрузилась во тьму.

Он провел трясущейся рукой по лицу. «Не смей ломаться»,— велел он себе. Однако это была скорее испуганная мольба, чем приказ. Изнуряющий туман нехорошего предчувствия наплывал на него леденящими волнами. «Она проходит сквозь стены».

Этим вечером он вылил принесенное ею питье в раковину в своей ванной. Он запер дверь и забился в темноте в угол, старательно вглядываясь и дожидаясь, легкие расширялись и сжимались неровными толчками.

Термостат отключился. Доски пола сделались ледяными, и у него застучали зубы. «В кровать не лягу»,— сердито поклялся он. Он не мог понять, почему постель вдруг стала вызывать в нем страх. «Не понимаю»,— заставил он прозвучать у себя в голове, потому что смутно ощущал, что все-таки понимает и не хочет этого признавать даже на долю секунды.

Однако после нескольких часов напрасного ожидания ему пришлось подняться на затекшие конечности и доковылять до кровати. Он заполз под одеяло и лежал, трясясь от холода, стараясь не заснуть. Она приходит, пока я сплю, думал он, значит, мне нельзя спать.

Когда утром он проснулся, на полу его ждали цветы. И это был еще один день в веренице дней, которые уходили, слипаясь в комки месяцев.

Можно привыкнуть к кошмару, думалось ему. Когда тот перестает быть внезапным и больше не уязвляет, то становится вполне обыденным рационом. Когда превращается в череду отупляющих разум событий. Когда потрясение подобно скальпелю, который пронзает и режет трепещущие нервные узлы, пока они не теряют всякую чувствительность.

Но хотя это больше не было кошмаром, стало еще хуже. Потому что его нервы были ободраны и сочились сукровицей ярости. Каждый раз он сражался до самых последних мгновений, непреклонный, криками отгонял ее назад, швырял горящие копья ненависти из своего изнуренного разума, мучимый ее капитуляциями, которые были ее победами. Она всегда возвращалась. Словно взбесившаяся кошка, вечно трущаяся о него боками, наполняющая его сознание мыслями о... «Да, да, признайся!» — орал он самому себе в разгар полуночной битвы.

Мыслями о любви.

Подспудными обещаниями нового потрясения, которое разрушит до основания его и без того шаткую крепость. Ей не хватает только этого — дополнительного толчка, очередного укола клинка, последнего удара сокрушительного молота.

Неясная угроза нависла над ним. Он дожидался ее, собирался с духом по сотне раз в час, особенно по ночам. Ждал. Дожидался. И по временам, когда ему казалось, что он знает, чего дожидается, осознание заставляло его содрогаться, вселяло в него желание царапать стену, ломать мебель и бежать, бежать, покуда темнота не поглотит его.

Если бы только удалось о ней забыть, думал он. Да, если бы он смог забыть о ней на время, всего на несколько мгновений, все стало бы хорошо.

Он бормотал это себе под нос, устанавливая в гостиной кинопроектор.

Она попросила из кухни: «Можно мне посмотреть?».

— Нет!

Теперь все его ответы, мысленные или нет, были похожи на колючие реплики брюзгливого старикашки. Если бы полгода закончились. В этом-то и состояла проблема. Месяцы тянулись слишком медленно. И время было похоже на нее: его нельзя было урезонить или припугнуть.

На полках в гостиной было множество пленок. Однако его рука, не колеблясь, сама потянулась к одной из них. Он этого не заметил, его разум уже не понимал, что действует по чужим подсказкам.

Он насадил катушку с пленкой на шпенек и выключил свет. Присел с усталым стоном, когда из проектора вырвался белый конус и на его основании, упершемся в экран, появились картинки.

Худой мужчина с темной бородой позировал перед камерой, руки скрещены на груди, белые зубы сверкают в нарочитой улыбке. Мужчина подошел ближе к камере. Солнце вспыхнуло, на секунду засветив кадр. Черный экран. Титры: «Это я».

Человек с высокими скулами и живыми глазами стоял посреди экрана, беззвучно смеясь. Он указал в сторону, и камера повернулась. Линделл резко выпрямился на стуле.

На экране была станция.

Судя по всему, стояла осень: пока камеру несли мимо дома, деревни, она дернулась на миг, как будто бы ее передали в другие руки, и он увидел, что вокруг деревьев лежат кучи палой листвы. Он сидел, дрожа, и дожидался чего-то, он и сам не знал чего.

Экран почернел. Появились новые титры, грубо написанные белыми буквами. «Джефф в конторе».

Мужчина таращился в камеру с идиотской улыбкой на лице, белизну кожи подчеркивала непроницаемая чернота его бороды.

Изображение затухло, снова всплыло. Человек отплясывал джигу в пустом складе, руки взлетали над головой, темные волосы дико метались из стороны в сторону.

Новый заголовок вспыхнул на экране. Линделл застыл на стуле, он даже перестал дышать.

Титр: «Любимая».

Появилось ее лицо, мерзкое и отталкивающее в черно-белом изображении. Она стояла у окна своей комнаты, и ее физиономия являла собой маску восторга. Отчего, по его мнению, она стала похожа на маньяка, рот ее дернулся, словно оживший шрам, гротескные глаза неподвижно застыли.

Она развернулась, и ее платье взметнулось. Он увидел ее пухлые лодыжки, и мышцы живота окаменели.

Она приблизилась к камере, он увидел, как похожие на пленки веки опустились на глаза. Руки у него неистово задрожали. Это был его сон. Его затошнило. Это был его кошмар, до самой последней детали. Значит, это никогда и не было сном, во всяком случае сном, родившимся из его разума.

Рыдание раздирало ему горло. Она расстегивала свой балахон. «Началось!» — выкрикнул он в своем охваченном паникой сознании. Он захныкал и потянулся, чтобы выключить проектор.

«Нет!» — прозвучал в темноте холодный приказ. «Смотри на меня»,—потребовала она. Он сидел, зажатый тисками ужаса, глядя в тошнотворном оцепенении, как платье скользит вниз, обнажая шею, соскальзывает с круглых плеч. Она чувственно содрогнулась. Платье упало на пол тяжелой кучей.

Он закричал.

Он взмахнул рукой и попал по работающему проектору. Тот с грохотом рухнул на пол. В комнате настала ночь. Он с усилием поднялся и, пошатываясь, прошелся по комнате. «Нравится? Нравится?» Слово безжалостно впивалось в него, пока он искал дверь. Он нашел ее, выскочил в прихожую. Дверь ее комнаты открылась, она стояла в полумраке, платье сползало с одного круглого плеча.

Он резко остановился.

— Убирайся отсюда! — заревел он.

«Нет».

Он конвульсивно дернулся в ее сторону, выставив перед собой руки, словно окоченелые клешни. Вид ее розовой, блестящей плоти заставил его отшатнуться. «Да?» — требовал ответа ее разум. Ему показалось, будто она чуть повысила на него голос...

— Слушай! — закричал он, отступая к двери своей комнаты,— Слушай, ты должна уйти, понимаешь? Иди к своему спутнику!

Он попятился назад, охваченный ужасом.

«Я уже с ним»,— последовал ответ.

Эта мысль парализовала его. Он смотрел, разинув рот, сердце стучало все медленнее и сильнее, по мере того как ее платье соскользнуло с плеч и начало спускаться все ниже.

Он с криком развернулся и захлопнул за собой дверь. Пальцы тряслись на замке. Все его мысли завывали хором. Он плакал от страха, тошноты и знал, что все это бесполезно, потому что от нее нельзя запереться.

У него в голове верещали обезьянки. Они лежали кружком на спине и пинали изнутри его череп. Они загребали грязными пальцами комки его серого вещества и выжимали его досуха.

Он со стоном перекатился на бок. «Я схожу с ума»,— подумал он. Как Корриган, как все они, кроме самого первого, того тощего типа, который начал все это, который придал новое жуткое направление ее и без того повернутому на доминировании сознанию гнианки, который назвал ее Любимой, потому что такой она для него и была.

Внезапно он сел, охваченный страхом, и уставился в изножье кровати. «Она проходит сквозь стены!» — вопил его разум. Там ничего нет, говорили ему глаза. Пальцы вцепились в простыни. Он чувствовал, как капли пота стекают по лбу и катятся вниз по крыльям носа.

Он лег. Снова сел. Он хныкал, как перепуганный ребенок. Его окутывало черное облако. Она. Она. Он застонал: «Нет». В темноту. Бесполезно.

Он плакал. Спать. Спать. Слово трепетало, дрожало, приводило в уныние его сознание. Время пришло. Он знал это, знал, знал...

Топор упал, здравый рассудок оказался обезглавленным и задергался в луже крови.

«Нет!» Он пытался поднять себя с кровати, но не мог. Спать. Черная пелена ночи зависла над ним в ожидании.

Спать.

Он повалился на подушку, шатко поднялся на локте.

— Нет,— Его легкие разрывались.— Нет.

Он боролся. Это уж слишком. Он издавал трубные булькающие крики. Она отшвырнула его юлю в сторону, раздавленную и бесполезную. Теперь она применяла всю свою силу, и он был сломлен, разбит. Он снова свалился на подушку, окаменелый, с застывшим взглядом. Он слабо застонал, и его глаза закрылись, открылись, закрылись, открылись, закрылись...

Снова сон. Безумие. Не сон.

Когда он проснулся, цветов не было. Период ухаживания закончился. Он таращился тупо и недоверчиво на отпечаток чужого тела в постели рядом с ним.

Отпечаток до сих пор был теплый и влажный.

Он смеялся вслух. Писал слова проклятий в своем дневнике. Писал их высокими черными буквами, зажав карандаш в руке, словно нож. Он писал их и в учетном журнале. Он рвал квитанции, если они оказывались не того цвета. Вместо цифр в его записи стояли кривые завитушки, похожие на многочисленные усики какого-то растения. Иногда ему было на это наплевать. Но в большинстве случаев он просто не замечал.

Он бродил по запертому складу, забитому товарами, глаза красные, непрерывно бормотал себе под нос. Он забирался на кипы товаров и таращился через застекленную крышу в пустое небо. Он похудел на несколько килограммов, перестал мыться. Его лицо покрылось густой щетиной. Он собирался отпустить прекрасную бороду. Она этого хотела. Она не хотела, чтобы он мылся, брился, следил за своим здоровьем. Она называла его Джеффом.

«Ты не можешь с этим бороться»,— говорил он себе. Ты не можешь выиграть, потому что проиграл. Если ты наступаешь, то оказываешься отброшенным назад, потому что, когда ты слишком устаешь, чтобы бороться, она возвращается и захватывает твою крепость и твою душу.

Вот почему он шептал себе на складе так, чтобы никто не слышал:

— Мне пора кое-что предпринять.

Вот почему поздно вечером он прокрался в гостиную и переложил газовый пистолет себе в карман. Гнианцам нельзя причинять вред? Как бы не так. Сейчас речь идет о том, чтобы убить или быть убитым. Вот почему я беру пистолет с собой в постель. Вот почему я поглаживаю его, глядя в потолок. Да, именно. Это та скала, где я могу найти отдохновение от кошмара наяву.

Он обдумывал планы с тем же тщанием, с каким животное обнюхивает камни, выискивая себе на ужин насекомых.

Шли дни, дни, дни. Он шептал:

— Убей ее.

Он кивал и улыбался самому себе, поглаживая холодный металл. Ты мой друг, говорил он, ты мой единственный друг. Она должна умереть, все мы это знаем.

Он выстроил множество планов, и все они были одним планом. Мысленно он убивал ее миллионы раз, в тайниках своего сознания, которые он обнаруживал и отпирал, куда он мог забиться, не потревоженный и ясно мыслящий, чтобы составлять свои планы.

Животные. Он ходил, смотрел на деревню рабочих. Животные. Я не собираюсь кончить, как они. Я не собираюсь, я не собираюсь, я не собираюсь, я не...

Он шатко поднялся из-за своего стола в конторе, глаза широко раскрыты, слюна течет изо рта. Он цепко зажал пистолет в трясущейся руке.

Рывком распахнул дверь конторы и заковылял по бетону между поднимавшимися до потолка горами товаров. Рот превратился в узкую черту. Он выставил пистолет перед собой.

Он откинул засов и потянул назад одну из тяжелых створок. Выбрался в потоки солнечного света и кинулся бежать. Струйки страха вырывались из дома. Он упивался ими. Он бежал быстрее. Он упал, потому что ноги у него ослабли. Пистолет отлетел в сторону. Он пополз к нему, сдул с него пыль. Вот теперь посмотрим, обещал он обезьянкам в голове, вот уже скоро.

Он постоял, ощущая головокружение. Заковылял в сторону дома.

Услышал в воздухе шорох, вспышка света пробежала по его щеке и глазам. Он поднял голову и заморгал, увидев грузовой корабль.

Полгода.

Он уронил пистолет и осел на землю рядом с ним, бездумно обрывая голубую траву. Он тупо смотрел на ракету, как она снижалась и садилась, как открылись люки и наружу выскочили люди.

— Н-да,— произнес он,— поспели, можно сказать, в последнюю минуту.

И голос его звучал вполне нормально, если не считать того, что он хохотал, рыдал и колотил кулаками по воздуху.

— Ты поправишься,— говорили ему по дороге обратно на Землю. И ему кололи все новые успокоительные, чтобы привести в порядок его расшатанные нервы и заставить его забыть.

Но он так и не забыл.

Сумасшедший дом. © Перевод Е. Королевой.

Он сидит за письменным столом. Берет длинный желтый карандаш и начинает писать в блокноте. Грифельный кончик ломается.

Уголки его губ опускаются. Зрачки превращаются в маленькие точки на окаменевшей маске лица. Спокойно, сжав рот в уродливую бескровную щель, он берется за точилку.

Затачивает карандаш и бросает точилку обратно в ящик. Снова принимается писать. Когда он пишет, кончик карандаша снова ломается, и кусок грифеля катится по бумаге.

Неожиданно его лицо делается мертвенно-бледным. Неистовая ярость заставляет содрогаться мышцы его тела. Он орет на карандаш, осыпает его градом проклятий. Он испепеляет его взглядом, полным настоящей ненависти. Ломает его пополам с громким щелчком и с торжествующим видом запускает обломки в корзину для бумаг.

— Вот так! Посмотрим, как тебе понравится там!

Он напряженно застывает на стуле, глаза широко раскрыты, руки трясутся. Он передергивается от безумного гнева, гнев окатывает его внутренности, словно кислотой.

Карандаш лежит в корзине, сломанный и недвижный. Это дерево, графит, металл, резина — все мертво и ничто не сознает направленной на него жгучей ненависти.

И все же...

Он тихо стоит у окна, вглядываясь в улицу. Он дожидается, пока спадет напряжение. Он не слышит шуршания в корзине для бумаг, которое тотчас же обрывается.

Скоро его тело приходит в норму. Он садится. Он пишет авторучкой.

Он садится за пишущую машинку.

Вставляет лист бумаги и принимается стучать по клавишам.

У него крупные пальцы. Он попадает по двум клавишам сразу. Два рычажка сцепляются. Они застывают в воздухе, бессильно повиснув над черной лентой.

Он с негодованием протягивает руку и расцепляет их. Они разделяются, падают обратно на свои места. Он снова принимается печатать.

Ударяет не по той клавише. Проклятия вырываются из него неукротимым потоком. Он хватает круглый ластик и стирает ненужную букву с листа бумаги.

Роняет резинку и снова начинает печатать. Лист бумаги на валике сдвинулся. Следующие слова получаются в строке чуть выше предыдущих. Он сжимает кулаки, не обращает внимания на ошибки.

Машинку заедает. Он передергивает плечами, грохает кулаком по клавише пробела, изрыгая громкое проклятие. Каретка подпрыгивает, звякает звоночек. Он рывком передвигает каретку, и она с грохотом останавливается.

Он печатает быстрее. Сцепляются три рычажка. Он стискивает зубы и хнычет в бессильной злобе. Хлопает по рычажкам с литерами. Они не расцепляются. Он растаскивает их скрюченными трясущимися пальцами. Они распадаются. Он видит, что пальцы испачкались чернилами. Он громко чертыхается, пытаясь зажечь сам воздух яростью к тупой машинке.

Теперь он лупит по клавишам грубо, пальцы падают, словно молот копра. Новая опечатка, он в бешенстве стирает ее. Он печатает все быстрее. Сцепляются четыре рычажка.

Он вопит.

Колотит по машинке кулаком. Вцепляется в лист бумаги и, вырвав его из машинки, раздирает в клочья. Комкает обрывки в кулаке и швыряет шершавый комок через всю комнату. Переводит каретку на место и с грохотом опускает на машинку крышку.

Вскакивает с места и испепеляет ее взглядом.

— Ты дура! — кричит он горестным, полным отвращения голосом,— Кретинка, идиотка, тупая ослица!

Голос его сочится презрением. Он продолжает говорить, он доводит себя до безумия.

— В тебе нет ничего хорошего. Вообще ничего. Я тебя разломаю на кусочки. Расколочу тебя вдребезги, расплавлю, убью тебя! Ты, тупая, кретинская, вшивая машинка!

Он весь дрожит, исходя криком. И думает, где-то в самом отдаленном уголке сознания, не скончается ли он от гнева, не разладятся ли от бешенства все его системы.

Он разворачивается и осторожно выходит. Он настолько вне себя, что не замечает, как крышка соскальзывает с машинки, не слышит легкого позвякивания металла, какое можно услышать, когда литеры стукаются друг о друга.

Он бреется. Лезвие не бреет. Либо лезвие слишком острое и срезает слишком много.

И в том и в другом случае с его губ срываются приглушенные проклятия. Он швыряет лезвие на пол и пинком отбрасывает его к стене.

Он чистит зубы. Проводит между зубами тонкой шелковой нитью. Нить обрывается. Разлохмаченный обрывок застревает в зубах. Он пытается поддеть его вторым обрывком. Он не может выковырнуть белую нить. Она рвется у него в пальцах.

Он вопит. Он вопит на человека в зеркале, замахивается и в бешенстве швыряет обрывок нити. Тот отлетает к стене. Повисает там и раскачивается на волнах, доходящих от его гневного дыхания.

Он вытягивает из коробочки новый кусок зубной нити. Он дает зубной нити еще один шанс. Он сдерживает свой гнев. Если нить соображает, что для нее лучше, она скользнет между зубами и тотчас же вытащит застрявший обрывок.

Так и получается. Накал спадает. Уровень давления с бульканьем снижается, огонь потух, угли раскиданы.

Однако гнев все еще здесь, стоит в сторонке. Энергия не исчезает никуда — основополагающий закон.

Он ест.

Жена ставит перед ним бифштекс. Он берет нож и вилку, нарезает мясо. Мясо жесткое, лезвие тупое.

Алые пятна загораются у него на щеках. Глаза сощуриваются. Он проводит ножом по куску мяса. Лезвие не причиняет зажаренной плоти никакого вреда.

Глаза его широко раскрываются. От сдерживаемого волнения он каменеет, его трясет. Он смотрит на мясо так, словно предоставляет ему последнюю возможность сдаться.

Мясо не сдается.

Он завывает:

— Черт бы тебя побрал!

Белые зубы стиснуты. Нож летит через комнату.

Входит женщина, от тревоги у нее на лбу залегли глубокие морщины. Ее муж вне себя. Ее муж впрыскивает отраву в свои артерии. Ее муж выпускает на волю очередную порцию животной ярости. Тумана, который ко всему прилипает. Который зависает над мебелью, стекает каплями со стен.

Он живой.

И так происходит и днем, и ночью. Его гнев, словно безумные удары топора, обрушивается на дом, на все, что у него есть. Брызги скрежещущей зубами истерики заволакивают мглой окна и падают на пол. Океаны бешеной, неконтролируемой ненависти бушуют во всех комнатах, наполняют каждую пядь пространства подвижной, трепещущей жизнью.

Он лежал на спине и пристально смотрел в испещренный солнечными бликами потолок.

Последний день, говорил он себе. Эта фраза постоянно вертелась в голове с тех пор, как он проснулся.

Он слышал, как в ванной течет вода. Он слышал, как открылся и снова закрылся шкафчик с лекарствами. Он слышал, как ее тапочки шаркают по плиткам пола.

Салли, подумал он, не бросай меня.

— Я покончу с приступами ярости, если ты останешься,— шепотом пообещал он в пространство.

Однако он знал, что не покончит. Это слишком трудно. Проще всего открыть клапан, проще кричать, разражаться тирадами и нападать.

Он перевернулся на бок и уставился в коридор, на дверь ванной комнаты. Увидел выбивающуюся из-под двери полоску света. Салли сейчас там, подумал он. Салли, моя жена, на которой я женился много лет назад, когда был еще молод и полон мечтами.

Он внезапно зажмурил глаза и сжал руки в кулаки. Она снова навалилась на него. Та болезнь, которая делалась все неукротимее с каждым новым приступом. Болезнь отчаяния и несбывшихся надежд. Она уничтожала все. Она обволакивала горьким дымом все его попытки и начинания. Она лишала аппетита, мешала спать, уничтожала привязанность.

— Наверное, если бы у нас были дети...— пробормотал он и, не успев завершить фразу, уже знал, что причина вовсе не в этом.

Дети. Счастливо бы им жилось, когда бы они наблюдали, как их никуда не годный отец с каждым днем погружается все глубже в пучину лихорадочного самоанализа.

Ладненько, мучило его сознание, давай-ка взглянем в лицо фактам. Он стиснул зубы и попытался не думать ни о чем. Однако, словно идиот с тусклым взглядом, сознание повторяло те слова, какие он часто твердил сквозь сон не приносящими отдохновения, мучительными ночами.

Мне сорок лет. Я преподаю английский язык в колледже Форт. Некогда я надеялся стать писателем. Мне казалось, это прекрасное место, чтобы писать. Я буду вести занятия часть дня, а писать все оставшееся время. Салли и я познакомились в школе, а потом поженились. Я думал, все будет просто прекрасно. Я считал, что успех неизбежен. Восемнадцать лет назад.

Восемнадцать лет.

Чем, думал он, ты ознаменовал прошествие почти двух десятилетий? Время казалось бесформенным комом провалившихся попыток; ночей, полных терзаний; тайн, ответов и откровений, постоянно ускользающих от него. Словно подвешенный кусок сыра, который приводит в неистовство обезумевшую крысу, выписывая круги у нее над головой.

И постепенно разрасталось чувство обиды. Уходили дни, а он наблюдал, как Салли покупает продукты и одежду, выплачивает арендную плату из его жалкого жалованья. Наблюдал, как она покупает новые занавески или покрывала для кресел, и каждый раз ощущал болезненный укол, потому что только удалялся от того, чтобы посвящать все свое время написанию романов. Каждый потраченный ею цент он воспринимал как удар по своим устремлениям.

Он заставлял себя думать об этом. Он заставлял себя верить, будто бы все, что ему требуется для создания шедевра, это время.

Но как-то раз раздраженный студент накричал на него: «Вы просто третьесортный писака, прикрывающийся своей преподавательской деятельностью!».

Он запомнил эти слова. О господи, как хорошо он запомнил тот момент. Помнил холодную боль, пронзившую его, когда слова ударили его в голову. Помнил дрожь и безрассудство, звеневшие в его голосе.

Он поставил студенту неуд за семестр, несмотря на хорошие оценки. Разразился порядочный скандал. Отец студента приехал в колледж. Все они предстали перед доктором Рэмси, главой отделения английского языка.

Это он тоже помнил, та сцена даже могла заслонить собой все прочие воспоминания. Он, сидящий по одну сторону стола для совещаний, напротив разъяренных отца и сына. Доктор Рэмси, поглаживающий бороду, пока ему не начало казаться, будто он что-то бросает в него. «Что ж,— сказал тогда Рэмси,— посмотрим, сможем ли мы разобраться в этом деле».

Они справились с журналом, оказалось, что студент успевает. Доктор Рэмси посмотрел на него в несказанном изумлении. «Н-да, я что-то не вполне понимаю...» Он многозначительно прервал сказанную медоточивым голосом фразу и вопросительно взглянул на него, дожидаясь объяснений.

И все объяснения были безнадежным, провальным и бессмысленным предприятием. Безответственное отношение, сказал он тогда, непростительная бравада, совершенная аморальность. И доктор Рэмси, толстая шея которого налилась кровью, заявил ему, что за столь абстрактные дисциплины, как мораль, согласно учебным планам, в колледже Форт оценок не ставят.

Был сказано и еще что-то, но это он уже позабыл. Он сделал над собой усилие, чтобы забыть. Однако он никак не мог забыть, что теперь должны пройти еще долгие годы, прежде чем он получит собственную кафедру. Рэмси всячески препятствовал его продвижению. Преподавательского жалованья не хватало, счета громоздились горой, и он так и не приступал к своим сочинениям.

Он вернулся в настоящий момент и обнаружил, что вцепился скрюченными пальцами в простыни. Он поймал себя на том, что с ненавистью сверлит взглядом дверь ванной. «Давай! — мстительно выкрикнул его разум.— Вали обратно к своей мамочке! Вот увидишь, как мне наплевать. И почему это — расстаться на время? Исчезни навсегда! Оставь меня в покое. Может быть, тогда я смогу что-нибудь написать».

Может быть, тогда я смогу что-нибудь написать.

От этой фразы его замутило. Она больше не имела никакого смысла. Как слово, которое повторяют снова и снова, пока оно не превращается в абракадабру, эта фраза давно уже перестала что-то значить для него. Она звучала глупо, как какое-нибудь дурацкое клише из мыльной оперы. Герой возвещает драматическим тоном: «Господи, может быть, теперь я смогу что-нибудь написать». Чушь!

Однако на секунду он подумал: а вдруг это правда? Может, теперь, когда она уходит, он сможет забыть о ней и действительно засесть за работу? Уйти из колледжа. Уехать куда-нибудь, запереться в дешевых меблированных комнатах и писать.

У тебя на счету сто двадцать три доллара и восемьдесят девять центов, проинформировал здравый смысл. Он сделал вид, будто бы это единственное, что удерживает его на месте. Однако в глубине души задался вопросом, сможет ли он вообще писать где-либо. Часто этот вопрос всплывал, когда он меньше всего ожидал его. У тебя есть целых четыре свободных часа по утрам, явилась зловещим призраком холодная мысль. Достаточно времени, чтобы написать много тысяч слов. Так что же ты не пишешь?

И ответ заплутал в дебрях «если бы» и «ну» и в бесконечных причинах, за которые он цеплялся, словно утопающий за соломинку.

Дверь ванной открылась, и она вышла, одетая в свой лучший красный костюм.

Он вдруг понял, что она носит один и тот же костюм больше трех лет, не покупая себе ничего нового. Осознание этого факта разозлило его еще больше. Он закрыл глаза, понадеявшись, что она не смотрит на него. Ненавижу ее, думал он. Ненавижу ее за то, что она испортила мне жизнь.

Он услышал шуршание юбки, когда она села за туалетный столик и выдвинула ящик. Он так и не открывал глаз, слушая, как жалюзи легонько постукивают об оконную раму от прикосновений утреннего ветерка. Он ощущал запах ее духов, витающий в воздухе.

И он пытался представить, что дом будет пустым все время. Он пытался представить, как приходит домой с занятий, а в доме нет дожидающейся его Салли. Почему-то эта мысль показалась совершенно невероятной. И это рассердило его. Да, думал он, я прирос к ней. Она обслуживала меня, пока я не сделался зависимым от нее в самых насущных мелочах, и теперь страдаю от ложного убеждения, будто не смогу без нее жить.

Он неожиданно развернулся на матрасе и посмотрел на нее.

— Значит, ты действительно уходишь,— произнес он холодным тоном.

Она быстро обернулась и взглянула на него. На ее лице не было злости. Она глядела устало.

— Да,— ответила она.— Я ухожу.

Скатертью дорожка. Слова пытались сорваться с его языка. Он прикусил язык.

— Полагаю, у тебя имеются причины,— сказал он.

Ее плечи чуть дрогнули, и он решил, что это жест усталого удивления.

— Я не собираюсь с тобой спорить,— сказал он.— Твоя жизнь, делай, что хочешь.

— Спасибо,— пробормотала она.

Она ждет извинений, подумал он. Ждет, чтобы он сказал, что не ненавидит ее, как он утверждал недавно. Что он ударил не ее, а все свои искореженные, разбитые надежды. Хочет насладиться зрелищем того, как он топчет собственную веру.

— И на какое же время мы расстаемся? — поинтересовался он ехиднейшим тоном.

Она покачала головой.

— Не знаю, Крис,— ответила она ровно.— Все зависит от тебя.

— От меня,— повторил он — Все ведь вечно зависит от меня?

— О, пожалуйста, доро... Крис. Я больше не хочу спорить. Я слишком устала спорить.

— Конечно, куда проще собрать вещички и сбежать.

Она развернулась и посмотрела на него. Глаза ее были очень темные и несчастные.

— Сбежать? — переспросила она.— Ты обвиняешь меня в бегстве после восемнадцати лет совместной жизни? Восемнадцати лет, когда я наблюдала, как ты уничтожаешь себя? А заодно и меня. О, не надо делать удивленное лицо. Полагаю, ты прекрасно знаешь, что почти довел до сумасшествия и меня.

Она отвернулась, и он увидел, как задрожали ее плечи. Она смахнула с глаз слезинки.

— Это н-не просто из-за того, что ты меня ударил,— проговорила она.— Ты все время повторял это вчера вечером, когда я сказала, что ухожу. Неужели ты думаешь, что это было бы важно, если бы...— Она сделала глубокий вдох.— Если бы это означало, что ты разозлился на мет? Будь это так, я могла бы терпеть побои хоть каждый день. Но ты же ударил не меня. Я д ля тебя пустое место. Я для тебя никто.

— Ну, перестань говорить такие...

— Нет,— перебила она.— Этот как раз та причина, по которой я ухожу. Потому что мне невыносимо наблюдать, как ты с каждым днем все сильнее ненавидишь меня за что-то... в чем я не виновата.

— Мне казалось, ты...

— Ничего больше не говори,— сказала она, поднимаясь.

Она поспешно вышла из комнаты, и он услышал ее шаги в гостиной. Он уставился на туалетный столик.

«Ничего больше не говори?» — переспросило его сознание, словно она все еще была здесь. Нет уж, мне есть еще что сказать, много всего. Ты вроде бы не сознаешь, чего я лишился. Ты вроде бы не понимаешь. У меня были надежды, о боже, какие у меня были надежды. Я хотел писать прозу, от которой люди бы застывали, разинув рты. Я собрался рассказать им то, что им требовалось знать больше всего на свете. Я хотел поведать им это знание так, что они и не заметили бы, как им открылась истина. Я собирался создавать бессмертные шедевры.

А теперь, когда я умру, я просто стану покойником. Я заперт в этой вгоняющей в тоску деревне, погребен в техническом колледже, где люди с восторгом таращатся в грязь, даже не догадываясь, что у них над головой светят звезды. Но что я могу сделать, что я могу?..

Поток мыслей прервался. Он обвел несчастным взглядом ее флакончики с духами, пудреницу, которая вызванивала мелодию песенки «Вечно» каждый раз, когда открывали крышку.

Я буду помнить тебя всегда. Вечно. В сердце моем будет образ твой. Вечно.

Слова детские, комичные, подумал он. Однако горло его сжалось, и он ощутил, что его бьет дрожь.

— Салли,— произнес он. Но так тихо, что едва расслышал сам.

Прошло некоторое время, он встал и оделся.

Пока он натягивал брюки, ковер под ним заскользил по полу, и ему пришлось схватиться за шкаф, чтобы не упасть. Он посмотрел себе под ноги, сердце тяжко колотилось от всепоглощающей ярости, которую он научился исторгать из себя за доли секунды.

— Будь ты проклят,— пробормотал он.

Он забыл о Салли. Забыл обо всем. Он хотел поквитаться хотя бы с ковром. Он бешеными пинками загнал его под кровать. Гнев нахлынул и прошел. Он покачал головой. Я болен, думал он. Он подумал о том, чтобы пойти к ней и сказать, что он болен.

Рот его сжался, когда он вошел в ванную. Я не болен, подумал он. Во всяком случае, не телесно. Это разум мой болен, а она делает ему только хуже.

В ванной после нее все еще было влажно и тепло. Он немного приоткрыл окно и засадил в палец занозу. Приглушенно обругал окно. Поднял голову. «Зачем, собственно, шептать? — спросил он себя.— Чтобы не услышала она?».

— Черт бы тебя подрал! — заорал он на окно во весь голос. Он кусал палец, пока не вытащил из него микроскопическую щепку.

Дернул дверцу шкафчика. Дверцу заело. Лицо его налилось краской. Он дернул сильнее, дверца стремительно распахнулась и ударила его по запястью. Он крутанулся на месте, хватая себя за запястье, с болезненным шипением откинул голову назад.

Он стоял там, с затуманенным от боли взглядом, и глядел в потолок. Он смотрел на трещину, которая, безумно извиваясь, бежала по потолку. Потом он закрыл глаза.

И начал ощущать что-то. Нечто неуловимое. Нечто зловещее. Он задумался об этом. Да чего там, это, разумеется, я сам, решил он. Сказывается моральное дряхление моего подсознания. Оно вопит изнутри меня: «Ты должен быть наказан за то, что отправляешь свою несчастную жену в объятия ее мамаши. Ты не мужчина. Ты просто...».

— Слушай, заткнись,— сказал он.

Он вымыл руки, лицо. Провел пальцем по подбородку. Пора побриться. Он осторожно открыл дверцу шкафа и вынул опасную бритву. Поднял ее перед собой и взглянул на лезвие.

Рукоятка разболталась. Он быстро уверил себя в этом, когда бритва раскрылась, будто по собственному желанию. Он вздрогнул, увидев, как лезвие выскочило и заблестело в свете вмонтированной в шкафчик лампы.

Он смотрел в зачарованном оцепенении на сверкающую сталь. Потрогал края лезвия. Какое острое, подумал он. От малейшего прикосновения останется порез. До чего же жуткая штука.

— Это моя рука.

Он невольно произнес эти слова и внезапно сложил бритву. Это была его собственная рука, должна была быть. Не могло же лезвие выскочить само собой. Это все больное воображение.

Но бриться он не стал. Он положил бритву обратно в шкафчик со смутным ощущением отсрочки приговора.

И плевать, если кто-то считает, будто бы бриться нужно каждый день, бормотал он. Я не желаю рисковать тем, что у меня соскользнет рука. Лучше купить безопасную бритву. Эта не для меня, я слишком издергался.

Внезапно, вызванная этими словами, у него в голове всплыла картина его самого восемнадцатилетней давности.

Он вспомнил свое свидание с Салли. Вспомнил, как рассказывал ей, что спокоен, как покойник. Ничто меня не тревожит, уверял он. И на тот момент это была чистая правда. Еще он вспомнил, как говорил ей, что не любит кофе, что ему достаточно одной чашки, чтобы не заснуть всю ночь. Что он не курит — ему не нравится ни вкус, ни запах. Хочу оставаться здоровым, говорил он. Он вспомнил свои точные слова.

— И что теперь?.. — бормотал он своему исхудалому и потрепанному отражению.

Теперь он каждый день пьет кофе литрами. Пока тот не начинает булькать у него в желудке черной лужей, и спать он способен не больше, чем летать. Теперь он курит одну за одной, оставляя на пальцах никотиновые пятна, пока в горле не начинает першить и саднить, пока он не лишается возможности писать карандашом, потому что руки ходят ходуном.

Однако все эти стимуляторы все равно не помогали ему творить. Заправленная в машинку бумага оставалась чистой. Слова не приходили, сюжет умирал, не родившись. Характеры персонажей ускользали от него, издеваясь и насмехаясь над ним из-за завесы бездарности, с которой они были созданы.

А время уходило. Оно мчалось быстрее и быстрее, будто бы избрав его для высшей меры наказания. Его, человека, который начал ценить время до такой степени болезненно, что вся его жизнь пришла в упадок, а сама мысль о быстротечности жизни доводила до исступления.

Пока он чистил зубы, он пытался припомнить, когда эти приступы бешенства начали овладевать им. Однако определить это не было никакой возможности. Они начались где-то там, во мгле, сквозь которую ничего не было видно. С одного раздраженного слова, со злобного подергивания мышц. Со взгляда, полного неукротимой враждебности.

Вот оттуда, подобная разрастающейся амебе, и начиналась его извращенная, направленная не в ту сторону эволюция, в которой он сейчас достиг апогея: ожесточенный, издергавшийся человек, который находит единственное утешение в ненависти.

Он выплюнул белую пену и прополоскал рот. Когда он ставил на место стакан, тот треснул, и острый осколок впился ему в руку.

— Проклятье! — выкрикнул он.

Он крутанулся на пятках и сжал кулак. И тотчас же разжал, когда осколок еще глубже вошел в ладонь. Он стоял со слезами на глазах, тяжело дыша. Подумал о том, что Салли слышит его, в очередной раз получая звучное доказательство того, что у него шалят нервы.

Прекрати сейчас же! — приказал он себе. Ты никогда не сможешь ничего сделать, пока не укротишь эти приступы бешенства.

Он закрыл глаза. На мгновенье задумался, почему у него такое ощущение, будто бы все это начало происходить с ним только в последнее время. Как будто бы некая мстительная сила завелась у него в доме, вселила неукротимую жизнь в неодушевленные предметы. Угрожает ему. Однако мысль была безликой, мимолетной тенью в плотной толпе мыслей, марширующих перед его внутренним взором, замеченной, но не оцененной.

Он вынул из ладони осколок. Завязал темный галстук.

Потом вышел в столовую, поглядев на часы. Уже десять тридцать. Половина утра прошла. Больше половины того времени, когда он мог бы сидеть, пытаясь создать ту самую прозу, от которой все застынут и разинут рты.

Теперь подобное происходило чаще, чем ему хотелось в этом признаваться даже самому себе. Он спал допоздна, выдумывал неотложные дела, занимался чем угодно, лишь бы оттянуть ужасный момент, когда придется сесть за машинку и попытаться пожать хоть какой-то урожай с пустыни собственного ума.

С каждым разом делалось все труднее. И с каждым разом он злился все сильнее и ненавидел все больше. И не замечал до сих пор, когда стало уже слишком поздно, что в Салли нарастает отчаяние и она больше не в силах выносить его злость и его ненависть.

Она сидела за кухонным столом и пила черный кофе. Она тоже пила гораздо больше кофе, чем раньше. И, как он сам, пила его черным, без сахара. От этого нервы расшатывались и у нее. И еще теперь она курила, хотя начала курить всего год назад. Она не получала от сигарет никакого удовольствия. Она вдыхала дым глубоко в легкие, после чего быстро выдыхала. И руки у нее дрожали почти так же сильно, как у него.

Он налил себе чашку кофе и сел напротив нее. Она начала вставать из-за стола.

— В чем дело? Тебе уже невыносим даже мой вид?

Она села обратно и глубоко затянулась сигаретой, зажатой в руке. После чего затушила ее на блюдце.

Он ощутил тошноту. Ему хотелось выбраться из этого дома немедленно. Он казался ему чужим и странным. У него было такое чувство, будто она отказывается от всяких притязаний на дом, будто она отступает. Прикосновения ее рук и любовное отношение, каким она одаривала каждую комнату,— все это было взято обратно. Все это лишилось своей осязаемости, потому что она уходила. Она бросала дом, и он переставал быть их домом. Он очень остро ощущал это.

Сгорбившись на стуле, он отодвинул от себя чашку и уставился на желтую клеенку на столе. Ему казалось, что он и Салли застыли во времени, что секунды растягиваются, словно гигантские тянучки, пока каждая из них не превращается в вечность. Часы тикали медленнее. И дом превратился в другой дом.

— Ты каким поездом едешь? — спросил он, прекрасно зная, что есть только один утренний поезд.

— В одиннадцать сорок семь,— ответила она.

Когда она сказала это, он ощутил, как его живот намертво приклеился к позвоночнику. Он охнул, настолько сильна была физическая боль. Она подняла на него глаза.

— Обжегся,— поспешно пояснил он, и она встала и поставила свою чашку с блюдцем в раковину.

Почему я так сказал? — думал он. Почему я не мог сказать, что мне больно, потому что меня переполняет страх при мысли, что она меня покидает? Почему я все время говорю то, чего говорить не собирался? Я не такой уж плохой. Однако каждый раз, когда я заговариваю, я все выше возвожу вокруг себя стену из ненависти и горечи, из-за которой в итоге сам не могу вырваться.

Словами я соткал себе саван и скоро под ними же себя похороню.

Он смотрел ей в спину, и грустная усмешка кривила его рот. Я могу еще думать о словах, когда от меня уходит жена. Как это печально.

Салли вышла из кухни. Его сознание вернулось к своему брюзгливому монологу. Вот в какую игру мы играем. Гонка за лидером. Ты выходишь с высоко поднятой головой, с высокомерным видом, оскорбленная сторона. Предполагается, что я должен следовать за тобой, плечи поникшие, полный раскаяния, изливающий поток униженных извинений.

Снова осознав свои мысли, он напряженно застыл за столом, все его тело подрагивало от ярости. Он заставил себя расслабиться и закрыл глаза левой рукой. Он сидел так, пытаясь в тишине и темноте справиться с горем.

Оно не проходило.

И тогда сигарета сильно обожгла ему пальцы, и он выпрямился. Сигарета упала на пол, рассыпая пепел. Он наклонился и поднял ее. Бросил окурок в мусорное ведро и промахнулся. Черт с ним, подумал он. Он встал и свалил свою чашку с блюдцем в раковину. Блюдце разломилось пополам, порезав ему большой палец на правой руке. Он не стал останавливать кровь. Ему было наплевать.

Она была в комнате для гостей, заканчивала укладывать вещи.

Комната для гостей. Теперь эти слова терзали его. Когда они перестали называть ее детской? Когда это начало разъедать ее изнутри, потому что она была так полна любви и так сильно хотела детей? Когда он начал замещать потерю не чем иным, как вулканическими извержениями злости и ежеминутными реакциями своих обнаженных нервов на любые раздражители?

Он стоял в дверном проеме и смотрел на нее. Ему хотелось избавиться от пишущей машинки, сесть и писать вереницы слов. Ему хотелось отпраздновать свою близкую свободу. Подумать обо всех деньгах, какие можно будет сэкономить. Подумать о том, как скоро он сможет уехать и написать все то, что всегда хотел написать.

Он стоял в дверном проеме, больной.

Неужели это возможно? — спрашивал он мысленно, не веря себе. Возможно, чтобы она ушла? Они же муж и жена. Они жили и любили в этом доме больше восемнадцати лет. И вот теперь она уходит. Складывает стопки одежды в свой старый черный чемодан и уходит. Он не мог с этим смириться. Он не мог этого понять, не мог соотнести с привычным ежедневным ритуалом. Как это впишется в обычную схему? Схему, по которой Салли следует быть именно здесь, убирать, готовить, стараться сделать их дом уютным и счастливым.

Он задрожал и, резко развернувшись, пошел обратно в свою спальню.

Упал на кровать и уставился на тихонько тикающие электронные часы, стоящие на тумбочке.

Уже больше одиннадцати, заметил он. Меньше чем через час мне придется читать лекцию группе идиотов первокурсников. А на письменном столе в большой комнате громоздится гора зачетных сочинений, через которые мне придется с тоской пробираться, ощущая, как живот сводит судорогой от скудости их интеллекта, от их недоразвитой речи.

И вся эта требуха, все эти километры кошмарной прозы сплетутся у него в голове в запутанный клубок. После чего этот клубок начнет разматываться прямо в его собственном сочинении до тех пор, пока он не станет спрашивать себя, в силах ли жить дальше. Я перевариваю отбросы, подумал он. Что ж удивительного в том, что я и выдаю то же самое?

Приближался новый приступ гнева, в нем уже горел огонек, постепенно раздуваемый дальнейшими размышлениями. Этим утром я ничего не написал. Как и любым другим утром после множества прочих утр за последнее время. Я делаю все меньше и меньше. Я ничего не пишу. Или же пишу ничего не стоящую дрянь. В двадцать лет я писал лучше, чем сейчас.

Я никогда не напишу ничего выдающегося!

Он вскочил на ноги и повернул голову, высматривая что-нибудь, что можно ударить, что-нибудь, что можно сломать, ненавидеть такой ненавистью, чтобы это что-нибудь испепелилось на месте.

Казалось, будто бы комнату заволокло туманом. Он ощутил дрожь. Левая нога ударила в угол кровати.

Он задохнулся от ярости. Заплакал. Слезы ненависти, сожаления и сострадания к самому себе. Я пропал, подумал он. Пропал. Ничего нет.

Он сделался очень спокойным, непроницаемо-спокойным. Лишенным сожалений, эмоций. Надел пиджак от костюма. Надел шляпу, взял с комода свой портфель.

Остановился перед дверью комнаты, где она все еще возилась со своим чемоданом. По крайней мере, у нее сейчас есть чем заняться, подумал он, так что ей не придется смотреть на меня. Он ощутил, что сердце бухнуло, словно тяжелый барабан.

— Удачно тебе съездить к маме,— произнес он бесстрастным тоном.

Она подняла голову и увидела застывшее на его лице выражение. Она отвернулась и закрыла глаза рукой. Он вдруг ощутил жгучее желание кинуться к ней и умолять ее о прощении. Чтобы все снова стало как было.

Затем он опять подумал о кипах бумаги и годах жизни, которые мог бы истратить на написание романов. Отвернулся и пошел через гостиную. Маленький коврик чуть скользнул в сторону и помог ему сконцентрировать ту злость, в которой он нуждался. Он отшвырнул его в сторону, и, ударившись о стену, коврик рухнул бесформенной кучей.

Он с грохотом закрыл за собой дверь.

Его сознание затараторило. Вот теперь она, как в мыльной опере, бросится на кровать и начнет рыдать в горестном раскаянии. Вот она впивается ногтями в подушку и со стоном произносит мое имя и шепчет, что пропала.

Его ботинки быстро поскрипывали по тротуару. Господи, помоги мне, думал он. Господи, помоги всем нам, несчастным неудачникам, которые могут писать, только если будут испытывать свое сердце на износ, потому что на творчество у них нет времени.

Стоял прекрасный день. Его глаза это видели, но разум не воспринимал. Деревья, покрытые густой листвой, воздух теплый и свежий. Дыханием весны веяло на улицах. Он ощущал, как оно обдает его, пока шел вдоль квартала и переходил Мейн-стрит, чтобы попасть на автобусную остановку.

Здесь, на углу, он встал и обернулся на свой дом.

Она там, машинально рассуждал разум. Внутри, в доме, где мы прожили больше восемнадцати лет. Она собирается, или плачет, или делает что-то еще. И скоро она позвонит в компанию «Кампус кеб». Оттуда за ней приедет такси. Водитель погудит в клаксон, Салли наденет свое светлое весеннее пальто и вынесет на порог чемодан. В последний раз запрет за собой дверь.

— Нет...

Он не смог удержать это слово в себе. Он все еще смотрел на дом. Голова раскалывалась. Он увидел, что все вокруг идет волнами. Я болен, подумал он.

— Я болен!

Он прокричал это. Рядом не было никого, кто мог бы услышать. Он стоял, пристально глядя на дом. Она уезжает навсегда, сообщило его сознание.

Ну и хорошо! Я буду писать, писать, писать. Он позволил этим словам просочиться в голову и затмить все остальные.

В конце концов, у человека есть право выбора. Он посвящает жизнь либо работе, либо жене, детям и дому. Сочетать это невозможно, во всяком случае, не в наше время и не в его возрасте. Не в этом безумном мире, где Бог идет после богатства, а достоинства после достатка.

Он глядел в сторону, когда автобус в зеленую полоску перевалил через далекий холм и начал приближаться. Он сунул портфель под мышку и полез в карман пальто за жетоном. В кармане была дырка. Салли должна бы была ее зашить. Что ж, теперь она ее никогда не зашьет. Но какая, в сущности, разница?

Уж лучше я сохраню в целости свою душу, чем одежду, которую ношу.

Слова, слова, думал он, когда автобус остановился перед ним. Сейчас они протекают сквозь меня, потому что она уходит. Является ли это свидетельством того, что именно ее присутствие раньше закупоривало каналы, по которым идет мысль?

Он кинул жетон в монетоприемник и, покачиваясь, прошел через весь автобус. Миновал знакомого преподавателя, рассеянно ему кивнув. Упал на заднее сиденье и уставился в противный, покрытый резиной пол.

Это прекрасная жизнь, продолжал надрываться разум. Я так ею доволен, своей жизнью. И своими великими и благородными достижениями.

Он на секунду открыл портфель и заглянул в толстый проспект, который составил с помощью доктора Рэмси.

Первая неделя. 1. Пьеса-моралите «Каждый человек». Обсуждение. Чтение избранных отрывков из «Хрестоматии классической литературы для первого курса колледжей». 2. «Беовульф». Чтение. Семинарское обсуждение. Двадцать минут на подбор цитат без предварительной подготовки.

Он сунул стопку бумаги обратно в портфель. Меня от этого тошнит, подумал он. Ненавижу все это. Классическая литература стала моим проклятием. Я начинаю истово ненавидеть само упоминание о ней. Чосер, поэты Елизаветинской эпохи, Драйден, Поуп, Шекспир. Можно ли придумать большее оскорбление для человека, чем заставить его ненавидеть эти имена, потому что он должен делиться ими с тупоумным отребьем? Потому что он должен сокращать их произведения, делая их удобоваримыми для олухов, которым впору рыть канавы?

Он вышел из автобуса и двинулся по длинной, уводящей вниз по склону холма Девятой улице.

Он шел и чувствовал себя кораблем без парусов, брошенным на произвол многочисленных течений. Он ощущал себя отдельно от города, от страны, от мира. Если бы кто-нибудь сказал мне, что я призрак, думал он, я был бы склонен поверить ему.

Что она делает сейчас?

Он задавался этим вопросом, пока дома проплывали мимо него. О чем она думает, пока я стою тут и городок Форт проплывает передо мной, словно призрачные театральные декорации? Что сейчас у нее в руках? Какое выражение застыло на ее миловидном лице?

Она одна в доме, в нашем доме. В доме, который мог бы быть нашим. А теперь это просто шелуха, пустая коробка для мебели, сделанная из досок и металла. Ничего, кроме неодушевленной материи.

Что бы там ни говорил Джон Мортон.

Со всеми его разделениями золотых пластин, пробирками и Всевышним Микроскопом. При всей своей высокоэрудированной болтовне и таблицами логарифмов преподает он всего-навсего ведовство. Просто идиотизм. Идиотизм, из-за которого этот осел, Чарльз Форт, обременил мир своими туманными фантазиями. Идиотизм, сподвигнувший этого кретина миллионера облагодетельствовать здешние края — возвести на засушливой почве громадные каменные здания и устроить настоящий зоопарк с глядящими круглыми глазами учеными мужами, которые вечно выискивают философский камень, пока прочие клоуны взрывают мир прямо у них под ногами.

Нет, в мире нет ничего правильного, думал он, проходя под аркой и оказываясь в просторном зеленом кампусе.

Он поглядел на огромный Центр физико-биологических наук, на гранитный фасад, поблескивающий в лучах утреннего солнца.

Она сейчас вызывает такси. Он посмотрел на часы. Нет. Она уже едет в такси. Едет по молчаливым улицам. Мимо домов, через торговый квартал. Мимо зданий из красного кирпича, выплевывающих из себя селян и студентов. Через городок, являющий собой попурри из изощренного и неотесанного.

Вот сейчас такси поворачивает на Десятую улицу. Теперь тащится вверх по холму, переваливает на другую сторону. Плавно подъезжает к железнодорожной станции. Теперь...

— Крис!

Голова его резко повернулась, тело вздрогнуло от удивления. Он поглядел на широкие двери Корпуса ментальных наук. Оттуда выходил доктор Мортон.

Мы вместе ходили в школу восемнадцать лет назад, подумал он. Однако я питал к точным наукам очень небольшой интерес. Предпочитал даром растрачивать время на вековую культуру. Вот почему я младший преподаватель, а он доктор и возглавляет свое собственное отделение.

Все это вихрем пронеслось в мозгу, пока доктор Мортон подходил, улыбаясь. Он похлопал Криса по плечу.

— Привет, дружище,— сказал он.— Как дела?

— А как они обычно?

Улыбка доктора Мортона угасла.

— Что-то случилось, Крис? — спросил он.

Я не стану рассказывать тебе о Салли, подумал Крис. Уж лучше умереть. От меня ты об этом никогда не узнаешь.

— Все как обычно,— ответил он.

— Ты еще на ножах с Рэмси?

Крис пожал плечами. Мортон бросил взгляд на большие часы на фасаде Корпуса ментальных наук.

— Слушай,— начал он,— а чего мы здесь стоим? У тебя же занятия только через полчаса?

Крис ничего не ответил. Он хочет пригласить меня на чашку кофе, подумал он. Хочет осчастливить меня новой порцией своих завиральных теорий. Хочет использовать меня в качестве жилетки, чтобы поплакаться о своей ментальной карусели.

— Давай пойдем выпьем кофе,— сказал Мортон, беря Криса под руку.

Они прошли несколько шагов в молчании.

— Как Салли? — спросил затем Мортон.

— Прекрасно,— ответил он ровным тоном.

— Отлично. О, кстати. Может, я зайду к тебе завтра или послезавтра за книгой, которую забыл у вас в четверг.

— Заходи.

— Что мы там говорили о Рэмси?

— Лично я ничего.

Мортон пропустил это мимо ушей.

— Ты не думал о том, что я тебе говорил? — спросил он.

— Ты имеешь в виду свою сказочку о моем доме... Нет. Я не думал об этом больше, чем оно того заслуживает, то есть не думал вообще.

Они обогнули угол здания и двинулись в сторону Девятой улицы.

— Крис, это непростительное легкомыслие,— сказал Мортон.— Ты не имеешь права опровергать то, в чем не разбираешься.

Крису захотелось вырвать свою руку, развернуться и бросить Мортона прямо здесь. Ему до тошноты надоели слова, слова, слова. Он хотел побыть один. Он почти что мечтал прямо сейчас приставить себе к виску пистолет и покончить со всем разом. Да, я бы смог, подумал он. Если бы кто-нибудь дал мне его, я бы сделал это сию же секунду.

Они поднялись по каменным ступеням на тротуар и перешли улицу, направляясь в кафе кампуса. Мортон открыл дверь и пропустил Криса вперед. Крис прошел вглубь и проскользнул в деревянную кабинку.

Мортон принес два кофе и сел напротив него.

— Послушай меня,— начал он, размешивая сахар,— я твой лучший друг. Во всяком случае, считаю себя таковым. И будь я проклят, если стану сидеть молча и смотреть, как ты убиваешь себя.

Крис ощутил, как ухнуло сердце. Он с трудом сглотнул комок в горле. Избавился от мыслей, как будто бы Мортон мог бы их увидеть.

— Забудь об этом,— сказал он.— Мне плевать на твои доказательства. Я не верю ни одному из них.

— Как же, черт возьми, тебя убедить? — спросил Мортон.— Неужели ты готов разрушить свою жизнь?

— Слушай,—раздраженно заговорил Крис.—Я этому не верю. Вот и все. Забудь раз и навсегда, плюнь на это.

— Послушай, Крис, я могу тебе доказать...

— Ничего ты мне не можешь доказать! — отрезал Крис.

Мортон был терпелив.

— Это общепризнанный феномен,— сказал он.

Крис посмотрел на него с отвращением и помотал головой.

— Ну что за сны снятся парням в белых халатах в священных кельях их лабораторий! Вы можете заставить себя поверить во что угодно, только дай вам время. Если, конечно, вам удастся измерить это что угодно.

— Ты будешь меня слушать, Крис? Сколько раз ты сам жаловался мне на занозы, на дверцы шкафов, которые внезапно открываются, на ковры, которые ускользают из-под ног? Сколько раз?

— О, ради бога, не начинай все с начала. А не то я встану и уйду. Я не в настроении выслушивать лекции. Оставь их для тех идиотов, которые каждый семестр вносят плату, чтобы их выслушивать.

Мортон поглядел на него, качая головой.

— Как бы мне хотелось до тебя достучаться,— произнес он.

— Забудь об этом.

— Забыть об этом? — усмехнулся Мортон.— Неужели ты не понимаешь, что ты в опасности из-за своих вспышек гнева?

— Говорю тебе, Джон...

— Куда, как по-твоему, уходит этот гнев? Думаешь, он исчезает в никуда? Нет. Ничего подобного. Он уходит в твои комнаты, в твою мебель, в воздух. Он уходит в Салли. От него все делается нездоровым, включая тебя самого. Он вытесняет твою личность. Он устанавливает связь между одушевленным и неодушевленным. Психоболизм. И не смотри так возмущенно, словно ты ребенок, который не в силах вынести само слово «шпинат». Сядь на место, ради всего святого. Ты все-таки взрослый человек, вот и выслушай меня как взрослый.

Крис закурил сигарету. Он позволил словам Мортона слиться в лишенный смысла гул. Поглядел на настенные часы. Без четверти двенадцать. Через две минуты, если нет изменений в расписании, она уедет. Поезд тронется, и городок Форт окажется для нее позади.

— Я повторял тебе бесчисленное количество раз,— говорил Мортон.— Никто не знает, из чего это сделано. Атомы, электроны, чистая энергия — все это только слова. Кто знает, где конец? Мы строим догадки, теоретизируем, изыскиваем способы измерения. Но мы не знаем. И в том-то все и дело. Подумай о человеческом разуме и его по-прежнему неведомых возможностях. Это же неисследованный континент, Крис. И он может оставаться таковым очень долго. И все это время силы, о которых мы только догадываемся, будут влиять на нас, возможно, влиять на материю, пусть мы и не можем измерить их никакими счетчиками. И я утверждаю, что ты отравляешь свой дом. Я считаю, твои вспышки гнева внедряются в его структуру, в каждый предмет, до которого ты дотрагиваешься. Все они подвергаются твоему влиянию и твоей неконтролируемой ярости. И еще я думаю, что, если бы не присутствие Салли, являющееся сдерживающим фактором, тогда... ты вполне мог бы подвергнуться нападению собственного...

Крис услышал последние фразы.

— Слушай, прекрати нести эту чушь! — злобно выкрикнул он.— Ты болтаешь, как какой-то Том Свифт[6].

Мортон вздохнул. Провел пальцами по краю чашки, печально покачал головой.

— Н-да,— произнес он,— все, что мне остается, надеяться, что ничего не случится. Мне совершенно очевидно, что ты не собираешься меня слушать.

— Поздравляю, наконец-то ты пришел к выводу, с которым я абсолютно согласен,— заявил Крис. Он посмотрел на часы.— А сейчас, с твоего позволения, я отправлюсь выслушивать, как тупоумные кретины спотыкаются на словах, постичь которые у них нет ни малейшего шанса.

Они поднялись.

— Я заплачу,— сказал Мортон, но Крис уже со звоном положил монету на прилавок и вышел. Мортон вышел вслед за ним, задумчиво опуская в карман его сдачу.

На улице он похлопал Криса по плечу.

— Постарайся не обращать на все это внимания,— сказал он.— Кстати, почему бы тебе и Салли не прийти сегодня вечером ко мне? Мы бы сыграли в бридж.

— Это невозможно,— ответил Крис.

Студенты читали отрывки из «Короля Лира». Они склонялись над книгами. Он смотрел на них невидящим взглядом.

Я должен сдерживать себя, думал он. Я должен забыть ее, вот и все. Она ушла. Я не собираюсь сокрушаться по этому поводу. Я не собираюсь надеяться, наперекор здравому смыслу, что она может вернуться. Я и не хочу, чтобы она возвращалась. Я прекрасно обойдусь без нее. Свободный и ничем не связанный.

Поток мыслей иссяк. Он почувствовал себя пустым и беспомощным. Он почувствовал себя так, будто за всю оставшуюся ему жизнь он не сможет написать ни единого слова. Может быть, думал он, неприятно пораженный этой мыслью, может быть, это всего лишь расстройство, вызванное ее уходом, лишает мой разум способности подбирать слова. Ведь в конечном счете те слова, которыми я думаю, идеи, которые развиваю, пусть и поспешно, полностью связаны с ней, с ее уходом и собственной моей бесполезностью из-за него.

Он оборвал себя. «Нет!» — выкрикнул он в молчаливой борьбе. Я не позволю, чтобы так было. Я силен. Это чувство всего лишь временное, очень скоро я научусь обходиться без нее. И вот тогда я начну работать. Так работать, как до сих пор только мог мечтать. В конце концов, разве я не жил все эти восемнадцать лет? Разве эти годы не переполнили меня сверх всякой меры образами и звуками, идеями, впечатлениями, озарениями?

Он задрожал от волнения.

Кто-то помахал рукой у него перед лицом. Он сфокусировался и холодно взглянул на девушку.

— В чем дело? — спросил он.

— Вы не скажете, когда вы будете раздавать наши зачетные работы, профессор Нил? — спросила она.

Он уставился на нее, правая щека задергалась. Он был готов выкрикнуть ей в лицо все имеющиеся в его распоряжении ругательства.

— Вы получите свои работы тогда, когда я их проверю,— ответил он натянуто.

— Да, но...

— Вы меня слышали,— сказал он.

Тон его повысился к концу фразы. Девушка села на место. Опуская голову, он заметил, как она взглянула на парня, сидевшего рядом с ней, и пожала плечами, на лице ее отражалось презрение.

— Мисс...

Он полистал свой кондуит и отыскал ее фамилию.

— Мисс Форбс!

Она подняла глаза, с ее лица сбежала вся краска, только алые губы резко выделялись на фоне белой кожи. Раскрашенная кукла. Слова раздирали его изнутри.

— Покиньте сейчас же аудиторию,— резко приказал он.

Смятение отразилось на ее лице.

— Почему? — спросила она тонким жалобным голосом.

— Должно быть, вы меня не услышали,— проговорил он, ощущая, как разрастается гнев.— Я сказал, выйдите из аудитории!

— Но...

— Вы меня слышали! — прокричал он.

Она поспешно собрала свои книги, руки ее дрожали, лицо горело от смущения. Она неотрывно смотрела в пол, горло ее конвульсивно подергивалось, когда она шла по проходу и выходила из аудитории.

Дверь за ней закрылась. Он упал на место. Его ужасно тошнило. Теперь, думал он, все они восстанут против меня, защищая эту тупоумную девчонку. Доктор Рэмси получит новую порцию масла в свой огонек.

И все они были правы.

Он не мог отделаться от этой мысли. Они были правы. Он знал это. В той далекой части своего разума, которая оставалась свободной от бездумной страсти, он знал, что сам он распоследний кретин. У меня нет права учить других. Я даже самого себя не могу научить, как быть человеком. Он хотел кричать эти слова вслух и каяться, заливаясь слезами, а потом выброситься в одно из открытых окон.

— Прекратите шептаться! — потребовал он яростно.

В аудитории стояла тишина. Он сидел, напряженный, дожидаясь каких-либо проявлений воинственности. Я ваш учитель, говорил он себе, мне надо повиноваться, я...

Мысль умерла. Он снова отключился. Что там студент или эта девчонка спрашивали о зачетных работах? Что это вообще такое?

Он поглядел на часы. Через несколько минут поезд прибудет в Централию. Она пересядет на экспресс дальнего следования до Индианаполиса. Доедет до Детройта, до своей матери. И все.

Все. Он попытался представить себе это слово, облечь его в наглядный образ. Однако мысль о доме без нее не укладывалась у него в голове. Потому что без нее это был не дом, это было нечто иное.

Он начал размышлять о том, что сказал ему Джон.

Возможно ли такое? Он был сейчас в состоянии принять невероятное. Ведь это невероятно, что она ушла от него. Почему бы не расширить список невероятного, происходящего с ним?

Ладно, что ж, подумал он сердито. Дом живой. Я вселил в него жизнь своими неистовыми излияниями гнева. Надеюсь, ради всего святого, что, когда я вернусь туда и войду, крыша обрушится. Надеюсь, что стены сложатся и от меня останется мокрое место под сокрушительным весом штукатурки, дерева и кирпичей. Вот чего я хочу. Некоего посредника, который покончит со мной. Сам я этого не смогу. Если бы только пистолет мог совершить мое самоубийство без моего участия. Или же газ заполз в меня своими смертоносными испарениями по моей просьбе, или же лезвие разрезало мою плоть по моему приказу.

Дверь открылась. Он поднял голову. В дверном проеме стоял доктор Рэмси, лицо его представляло маску негодования. У него за спиной, в коридоре, Крис увидел девчонку, ее лицо было в потеках от слез.

— Попрошу вас на минутку, Нил,— резко произнес Рэмси и вышел обратно в коридор.

Крис сидел за столом, глядя на дверь. Он вдруг ощутил себя ужасно усталым, изможденным. Ему казалось, что подняться с места и выйти в коридор — это выше его сил. Он обвел взглядом аудиторию. Некоторые из них старались скрыть улыбки.

— К завтрашнему занятию закончите чтение «Короля Лира»,— сказал он.

Некоторые из них застонали.

Рэмси снова появился в дверном проеме, щеки его порозовели.

— Вы идете, Нил? — спросил он громко.

Крис ощутил, как все мышцы окаменели от гнева, пока он шел к двери и выходил в коридор. Девушка опустила глаза в пол. Она стояла рядом с внушительной фигурой доктора Рэмси.

— Что я слышу, Нил?

Ну да, подумал Крис. Ты даже не называешь меня профессором. Я им никогда и не стану, верно? Ты об этом позаботишься, скотина.

— Я ничего не понимаю,— произнес он так холодно, как только сумел.

— Мисс Форбс приходит ко мне и говорит, что вы выгнали ее из аудитории без всякой на то причины.

— В таком случае мисс Форбс совершенно бездарно лжет,— сказал он.

Только бы вытерпеть, думал он. Не позволить потоку выплеснуться. Он задрожал от усилий, какие требовались, чтобы его сдержать.

Девушка ахнула и снова вытащила носовой платок. Рэмси повернулся и похлопал ее по плечу.

— Ступай в мой кабинет, детка. Дождись меня там.

Она медленно развернулась. «Политикан!» — вопил разум.

Нила. Тебе легко завоевать их расположение. Тебе не приходится иметь дело с их пустыми мозгами.

Мисс Форбс завернула за угол, и Рэмси снова посмотрел на него.

— Ваши объяснения должны быть очень убедительными,— произнес он.— Меня уже начинает утомлять ваше поведение, Нил.

Крис ничего не отвечал. Почему я стою здесь? — вдруг спросил он себя. Почему из всех возможных в мире мест я торчу в этом полутемном коридоре и по своей воле выслушиваю, как этот напыщенный боров отчитывает меня?

— Я жду, Нил.

Крис напрягся.

— Я сказал, что она лжет,— сказал он спокойно.

— Но я считаю, что это не так,— произнес доктор Рэмси, голос его подрагивал.

Судорога пробежала по телу Криса. Он наклонил голову вперед и заговорил медленно, сквозь сжатые зубы.

— Можете считать так, как вам будет угодно.

Рот Рэмси дернулся.

— Полагаю, настало время предстать вам перед членами совета,— пробормотал он.

— Отлично! — громко произнес Крис.

Рэмси сделал шаг, чтобы прикрыть дверь аудитории. Крис пнул дверь ногой, и она с грохотом ударилась о стену. Какая-то девушка вскрикнула.

— В чем дело? — заорал Крис.— Неужели вы не хотите, чтобы студенты услышали, кем я вас считаю? Неужели вы не желаете, чтобы они заподозрили, что вы болван, скотина, осел?!

Рэмси прижал к груди дрожащие руки. Губы его неистово дергались.

— Хватит, Нил! — выкрикнул он.

Крис выбросил вперед руку и отпихнул грузного Рэмси в сторону, оскалившись:

— Убирайся с дороги!

Он зашагал прочь. Коридор пронесся мимо него. Он услышал, как зазвонил звонок. Звук был такой, словно исходил из иного измерения. Здание задрожало от пробудившейся жизни, студенты высыпали из аудиторий.

— Нил! — крикнул ему вслед доктор Рэмси.

Он шел дальше. О господи, выпустите меня отсюда. Я задыхаюсь, думал он. Моя шляпа, портфель. Плевать на них. Лишь бы уйти отсюда. Ощушая головокружение, он спустился по лестнице, окруженный толкающимися студентами. Они клубились вокруг него, словно попутный поток реки. Его разум был далеко от них.

Тупо глядя перед собой, он прошел по коридору первого этажа. Повернул и вышел в двери, спустился по ступенькам с крыльца на дорожку кампуса. Он не обращал внимания на студентов, которые таращились на его всклокоченную белобрысую шевелюру, помятую одежду. Он шел дальше. Я сделал это, думал он воинственно. Я прорвался. Я свободен!

Я болен.

Всю дорогу до Мейн-стрит и затем в автобусе он занимался тем, что освежал свои запасы гнева. Он снова и снова припоминал подробности тех нескольких минут в коридоре. Вызывал в памяти тупую физиономию Рэмси, повторял его слова. Он поддерживал в себе напряжение и злость. Я рад, говорил он себе с жаром. Вот все и разрешилось. Салли ушла от меня. Славно. С работой покончено. Славно. Теперь я волен делать то, что хочу. Напряженная и злобная веселость пульсировала в нем. Он ощущал себя одиноким, чужаком в этом мире, и его это радовало.

На своей остановке он вышел и решительно зашагал к дому, делая вид, что не замечает той боли, какую чувствовал, приближаясь к нему. Это всего-навсего пустой дом, думал он. Ничего больше. Несмотря на все сумасшедшие теории, это всего лишь дом.

Потом, войдя, он обнаружил, что она сидит на тахте.

Он едва не пошатнулся, как будто кто-то толкнул его. Он молча стоял, пристально глядя на нее. Она сидела, крепко стиснув руки. Смотрела на него.

Он сглотнул комок.

— Ну что же,— сумел выговорить он.

— Я...— Ее горло сжалось.— Вот...

— Что «вот»? — спросил он быстро и громко, чтобы скрыть дрожь в голосе.

Она поднялась.

— Крис, прошу тебя... Неужели ты... не попросишь, чтобы я осталась? — Она смотрела на него умоляющим взглядом маленькой девочки.

Этот взгляд привел его в неистовство. Все его сегодняшние мечты разбиты, он увидел все свои новые идеи растоптанными в прах.

— Просить тебя остаться! — выкрикнул он ей в лицо.— Господи, я ни о чем не собираюсь тебя просить!

— Крис! Не надо!

«Она поддается!» — кричал его разум. Она ломается. Дожми ее. Выброси ее отсюда. Вышвырни ее из этих стен!

— Крис,— рыдала она,— не будь таким злым. Прошу, не будь таким злым.

— Злым!

Он едва не задохнулся от этого слова. Он ощущал, как дикий жар охватывает все тело.

— А ты не была злой? Довела меня до безумия, ввергла в отчаяние. Я не могу выбраться из него. Это ты понимаешь? Никогда не смогу. Никогда! Я никогда не буду писать. Я не могу писать! Ты опустошила меня! Ты убила во мне дар! Это ты понимаешь? Ты убила его!

Она попятилась назад, в сторону столовой. Он последовал за ней, руки у него тряслись, он ощущал, что это она довела его до подобного признания, и за это он ненавидел ее еще сильнее.

— Крис,— шептала она в испуге.

Казалось, его ярость разрастается, как делящаяся клетка, заполняя его бешенством, пока уже не осталось ни костей, ни крови, одна только обвиняющая ненависть, обретшая плоть.

— Ты для меня никто! — прокричал он.— Ты права, никто! Убирайся отсюда!

Глаза ее широко распахнулись, рот превратился в разверстую рану. Внезапно она пробежала мимо него, в глазах сверкали слезы. Она выскочила за дверь.

Он подошел к окну и смотрел, как она бежит вдоль домов, а ее темно-каштановые волосы развеваются у нее за спиной.

Вдруг закружилась голова, он осел на тахту и закрыл глаза. Впился ногтями в ладони. О господи, как я болен, снова затянул его разум.

Он дернулся и стал тупо озираться по сторонам. Что это было? Это чувство, как будто он погружается в тахту, погружается в доски пола, растворяется в воздухе, сливается с молекулами дома. Он тихонько захныкал, оглядываясь по сторонам. Голова болела, он прижал ко лбу ладонь.

— Что? — бормотал он.— Что такое?

Он встал. Как будто бы это был дым, и он пытался унюхать его. Как будто бы это был звук, и он пытался расслышать его. Он обернулся, чтобы рассмотреть это. Как будто бы это было нечто, обладающее шириной, длиной и глубиной, нечто зловещее.

Он содрогнулся, снова упал на тахту. Огляделся вокруг. Ничего не было, все неподвижно. Это могло быть только у него в голове. Мебель стояла точно так же, как прежде. Солнечный свет лился через окна, разделяя воздух словно газовыми занавесками, оставляя золотистые узоры на наборном деревянном полу. Стены по-прежнему были кремовыми, потолок такой же, как раньше. Однако что-то все темнело, темнело...

Что?

Он вскочил на ноги и заходил по комнате, ощущая, как кружится голова. Он забыл о Салли. Он оказался в столовой. Дотронулся до стола, посмотрел на темную дубовую столешницу. Прошел в кухню. Постоял у раковины, посмотрел в окно.

В самом конце квартала он увидел ее, идущую неверной походкой. Должно быть, она все это время ждала автобус. И вот теперь не может больше ждать и уходит от дома пешком, уходит от него.

— Я пойду за тобой,— пробормотал он.

«Нет,— подумал он.— Нет, я не пойду за ней, словно...».

Он забыл, словно кто. Он смотрел в раковину. Ему казалось, что он пьян. Все предметы расплывались по краям.

Она вымыла чашки. Разбитого блюдца не было. Он посмотрел на порез на своем большом пальце. Ранка подсохла. Он о ней уже позабыл.

Он вдруг быстро обернулся, как будто бы кто-то подкрался к нему сзади. Посмотрел на стену. Что-то разрастается. Он чувствует это. Это не я. Но кто же еще, должно быть, это просто воображение.

Воображение!

Он грохнул кулаком по раковине. Я буду писать. Писать, писать. Сяду и выложу все словами: это ощущение тоски, ужаса и одиночества. Спишу все это с себя.

— Да! — закричал он.

Выбежал из кухни. Он отказывался мириться с инстинктивным страхом внутри себя. Он не обращал внимания на зловещее предчувствие, от которого, кажется, сгущался сам воздух.

Ковер дернулся под ним. Он пинком отшвырнул его в сторону. Сел. Воздух наполнился гулом. Он сдернул крышку с пишущей машинки. Нервно поерзал, глядя на клавиши. Миг перед атакой. Нечто витало в воздухе. «Но это же моя атака,— подумал он с торжеством,— мое наступление на глупость и страх».

Он заправил в машинку лист бумаги. Попытался привести в порядок трепещущие мысли. Писать, звенело у него в мозгу. Писать сию же секунду.

— Сейчас! — завопил он.

Он ощутил, как стол накренился, приваливаясь к его голени.

Разрастающаяся боль ножом вспорола его чувства. Он рефлекторно пнул стол ногой. Стало еще больнее. Он пнул еще раз. Стол кинулся на него в ответ. Крик вырвался из его горла.

Он видел, как двинулся стол!

Он попытался отодвинуться назад, гнев рвался из него. Клавиши пишущей машинки задвигались под пальцами. Он перевел взгляд вниз. Ему было не понять, он ли это приводит клавиши в движение или они прыгают сами собой. Он истерически дернулся, пытаясь убрать руки, но не смог. Клавиши двигались с такой скоростью, что глаз не успевал за ними следить. Они так и мелькали. Он чувствовал, как они сдирают кожу с его пальцев. Пальцы сделались мокрыми. Засочилась кровь.

Он закричал и отпрянул. Ему удалось отдернуть руки и откинуться назад вместе с креслом.

Пряжка ремня зацепилась, выдвинув за собой ящик. Тот врезался ему в живот. Он снова закричал. Боль черным облаком застилала разум.

Он выбросил вперед руку, чтобы задвинуть ящик. Увидел лежавшие в нем желтые карандаши. Они светились матовым блеском. Рука соскользнула и угодила в ящик.

Один из карандашей впился в нее.

Он всегда их остро затачивал. Ощущение было похоже на укус змеи. Он с болезненным воем отдернул руку. Карандаш застрял грифелем под ногтем. Глубоко вошел в нежную плоть. Он закричал от гнева и боли. Выдернул карандаш другой рукой. Кончик карандаша выскочил из-под ногтя, но тут же вонзился ему в ладонь. Он никак не мог отделаться от карандаша, тот продолжал водить по его ладони. Он вцепился в него и потянул, от карандаша на руке остались кривые черные линии. Кожа была распорота.

Он зашвырнул карандаш на другую сторону комнаты. Тот ударился в стену. Показалось, что он подпрыгнул, когда упал на резинку на конце. Прокатился немного и замер.

Крис потерял равновесие. Спинка кресла под ним прогнулась, и он с грохотом упал. Голова больно стукнулась о доски пола. Его рука взметнулась, хватаясь за подоконник. Крошечные занозы впились в его кожу невидимыми иглами. Он взвыл от смертельного страха. Взбрыкнул ногами. Зачетные сочинения дождем посыпались на него, похожие на обезумевшую птичью стаю, бьющую крыльями.

Пружины вернули спинку на место, отчего кресло покатилось. Тяжелые ролики проехались по его ободранным, окровавленным пальцам. Он с пронзительным криком отдернул руки. Вытянул ногу и в бешенстве лягнул кресло. Оно завалилось набок возле камина. Ролики вертелись и жужжали, словно рой разозленных насекомых.

Он вскочил с пола. Потерял равновесие и снова упал, ударившись о подоконник. Занавеска набросилась на него, как питон. Гардины затрещали. Они рухнули вниз и ударили его по голове. Он почувствовал, как теплая кровь заструилась по лбу. Он метался на полу. Шторы душили его, словно клубок удавов. Он снова закричал. Принялся неистово разрывать их. В его глазах застыл ужас.

Он отшвырнул от себя шторы и резко вскочил, махая руками, чтобы сохранить равновесие. Он ощутил резкую боль в руках. Взглянул на них. Руки походили на куски сырого мяса из продуктовой лавки, кожа свисала с них лохмотьями. Надо перевязать. Он развернулся в сторону ванной.

При первом же шаге ковер дернулся под ним, тот ковер, который он недавно сгреб в сторону. Он ощутил, как летит по воздуху. Интуитивно выставил перед собой руки, чтобы смягчить падение. От чудовищной боли все его тело дернулось. Один палец хрустнул. Щепки впились в его ободранные ладони, лодыжку обожгла жестокая боль.

Он попытался подняться, но пол под ним был скользкий как лед. Он молча барахтался. Сердце колотилось в груди. Он снова попытался встать. Упал, шипя от боли.

Над ним навис книжный шкаф. Он издал вопль и вскинул вверх руку. Шкаф с грохотом рухнул на него. Верхняя полка вылетела, ударив по голове. Черные волны прокатились по сознанию, боль острым клинком вошла в мозг. На него посыпались книги. Он со стоном перекатился на бок. Попытался выползти из-под них. Он слабым жестом отмел книги в сторону, и они раскрылись. Он почувствовал, как края страниц взрезают пальцы острыми бритвами.

От боли в голове прояснилось. Он сел и отодвинул книги в сторону. Пинком придвинул шкаф к стене. Задняя перегородка отвалилась и с грохотом упала вниз.

Он поднялся, комната закружилась перед глазами. Он заковылял к стене, попытался схватиться за нее. Стена будто бы зашевелилась под пальцами. Он не смог удержаться. Соскользнул на колени, снова рывком поднялся.

— Перевязать руки,— сипло пробормотал он.

Слова заполнили разум. Он проковылял через кривящуюся столовую в ванную комнату.

Остановился. Нет! Прочь из дома! Он знал, что не по своей воле пришел в ванную.

Он попытался развернуться, но поскользнулся на плитках и ударился локтем о край ванны. Пронзительная боль прошла через всю руку. Рука сейчас же онемела. Он растянулся на полу, подвывая от боли. Стены клубились, они вились вокруг него, словно белый саван.

Он сел, каждый вдох царапал ему горло. Он рывком поднялся, застонал. Рука дернулась вперед, он потянул на себя дверцу шкафчика. Дверца резко распахнулась, ударив его по щеке, стесав неровную полосу тонкой кожи.

Голова дернулась назад. Трещина в потолке показалась похожей на широкую идиотскую ухмылку на пустом белом лице. Он опустил голову, поскуливая от ужаса. Попытался отодвинуться от шкафчика.

Рука метнулась вперед. «За йодом, за бинтом!» — выкрикнуло сознание.

Рука вернулась с бритвой.

Она трепетала у него в пальцах, словно только что пойманная рыбка. Другая рука потянулась вперед. «За йодом, за бинтом!» — истерически взвизгнуло сознание.

Рука вернулась с зубной нитью. Нить выматывалась из коробочки подобно нескончаемому белому червю. Обвилась вокруг его шеи и плеч. Нить душила его.

Длинное сверкающее лезвие выпрыгнуло из рукоятки.

Он не смог остановить свою руку. Она глубоко полоснула его бритвой по груди. Распорола на нем рубаху. Оставила длинный порез. Брызнула кровь.

Он пытался отбросить бритву. Та приклеилась к его руке. Она кромсала его: руки, ладони, ноги, тело.

И горло.

Вопль неистового ужаса сорвался с его губ. Он выскочил из ванной, бешено заковылял в сторону гостиной.

— Салли! — кричал он.— Салли, Салли, Салли...

Лезвие бритвы вонзилось в горло. Комната почернела. Боль. Жизнь, ускользающая во мрак. Молчание, опустившееся на весь мир.

На следующий день к нему зашел Мортон. Он вызвал полицию. Чуть позже судебный следователь написал в своем рапорте: «Смерть в результате множественных телесных повреждений, нанесенных жертвой самой себе».

Дом неземных достоинств. © Перевод Е. Королевой.

— От этого дворника у меня мурашки по спине,— сказала Рут, вернувшись днем домой.

Я оторвал взгляд от пишущей машинки, когда она положила пакеты на стол и посмотрела на меня. Я уничтожал второй черновик рассказа.

— От него у тебя мурашки,— повторил я.

— Да, именно,— сказала она.— От того, как он подкрадывается. Он просто какой-то Питер Лорре[7].

— Питер Лорре,— повторил я.

Я все еще обдумывал сюжет.

— Милый,— умоляющим тоном продолжала она.— Я серьезно. Он мерзкий тип.

Я, моргая, вынырнул из сгустка творческого тумана.

— Детка, но что же бедняга может поделать со своим лицом? — спросил я.— Наследственность. Будь к нему снисходительней.

Она плюхнулась в кресло у стола и принялась выкладывать на стол всякую бакалею, ставя банки друг на друга.

— Послушай,— произнесла она.

Я нутром чую, когда она вот-вот заведется. Этот ее убийственно серьезный тон, которого она даже не сознает. И который, однако, появляется каждый раз, когда она готова поделиться со мной каким-нибудь из своих «откровений».

— Послушай,— повторила она. Драматический повтор.

— Да, дорогая,— отозвался я.

Я уперся локтем в крышку печатной машинки и терпеливо смотрел на нее.

— У тебя такое лицо...— сказала она.— Вечно ты смотришь на меня как на какую-нибудь умственно отсталую или кого-то в том же роде.

Я улыбнулся. С трудом.

— Ты еще пожалеешь,— сказала она.— Однажды ночью этот тип прокрадется к нам с топором и отрубит нам головы.

— Он просто несчастный человек, который зарабатывает на жизнь как умеет,— сказал я.— Моет полы, поддерживает огонь под котлами...

— У нас отопление на мазуте,— сказала она.

— Но если бы у нас был котел, этот человек следил бы за ним,— сказал я.— Давай проявим сострадание. Он трудится, так же как и мы. Я сочиняю рассказы. Он моет полы. Кто знает, какой труд более ценен?

Она смотрела понуро.

— Ладно,— произнесла она, показывая жестом, что сдается.— Ладно, если ты не желаешь смотреть фактам в лицо.

— Каким фактам? — напирал я.

Я решил, что лучше позволить ей выговориться, пока ее идеи не прожгли ей в мозгу дыру.

Она сощурила глаза.

— Послушай меня,— сказала она.— Этот человек находится здесь не случайно. Он вовсе не дворник. Я не удивилась бы, если...

— Если бы этот многоквартирный дом оказался просто прикрытием для тайного игорного притона. Прибежища врагов общества. Подпольного абортария. Логова фальшивомонетчиков. Явки киллеров.

Она была уже в кухне, с грохотом рассовывала жестянки и коробки по шкафам.

— Ладно,— сказала она.— Ладно.— Этаким терпеливым тоном, означающим, «если тебя убьют, то мне можешь не жаловаться».— Не говори потом, что я не предупреждала тебя. Раз уж я вышла замуж за непробиваемую стену, ничего не поделаешь.

Я подошел к ней и обхватил руками за талию. Поцеловал ее в шею.

— Прекрати,— сказала она.— Ты не собьешь меня с толку. Этот дворник, он...

Она развернулась.

— Ты, видимо, серьезно? — произнес я.

Лицо ее потемнело.

— Да, дорогой, именно,— сказала она,— Этот человек очень странно на меня смотрит.

— Как?

— Ну...— Она задумалась, подыскивая слою,— С... с... предвкушением.

Я хмыкнул.

— Не могу его за это винить.

— Да будь же серьезнее.

— Помнишь тот раз, когда ты решила, будто молочник — убийца с ножом, посланный мафией? — спросил я.

— Мне плевать.

— Ты читаешь слишком много всякой ерунды,— сказал я.

— Ты еще пожалеешь.

Я снова поцеловал ее в шею.

— Давай поедим,— предложил я.

Она застонала.

— И почему я вообще что-то тебе рассказываю?

— Потому что ты меня любишь,— объяснил я.

Она закрыла глаза.

— Сдаюсь,— произнесла она спокойно, с долготерпением святого, поджаривающегося на огне.

Я поцеловал ее.

— Ну хватит, детка, у нас и без того хватает хлопот.

Она передернула плечами.

— Да, ну хорошо.

— Вот и славно,— сказал я.— В котором часу зайдут Фил с Мардж?

— В шесть,— сказала она.— Я купила свинину.

— Пожаришь?

— Ммм.

— Я буду только «за».

— Ты и так уже «за».

— В таком случае возвращаюсь к своей машинке.

Пока я выжимал из себя очередную страницу, я слышал, как она разговаривает сама с собой на кухне. Всего я не разобрал. Однако сквозь бормотание время от времени всплывало мрачное пророчество: «Перережет прямо в постели или еще что-нибудь».

— Нет, все это очень подозрительно,— заявила Рут, когда все мы тем же вечером сидели за столом.

Я улыбнулся Филу, и он улыбнулся мне в ответ.

— И я того же мнения,— согласилась Мардж.— Кто вообще когда слышал, чтобы пятикомнатная квартира с мебелью сдавалась всего за шестьдесят пять в месяц? Плита, холодильник, посудомоечная машина — просто фантастика.

— Девочки,— призвал я.— Давайте не будем уходить от сути вопроса. Надо радоваться такой удаче.

— О! — Рут тряхнула хорошенькой светловолосой головкой.— Если тебе кто-нибудь скажет: «Слушай, старик, вот тебе миллион долларов», ты ведь, скорее всего, возьмешь.

— Я наверняка возьму,— сказал я,— а потом побегу со всех ног.

— Какой же ты наивный,— сказала она.— Тебе кажется, что люди... люди...

— Достойны доверия,— подсказал я.

— Ты думаешь, будто каждый из них Санта-Клаус!

— Все-таки это действительно несколько странно,— вставил Фил.— Подумай об этом, Рик.

Я думал об этом. Пятикомнатная квартира, новенькая, обставлена прекрасной мебелью, посуда... Я поджал губы. Можно позабыть обо всем, сидя за пишущей машинкой. Может быть, они правы. Я кивнул. Я принимал их доводы. Но разумеется, не сказал об этом вслух. Чтобы испортить мою и Рут невинную игру в войну? Ни за что.

— А мне кажется, они берут слишком дорого,— заявил я.

— О... Боже! — Рут приняла это за чистую монету, как и всегда,— Дорого? А пять комнат! Мебель, посуда, постельное белье... телевизор! Чего тебе еще надо, бассейн?

— Ну, может, самый маленький? — произнес я смиренным тоном.

Она посмотрела на Фила и Мардж.

— Давайте обсудим все спокойно,— предложила она,— Давайте сделаем вид, что четвертый голос, который мы слышим, это просто ветер за окном.

— Ну вот, я ветер за окном,— сказал я.

— Послушайте,— Рут вернулась к своим предсказаниям,— а что, если это место совсем не то, чем кажется? Я имею в виду, может, им просто нужны люди для прикрытия? Это объясняло бы низкую цену. Помните, как все кинулись сюда, когда начали сдавать квартиры?

Я помнил, точно так же, как и Фил с Мардж. Единственная причина, по которой мы заполучили эту квартиру, состояла в том, что мы случайно проходили мимо, когда дворник вывешивал объявление о сдаче внаем. Мы сейчас же вошли. Я помню наше изумление, наш восторг от цены. Мы решили, что настало Рождество.

Мы оказались первыми квартирантами. На следующий день дом превратился в осажденный форт Аламо[8]. Снять здесь квартиру было уже совсем не просто.

— В общем, есть в этом что-то странное,— завершила Рут.— Кстати, вы обратили внимание на нашего дворника?

— От него мурашки по спине,— осторожно вставил я.

— Это точно,— засмеялась Мардж.— Господи, он просто сошел с экрана. Такие глаза. Он просто вылитый Питер Лорре.

— Вот видишь! — торжествующе воскликнула Рут.

— Детишки,— произнес я, взмахнув рукой в знак вынужденного примирения,— если что-нибудь нехорошее и происходит у нас за спиной, пусть себе происходит. Нас никто не заставляет принимать в нем участие или страдать из-за него. Мы живем в отличном месте за отличную цену. Так что же нам теперь делать — докопаться до сути и все испортить?

— А что, если это заговор против нас? — спросила Рут.

— Какой заговор, детка? — удивился я.

— Не знаю,— сказала она.— Но я чувствую что-то.

— Помнишь тот раз, когда ты чувствовала, что в ванной завелись привидения? — поинтересовался я.— Так то была мышь.

Она принялась собирать тарелки.

— Ты тоже замужем за слепцом? — спросила она Мардж.

— Все мужчины слепцы,— сказала Мардж, сопровождая мою несчастную провидицу на кухню,— С этим приходится мириться.

Мы с Филом закурили.

— Ну а теперь шутки в сторону,— сказал я так, чтобы девочки не услышали.— Как ты считаешь, здесь что-то не то?

Он пожал плечами.

— Не знаю, Рик,— сказал он.— Совершенно очевидно только одно: это чертовски странно — платить за такое жилье так мало.

— Угу.

Да, подумал я наконец всерьез.

Странно это все.

Следующим утром я остановился поболтать с нашим участковым. Джонсон пешком патрулирует окрестности. Он говорил мне, что в нашем районе имеются банды, сложная дорожная ситуация да и за детьми необходимо приглядывать, особенно после трех часов дня.

Он славный парень, этот Джо, весельчак. Я каждый раз останавливаюсь с ним поболтать, когда куда-нибудь выхожу.

— Моя жена подозревает, что в нашем доме происходит что-то противозаконное,— сказал я ему.

— И я подозреваю то же самое,— сказал Джонсон чертовски серьезным тоном,— Я невольно прихожу к выводу, что за этими стенами шестилеток заставляют плести корзины при свете свечей.

— Под надзором горбатой старой карги с кнутом,— добавил я.

Он печально кивнул. Потом огляделся по сторонам с заговорщическим видом.

— Но только ты никому не говори,— попросил он.— Я хочу сам раскрыть это дело.

Я похлопал его по плечу.

— Джонсон,— сказал я.— Твоя тайна умрет вместе со мной.

— Я тебе так благодарен,— сказал он.

Мы засмеялись.

— Так как поживает супруга? — спросил он.

— Подозревает,— сказал я,— Любопытствует. Расследует.

— Все как всегда,— заметил он,— А значит, все в порядке.

— Точно,— сказал я.— Наверное, пора запретить ей читать журналы со всякой научной фантастикой.

— А что она подозревает? — поинтересовался он.

— Ну... — Я усмехнулся.— Это только предположение. Она считает, что рента слишком мала. Все кругом платят на двадцать — пятьдесят долларов больше, чем мы, как она утверждает.

— Это правда? — спросил Джонсон.

— Ага,— сказал я, тыкая его кулаком в плечо.— Но только никому. Не хочу, чтобы об этом пронюхал арендодатель.

И я направился в магазин.

— Я так и знала,— сказала Рут.— Я знала!

Она впивалась в меня взглядом, отгородившись тазом с влажным бельем.

— Что ты знала, дорогая? — спросил я, опуская на стол пачку бумаги, за которой ходил на другой конец улицы.

— Это место просто прикрытие,— сказала она. Она взмахнула рукой,— Ничего не говори,— сказала она.— Просто послушай меня.

Я сел. Подождал немного.

— Да, дорогая,— сказал я.

— Я обнаружила в подвале машины,— сказала она.

— Какие именно машины, детка? Пожарные?

Она сжала губы.

— Ладно, хорошо,— произнесла она несколько раздраженно,— Я видела то, что можно пощупать.

Она действительно имела в виду то, что говорила.

— Но я тоже бывал в подвале, детка,— сказал я.— Как получилось, что я не видел там никаких машин?

Она огляделась по сторонам. Мне не понравилось, как она это сделала. Она озиралась так, словно действительно думала, что кто-то мог притаиться у окна, подслушивая нас.

— Потому что они под фундаментом,— сообщила она.

Я смотрел озадаченно.

Она вскочила на ноги.

— Проклятье! Пойдем, и я тебе покажу!

Она схватила меня за руку, и мы пошли по коридору к лифту. Она мрачно смотрела на меня, пока мы спускались, крепко зажав мою руку в своей.

— И когда ты их видела? — спросил я, стараясь не рассердить ее.

— Когда стирала белье в нашей прачечной в подвале,— сказала она.— То есть, я имею в виду, уже в коридоре, когда несла белье обратно. Я входила в лифт и увидела дверь. Дверь была немного приоткрыта.

— И ты вошла? — спросил я.

Она посмотрела на меня.

— Да, ты вошла,— признал я.

— Я спустилась по ступенькам, и там был свет, и...

— И ты увидела машины.

— Я увидела машины.

— Большие?

Лифт остановился, дверцы открылись. Мы вышли.

— Я тебе покажу какие,— сказала она.

Там была гладкая стена.

— Это здесь,— сказала она.

Я посмотрел на нее. Постучал по стене.

— Детка,— произнес я.

— Не смей ничего говорить! — отрезала она,— Ты что, никогда не слышал о дверях в стене?

— А в этой стене была дверь?

— Стена, скорее всего, выдвигается,— сказала она, принимаясь простукивать стену. По мне, так звук получался весьма солидный,— Проклятье! — произнесла она,— Я так и слышу, что ты хочешь сказать.

Я не стал этого говорить. Я просто стоял и смотрел на нее.

— Что-то потеряли?

Голос у дворника действительно был как у Лорре, тихий и вкрадчивый. Рут ахнула, застигнутая врасплох. Я и сам подпрыгнул.

— Моя жена считает, что...— начал я нервно.

— Я показывала ему, как правильно вешать картину,— поспешно перебила меня Рут,— Надо вот так, милый.

Она повернулась ко мне лицом.

— Гвоздь должен входить под углом, а не прямо. Ну, теперь ты понял?

Она взяла меня за руку.

Дворник улыбнулся.

— Всего хорошего,— неловко произнес я.

Я ощущал, как он глядит нам вслед, пока мы шли обратно к лифту.

Когда дверцы захлопнулись, Рут порывисто обернулась.

— Ты что, совсем? — бушевала она.— Ты что, собирался заложить ему нас?

— Дорогая. Что ты?..— Я был ошарашен.

— Да ничего,— сказала она.— Там внизу машины. Громадные механизмы. Я их видела. И он о них знает.

— Детка,— сказал я.— Почему бы не...

— Посмотри на меня,— приказала она поспешно.

Я посмотрел. Внимательно.

— Ты считаешь, что я сошла с ума? — спросила она.— Ну давай. Отвечай, не колеблясь.

Я вздохнул.

— Мне кажется, это все твое воображение,— сказал я.— Ты все время читаешь эти...

— Тьфу! — буркнула она. Она была полна возмущения.— Ты, ты просто...

— Несносный тип,— завершил я.

— Я тебе покажу эти штуки,— пообещала она.— Мы спустимся туда сегодня ночью, когда дворник будет спать. Если он вообще когда-либо спит.

Вот тут я забеспокоился.

— Милая, прекрати,— сказал я.— Ты и меня выводишь из равновесия.

— Прекрасно,— сказал она.— Прекрасно. Я-то думала, что для этого потребуется ураган.

Весь день я просидел, глядя на пишущую машинку, и ничего не лезло в голову.

Кроме беспокойства.

Я так и не понял. Говорила ли она серьезно? Ладно, думал я, я поверю в это. Она увидела в стене открытую дверь. Случайно. Это очевидно. Если под многоквартирным домом действительно стоят какие-то огромные механизмы, как она уверяет, значит, тот, кто построил дом, совершенно точно не хочет, чтобы кто-нибудь о них узнал.

Седьмая Ист-стрит. Многоквартирный дом. И под ним громадные машины.

Неужели?

— У дворника три глаза!

Она вся дрожала. Лицо у нее побелело. Она смотрела на меня, словно ребенок, который прочитал первый в своей жизни рассказ ужасов.

— Милая,— начал я.

Я заключил ее в объятия. Она была напугана до смерти. Я и сам ощутил нечто похожее на испуг. И вовсе не потому, что у дворника имеется лишний глаз.

Сначала я ничего не говорил. Что тут скажешь, когда жена прибегает к тебе и сообщает такое?

Она еще долго дрожала. Потом она заговорила, тихим голосом, испуганным голосом.

— Я знаю,— сказала она.— Ты мне не поверишь.

Я глотнул.

— Детка,— произнес я беспомощно.

— Мы пойдем вниз сегодня ночью,— сказала она.— Теперь это важно. Там происходит что-то серьезное.

— Мне кажется, нам не стоит...— начал я.

— Я все равно туда пойду,— сказала она. Теперь ее голос звучал хлестко, балансируя на грани истерики.— Я тебе говорила, что там механизмы. Черт побери, там действительно какие-то машины!

Она снова принялась плакать, ее била сильная дрожь. Я уложил ее голову себе на плечо и стал гладить по волосам.

— Ладно, детка,— приговаривал я.— Ладно.

Она пыталась рассказать что-то сквозь слезы. Но у нее не получилось. Позже, когда она успокоилась, я выслушал ее. Мне не хотелось ее расстраивать. Я решил, что самым безопасным будет дать ей выговориться.

— Я шла по коридору первого этажа,— сказала она.— Я подумала, может быть, после обеда принесут какую-нибудь почту. Ты ведь знаешь, что иногда почтальон...

Она замолчала.

— Это неважно. Важно то, что случилось, когда я проходила мимо дворника.

— Что же? — спросил я, заведомо испуганный тем, что последует дальше.

— Он улыбнулся,— сказал она.— Ты знаешь, как он улыбается. Приторно и зловеще.

Я пропустил это мимо ушей. Не стал спорить по этому поводу. Я по-прежнему считал, что дворник совершенно безобидный парень, который имел несчастье родиться с лицом прямо как от Чарльза Аддамса[9].

— И что дальше? — спросил я.— Что произошло?

— Я прошла мимо него. Я чувствовала, что меня уже трясет. Потому что он смотрел на меня так, словно знал обо мне что-то такое, чего не знаю даже я сама. Мне все равно, веришь ты или нет, но именно это я и ощутила. А потом...

Она передернулась. Я взял ее за руку.

— А потом?..— переспросил я.

— Я ощутила, что он на меня смотрит.

Я тоже ощутил это, когда мы спускались с ней в подвал. Я понял, что она имеет в виду. Ты просто чувствовал, что этот парень на тебя смотрит.

— Ладно,— сказал я,— Я все понял.

— Этого ты не поймешь,— мрачно заверила она.

Она секунду посидела неподвижно, затем произнесла:

— Когда я обернулась, то увидела, как он удаляется от меня.

Мне передался ее страх.

— Я не...— начал я слабо.

— Голова у него была обращена в другую сторону, но он все равно смотрел на меня!

Я сглотнул комок в горле. Я сидел, окаменев, поглаживая ее по руке и не сознавая того.

— Как это так, милая? — услышал я собственный вопрос.

— У него глаз на затылке.

— Детка...— произнес я.

Я посмотрел на нее — да-да, вынужден признать — в испуге. Такой полет фантазии кого угодно приведет в смятение.

Она закрыла глаза. Вырвала у меня свою ладонь и сцепила руки. Поджала губы. Я увидел, как из-под ее левого века выкатилась слезинка и побежала по щеке. Она совсем побелела.

— Я видела его,— произнесла она тихо,— Господи, помоги, я видела этот глаз.

Не знаю, почему я продолжал расспрашивать ее. Из мазохизма, наверное. На самом деле мне хотелось позабыть обо всем этом, сделать вид, что ничего не было.

— Но почему же мы никогда не видели его раньше, Рут? — спросил я.— Мы же видели его затылок много раз.

— Неужели? — сказала она.— Когда это?

— Милая моя, кто-нибудь должен был видеть. Ты же не считаешь, что никто и никогда не шел вслед за ним?

— У него волосы разошлись в стороны, Рик,— сказала она,— и, прежде чем я убежала, я увидела, как волосы сошлись снова, закрыв глаз так, что его стало не видно.

Я сидел молча. «Что тут скажешь?» — думал я. Что вообще можно сказать жене, когда она приходит к тебе и сообщает такое? Ты спятила? Ты сошла с ума? Или же доброе старое: ты слишком много работаешь? Вот только она не слишком много работала.

Хотя, может быть, и работала. Своим воображением.

— Так ты пойдешь со мной сегодня ночью? — спросила она.

— Хорошо,— сказал я ровно.— Хорошо, дорогая. А теперь пойди и приляг.

— Со мной все в порядке.

— Дорогая, иди и приляг,— повторил я твердо.— Я пойду с тобой сегодня ночью. Но сейчас я хочу, чтобы ты отдохнула.

Она поднялась. Пошла в спальню, и я услышал, как скрипнули пружины кровати, когда она села, потом подтянула ноги и легла на подушку.

Чуть позже я зашел, чтобы накрыть ее одеялом. Она смотрела в потолок. Я ничего ей не сказал. Сомневаюсь, что она хотела услышать что-нибудь от меня.

— Что мне делать? — спрашивал я у Фила.

Рут спала. Я украдкой выскользнул в коридор.

— А вдруг она действительно видела? — спросил он.— Разве такого не может быть?

— Да, может,— сказал я.— Но ты знаешь, что возможно и обратное.

— Слушай, тебе надо пойти вниз и взглянуть на дворника. Надо...

— Нет,— сказал я.— Мы ничего не можем сделать.

— Так ты пойдешь с ней в подвал?

— Если она будет настаивать,— сказал я.— Если нет, то не пойду.

— Слушай,— сказал он.— Когда пойдете, зайдите за нами.

Я посмотрел на него с интересом.

— Ты хочешь сказать, что вас это тоже коснулось? — спросил я.

Он посмотрел на меня как-то странно. Я увидел, как дернулось его горло.

— Не... не смотри так и никому не рассказывай,— сказал он.

Он огляделся по сторонам, потом снова повернулся ко мне.

— Мардж говорила то же самое,— сказал он.— Она уверяла меня, что у дворника три глаза.

После ужина я вышел купить мороженого. Джонсон как раз совершал обход.

— Ты работаешь сверхурочно,— заметил я, когда он зашагал рядом со мной.

— Есть сведения, что местные банды что-то затевают,— пояснил он.

— Никогда не видел здесь никаких банд,— отозвался я рассеянно.

— Но они есть,— заверил он.

— Гм.

— Как жена?

— Прекрасно,— соврал я.

— Она по-прежнему считает, будто дом служит прикрытием для чего-то иного? — засмеялся он.

Я сглотнул.

— Нет,— сказал я.— Я ее переубедил. Но мне кажется, она с самого начала просто разыгрывала меня.

Он кивнул, и на углу мы расстались. По неизвестной причине у меня всю дорогу до дома дрожали руки. И еще я все время оглядывался через плечо.

— Пора,— сказала Рут.

Я застонал и перекатился на бок. Она ткнула меня локтем. Я проснулся словно в тумане и машинально взглянул на часы. Светящиеся цифры сказали мне, что сейчас почти четыре утра.

— Ты хочешь идти сейчас? — спросил я, слишком сонный, чтобы проявлять обходительность.

Последовала пауза, от которой я окончательно проснулся.

— Я иду,— произнесла она спокойно.

Я сел. Посмотрел на нее в полутьме, сердце начало колотиться и бухать как барабан. Во рту и в горле пересохло.

— Ладно,— сказал я.— Подожди, я только оденусь.

Она была уже одета. Я слышал, как она готовит на кухне кофе, пока натягивал одежду. Шума не было. Я хочу сказать, она не гремела там посудой, как если бы у нее тряслись руки.

И говорила она связно. Но когда я взглянул в зеркало в ванной, то увидел в нем обеспокоенного мужа. Я умылся холодной водой и причесал волосы.

— Спасибо,— произнес я, когда она протянула мне чашку с кофе. Я стоял рядом с женой и впадал в панику на ее глазах.

Она не стала пить кофе.

— Ты проснулся? — спросила она.

Я кивнул. Увидел на кухонном столе фонарик и отвертку. Допил кофе.

— Хорошо,— сказал я.— Пошли выясним, что к чему.

Я ощутил прикосновение ее руки.

— Надеюсь, ты не...— начала она. Потом отвернулась от меня.

— Что?

— Ничего,— сказала она.— Нам пора идти.

Когда мы вышли в коридор, в доме стояла мертвая тишина. Мы были на полпути к лифту, когда я вспомнил о Филе и Мардж. Сказал ей.

— Нельзя медлить,— возразила она.— Скоро уже рассветет.

— Хотя бы подожди минутку, посмотрим, встали ли они,— предложил я.

Она ничего не сказала. Просто осталась у двери лифта, пока я ходил в другой конец коридора и тихонько стучал в дверь их квартиры. Никто не открыл. Я оглядел коридор.

Она исчезла.

Сердце у меня упало. Хотя я по-прежнему был уверен, что в подвале нет ничего опасного, меня это испугало.

— Рут,— пробормотал я, направляясь к лестнице.

— Подожди секунду! — услышал я громкий голос Фила за дверью.

— Не могу! — крикнул я в ответ, спускаясь по ступеням.

Оказавшись в подвале, я увидел открытый лифт, из которого лился поток света. Пустой.

Я огляделся вокруг в поисках выключателя, но не увидел ни одного. Пошел по темному коридору так быстро, как только мог.

— Милая! — встревоженно шептал я.— Рут, где ты?

Я обнаружил ее стоящей у двери в стене. Дверь была открыта.

— И вот теперь прекрати вести себя со мной так, словно я ненормальная,— произнесла она холодно.

Я разинул рот и ощутил, как к щеке прижалась ладонь. Моя собственная. Она была права. Там была лестница. И ярко освещенная до самого низу. Я услышал звуки. Металлическое позвякивание и странное жужжание.

Я взял ее за руку.

— Прости меня,— попросил я.— Прости.

Ее рука окаменела в моей.

— Ничего,— сказала она.— Сейчас это неважно. Во всем этом есть что-то странное.

Я кивнул.

— Потом,— сказал я, поняв, что кивка она в темноте не увидела.

— Пойдем вниз,— сказала она.

— Мне кажется, не стоит этого делать,— возразил я.

— Но мы же должны выяснить,— произнесла она таким тоном, как будто бы мы были ответственны за раскрытие этого дела.

— Но там внизу может кто-то быть,— сказал я.

— Мы только посмотрим,— сказала она.

Она потащила меня за собой. И наверное, я был слишком пристыжен, чтобы не пойти. Мы двинулись вниз. И тут меня осенило. Если она оказалась права насчет двери в стене и этих механизмов, должно быть, она права и насчет дворника, должно быть, у него в самом деле...

Я ощутил себя несколько выпавшим из реальности. Седьмая Ист-стрит, снова напомнил я себе. Многоквартирный дом на Седьмой Ист-стрит. Все настоящее.

Но я так и не смог убедить себя до конца.

Мы остановились внизу лестницы. И я молча смотрел. Механизмы, точно. Фантастические машины. И пока я смотрел на них, до меня начало доходить, что это за машины. Я и сам читал кое-что научное, но не фантастику.

У меня закружилась голова. Трудно быстро осознать подобное. Выйти из кирпичного дома и попасть в... в хранилище энергии. Я был сражен.

Не знаю, сколько мы там простояли. Но внезапно я понял, что нам надо выбираться отсюда, сообщить о происходящем.

— Идем,— сказал я.

Мы двинулись вверх по ступеням, и мой мозг сам работал как машина. Выдавая идеи, быстро и неистово. Все до единой безумные, все до единой приемлемые. Даже самые ненормальные.

И когда мы уже шли по коридору в цокольном этаже, мы увидели, что на нас движется дворник.

Было все еще темно, хотя в окна и начал проникать первый утренний свет. Я схватил Рут за руку, и мы метнулись за каменную опору. Мы стояли, сдерживая дыхание и прислушиваясь к звуку приближающихся шагов.

Он прошел мимо нас. Он нес с собой фонарик, но не водил лучом по сторонам. Он двигался прямо к открытой двери.

И вот тогда это случилось.

Когда он вошел в пятно света, падавшее из открытой двери, он остановился. Голова его была обращена в противоположную от нас сторону. Этот парень смотрел на лестницу.

Но в то же время он смотрел на нас.

Я вообще перестал дышать. Я просто стоял и смотрел прямо в глаз у него на затылке. И хотя этот проклятый глаз был вовсе не на лице, он улыбался. Мерзкой, самоуверенной, вгоняющей в дрожь улыбкой. Он увидел нас, его это позабавило, и он не собирался ничего предпринимать в связи с этим.

Он прошел в дверь, и она захлопнулась за ним, кусок каменной стены скользнул вниз и закрыл проем.

Мы стояли на месте, дрожа.

— Ты видел,— произнесла она наконец.

— Да.

— Он знает, что мы обнаружили механизмы,— сказала она.— Однако же не собирается ничего делать.

Мы все еще разговаривали, когда лифт поднялся.

— Может быть, на самом деле нет ничего страшного,— предположил я.— Может...

Я замолчал, вспомнив те машины. Я знал, для чего они.

— Что же нам делать? — спросила она.

Я посмотрел на нее. Она была в ужасе. Я обнял ее. Но я и сам был в ужасе.

— Нам надо убираться отсюда,— сказал я.— И побыстрее.

— Но надо собрать вещи,— возразила она.

— Мы соберем,— сказал я.— Уйдем до наступления утра. Думаю, они не смогут...

— Они?

Почему я так сказал? — задумался я. Они. Да потому что их должно быть несколько. Не приволок же дворник все эти механизмы в одиночку.

Думаю, именно третий глаз дворника вызвал к жизни мою теорию. И когда мы зашли к Филу и Мардж и они спросили у нас, что происходит, я выложил им все, что думал. Рут это не особенно поразило. Она, совершенно точно, и сама думала об этом.

— Я считаю, что наш дом — космический корабль,— сказал я.

Они уставились на меня. Фил усмехнулся, но потом перестал улыбаться, когда понял, что я не шучу.

— Что? — переспросила Мардж.

— Я понимаю, это звучит безумно,— продолжал я, сознавая, что говорю сейчас тем же тоном, каким говорила Рут.— Но там внизу ракетные двигатели. Я понятия не имею, как они туда попали, но...— Я беспомощно развел руками перед этой теорией,— Все, что я знаю: там стоят ракетные двигатели.

— Но это же не значит, что дом... это ракета? — слабо произнес Фил, перейдя на середине фразы от утверждения к вопросу.

— Значит,— сказала Рут.

И я содрогнулся. Вопрос был решен. Она в последнее время постоянно оказывалась права.

— Но...— Мардж пожала плечами,— Зачем это?

Рут обвела нас взглядом.

— Я знаю,— заявила она.

— Зачем, детка? — спросил я, боясь услышать ответ.

— Этот дворник,— сказала она.— Он не человек. Мы же это знаем. Этот третий глаз объясняет...

— Ты хочешь сказать, что у него действительно три глаза? — с недоверием уточнил Фил.

Я кивнул.

— Да, три. Я сам видел.

— О господи,— пробормотал он.

— Но он же не человек,— продолжала настаивать на своем Рут.— Гуманоид, да, но не землянин. Он действительно может выглядеть так, как мы, за исключением третьего глаза. Но может оказаться совершенно другим, настолько другим, что ему пришлось изменить внешность. И завести себе этот дополнительный глаз, чтобы следить за нами, когда мы о том не подозреваем.

Фил провел по волосам трясущейся рукой.

— Это же безумие,— сказал он.

— Я видел ракетные двигатели,— сказал я.— Они действительно существуют. От этого никуда не деться.

— Слушайте,— сказала Рут,— должно быть, они представители внеземной цивилизации.

— О чем ты говоришь? — раздраженно спросила Мардж.

Было видно, что она здорово напугана.

— Детка,— слабо запротестовал я,— ты читаешь слишком много фантастических журналов.

Она поджала губы.

— Не начинай все сначала,— сказала она.— Ты считал, что я ненормальная, когда я начала подозревать, что с домом что-то не так. Ты говорил то же самое, когда я рассказала тебе об этих машинах. Ты утверждал это, когда я сказала, что у дворника три глаза. И каждый раз я оказывалась права. Так что, может, уже поверишь мне?

Я заткнулся. И Рут продолжила.

— Что, если они с другой планеты,— перефразировала она для Мардж.— Предположим, им нужны люди с Земли для каких-нибудь экспериментов. Для наблюдений,— быстро исправилась она, уж не знаю ради кого.

В идее о том, что над тобой станет ставить эксперименты трехглазый дворник-пришелец, не было ничего привлекательного.

— Разве есть лучший способ,— продолжала Рут,— наловить людей, чем выстроить космический корабль в виде многоквартирного дома, установить низкую арендную плату и подожцать, пока он быстренько набьется народом?

Она смотрела на нас, не желая отступать ни на шаг.

— А затем,— сказала она,— стоит только дождаться раннего утра, когда все крепко спят, и... прощай, Земля!

У меня голова шла кругом. Это звучало безумно, но что я мог возразить? Я трижды выказывал резонный скептицизм. Сейчас я не мог себе этого позволить. Не верить ей было рискованно. Кроме того, в глубине души я ощущал, что она права.

— Но чтобы целый дом? — произнес Фил.— Как же они смогут поднять его... в воздух?

— Если они с другой планеты, они, вероятно, опередили нас в космических технологиях на целые столетия.

Фил начал что-то возражать. Осекся, затем произнес:

— Но он же не похож на ракету.

— Дом может быть только оболочкой ракеты,— сказал я.— Наверное, так и есть. Может быть, сам корабль включает в себя только спальни. Это ведь все, что им нужно. Именно там окажутся все в ранний час, если...

— Нет,— возразила Рут.— Они не смогут отбить оболочку, не привлекая лишнего внимания.

Все мы замолчали, опутанные густыми клубами смущения и неоформившихся страхов. Неоформившихся — потому что нельзя представить, как выглядит то, о чем ты даже не подозреваешь.

— Послушайте,— сказала Рут.

И я содрогнулся. Мне хотелось сказать, чтобы она заткнулась и прекратила изливать свои жуткие пророчества. Потому что они слишком походили на правду.

— Предположим, что у нас есть дом,— сказала она.— Предположим, что он находится внутри корабля.

— Но...— Мардж была совершенно сбита с толку. И из-за этого сердилась.— Снаружи дома ничего нет, это же очевидно!

— Эти существа далеко опередили нас в научном развитии,— сказала Руг.— Может, они сумели сделать оболочку невидимой.

Мы все разом ощутили смятение.

— Детка,— сказал я.

— Это же возможно? — с напором спросила Рут.

Я вздохнул.

— Возможно. Но только возможно.

Мы помолчали. Потом Рут произнесла:

— Послушайте.

— Нет,— перебил я,— послушайте меня. Может быть, мы и несколько перегнули палку. Однако в подвале действительно есть двигатели, и у дворника действительно три глаза. На основании этого я делаю вывод, что у нас есть все причины линять отсюда. Прямо сейчас.

Хотя бы в этом мы оказались единодушны.

— Но мы должны сказать всем в доме,— заявила Рут.— Мы же не можем бросить их здесь.

— На это уйдет слишком много времени,— заспорила Мардж.

— Но мы должны,— сказал я.— Ты собирай вещи, детка. А я скажу остальным.

Я кинулся к двери и нажал на ручку.

Она не поддалась.

Меня пронзил панический страх. Я снова схватился за нее и как следует подергал. На секунду я, перебарывая страх, подумал, что дверь заперта изнутри. Я проверил.

Дверь была заперта снаружи.

— В чем дело? — спросила Мардж дрожащим голосом. Было слышно, что у нее в горле рождается крик.

— Заперто,— сказал я.

Мардж ахнула. Мы переглянулись.

— Все правда,— сказала Рут, охваченная ужасом.— О господи, значит, все это правда.

Я кинулся к окну. А потом дом начал вибрировать, словно началось землетрясение. Зазвенела посуда, с грохотом падали полки. Мы услышали, как в кухне затрещал стул.

— Что происходит? — снова закричала Мардж.

Фил обнял ее, когда она начала рыдать. Рут кинулась ко мне, и мы стояли, оцепенев, и чувствовали, как пол ворочается под ногами.

— Двигатели! — внезапно выкрикнула Руг.— Они заводят их!

— Они должны прогреться! — высказал я дикую догадку.— У нас все еще есть время, чтобы выбраться!

Я выпустил из объятий Рут и схватил стул. По неизвестной причине я знал, что окна тоже автоматически заперлись.

Я швырнул стул в окно. Вибрации становились все сильнее.

— Быстрее! — закричал я, перекрывая шум.— На пожарную лестницу! Может быть, получится!

Подгоняемые паникой и угрозой, Мардж с Филом побежали по шатающемуся полу. Я почти вытолкнул их через зияющую в окне дыру. Мардж порвала юбку. Рут порезала пальцы. Я вылезал последним, с куском стекла, кинжалом засевшим в ноге. Я был так сосредоточен, что даже ничего не почувствовал.

Я продолжал подталкивать их, погоняя вниз по пожарной лестнице. Каблук Мардж застрял между двумя железными прутьями ступени и обломился. Туфля соскочила. Мардж захромала, едва не упав на выкрашенные оранжевой краской ступени, лицо ее побелело и перекосилось от страха. Рут в мокасинах топала следом за Филом. Я бежал последним, бешено погоняя их перед собой.

Мы видели в окнах других людей. Мы слышали, как сверху и снизу разбиваются стекла. Видели престарелую чету, спешно выбиравшуюся из окна и ковыляющую вниз. Они задержали нас.

— Прочь с дороги, быстрее! — в ярости закричала на них Мардж.

Они испуганно оглянулись через плечо.

Рут обернулась на меня, лицо ее совершенно побелело.

— Ты идешь? — спросила она быстро, и голос ее задрожал.

— Я здесь,— выдохнул я. Мне казалось, я вот-вот рухну на ступеньки, которым словно не было конца.

Дальше до земли спускалась отвесная лесенка. Мы увидели, как престарелая леди упала с нее с душераздирающим стуком и вскрикнула от боли, когда у нее подвернулась нога. Ее муж спрыгнул следом и помог ей подняться. Здание уже вибрировало с неистовой силой. Облачка пыли вырывались из щелей между кирпичами.

Мой голос слился с хором других голосов, все выкрикивали одно и то же слово:

— Быстрей!

Я увидел, как спрыгнул вниз Фил. Он поймал в объятия рыдающую от страха Мардж. Я услышал ее едва произнесенное «Слава богу!», когда она приземлилась, и они побежали по дорожке. Фил оглянулся на нас через плечо, но Мардж потащила его прочь.

— Давай я пойду первым! — быстро выкрикнул я.

Рут шагнула в сторону, я схватился за лесенку и спрыгнул, ощутив острую боль в стопах и легкую — в лодыжках. Поднял голову, протягивая к ней руки.

Человек, бежавший позади Рут, попытался оттолкнуть ее в сторону, чтобы спрыгнуть самому.

— Отвали! — зарычал я, словно дикий зверь, внезапно разъяряясь от страха и беспокойства. Если бы у меня было ружье, я бы тут же его застрелил.

Рут пропустила его спрыгнуть первым. Он поднялся на ноги, тяжело дыша, и побежал по дорожке. Здание тряслось и подергивалось. Теперь воздух вокруг был наполнен гудением работающих двигателей.

— Рут! — крикнул я.

Она спрыгнула, и я ее поймал. Мы восстановили равновесие и заковыляли по дорожке. Я с трудом дышал. В боку кололо.

Когда мы выбежали на улицу, то увидели, как Джонсон прохаживается между рассыпавшимися вокруг людьми, пытаясь согнать их в одну кучу.

— Ничего страшного! — говорил он.— Не пугайтесь!

Мы подбежали к нему.

— Джонсон! — сказал я.— Корабль...

— Корабль? — Он посмотрел на меня с изумлением.

— Наш дом! Это космический корабль! Он...

Земля яростно содрогнулась.

Джонсон развернулся, чтобы перехватить кого-то, бегущего мимо. У меня прервалось дыхание, Рут, ахнув, закрыла лицо руками.

Джонсон по-прежнему глядел на нас. Своим третьим глазом. В котором застыла улыбка.

— Нет,— с трудом выговорила Рут.— Нет.

А потом небо, которое до сих пор становилось только светлее, потемнело. Я повернул голову. Женщины от страха кричали во весь голос. Я смотрел по сторонам.

Сплошные стены заслоняли небосклон.

— Боже мой,— выдохнула Рут.— Нам не спастись. Это же целый квартал.

А потом ракеты начали взлетать.

Одинокая Венерианка. © Перевод В. Волина.

«Одинокая Венерианка, грациознейшая, полноценная во всех отношениях, социально активная, привлекательная, исключительно веселая, ищет Землянина (мужчину) с аналогичными качествами.

С предложениями обращаться по адресу: Венера, Зеленая Вилла, Лули».

5 июля 1961 года.

Дорогая Лули!

Не знаю, почему тебе пишу, но я слишком устал, чтобы думать о чем-нибудь серьезном. Тебе никогда не приходилось ночь напролет готовиться к экзаменам по астрономии? Ну так вот, именно это проделал я и в результате настолько обалдел, что не могу даже заснуть. Короче говоря, я решил написать тебе письмо. Итак, в моем распоряжении пишущая машинка, чашечка мокко-экстра и полчаса разрядки, прежде чем завалиться на боковую. Мне совершенно безразлично, живешь ли ты на Венере, на Плутоне или же в Топеке (штат Канзас), надеюсь только, что ты не собираешься всучить мне какой-нибудь товар в рассрочку.

Хотелось бы, однако, знать, живет ли в самом деле кто-нибудь на Венере, Марсе или на любом другом из этих огромных шаров, что вращаются вокруг Солнца? Как бы там ни было, предположим, что ты ничего не знаешь о нашей старушке Земле. В таком случае — сожалею, но ты вообще ничего не знаешь. Кстати, Одинокая Венерианка, что ты имеешь в виду, называя себя «социально активной»? Берегись, как бы здесь, у нас, тебе не пришлось предстать перед какой-нибудь комиссией по расследованию!

«Грациознейшая, полноценная во всех отношениях». Как это понимать?

Что до меня, то я далеко не грациозен. Зато исключительно веселый. Просыпаюсь среди ночи и веселю решительно всех вокруг, особенно если Билли (моему соседу по комнате) взбредет в голову притащить сюда некую бутылочку шотландского или канадского происхождения с содержимым, добытым из ячменя.

Вы не располагаете такими вещами у себя на Венере? Венера. Венера... «Прикосновение Венеры». Это название журнала, который мы тут иногда почитываем. Венерой звалась богиня любви, насколько я помню. Надеюсь, что ты не похожа на нашу профессоршу Мэри К. Фелтон по прозвищу Марсианка? Если ты выглядишь как Мэрилин Монро, я готов мчаться к тебе на первом попавшемся звездолете!

Кто я такой? Кто этот несчастный юноша, который пишет тебе в полушутливом тоне?

Имя: Тодд Бэйкер. Студент третьего курса физического факультета в Форт-колледже в Форте, штат Индиана. Да, именно так: Форт, Индиана (Земля). А кстати, где ты в точности находишься? Попробуем определить твои координаты: среднее расстояние от Солнца — 108 миллионов километров, эксцентриситет — 0,0068, наклонение к эклиптике — 3 градуса 23 минуты 38 секунд. Прости, что я, вместо того чтобы быть «исключительно веселым», увлекся цифрами. Ничего не поделаешь — поневоле станешь таким после всех этих интегралов, дифференциалов, функций от функций. Смотри, Венерианка! Может, тебе лучше остаться одинокой в своей деревушке?

Повторяю: Тодд Бэйкер. Принадлежу к мужскому полу. Вот уже три дурацких года в этом дурацком колледже готовлюсь к невероятно мрачной жизни, целиком посвященной изучению этих сверкающих точечек, которые кто-то имел нахальство разбросать там, наверху, в вечном мраке.

Но не мог же я оставаться в стороне! Знаешь, я даже плакал по ночам. Нет, я не отступлю! Я должен поставить градусник Галактике и сделать диагноз, что пациент постарел: ему осталось жить всего лишь 95 миллиардов лет.

О’кей! Не будем отвлекаться и говорить о предметах столь же печальных, сколь абстрактных. Вернемся на Землю. Диаметр: 7900 миль. Но не спрашивай, почему так. Это секрет.

Я — землянин (мужчина) с аналогичными твоим качествами. Мне 22 года; это означает, что я нахожусь в процессе физического и умственного роста, во всяком случае физического, в течение 22 х 365 дней, поскольку Земля тратит 365 дней на обращение вокруг Солнца, а один день представляет собой время обращения вышеуказанной планеты вокруг собственной оси. На Земле есть некий континент, открытый в свое время одним землянином, отправившимся в далекое путешествие. На означенном континенте существует страна, именуемая США. В ней находится штат Индиана, в Индиане — Форт. В Форте есть Форт-колледж. В Форт-колледже нахожусь Я. И в этом Я хватает кретинизма, чтобы писать письмо женскому существу, утверждающему, что живет на Венере.

Ну вот и все о себе. А теперь — почему бы и тебе не рассказать о своей планетушке? Нам отсюда, снизу, ничего не удается толком разглядеть. Не могла бы ты вдобавок прислать несколько образцов минералов, растений, одежды венерианцев? Нет? Если ты просто шутница, живущая, как и я, на нашей дряхлой старушке Земле, все равно черкни пару строк, ладно? А теперь — спать. До свидания!

Тодд Бэйкер.

1729, Джей-стрит, Форт, Индиана.

7 июля 1961 года.

О дорогой Тоддбэйкер!

Получила твое милое письмо. Безумно благодарна! Как хорошо! Если б у меня был еще новый словарь! Но его нет. Прости.

Получила чудесное послание. Пришло очень быстро, доставили мои опекуны. Какой ты молодец, что ответил Лули! Получила только твое письмо, больше — ни от кого. Если б и ты не ответил — как грустно! Много потрудилась, чтобы поместить объявление там, где ты его нашел. Неплохой у меня английский, а?

В твоем письме многое непонятно, в словаре не значится. Наш словарь уже устарел. «Мокко-экстра» в нем отсутствует.

«Содержимое, добытое из ячменя» тоже не значится. Нет «Топеки, Канзас». Это что, планета?

Я живу на планете, которую вы называете Венерой. Планета миленькая («миленькая» — уменьшительная, ласкательная форма, правильно?).

Земля тоже миленькая, о да. Мне очень нравится Земля. Но больше всего — самый миленький человек Тоддбэйкер. Но потом мы вернемся сюда: сразу после нашей... одну минутку, должна отыскать слово. После нашей... женитьбы? Нет! Что-то другое...

«Социально активная». Это ошибка, теперь я понимаю. Я не социальная. Я — социабельная. Общественная. Общительная. Коммуникабельная. Могу иметь детей. Десять за один раз. Будешь мной доволен. Я полноценна во всех отношениях, да, очень. Ты красивый мужчина, да? Так мне подсказывает сердце. Мы будем очень счастливы.

Рада была узнать, что у тебя есть сосед по комнате. Он, конечно, не сможет быть с нами здесь на Венере. Но если Билли хочет познакомиться с другой Одинокой Венерианкой, мы познакомим его с моей подругой. У меня масса подруг. Все полноценные во всех отношениях, вроде меня. Да.

Мэри-Марсианка? Не знала, что ваша планета имеет контакты с С-4. Раньше мы думали, что С-4 необитаема. Очень хорошо, что это не так. Надо сообщить нашим путешественникам, будут очень рады. Мэрилин Монро в моем словаре не значится.

О дорогой, ты не несчастный! Разумеется, самый распрекрасный мужчина! Будем очень счастливы вместе с тобой, оба красивы. О радость! Много детей. Сотня.

Этот Форт — я не знаю, где он. Я только показала эту точку моим опекунам для их сведения. Первая на Венере решила попробовать познакомиться с землянами. Если будет хорошо — а будет замечательно, да! — скажу другим.

У меня двести семь сестер. Грациозные. Все миленькие. Понравятся, когда увидишь.

Присланные тобой цифры все неверны. Прилагаю листок с правильными вычислениями, увидишь, что ваши ошибочны. Посылаю другие, хорошие вычисления, сделали их наши путешественники. Еще посылаю коробку с минералами и прочее.

Мне уже «Л». Это означает 8 с половиной в ваших числах. Я очень молода. Надеюсь, ты ничего не будешь иметь против женитьбы на такой... девочке? Могу уже иметь много детей. Двести по меньшей мере гарантирую.

А пока посылает тебе это письмо твоя Лули. Скоро тебя заберу. Да, тебе будет гораздо лучше здесь, на Венере, чем на вашей замороженной Земле, где воздуха так мало и он такой холодный. Здесь всегда прекрасно, всегда тепло — все 224,7 дня в году.

До скорого (?). Дорогой Тоддбэйкер! Будем очень счастливы? Да. Целую.

Лули.

«Сатэрдей ревью»,

Отдел мелких объявлений.

25 Уэст. 45-я стрит,

Нью-Йорк 19, штат Нью-Йорк.

Уважаемая редакция!

Я хотел бы получить разъяснение относительно небольшого объявления так называемой Одинокой Венерианки, опубликованного в номере Вашей газеты от 3 июля с. г. Я написал этой особе, утверждающей, что она живет на Венере, будучи твердо убежден, что имею дело с шуткой. Однако два дня спустя получил ответ. Тот факт, что этот ответ был написан в более чем странной манере, разумеется, ничего не доказывает. Но вместе с письмом появился листок с математическими формулами, а также коробка с образцами минералов и растений, которые, по утверждению означенной «Венерианки», взяты с ее планеты.

Один профессор здесь, в Форт-колледже, сейчас исследует эти образцы и проверяет формулы. Он еще не сделал окончательных выводов, но я абсолютно уверен, что эти образцы внеземного происхождения и присланы с другой планеты. Повторяю, я в этом абсолютно убежден.

Хотел бы я знать, каким образом эта особа, или кто бы там она ни была, вступила в контакт с Вами и как ей удалось поместить объявление в Вашей газете? Самым удивительным мне кажется то обстоятельство, что это объявление составлено в выражениях, не соответствующих тому респектабельному тону, на котором Вы неукоснительно настаиваете при любых публикациях в «Сатэрдей ревью».

Эта Одинокая Венерианка Лули пишет, что мечтает... «выйти за меня замуж»! Она хочет явиться сюда и забрать меня к себе!..

Умоляю, ответьте как можно скорее. Это для меня крайне важно.

Искренне Ваш.

Тодд Бэйкер.

Форт-колледж, Индиана.

10 июля 1961 года.

11 июля 1961 года.

Дорогой мистер Бэйкер!

Мы получили Ваше письмо от 10 июля с. г. Должны признаться, что ровным счетом ничего не поняли. В номере нашей газеты от 3 июля не было объявления, хотя бы отдаленно напоминающего описываемое Вами. Поэтому резонно предположить, что Вы стали жертвой мистификации. Тем не менее представителю нашей газеты в Форте поручено разобраться в этом деле.

Всегда готовы выполнить любую Вашу просьбу, с искренним почтением,

Директор Дж. Линтон Фридхоффер.

12 июля, 16 часов.

Дорогой профессор Рид!

Я заходил в Ваш кабинет, но Вас не было на месте. Вы не обнаружили ничего нового? Я не на шутку встревожился. Если образцы, которые Вы исследуете, не розыгрыш, то мне несдобровать! Меня бросает в дрожь при одной мысли о фантастических возможностях, которыми должна обладать эта Лули, если она в самом деле... И потом, как она смогла поместить свое объявление в «Сатэрдей ревью»? Этого я никогда не пойму! Но я еще продолжаю надеяться, что все это — не больше чем шутка. Если же нет...

Прошу Вас, позвоните мне сразу же, как только закончите обработку образцов.

Ваш Тодд Бэйкер.

12 июля, 19 часов.

Дружище Тодди!

Звонил профессор Рид. Он просил передать, как только ты вернешься, что эти образцы — что бы они собой ни представляли — не розыгрыш. Они прибыли с какой-то другой планеты.

А может, он сам решил подшутить над тобой? Во всяком случае, профессор сказал, что ждет тебя сегодня вечером у себя дома. Мне сейчас надо уходить, думаю, что вернусь поздно. Надеюсь, она тебя не заберет, а, Тодди?

P. S. Тут есть письмо для тебя, оно пришло после полудня.

12 июля 1961 года.

О дорогой Тоддбэйкер!

Представь! Какое счастье! Будешь располагать специальным кораблем! Прибуду сегодня вечером. О радость! Приготовь свои вещи, багаж. Заберу тебя к себе. Как чудесно! Приготовься скорее.

Твоя Лули.

12 июля, вечер.

Лули!

Нет! Ты не можешь сделать этого! Я — землянин, оставь меня здесь. Не приближайся ко мне. Я не желаю отправляться в «никуда». Предупреждаю тебя!

Прошу, оставь меня!

Т. Бэйкер.

«Светящийся шар над Форт-колледжем.

(Из газеты «Форт дэйли трибюн» от 13 июля 1961 года).

Более трехсот студентов и жителей Форта уверяют, что видели вчера вечером светящийся шар, паривший на высоте полусотни метров над домом студентов в Форт-колледже.

Согласно их утверждениям, шар оставался над зданием в течение по меньшей мере десяти минут, после чего удалился по направлению к предместью и быстро исчез».

Венера, 4 бриоза, 16,233.

Мой дорогой дневник!

Вот я и вернулась. И все еще не могу понять, что же произошло. Но я ошиблась. Ах, как я ошиблась!

Я совершила большую глупость, поместив объявление в этой земной газете. А потом этот Тоддбэйкер имел глупость мне ответить. А я-то верила — искренне верила! — что на этот раз наконец-то нашла друга. Судя по письму, он казался заинтересованным во встрече и притом таким милым!

И вместо этого — о святое небо! — когда я его предупредила, что сейчас спущусь вниз, чтобы договориться обо всем, он ответил с ужасом, что не двинется с места, будто столкнулся с чем-то необыкновенно страшным. Это просто непостижимо! Но у меня был корабль, я уже находилась в пути. Неужели я должна была вернуться ни с чем? Я решила, что он просто очень застенчив. Видимо, такова характерная черта всех живущих там, на Земле, не очень-то мужественных существ.

Поэтому я продолжала свой путь и через несколько эксов парила над местностью, где зеленые растения окружали какие-то ветхие строения. Я оставалась там не менее полуэкса, пока с помощью противопроявителя определила местонахождение Тоддбэйкера и нашла эту самую «Джей-стрит». Я затормозила корабль как раз над его жилищем, а сама спустилась на геликоптере. На фасаде здания я увидела целый ряд прямоугольных отверстий. Пользуясь портативным проявителем, обнаружила личное отверстие Тоддбэйкера и вошла туда, но с большим трудом, так как оно было слишком узким. Я вошла и...

Ах, какое разочарование! Он держал в своих ручонках длинный кусок металла, направленный прямо на меня, но тут же его выронил и что-то пролепетал.

Потом шагнул ко мне с раскрытыми объятиями, прошептав какое-то слово, значение которого я не поняла, так как в словаре его нет. «Мамочка!» — вот что он сказал. Потом он рухнул наземь как подкошенный.

Я наклонилась, чтобы осмотреть его.

О! Какое разочарование! Такой крохотный, щуплый и бледный! Об аналогичных качествах не может быть и речи. Можно только удивляться, как эта раса ухитрилась выжить! Итак, я оставила его, бедняжку.

А ведь совсем недавно была полна самых радужных надежд! Теперь я снова одинока! Без друга. Потому что здесь у нас — так сказали мои опекуны — об этом нечего и думать ввиду острой нехватки особей мужского пола. А на других планетах, которые исследованы нами, тоже ничего подходящего нет. Вот так-то. Но может быть, хоть один где-нибудь найдется?

20 июля 1961 года.

Дорогая миссис Бэйкер!

Было бы хорошо, если б Вы приехали и забрали Тодда хоть ненадолго домой. Он не ходит на лекции и ничего не ест. Единственное, что делает,— сидит как истукан на одном месте, глядя прямо перед собой. Ночами не спит, а если и забудется ненадолго, то очень тревожным сном и все время зовет «Лули!». Здесь нет никого с таким именем. Сегодня я видел, как он, печально вздыхая, порвал какое-то письмо и бросил в корзину для бумаг. Я собрал обрывки и посылаю их Вам на всякий случай — вдруг там содержится объяснение его загадочного поведения. Но все же мне кажется, что самое лучшее — держать его дома до тех пор, пока он не поправится.

С уважением, Ваш Билли Хаскелл.

Содержание вложенных в письмо обрывков:

Дорогой сэр!

Сообщаем, что, к сожалению, не можем опубликовать Ваше объявление и потому возвращаем его.

Дорогая Лули!

Я в отчаянии! Я вел себя как последний идиот! Но разве можно было вообразить, что ты такая красивая и такая... большая? Прости меня и вернись! Неужели ты не вернешься? Я жду тебя! Целую.

Тодд.

«Одинокая Венерианка, грациознейшая, полноценная во всех отношениях, активно общительная, привлекательная, исключительно веселая, ищет Марсианина (мужчину) с аналогичными качествами.

NB: у меня уже есть знакомая Мэри-Марсианка.

С предложениями обращаться по адресу: Венера, Зеленая Вилла, Лули».

Корабль смерти. © Перевод Н. Савиных.

Первым его увидел Мэйсон.

Он сидел перед большим обзорным устройством и делал какие-то пометки, в то время как корабль проплывал над новой планетой. Карандаш Мэйсона быстро скользил по карте-сетке, которую он держал в руках. Еще немного, и они опустятся на поверхность, чтобы взять образцы. Минералы, растения, животные. Если, конечно, они что-то найдут. Потом специалисты все осмотрят, исследуют и дадут оценку. Затем, если все нормально, на рапорте будет поставлен большой черный штамп «ПРИГОДНАЯ ДЛЯ ОБИТАНИЯ», а это значит, что они открыли еще одну планетку, куда в самом скором времени прибудут колонизаторы с перенаселенной Земли.

Мэйсон делал приблизительную топографическую схему, когда вдруг заметил на поверхности блестящий предмет.

— Я что-то видел.

Он получше настроил свой обзорник и повернул его обратно курсу.

— Что ты видел? — спросил Росс. Он сидел за пультом управления.

— Что-то сверкнуло, не обратил внимания?

Росс заглянул на свой экран.

— По-моему, мы прошли над озером.

— это не озеро,— возразил Мэйсон,— это было что-то на участке рядом с озером.

Он быстро набрал на пульте команду, и большой корабль мягко повернулся, сделал дугу и направился обратно.

— Сейчас следи внимательно,— сказал Росс,— нужно проверить. У нас не так уж много времени.

— Слушаюсь, сэр.

Мэйсон, не мигая, прильнул к обзорному устройству. Далеко внизу медленно проплывали, чередуясь, леса, поля и реки. Навязчивая мысль о том, что вот он, заветный момент, настал, вертелась в голове. Момент долгожданного контакта землян с иной, неведомой жизнью, с расой существ, возникших из других клеток, развившихся на другой почве. Это была мысль, не дававшая покоя, а год этот, 1997, может быть, войдет в историю. Может быть, сейчас Мэйсон, Росс и Картер управляют современной «Санта-Марией» на пути к открытию новой Америки. Они — у руля стремительной серебристой каравеллы, бороздящей космические просторы.

— Смотри,— крикнул он,— вон там.

Он посмотрел на Росса. Капитан пристально следил за поверхностью. Мэйсон знал это выражение лица. Тщательный анализ ситуации, за которым вот-вот последует решение.

— Что это такое, как ты думаешь? — Мэйсон хотел сыграть на честолюбии капитана.

— Может быть, и корабль, но точно сказать нельзя.

«Ну что же ты, решай быстрее! Спустимся и посмотрим!» — мысленно убеждал Мэйсон капитана, зная, что советовать он не вправе. Решение должно быть принято Россом. Иначе они даже не остановятся.

— Мне кажется, ничего особенного,— еще раз уколол он капитана.

Мэйсон сгорал от нетерпения. Он следил за пальцами Росса, настраивающими обзорник.

— Садимся,— произнес Росс,— в любом случае нам необходимо взять образцы. Единственное, чего я опасаюсь...

Он тряхнул головой.

«Ну, садимся же! — Мэйсон едва сдерживался.— Быстрее вниз, и...».

Росс размышлял. Его полные губы были плотно сжаты. Он взвешивал. Мэйсон затаил дыхание.

Росс медленно покачал головой. Решение назревало. Мэйсон вздохнул. Он следил за капитаном, как тот крутил настройку, потом перешел к приборам управления. Корабль наклонился и начал переходить в вертикальное положение. Кабина слегка дрожала в ответ на отработку гироскопов. Небо над ними развернулось на девяносто градусов, в иллюминаторах появились облака. Корабль сейчас смотрел прямо на солнце новой планеты. Росс выключил маршевые двигатели, и после секундного зависания они почувствовали, что быстро летят вниз.

— Что такое? Уже садимся?

Микки Картер вопросительно выглядывал из левой двери, ведущей к багажным контейнерам. Он вытирал жирные руки о бока зеленой спецовки.

— Мы что-то заметили там, внизу,— объяснил ему Мэйсон.

— Шутишь небось.— Микки подошел к обзорнику Мэйсона.—Дай-ка взглянуть.

Мэйсон настроил объектив получше. Они оба следили за надвигающейся планетой.

— Не знаю, сможем ли мы... вон оно, смотрите.— Мэйсон обернулся к Россу.

— Два градуса восточное,— последовала команда.

Росс дотронулся до шкалы, и направление падения сразу изменилось.

— И что вы об этом думаете? — спросил Микки.

— Ну и ну!

Микки все с большим интересом следил за экраном. Его широко раскрытые глаза не отрывались от крошечной точки, которая постепенно становилась все больше и больше.

— Похоже на корабль,— сказал он,— очень похоже.

Медленно выпрямившись, он встал позади Мэйсона и продолжал наблюдение.

— Реакторы,— произнес Мэйсон.

Росс резко нажал на кнопку, и двигатели сразу же отреагировали выбросом раскаленных газов. Скорость упала. Ревущие огненные сопла плавно замедляли снижение. Росс сидел за пультом.

— А по-твоему, что это такое? — спросил у Мэйсона Микки.

— Я не уверен. Но если это окажется корабль...— Мэйсон задумался.

Он знал, что не должен давать волю фантазии. Может ли этот корабль быть земного происхождения? Это-то нам и предстоит выяснить.

— Может быть, сбились с курса? — неуверенно предположил Микки.

Мэйсон пожал плечами.

— Вряд ли.

— А что, если это все-таки корабль? И не наш корабль? — Картер облизывал пересохшие губы.

— Страшно представить. Ты только подумай.

— Воздушное торможение! — скомандовал Росс.

Мэйсон включил систему воздушного торможения. Она обеспечивала мягкое касание, как будто на подушки падаешь. Можно было стоять и не заметить момент приземления. Но такая штука имелась только на последних моделях правительственных кораблей.

Касание. Корабль встал на задние опоры.

Появилось характерное неприятное чувство слабого покачивания. Корпус корабля замер, задрав свой нос кверху и ярко сверкая под незнакомым солнцем.

— Всем держаться вместе. Никаких лишних действий. Это приказ.

Росс встал со своего кресла и жестом дал команду наполнить атмосферным воздухом маленькую камеру в углу кабины.

— Три против одного, придется надевать шлемы,— снова начал Микки их игру с Мэйсоном.

— Проиграешь.

На каждой новой планете они спорили, есть ли там воздух, пригодный для дыхания. Микки всегда ставил за скафандры, Мэйсон — против. Пока счет был равный.

Мэйсон включил заполнение. В камере глухо зашипело. Микки вытащил шлем, напялил его и прошел в двойные двери. Слышно было, как он закрыл их изнутри. Мэйсону хотелось включить боковой обзорник и взглянуть, что же там снаружи. Но он медлил. Он растягивал удовольствие.

В переговорном устройстве послышался голос Микки.

— Внимание, снимаю шлем.

Некоторое время он молчал, потом выругался.

— Опять проиграл.

Росс и Мэйсон последовали за ним.

— О боже! Вот это грохнулись!

Микки ужаснулся. Лицо его выражало неподдельное сожаление. Три астронавта стояли на зелено-голубой траве и молча смотрели.

Это действительно был корабль. Вернее, то, что от него осталось. Он врезался в поверхность с огромной скоростью, носом вперед. Корпус вошел в твердую почву футов на пятнадцать. Обшивка и надстройки корабля почти полностью отлетели и валялись далеко вокруг. Кабина была полупридавлена и вырвана из своих креплений двигателями. Ничто не нарушало мертвой тишину. Катастрофа была настолько ужасной, что невозможно было определить даже тип корабля. Он напоминал большую игрушку, попавшую в руки огромного ребенка, который потерял терпение, бросил ее о землю, растоптал и в яростном безумии швырнул о скалу.

Мэйсон содрогнулся. Давненько он не видел таких игрушек. Он уже начал забывать, что корабль может потерять управление, беспомощно падать и закончить свое существование в результате мощного взрыва. Он слышал, что такое, как правило, случается после схода с орбиты. У Мэйсона засосало под ложечкой. Он вспомнил разговор на эту тему накануне.

Росс подошел к груде обломков и пнул их ногой.

— Ничего не понимаю, — сказал он,— а ведь корабль-то как наш.

Мэйсон хотел что-то возразить, но потом передумал.

— Если бы меня спросили, чей это двигатель там валяется, я бы сказал — наш,— ответил ему Микки.

— Ракетные двигатели делаются по определенному стандарту,— как бы со стороны услышал сам себя Мэйсон.— Везде.

— Это невозможно,— возразил Росс,— таких совпадений не бывает. Ясно, что эта штучка с Земли. Им здорово не повезло. Но по крайней мере, смерть наступила мгновенно.

— Мгновенно?

Вопрос Мэйсона повис в воздухе. Все сразу подумали об экипаже. Как это должно быть страшно, когда твой корабль неотвратимо падает вниз. Было ли это прямое падение с ускорением пушечного снаряда или же сплошное беспорядочное вращение, когда кажется, что гироскоп «сошел с ума», не в состоянии удержать кабину горизонтально?

Крики, команды, обращения к небесам, которых ты больше не увидишь, к Богу, который тебя оставил... С дикой скоростью увеличивающаяся планета подставляет свое жесткое тело, невероятно сжимая корабль и вырывая из легких последнее дыхание. Они снова содрогнулись.

— Давайте посмотрим,— сказал Микки.

— Я не уверен, что нам лучше сделать.— Росс не торопился.— Да, он похож на наш. А если это чужой?

— Пресвятая дева, уж не думаешь ли ты, что там кто-нибудь остался? — спросил капитан Микки.

— Кто знает...

Но он, как и остальные, глядя на бесформенную металлическую массу, думал то же самое. Шанса выжить здесь не было.

Они не видели его хмурых глаз, сомкнутых губ, подергивания лицевых мускулов. Надо обойти корабль.

— Внутрь зайдем вот здесь. Держаться вместе. У нас еще много работы. Попробуем выяснить и доложить на базу.— Для себя Росс уже решил, что этот корабль с Земли.

Они подошли к тому месту, где боковая обшивка была разорвана вдоль сварочного шва. Длинная толстая пластина была согнута с такой силой, как если бы это был листок бумаги.

— Не нравится мне все это,— сказал Росс,— мне кажется...

Кивком головы он указал на отверстие, и Микки начал пробираться туда, тщательно ощупывая каждый сантиметр обшивки. Рабочие защитные перчатки помогли ему благополучно миновать острые края, скользить по ним, и остальные, видя это, быстро полезли в карманы комбинезонов... Микки сделал первый шаг в темное чрево корабля.

— Только не торопись,— раздалась команда Росса,— жди меня.

Капитан подтянулся, тяжелые ботинки царапали гладкое тело ракеты. Он тоже шагнул в отверстие, Мэйсон последовал за ними.

Внутри корабля было темно. Мэйсон прикрыл глаза, чтобы адаптироваться к недостатку света. Когда он их окликнул, два ярких луча уже быстро шарили по замысловатым переплетениям балок и платформ. Он вытащил свой фонарик и щелкнул выключателем.

— Этим беднягам здорово досталось,— сказал Микки, потрясенный представшим перед их взором развороченным нутром корабля. Голос его эхом отозвался в металлическом корпусе. Наступила полная тишина. Они стояли в полутьме, и Мэйсон почувствовал едкий запах, оставшийся после пожара двигателей.

— Поосторожнее с этим запахом,— посоветовал Росс Микки, который пытался взобраться на следующую опору,— не хватало еще интоксикации.

— Не беспокойся за меня.— Микки карабкался наверх по всевозможным выступам, держа в одной руке фонарь, а другой подтягивая вперед свое крепкое, мощное тело.— Кабину совсем смяло,— покачал он головой.

Росс не отставал от него. Мэйсон лез последним. Его фонарь высвечивал все новые лопнувшие крепления и невообразимые разрывы в корпусе того, что некогда являлось новым космическим кораблем. И каждый раз, увидев еще одно страшное увечье, он невольно присвистывал в недоумении.

— Дверь задраена.— Микки постоял, балансируя на искореженном парапете, и, опираясь на внутреннюю стенку ракеты, несколько раз дернул за ручку, пытаясь ее открыть.

— Дай мне фонарь,— попросил Росс.

Теперь он направил на дверь два пучка света, и Микки возобновил свои усилия. Лицо его покраснело, он пыхтел и задыхался.

— Нет,— произнес он наконец, отрицательно помотав головой.— Заело.

Сзади подошел Мэйсон.

— А вы не допускаете, что кабина все еще может быть загерметизирована? — мягко заметил он, неприятно поежившись от странного эха собственного голоса.

— Сомневаюсь,— задумчиво возразил Росс,— косяк двери, скорее всего, сдвинулся.

Потом он кивком головы приказал помочь Картеру.

Мэйсон взялся на одну ручку, а Микки — за другую. Они изо всех сил уперлись ногами в стену и потянули дверь на себя, но та не поддавалась. Тогда они перехватились по-другому и дернули снова.

— Эй, она сдвинулась с места,— вскрикнул Микки,— мы с ней все-таки справились.

Двое друзей попрочнее расположились на искореженных переплетениях и медленно потащили дверь на себя. Каркас ее был весь погнут, и она держалась только одним концом. Далее им без труда удалось отодвинуть дверь настолько, чтобы боком протиснуться внутрь.

Первым в кабину пролез Мэйсон. Там было совершенно темно. Он направил фонарь на кресло пилота — кресло было пустым. Переводя луч света на место штурмана, он услышал, что следом в кабину проник Микки.

В штурманском кресле тоже никого не было. Переборка рядом с ним была проломлена вовнутрь; обзорник, стол и само сиденье — придавлены массивными погнутыми листами металла. Мэйсон моментально представил себя сидящим за этим столом, на этом месте, под этой обрушивающейся перегородкой, и в горле у него пересохло.

Последним в кабину забрался Росс. Три луча света перескакивали с одного предмета на другой, со стены на стену. Стоять приходилось, широко расставив ноги, потому что пол был сильно наклонен.

Глядя на наклонный скользкий пол, Мэйсон сразу же подумал о том, как он начал уходить из-под ног, как все поехало и стало падать... падать туда — в дальний угол, который он дрожащей рукой пытался сейчас осветить.

Сердце Мэйсона дернулось и запрыгало, по коже пробежали мурашки, широко раскрытые глаза не мигая смотрели перед собой. Ноги сами, повинуясь какой-то силе, понесли его вперед и вниз — туда, куда уходил пол.

— Вон там.— Голос его стал хриплым и не повиновался.

Перед ними лежали тела людей. Ботинок ударился в одно из них, и он остановился, чтобы не наступить на него.

Сзади с громким топотом подбежал Микки. Послышался его шепот, приглушенный и испуганный:

— О-о, боже ты мой!!!

Росс молчал. Сейчас уже все молчали, с ужасом рассматривая представшую их взору картину и судорожно дыша.

Три тела, застывшие на полу в предсмертных судорогах, были их собственными. Это были они сами, все трое... и все трое были мертвы.

Мэйсон не ответил бы, сколько они там так простояли. Не проронив ни слова, глядя под ноги, на распростертые на палубе корабля фигуры.

Да и как может реагировать человек, стоящий над своим собственным трупом? Вопрос этот неотвязно точил мозг. Что человек должен говорить в таком случае? Какие слова? Позерство все это, и ни к чему такие провокационные вопросы.

Но все это происходило на самом деле. Он стоял там и смотрел на себя мертвого. Руки онемели и не слушались. Он медленно раскачивался из стороны в сторону на накренившейся поверхности пола.

— О боже!

И снова Микки. Он направил фонарик вниз, на свое лицо под ногами. Рот у Микки искривился. Сейчас они смотрели каждый на себя самого. Яркие полосы света соединяли их с двойниками.

Наконец Росс с шумом вдохнул застоявшийся в кабине воздух.

— Картер,— попросил он,— попробуй включить свет дублирующим выключателем. Может быть, он работает.— Голос капитана звучал глухо и неестественно.

— Не понял, сэр?

— Включите свет — вторым выключателем! — раздраженно приказал Росс.

Мэйсон с командиром в каком-то оцепенении наблюдали, как Микки, шаркая ногами, пошел вперед. Слышно было, как его башмаки щелкают по полу, запинаются об обломки. Мэйсон закрыл глаза. Он был не в состоянии оторвать соприкасавшуюся внизу с собственным телом ногу. Как будто его кто привязал.

— Не понимаю,— сказал он, ни к кому не обращаясь.

— Держись,— подбодрил Росс.

Непонятно, однако, было, кого капитан хотел подбодрить, себя самого или его — Мэйсона.

Послышался характерный завывающий звук запускаемого генератора. Система освещения заработала, но сразу же погасла. Генератор кашлянул, потом загудел ровнее, и яркий свет залил помещение.

Все снова посмотрели вниз. Микки соскользнул от генератора и встал рядом. Он рассматривал свое тело. Голова была проломлена. В ужасе раскрыв рот, Микки отпрянул назад.

— Это невозможно,— вырвалось у него,— просто невозможно. Что все это значит?

— Картер,— одернул его Росс.

— Но это же я! — воскликнул Микки.— Мама родная, это же я!

— Успокойся!

— Мы трое, все вместе,— спокойно заговорил Мэйсон.— И все мертвы.

Необходимость разговаривать, казалось, отпала. Это был какой-то безмолвный кошмар. Сдвинутая набок кабина сплющена и изуродована. Три застывших в агонии трупа сброшены в один угол, руки и ноги их запутались друг о друга. Единственное, что оставалось,— это смотреть.

Росс снова заговорил:

— Подите принесите брезент. Вы — оба.

Мэйсон повернулся. Быстрее. Хорошо, что можно заняться выполнением указания. Хорошо, что можно отодвинуть этот ужас на задний план и действовать. Широкими шагами он направился к выходу. Микки попятился следом, все еще не в силах оторвать взгляд от массивного скрюченного трупа в зеленом джемпере с окровавленной, разбитой головой.

Мэйсон приволок тяжелую свернутую парусину из багажного отсека и втащил ее в кабину. Руки и ноги его двигались механически, как у робота. Он попытался отключить свое сознание и ни о чем не думать, пока не пройдет первый шок.

Одеревеневшими движениями они вдвоем с Микки развернули тяжелое брезентовое полотно, расправили его и накинули блестящий материал на окоченевшие тела. Очертания трупов, их плечи и головы отчетливо проступали сквозь брезент, а одна рука торчала вверх, как копье, и кисть ее свесилась, перегнувшись вниз, словно некий зловещий маятник.

Мэйсон отвернулся. Его трясло. Он проковылял к сиденью пилота, рухнул в кресло и уставился на свои ноги и тяжелые ботинки. Протянув вперед руку, он схватил себя за бедро и сильно ущипнул. Резкая боль показалась облегчением.

— Уйди оттуда,— услышал Мэйсон голос Росса.— Я сказал: уйди оттуда!

Он обернулся и увидел, что Росс пытается оттащить Микки, который стоял на коленях перед укрытыми трупами. Росс взял Микки за руку и повел вверх по поднимающемуся из угла к центру полу.

— Мы мертвы,— подавленным тоном произнес Микки,— это мы там лежим. Мы мертвы!

Росс подтолкнул Микки к треснувшему иллюминатору и заставил выглянуть наружу.

— Посмотри,— сказал он,— наш корабль — вон там. Такой же, каким мы его оставили. А этот корабль — не наш. И тела эти... они... не могут быть нашими,— закончил он не очень уверенно.

Для человека трезвомыслящего, каким он себя считал, слова эти казались какими-то чужими и экстравагантными. К горлу подкатил комок, а нижняя губа упрямо выдавалась вперед, отказываясь верить в реальность происходящего. Росс не любил загадок. Он привык быстро принимать решения и действовать. Сейчас ему не хватало именно действия.

— Но ты же сам себя там видел,— возразил Мэйсон,— неужели ты сейчас будешь говорить, что это был не ты?

— Именно это я и хочу сказать,— ощетинился Росс,— хотя это и вопреки всякой логике, но какое-то объяснение должно быть. Все на свете можно объяснить.

Лицо его исказилось. Он с силой ударил себя кулаком по руке.

— Вот он я,— громко заявил Росс,— вот мое тело.— Он вызывающе посмотрел на Микки и Мэйсона.— Я живой!

Они растерянно молчали в ответ.

— До меня не доходит,— слабо начал Микки,— не доходит.— Он уже в который раз покачал головой и облизал пересохшие губы.

Мэйсон обвис на пилотском месте. Он изо всех сил надеялся, что догматизм Росса им в этом деле как-то поможет, что его твердое предубеждение против всего не поддающегося объяснению как-то поправит этот день. Он попробовал было сам что-нибудь придумать, но потом решил, что лучше будет оставить право выбора за командиром.

— Мы все мертвы,— сказал Микки.

— Не будь дураком! — крикнул Росс.— Возьми же себя в руки!

Мэйсон подумал: интересно, а сколько это будет продолжаться? Он ждал, что с минуты на минуту проснется, вздрогнув, и окажется, что он по-прежнему сидит на своем рабочем месте, а напарники его заняты каждый своим делом и все это — не более чем дурацкий сон.

Но сон не кончался. Он откинулся в кресле ощутил его твердую спинку. Не наклоняясь вперед, он пробежал пальцами по кнопкам и рычажкам управления — все настоящее. Это не сон. И не надо больше себя щипать.

— Может быть, это видение,— попытался он вслух высказать новую догадку. Так завязнувшее в трясине животное пробует ногами на ощупь, где же твердая почва.

— Достаточно,—сказал Росс.

Глаза его сузились, а на лице отразилась внутренняя решимость. Мэйсон почувствовал, что ожидание становится невыносимым. Он пытался представить себе, как это все объяснит наконец Росс. Видение? Вряд ли. Росс не верил ни в какие видения. Мэйсон увидел, что Микки с открытым ртом тоже смотрит на командира. Ему тоже поскорее хотелось получить какое-нибудь разумное истолкование случившегося.

— Временная петля,— сказал Росс.

Никакой реакции.

— Что? — переспросил Мэйсон.

— Послушайте.— Росс приступил к изложению своей версии. Это была даже более чем версия, потому что цепочка объяснений отсутствовала и сразу заменялась конечным выводом.

— Пространство искривляется,— продолжал Росс,— а время и пространство образуют один континуум. Правильно?

Ответа не последовало. Но он его и не ждал.

— Помните, как нам на курсах говорили о возможности обогнать время? Идея в том, что можно улететь с Земли в определенный момент, а вернуться обратно на год раньше, чем полагается по расчетам. Или на год позже. Но тогда для нас это была лишь теория. Ну так вот — сейчас это самое с нами и произошло. Это просто логично. Запросто может быть. Возможно, мы прошли через временную петлю и находимся сейчас в другой галактике. Здесь по-иному расположено пространство, а значит — по-иному течет и время.

Росс прервался, оценивая произведенное впечатление.

— Я хочу сказать, что мы попали в будущее.

Тогда заговорил Мэйсон.

— Ну а нам-то что от этого? Даже если ты и прав?

— А то, что мы не мертвы.— Росс, казалось, был удивлен тем, что друзья его не понимали.

У Росса приоткрылся рот. Об этом он не подумал. Он не подумал, что своей версией только осложнил ситуацию. Потому что хуже, чем смерть, может быть только одно — знать наверняка, что скоро ты умрешь. Знать где. И знать как.

Микки тряхнул головой. Руки его беспорядочно ощупывали костюм. Он провел ладонью по лицу и начал нервно грызть почерневший ноготь.

— Нет,— слабо проговорил он,— я что-то никак не пойму.

Росс молча смотрел на Мэйсона затравленным взглядом.

Он лихорадочно кусал губы, чувствуя, как неизвестность заполняет его сознание и вытесняет оттуда такое приятное и дающее успокоение чувство здравого смысла. Он боролся с неизвестностью, гнал ее прочь. Только не сдаваться.

— Послушайте,— снова начал он,— все, по-моему, согласны с тем, что те тела — не наши.

Никакого ответа.

— Пошевелите же мозгами! — закричал Росс.— Ощупайте себя!

Мэйсон онемевшими пальцами прошелся по джемперу, по шлему, потрогал торчавшую из кармана ручку. Да, действительно, это был он, из мяса и костей. Все на самом деле, подумал он. Мысль эта придавала Мэйсону силы. Несмотря ни на что, несмотря на отчаянные попытки Росса объяснить неведомое, он был жив. Собственные плоть и кровь не оставляли никаких сомнений.

Мозг начал работать. Усиленно соображая, он нахмурил брови и выпрямился. Мэйсон задержался глазами на лице Росса, который, похоже, немного расслабился и смотрел уже с каким-то облегчением.

— Ну хорошо,— сказал Мэйсон,— мы находимся в будущем.

Микки в напряженном волнении стоял у иллюминатора.

— И к чему же, таким образом, мы пришли? — спросил он оттуда.

— А как узнать, насколько далеко мы проникли в будущее? — задумчиво продолжал Мэйсон. Гнетущая атмосфера неопределенности усиливалась.— Как узнать? А может быть, мы опередили события всего на полчаса?

Росс напрягся. Он с силой ударил кулаком по ладони.

— Как узнать? Но мы же не взлетаем, а следовательно — не можем разбиться. Так и узнать.

Мэйсон посмотрел на него.

— А не может так случиться,— опять заговорил он,— что если мы взлетим, то уйдем куда-нибудь в сторону от этой нашей гибели? И она так и останется в этой пространственно-временной системе? Мы можем вернуться обратно, в нашу систему и в нашу галактику, и тогда...

Слова его повисли в воздухе. Обрывки каких-то мыслей возникали в мозгу и тут же исчезали.

Росс нахмурился. Он поежился и облизал губы. То, что вначале казалось таким простым, теперь обрастало осложнениями. Ему не хотелось новых сложностей, так непрошено вторгающихся в их жизнь.

— Сейчас мы живы,— сказал он, пытаясь в уме все расставить по полочкам и обрести прежнюю уверенность в правильности своих действий,— и существует только один способ оставаться живым и дальше.

Росс посмотрел на остальных. Решение принято.

— Нам необходимо оставаться здесь.

Микки и Мэйсон безучастно смотрели на командира. Россу хотелось, чтобы хоть кто-нибудь из них согласился с ним или, на худой конец, высказал бы хоть какое-то мнение.

— Но... у нас же есть приказ,— еле слышно произнес Мэйсон.

— Но приказ не обязывает нас убивать себя! — зло возразил Росс.— Ну уж нет. Это единственный выход. Если мы не поднимемся — то никогда и не разобьемся. Мы... мы избежали этого. Мы предотвратили это.

В подтверждение своих слов он решительно склонил подбородок. Для Росса все было решено. Мэйсон же отрицательно покачал головой.

— Не знаю,— сказал он,— право, не знаю.

— А я знаю! — оборвал его Росс.— И давайте-ка убираться отсюда. Этот корабль действует мне на нервы.

Капитан рукой указал на выход, и Мэйсон поднялся. Микки последовал за ними, но остановился. Он еще раз обернулся в сторону укрытых брезентом тел.

«А может быть, нам...» — хотел он спросить, но не успел.

— Ну что еще? Что еще там? — нетерпеливо перебил Росс.

Микки смотрел туда, где лежали тела. Ему казалось, что вот-вот начнется какое-то большое, дикое безумство.

— А может быть, нам похоронить себя?

Росс судорожно сглотнул. Больше ему не вынести. Он поспешно вытолкнул Микки и Мэйсона из кабины и, пока они начали спускаться по обломкам, в последний раз посмотрел в угол. Росс с остервенением стиснул зубы.

— Я живой,— яростно пробормотал он, повернулся и, плотно сжав фонарь, вышел.

Они сидели втроем в кабине своего корабля. Росс приказал принести из запасов что-нибудь подкрепиться, но ел он один. С воинственной суровостью он двигал челюстями, как будто хотел зубами перемолоть все то, что не поддавалось разуму.

Микки не шевелясь смотрел на еду.

— Сколько мы здесь будем? — спросил он, как будто не понимал всю очевидность необходимости находиться здесь постоянно.

В разговор включился Мэйсон. Наклонившись на сиденье вперед, он обратился к Россу:

— А на сколько у нас хватит продовольствия?

— Не сомневаюсь, что там, снаружи, можно найти много съедобного,— жуя, ответил капитан.

— А как узнать, что годится в пищу, а что нет?

— Мы понаблюдаем за животными,— не сдавался Росс.

— Но здесь совершенно другая жизнь,— возразил Мэйсон,— то, что едят они, может оказаться отравой для нас. А кроме того, неизвестно, есть ли туг вообще какие-нибудь звери или птицы.

Короткая, горькая усмешка промелькнула у него на губах. И подумать только, а они-то еще надеялись выйти на контакт с другими расами. В данной ситуации это было просто смешно.

Росс опять ощетинился в ответ.

— Мы пойдем вперед... будем исследовать каждый ручей, который нам попадется,— выпалил он, как будто разом хотел покончить со всеми возможными возражениями.

— Не знаю, не знаю,— покачал головой Мэйсон.

Росс встал.

— Послушайте, вы! Задавать вопросы легче всего. Мы все вместе приняли решение здесь остаться и давайте теперь конкретно об этом подумаем. Только не надо говорить о том, чего мы не можем сделать. Я это представляю не хуже вас. А что, по-вашему, мы могли бы сделать в нашем положении?

Он повернулся на каблуках, отошел к пульту управления и какое-то время смотрел на погасшие лампочки и замершие приборы. Затем вдруг Росс сел и начал быстро писать в бортовом журнале, словно боялся что-то забыть. Немного позднее, заглянув туда, Мэйсон увидел, что капитан настрочил целый абзац из длинных предложений, где излагалось с неопровержимой, но неправдоподобной логикой, почему они до сих пор еще живы.

Микки встал и уселся на свое место. Он сильно сжал голову большими ладонями и очень сейчас походил на провинившегося мальчишку, который, несмотря на запрет матери, объелся зеленых яблок и ждал неприятностей сразу с двух сторон. Мэйсон знал, о чем думал Микки: об этом нелепом застывшем трупе с проломленным черепом. О собственной дикой смерти при столкновении с поверхностью планеты, да и сам Мэйсон думал о том же. И Росс наверняка тоже, хотя по поведению его этого и не видно.

Мэйсон подошел к иллюминатору и посмотрел на притихшую громаду, лежащую неподалеку. Наступала темнота. Последние лучи далекого солнца неведомой планеты поблескивали на корпусе потерпевшего крушение корабля. Мэйсон отвернулся и бросил взгляд на датчики внешней температуры. Уже семь градусов минус, а снаружи все еще светло. Правым указательным пальцем он слегка сдвинул иглу термостата.

«Остываем»,— подумал он. Энергия корабля, который находится на поверхности планеты, используется все быстрее и быстрее. Корабль пьет собственную кровь, и нет никакой возможности найти донора. Только операция может подзарядить энергетическую сеть. Без движения это невозможно. Неподвижность — это ловушка.

— Сколько мы можем продержаться? — снова спросил Мэйсон, отказываясь хранить молчание перед лицом возникшей проблемы.— Мы не можем жить в неопределенности. Пища закончится через несколько месяцев, но задолго до этого разрядится энергетическая система. Прекратится выработка тепла. Мы замерзнем.

— А откуда мы знаем, что при здешней внешней температуре можно замерзнуть? — Показной оптимизм Росса выглядел неубедительно.

— Но солнце только садится,— сказал Мэйсон,— а уже... минус тринадцать.

Росс тупо уставился в пространство. Потом он оттолкнулся руками от кресла и принялся мерить шагами кабину.

— Если мы взлетим,— начал он,— то рискуем оказаться в положении того корабля.

— Неужели? — удивленно возразил Мэйсон,— Умирают только однажды. И с нами это, похоже, уже произошло. В этой галактике. Может быть, умирают по одному разу в каждой галактике? А может, это — загробная жизнь? А может...

— Ты закончил? — холодно спросил Росс.

Микки поднял глаза.

— Давайте отправляться,— сказал он.— Я не хочу здесь торчать как дурак.

Он посмотрел на Росса.

Тот ответил:

— Я считаю, нам лучше не высовываться, пока мы точно не решим, что делать. Нужно все хорошенько обмозговать.

— У меня жена,— сердито перебил его Микки,— и если ты, будучи холостяком...

— Замолчи! — крикнул Росс.

Микки бросился на койку и уткнулся лицом в перегородку. Он ничего не говорил, а только тяжело дышал. Мощные плечи его ходили то вверх, то вниз, пальцы теребили и комкали одеяло.

Росс метался по помещению, беспрестанно ударяя себя кулаком по ладони. Сжимая и разжимая зубы, он с силой встряхивал головой всякий раз, когда у него в уме рассыпался очередной довод за или против. Вдруг он замер, взглянул на Мэйсона, но тут же зашагал снова. Один раз он даже включил наружный прожектор, чтобы убедиться, что ему это не чудится.

Яркий свет озарил разбитый корпус корабля. Он загадочно светился и напоминал гигантское надгробие. С громким стоном Росс щелкнул выключателем и повернулся к Микки и Мэйсону. Грудь его вздымалась как в лихорадке.

— Ну что ж, отлично,— сказал он,— это, конечно, и ваши жизни. За вас я решать не могу. Будем голосовать. Но учтите — та штуковина снаружи может оказаться совсем не тем, за что мы ее принимаем. Если вы оба решите, что надо рискнуть жизнью и подняться, то... то мы поднимемся.

Росс пожал плечами.

— Итак, голосуем. Я за то, чтобы остаться здесь.

— Я считаю — надо лететь,— сказал Мэйсон.

Оба посмотрели на Микки.

— Картер,— обратился к нему Росс,— твое мнение?

Микки уныло уставился через плечо и молчал.

— Голосуй же,— настаивал Росс.

— Лететь,— произнес Микки,— надо лететь. Я скорее погибну, чем останусь здесь.

Сжатые губы Росса побледнели. Он глубоко вздохнул, расправил плечи и спокойно сказал:

— Ну хорошо, мы взлетаем.

— Боже, сохрани нас и защити,— побормотал Микки, наблюдая, как Росс усаживается за пульт управления.

Несколько секунд капитан сидел неподвижно, потом включил двигатели. Зажигание. Мощные газовые струи вырывались из хвостовой части корабля, сотрясая его огромное тело. Рев двигателей показался Мэйсону успокаивающим. Он пребывал в каком-то состоянии безразличия. Как и Микки, он хотел испытать судьбу. Несколько часов прошло с момента их посадки на планету, а казалось, все это было год назад. Медленно тянулось время, минута за минутой. Гнетущее воспоминание о только что пережитом не отставало. Мысленно они все еще были там, в разбитом звездолете, рядом с тремя мертвыми телами, но одновременно не могли не думать и о Земле, которой, кто знает, может быть, никогда больше не увидят, о родителях, о женах и детях и всех им дорогих и близких, с кем, возможно, они расстались навеки. Но нет, они попробуют к ним вернуться. Сидеть и ждать — всегда было самым трудным для человека. Человек не создан для этого.

Мэйсон сел к своему пульту. Он напряженно ждал. Он слышал, как включил и перешел к панели управления двигателями Микки.

— Я постараюсь взлететь как можно мягче,— сказал Росс,— не вижу пока никакого повода для... беспокойства.

Он что-то еще хотел сказать, но замолчал. Микки и Мэйсон повернулись к нему в нетерпеливом ожидании.

— Вы готовы? — спросил Росс.

— Давай вверх,— ответил за обоих Микки.

Росс стиснул зубы и нажал кнопку с надписью «Вертикальный взлет».

Корабль затрясся, затем приподнялся, завис над поверхностью и с нарастающей скоростью пошел вверх. Мэйсон прильнул к заднему обзорнику. Темная поверхность планеты уходила все дальше вниз. Он старался не смотреть на блестящее белое пятнышко в углу экрана.

— Пятьсот...—считывал он показания шкалы,—семьсот пятьдесят... тысяча... тысяча пятьсот...

Каждую секунду он ждал, что что-нибудь произойдет. Ждал взрыва. Или отказа двигателя. Ждал, что корабль остановится.

Но набор высоты продолжался.

— Три тысячи,— сказал Мэйсон.

В голосе его появились нотки усиливающегося ликования. Планета стремительно уносилась назад. Тот, другой корабль был сейчас не более чем воспоминанием. Мэйсон взглянул на Микки. Тот сидел, застыв с полуоткрытым ртом, готовый во всю глотку кричать: «Быстрее! Быстрее!», но молчал, потому что боялся лишний раз искушать судьбу.

— Шесть тысяч... семь тысяч... есть! — объявил Мэйсон торжествующим тоном.— Мы выбрались!

Микки с облегчением вздохнул и широко ухмыльнулся. Он поднес руку ко лбу, крупные капли пота упали на пол.

— О боже,— простонал он,— о милосердный боже!

Мэйсон пододвинулся к креслу Росса и хлопнул командира по плечу.

— Все в порядке,— сказал он,— отличный взлет.

Росс казался раздраженным.

— Нам не надо было улетать,— проворчал он.— Все это было несерьезно с самого начала. А теперь придется искать другую планету.— Он покачал головой и добавил: — Зря улетели.

Мэйсон пристально посмотрел на капитана и отвернулся. Он думал...

Никто не выиграл.

— Но если опять что-нибудь где-нибудь сверкнет,— заметил он вслух,— я буду держать язык за зубами. К чертям все другие цивилизации!

Все замолчали. Он вернулся к своему месту и стал изучать карту. Обстоятельно и не торопясь. «Пусть теперь Росс за все отвечает,— подумал Мэйсон,— мне наплевать». Все снова вернулось на свои места. Однако мысли упорно возвращались к тому, что осталось внизу.

Несколько минут спустя он украдкой взглянул на Росса.

Росс тоже о чем-то задумался. Губы его были плотно сжаты. Иногда он что-то бормотал себе под нос. Неожиданно их глаза встретились.

— Мэйсон.

— Что?

— Другие цивилизации, ты сказал?

У Мэйсона холодок пробежал по спине. Он видел, как знакомый большой подбородок снова решительно опустился вниз. Что за дикая мысль? Росс этого не сделает! Только чтобы успокоить уязвленное самолюбие? Или сделает?

— Я не...— начал было Мэйсон, заметив краешком глаза, что Микки тоже следит за командиром.

— Послушайте,— сказал Росс,— сейчас я вам расскажу, что произошло там внизу. Я вам покажу, что там было.

Оба уставились на капитана, замерев от страха. Росс развернул корабль и направил его обратно.

— Что ты делаешь! — закричал Микки.

— Послушайте же,— ответил Росс,— неужели вы меня не поняли? Разве вы не видите, что нас одурачили?

Они непонимающе смотрели на командира. Микки сделал шаг в его сторону.

— Другая цивилизация,— сказал Росс,— в этом-то и суть. Пространственно-временные связи тут ни при чем. Сейчас я вам объясню, в чем дело. Итак, мы улетели оттуда. И каково же сейчас наше первое желание? Доложить, что планета необитаема? Нет, мы пойдем дальше. Мы вообще не сообщим об этой планете.

— Но, Росс, ты что, намерен вернуться туда? — воскликнул Мэйсон, вскакивая на ноги и вновь испытывая ужас предыдущих часов.

— Именно это я и делаю,— ответил командир. Он был странно возбужден.

— Но ты же спятил! — заорал Микки, угрожающе приближаясь и сжимая кулаки.

— Слушай меня! — закричал Росс в ответ.— Кто выигрывает оттого, что мы не сообщим об этой планете?

Ответа не было. Микки сделал еще один шаг.

— Дураки! Разве не ясно? Там, внизу, есть жизнь. Но они не могут нас убить или выгнать силой. И что им остается делать? А нас у себя они не хотят. Ну так что же им остается делать?

Он задавал вопросы тоном учителя, который потерял всякую надежду получить правильный ответ от двух последних классных болванов.

Микки подозрительно смотрел исподлобья. Ему, конечно, было любопытно узнать, что задумал капитан, но он его все-таки всегда немного побаивался. Он признавал авторитет Росса и восставать против его решения не считал возможным, даже если бы он и вел их к гибели. Микки перевел взгляд на экран обзорного устройства и смотрел, как снизу наступает огромной темной массой угрожающая земля.

— Мы живы,— сказал Росс,— мы осмелились заявить, что никакого корабля внизу никогда и не было. Да, мы видели его. Да, мы его трогали. Но можно увидеть что угодно, если сильно захотеть. Чувства будут говорить о том, что там что-то есть, в то время как на самом деле вокруг одни только голые камни. Главное, что здесь требуется,— это верить в то, что видишь.

— К чему ты клонишь? — коротко спросил Мэйсон. Ему стало страшно. Как и несколько минут назад, он не отрываясь следил за высотомером.— Тысяча восемьсот... тысяча семьсот... тысяча шестьсот пятьдесят...

— Телепатия! — торжествующе объявил Росс.— Эти существа внизу, не знаю, как их назвать, заметили наше приближение. Но мы им чем-то не понравились. Они каким-то образом проникли в наше сознание и обнаружили там страх смерти. Тогда они решили, что лучший способ от нас избавиться — это напугать нас. Они показали нам наш корабль терпящим катастрофу и нас самих... мертвых. И это сработало. Но...

— Действительно сработало! — взорвался Мэйсон.—Ты что, хочешь еще раз попытать счастья, разобьемся мы или нет? И все это ради твоей чертовой теории?

— Дело здесь не только в моей теории,— огрызнулся Росс и добавил, как бы защищая свою репутацию: — У меня приказ брать образцы с каждой планеты. Я всегда неукоснительно выполнял приказы. И черт побери, выполню и на этот раз!

— Но ты же видел, как там холодно,— возразил Мэйсон,— ни о какой жизни не может быть и речи. Ты только подумай как следует.

— К черту! Капитан этого корабля пока я! И приказания отдаю я!

Микки бросился к Россу.

— Но не тогда, когда от этого зависит наша жизнь!

— Назад! — приказал Росс.

В этот момент один из двигателей остановился и замолк. Корабль резко повалился на бок.

— Идиот! — не контролируя себя, заорал Микки.— Ты этого добился! Ты этого добился!

Густая темнота залепила иллюминаторы.

Корабль сильно трясло. «Предсказание сбылось»,— единственное, о чем мог думать Мэйсон. Все, что он представил себе: вопли, крики, леденящий страх, напрасные мольбы и просьбы к глухим небесам,— все сбылось. Через пару минут их корабль превратится в груду обломков. И те три тела окажутся...

— Пропади все пропадом! — заорал он что было сил, в бессильной ярости проклиная Росса за упрямое желание вернуться и встретить наконец свою страшную судьбу. Дурацкое тщеславие!

— Нет, они нас не обманут! — кричал Росс, уцепившись за свою мысль, как умирающий бульдог за ногу врага.

Он отчаянно манипулировал ручками управления, пытаясь выровнять корабль. Но падение продолжалось. Корабль несся вниз, увеличивая скорость. Гироскоп не справлялся с резкими толчками и наклонами, кабину бросало из стороны в сторону, удержаться на ногах на ходящей ходуном палубе было невозможно.

— Резервный двигатель! — прокричал Росс.

— Бесполезно! — ответил ему Микки.

— Проклятье!

Цепляясь за что попало, Росс добрался до пульта управления двигателями. Кабину сильно швырнуло вправо. Трясущимися пальцами он один за другим начал проверять переключатели.

Внезапно на заднем обзорном экране Мэйсон увидел вспышку. Вслед за ней появилось ровное пламя. Корабль выровнялся, тряска прекратилась, кабина установилась горизонтально. Они продолжали спуск как ни в чем не бывало.

Росс грохнулся в кресло и с ожесточением ухватился за панель. В следующее мгновение он уже опять управлял кораблем. Он был очень бледен. Мэйсон тоже следил за действиями Росса, боясь заговорить.

— А сейчас заткнитесь и помалкивайте,— ни на кого не глядя, презрительно проворчал Росс, как будто разговаривал с провинившимися сыновьями.— Когда мы сядем, вы увидите, что все, что я вам говорил,— правда. Никакого корабля там не окажется. И мы попробуем поймать за хвост тех негодяев, которые внушили нам эту чушь.

По мере того как корабль спускался все ниже, Микки и Мэйсон робко наблюдали за командиром, за его руками, уверенно скользящими по элементам управления. Уверенность в капитане вернулась к Мэйсону. Он больше не волновался, а спокойно стоял на палубе и ждал посадки. Микки поднялся с пола и встал рядом.

Наконец корабль коснулся поверхности. Двигатели замерли. Итак, они снова сели, и ничего с ними не произошло...

— Включите прожектора! — раздалась команда.

Мэйсон щелкнул выключателем, и все кинулись к иллюминаторам. На какое-то мгновение он подумал: а как это Росс мог снова опуститься на то же самое место? Он вроде бы даже не заглядывал в данные, выдаваемые компьютером во время предыдущей посадки.

Они выглянули наружу.

У Микки оборвалось дыхание. Росс замер с открытым ртом.

Разбившийся звездолет по-прежнему лежал, где они его и оставили.

Они опустились точно в ту же точку и обнаружили тот же разбившийся корабль. Мэйсон отвернулся и отошел. Он чувствовал себя жертвой какой-то дьявольской проделки, всеми проклятым и позабытым.

— А ты говорил...— обратился он к командиру, но не смог закончить фразу.

Не веря своим глазам, Росс стоял и молча смотрел перед собой.

— Сейчас мы опять взлетим,— Микки заскрежетал зубами,— и на этот раз уже разобьемся наверняка. И мы все погибнем. Как и они... эти люди...

Росс не произнес ни звука. Там, прямо перед ними, находилось убедительное опровержение его последней слабой надежды. Внутри осталась неприятная пустота. Вся вера во что-то разумное исчезла.

И тут заговорил Мэйсон.

— Мы не разобьемся,— угрюмо произнес он,— никогда.

— Что?

Микки посмотрел на Мэйсона. Росс тоже обернулся к нему.

— Хватит нам друг друга дурачить,— продолжал Мэйсон,— мы же все знаем, что это такое, не так ли?

Он сейчас думал о том, о чем минуту назад говорил Росс. О чувствах, дающих ощущение того, во что веришь. Даже если на самом деле там ничего и нет...

И, зная это, он в следующее мгновение посмотрел и снова увидел Росса, увидел Картера. Такими, какими они были. Затем он отрывисто вздохнул в последний раз перед тем, как иллюзия, их окружавшая, вновь обретет материальные формы.

— Ну что ж, это прогресс,— горько заметил он. Голос его болезненным шепотом разнесся по казавшемуся призраком кораблю.— «Летучий голландец» выходит на просторы Вселенной.

Акт исчезновения. © Перевод Е. Королевой.

Приведенные ниже записи взяты из школьной тетради, обнаруженной две недели назад в кондитерской в Бруклине. Рядом с тетрадью стояла недопитая чашка кофе. Владелец кондитерской заявил, что к моменту обнаружения им тетради в заведение никто не заходил по меньшей мере три часа.

Суббота, раннее утро.

Мне не следует этого писать. Вдруг Мэри увидит? Что тогда? Конец, вот что, пять лет жизни псу под хвост.

Однако я обязан зафиксировать происходящее. Я слишком долго занимался писательством. Мне не будет покоя, пока я не запишу все на бумаге. Я должен изложить факты и освободить разум. Только это так сложно — все упростить, и так легко все усложнить.

Вернемся на несколько месяцев назад.

С чего все это началось? С ссоры, разумеется. Должно быть, их были тысячи с тех пор, как мы поженились. И всегда по одному и тому же поводу, вот в чем ужас.

Деньги.

— Речь идет не о вере в твои писательские таланты,— говорила Мэри.— Речь идет о счетах и о том, оплатим мы их или нет.

— Счетах за что? — говорил я.— За жизненно необходимые вещи? Нет. За вещи, которые нам даже не нужны.

— Ах, не нужны! — И дальше в том же духе.

Господи, жизнь без денег совершенно невозможна. Никто не сможет так жить, деньги — это все, когда у тебя есть хоть что-нибудь. И как я могу спокойно писать, вечно переживая о деньгах, деньгах, деньгах? Телевизор, холодильник, посудомоечная машина — и за все это до сих пор не выплачен кредит. А еще кровать, которую она присмотрела...

Но, несмотря на все это, я — я сам — с упорством идиота продолжал усугублять ситуацию.

Зачем мне понадобилось убегать из дома тогда, в тот первый раз? Мы поссорились, это точно, но мы ссорились и раньше. Тщеславие, вот в чем дело. После семи лет — семи! — писательской деятельности я заработал своими произведениями триста шестнадцать долларов. И я по-прежнему подрабатывал по вечерам на паршивой работе, занимаясь за полставки машинописью. И Мэри приходилось работать там же вместе со мной. Видит бог, у нее было полное право жаловаться. Полное право настаивать, чтобы я согласился на целый рабочий день в журнале, место, которое неоднократно предлагал мне Джим.

Все зависело от меня одного. Немного везения, верный шаг, и все разрешилось бы. Больше никакой вечерней работы. Мэри могла бы сидеть дома в свое удовольствие, как и следовало. Один верный шаг, и все.

Но я сделал неверный. Господи, у меня голова идет кругом.

Я ходил развлекаться вместе с Майком. Мы, два кретина с остекленевшими глазами, познакомились как-то с Джин и Салли. И встречались с ними несколько месяцев, отмахиваясь от того очевидного факта, что ведем себя как полные идиоты. Отдавались новым ощущениям. Играли в дурацкую игру в поисках совершенства.

И вот вчера вечером мы, двое женатых мужчин, отправились с ними в их клубный дом и...

Смогу ли я признаться? Я боюсь или слишком слаб? Дурак!

Прелюбодей.

Как же можно смешивать подобные понятия? Я люблю Мэри. Очень люблю. Однако же я все равно сделал это.

И чтобы уж совершенно все усложнить: мне это понравилось. Джин прелестная, понимающая, пылкая, просто воплощение утерянных идеалов. Это было чудесно. Не могу сказать, что не было.

Но как же плохое может быть чудесным? Как жестокость может вселять радость? Все это порочно, запутанно, сложно и дико.

Суббота, день.

Она простила меня, слава богу. Я больше никогда не стану видеться с Джин. Все у нас теперь будет хорошо.

Этим утром я пришел и сел на кровать, Мэри проснулась. Она посмотрела на меня, потом на часы. Она плакала.

— Где ты был? — спросила она голоском маленькой девочки, который появляется у нее, когда она напугана.

— С Майком,— сказал я.— Мы всю ночь пили и трепались.

Она еще секунду смотрела на меня. Потом медленно взяла мою руку и прижала к своей щеке.

— Прости меня,— сказала она, и слезы навернулись ей на глаза.

Мне пришлось прижаться к ней головой, чтобы она не видела моего лица.

— О, Мэри,— произнес я.— И ты меня прости.

Я так и не рассказал ей. Она значит для меня слишком много. Я не в силах ее потерять.

Суббота, вечер.

Днем мы пошли в «Мебельный магазин Манделя» и выбрали новую кровать.

— Мы не можем ее себе позволить, милый,— сказала Мэри.

— Ничего страшного,— сказал я.— Ты же знаешь, что старая никуда не годится. Я хочу, чтобы моя девочка спала как королева.

Она радостно поцеловала меня в щеку. Попрыгала на кровати, как развеселившийся ребенок.

— Ой, смотри, какая мягкая! — сказала она.

Все было прекрасно. Все, кроме новой стопки счетов, пришедшей с сегодняшней почтой. Все, кроме моего нового рассказа, который не желает начинаться. Все, кроме моего романа, который отвергали уже пять раз. «Берни Хаус» должен взять. Они уже долго его держат. Я очень на них рассчитываю. Разные мысли приходят в голову, пока я пишу. Все время приходят. Все чаще и чаще у меня появляется ощущение, будто я сжатая пружина.

Что ж, Мэри довольна.

Воскресенье, вечер.

Новые неприятности. Очередная ссора. Я даже не понял, из-за чего. Она дуется. Я закипаю. Я не могу писать, когда расстроен. И она это знает.

Мне хочется позвонить Джин. Она хотя бы интересуется моим творчеством. Мне хочется послать все к черту. Напиться, спрыгнуть с моста — все, что угодно. Неудивительно, что дети счастливы. Жизнь им кажется простой. Иногда хочется есть, иногда холодно, иногда пугает темнота. Вот и все. К чему утруждать себя и расти? Жизнь после этого делается слишком сложной.

Мэри только что позвала меня ужинать. Есть мне не хочется. Мне даже не хочется оставаться дома. Может быть, попозже я позвоню Джин. Просто сказать «привет».

Понедельник, утро.

Черт, черт, черт!

Мало того, что они держали рукопись три месяца. Это было бы не плохо, вовсе нет! Но они залили все страницы кофе и прислали мне отпечатанный на полоске бумаги отказ, приклеенный к титульному листу. Я готов их убить! Хотелось бы мне знать, понимают ли они, что делают?

Мэри увидела бумажку.

— И что теперь? — спросила она издевательским тоном.

— Теперь? — переспросил я.

Я старался не взорваться.

— Все еще считаешь, что можешь писать? — спросила она.

И я взорвался.

— А они-то, конечно, истина в последней инстанции? — бушевал я.— Они имеют право выносить окончательный приговор моему творчеству?

— Ты пишешь уже семь лет,— сказала она.— И ничего не происходит.

— И буду писать еще семь,— сказал я.— Сотню, тысячу!

— Значит, ты не согласишься на работу в журнале Джима?

— Нет, не соглашусь.

— Ты сказал, что возьмешь ее, если с книгой ничего не выйдет.

— У меня есть работа,— заявил я,— и у тебя есть работа, все идет как надо и будет идти так и впредь.

— Только мне впредь этого не надо! — отрезала она.

Она может меня бросить. Плевать! Все равно мне все это осточертело. Счета, счета. Писанина, писанина. Отказы, отказы, отказы! А добрая старая жизнь все коптит, возводит свои миленькие мозголомные сложности, словно идиот, громоздящий башню из кубиков.

Ты! Тот, который правит миром, который вертит вселенную. Если там, наверху, меня кто-нибудь слышит, сделайте этот мир попроще! Я ни во что не верю, но я отдал бы... что-нибудь! Если бы только...

Но какая разница? Мне уже на все наплевать.

Вечером позвоню Джин.

Понедельник, день.

Я только что ходил звонить Джин, договориться насчет субботы. Мэри в субботу собирается в гости к сестре. Она не заговаривала о том, что я должен поехать вместе с ней, а сам-то я об этом уж точно не заикнусь.

Я звонил Джин вчера вечером, но телефонистка на коммутаторе в клубном доме «Стэнли» сказала, что Джин вышла. Я решил, что смогу дозвониться днем ей на работу.

Поэтому я пошел в кондитерскую на углу узнать номер. Наверное, я уже успел об этом упомянуть. Я звонил ей довольно часто. Но до сих пор как-то не удосуживался запомнить номер. Какого черта, ведь есть же телефонные книги.

Она работает в журнале, который называется «Руководство по дизайну» или «Руководство дизайнера», что-то в этом роде. Странно, этого я тоже так и не запомнил. Наверное, никогда особенно не задумывался о сути.

Хотя я прекрасно помню, где расположено ее издательство. Я заходил туда несколько месяцев назад, когда приглашал ее на обед. Кажется, в тот день я сказал Мэри, что иду в библиотеку.

Так вот, насколько я помнил, телефон конторы Джин помещался в верхнем правом углу нечетной страницы справочника. Я смотрел его дюжины раз и всегда его находил.

Но не сегодня.

Я отыскал слово «руководство» и кучу начинавшихся с него названий. Но все они помещались в левом нижнем углу четной страницы, то есть в совершенно противоположном месте. И я так и не смог отыскать ни одного названия, которое бы показалось мне знакомым. Обычно, наталкиваясь на название ее журнала, я думал: «Ага, вот оно». После чего смотрел номер телефона. Сегодня не произошло ничего подобного.

Я искал и искал, водил пальцем по листу, но не мог найти ничего похожего на «Руководство по дизайну». В итоге я остановился на телефоне «Журнала дизайна», однако меня не покидало ощущение, что это совсем не тот номер, который мне нужен.

Я... я допишу это позже. Мэри только что позвала меня обедать, ужинать, черт его знает. В общем, на главную трапезу дня, поскольку мы оба работаем по ночам.

Несколько позже.

Обед был отличный. Мэри, могу поклясться, здорово готовит. Если бы еще мы не ссорились. Интересно, умеет ли готовить Джин.

В любом случае, еда немного подкрепила меня. Я в ней нуждался. Я несколько перенервничал из-за этого телефонного звонка.

Я набрал номер. Ответил женский голос.

— «Журнал дизайна»,— произнесла секретарша.

— Я хотел бы поговорить с мисс Лейн,— сказал я.

— С кем?

— Мисс Лейн.

— Минутку,— произнесла она. И я уже знал, что это не тот номер. Каждый раз, когда я звонил раньше, женский голос произносил: «Соединяю» — и сейчас же соединял меня с Джин.

— Как, простите, вы сказали? — переспросила она.

— Мисс Лейн. Если вы ее не знаете, должно быть, я ошибся номером.

— Наверное, вам нужна мисс Пейн.

— Нет, нет. Обычно, когда я звонил, секретарь всегда сразу знала, о ком идет речь. Я ошибся номером. Извините.

Я повесил трубку. Я был здорово раздражен. Я столько раз видел этот номер, и вот пожалуйста.

Теперь я не могу его найти.

Естественно, сначала я решил не оставлять это дело просто так. Я подумал, может быть, в кондитерской старый справочник. Поэтому я дошел до аптеки. В аптеке был точно такой же справочник.

Ладно, придется позвонить ей вечером с работы. Но ведь я хотел встретиться с ней после обеда, чтобы наверняка договориться на субботу.

Я тут прямо сейчас кое-что понял. Та секретарша. Ее голос. Это был тот же самый голос, который отвечал мне в «Руководстве дизайнера».

Однако... О, я сплю.

Понедельник, вечер.

Я позвонил Джин домой, пока Мэри выходила из конторы, чтобы принести кофе.

Я сказал телефонистке на коммутаторе то же самое, что говорил ей дюжины раз.

— Не могли бы вы соединить с квартирой мисс Лейн?

— Да, сэр, одну минутку.

Последовала долгая пауза. Я начал терять терпение. Но тут трубка снова ожила.

— Как, вы сказали, ее фамилия? — переспросила телефонистка.

— Мисс Лейн. Лейн,— повторил я.— Я звонил ей сюда неоднократно.

— Я еще раз просмотрю список жильцов,— сказала она.

Я еще немного подождал. Потом снова услышал ее голос.

— Прошу прощения. Но в списке нет никого с таким именем.

— Но я же звонил ей по этому номеру много раз.

— Вы уверены, что набрали правильный номер?

— Да, да. Уверен. Это же клубный дом «Стэнли», верно?

— Да, верно.

— Ну так туда я и звоню.

— Даже не знаю, что вам ответить,— произнесла она.— Все, что я могу сказать: я совершенно уверена, что у нас нет ни одного жильца с такой фамилией.

— Но я же звонил сюда вчера вечером! Вы сказали, что ее нет дома.

— Прошу прощения, я не помню.

— Вы уверены? Совершенно уверены?

— Ну, если хотите, я еще раз просмотрю список жильцов. Но в нем нет такой фамилии, я совершенно точно знаю.

— И никто с такой фамилией не съезжал от вас в последние дни?

— У нас уже год нет свободных квартир. В Нью-Йорке, знаете ли, не так-то просто найти жилье.

— Знаю,— сказал я и повесил трубку.

Вернулся обратно за стол. Мэри пришла из аптеки. Сказала мне, что мой кофе уже остыл. Я сказал, что звонил Джиму поблагодарить за заботу. Убогая ложь. Теперь она снова заведется.

Я выпил кофе и немного попечатал. Но я не соображал, что делаю. Я изо всех сил старался привести мозги в порядок.

Должна же она где-нибудь найтись, думал я. Я же знаю, что все это мне не приснилось. Я знаю, что не мог придумать все те сложности, которые держу в тайне от Мэри. И я знаю, что Майк и Салли не...

Салли! Салли ведь тоже живет в «Стэнли».

Я сказал Мэри, что у меня болит голова и я схожу за аспирином. Она сказала, что аспирин должен быть в мужской уборной, в шкафчике. Я сказал, что там такой аспирин, который я терпеть не могу. Я все больше увязаю во лжи!

Я почти бегом добрался до ближайшей аптеки. Разумеется, я не хотел снова звонить с рабочего телефона.

На мой звонок ответила та же телефонистка.

— А мисс Нортон дома? — спросил я.— Салли Нортон.

— Минутку, пожалуйста,— сказал она, и я ощутил, как все мои внутренности сжались.

Она всегда сразу же узнавала имена давних жильцов. А Салли с Джин жили в этом доме не меньше двух лет.

— Прошу прощения, — сказала она,— В списке не значится никого с таким именем.

Я застонал.

— О господи!

— Что-то случилось? — поинтересовалась она.

— Ни Джин Лейн, ни Салли Нортон здесь не живут?

— Так это вы звонили сюда только что?

— Да.

— Слушайте. Если это какой-то розыгрыш...

— Розыгрыш! Вчера вечером я звонил вам, вы сказали мне, что мисс Лейн вышла, спросили, не хочу ли я что-нибудь передать. Я отказался. И вот я звоню сегодня вечером, а вы утверждаете, что у вас нет никого с такой фамилией.

— Прошу прощения. Не знаю, что вам сказать. Вчера вечером было мое дежурство, но я не помню, чтобы разговаривала с вами. Если хотите, могу соединить вас с управляющим.

— Нет, не стоит,— сказал я и повесил трубку.

После чего набрал номер Майка. Но его не было дома. Трубку взяла его жена, Глэдис, она сказала мне, что Майк отправился в кегельбан.

Я был несколько взбудоражен и сморозил:

— С парнями?

— Да, надеюсь, что так,— ответила она несколько высокомерно.

Мне стало не по себе.

Вторник, вечер.

Сегодня вечером я снова звонил Майку. Спросил его о Салли.

— Кто?

— Салли.

— Какая Салли? — спросил он.

— Ты и сам прекрасно знаешь какая, ты, двуличный тип!

— Слушай, это что, розыгрыш? — спросил он.

— Может, и так,— согласился я.— Но давай все-таки поговорим откровенно.

— Давай начнем с самого начала,— предложил он.— Кто такая, черт побери, эта Салли?

— Ты не знаешь Салли Нортон?

— Нет. А кто это?

— Ты никогда не ужинал с ней, с Джин Лейн и со мной?

— Джин Лейн! О ком ты вообще говоришь?

— Так ты и Джин Лейн не знаешь?

— Нет, лично я не знаю, и все это уже не смешно. Теряюсь в догадках, что ты имел в виду под откровенным разговором. Мы с тобой двое женатых мужчин и...

— Слушай! — Я почти орал в телефон.— Где ты был три недели назад в субботу?

Он секунду помолчал.

— Ты имеешь в виду тот вечер, когда мы с тобой устроили небольшой мальчишник, потому что Мэри с Глэдис отправились на показ мод в...

— Мальчишник! И с нами никого больше не было?

— Кого?

— Не было девушек? Салли? Джин?

— О господи, снова началось,— простонал он.— Слушай, дружище, что с тобой творится? Я могу тебе чем-нибудь помочь?

Я ударил ногой по стенке телефонной будки.

— Нет,— прошептал я слабо.— Нет.

— Ты уверен, что с тобой все в порядке? Голос у тебя чертовски расстроенный.

Я повесил трубку. Я и был чертовски расстроен. У меня было такое ощущение, будто бы я умираю с голоду, а во всем мире не осталось ни единой крошки еды, чтобы его утолить.

В чем же дело?

Среда, день.

Был только один способ установить, действительно ли исчезли Салли и Джин.

Я познакомился с Джин через парня, с которым дружил в колледже. Он живет в Чикаго, это мой друг Дей в. Именно он дал мне ее нью-йоркский адрес, адрес клубного дома «Стэнли». Естественно, я не стал говорить Дейву, что женат.

Вот так я познакомился с Джин и стал встречаться с ней, а Майк стал встречаться с ее подругой Салли. Вот так все было. Я точно знаю, что так было.

И вот сегодня я написал Дейву письмо. Рассказал ему, что случилось. Умолял его проверить, дома ли она, и сейчас же написать мне, объяснить, что это: розыгрыш или же нелепая череда совпадений. После чего я достал свою записную книжку.

Адрес Дейва исчез из книжки.

Неужели я действительно схожу с ума? Я совершенно точно знаю, что адрес там был. Я помню вечер, много лет назад, когда сам старательно записал его, потому что не хотел потерять с Дейвом связь после колледжа. Я даже помню чернильное пятно, которое посадил, потому что у меня подтекала ручка.

Страница пуста.

Я помню его фамилию, как он выглядит, как он говорит, все, что мы делали вместе, лекции, на которые вместе ходили.

У меня даже сохранилось письмо от него, присланное на пасхальных каникулах, на которые я оставался в колледже. Помню, мы с Майком жили тогда в одной комнате. Поскольку мы были из Нью-Йорка, нам не было смысла уезжать домой, ведь пасхальные каникулы длились всего несколько дней.

А вот Дейв поехал домой, в Чикаго, и оттуда прислал нам очень забавное письмо, спешной почтой. Помню, он, хохмы ради, запечатал его воском и приложил к нему свое кольцо.

Письмо исчезло из ящика письменного стола, где я держал его все это время.

И еще у меня было три фотографии Дейва, которые я снял в день выпуска. Две из них я храню в альбоме. Они по-прежнему там...

Только на них нет его.

Это просто фотографии, где на заднем плане видны постройки кампуса.

Я боюсь смотреть на них дальше. Я мог бы написать в колледж или позвонить туда и спросить, учился ли здесь когда-нибудь Дейв.

Но я боюсь даже пробовать.

Четверг, день.

Сегодня я отправился в Хэмпстед навестить Джима. Я пришел к нему в контору. Он был удивлен моему появлению. Он поинтересовался, неужели я отправился в такую даль только для того, чтобы его повидать.

— Только не говори, что ты решил согласиться на эту работу,— сказал он.

— Джим,— спросил я его,— ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил о девушке по имени Джин из Нью-Йорка?

— Джин? Нет, кажется, не слышал.

— Ну вспомни, Джим. Я ведь рассказывал тебе о ней. Неужели ты не помнишь, когда мы в последний раз играли в покер, ты, Майк и я? И тогда я тебе о ней рассказывал.

— Я не помню, Боб,— сказал он.— А что с ней такое?

— Не могу ее найти. И не могу найти ту девушку, с которой встречался Майк. А Майк утверждает, будто бы вообще не знаком ни с одной из них.

Он, кажется, ничего не понимал, поэтому я объяснил все еще раз. Тогда он сказал:

— Ну и что с того? Два женатика решили пофлиртовать с девицами...

— Они были просто приятельницы,— оборвал его я.— Я познакомился с ними обеими через парня, с которым дружил в колледже. И нечего сгущать краски.

— Ладно, ладно, забудем. Но я-то тут при чем?

— Я не могу их найти. Они исчезли. Я даже не могу доказать, что они когда-либо существовали.

Он пожал плечами.

— И что с того?

Потом он спросил меня, знает ли Мэри. Я отмахнулся от его вопроса.

— Разве я не упоминал Джин в одном из своих писем? — спросил я его.

— Не могу сказать. Я никогда не храню письма.

Вскоре я ушел. Он сделался слишком уж любопытным. Я ясно представил себе дальнейшее. Он рассказывает своей жене, его жена рассказывает Мэри — и катастрофа.

Когда я потом ехал на работу, меня охватило кошмарное чувство, что и сам я являюсь чем-то временным. А когда я опустился на сиденье, мне показалось, что я завис в воздухе.

Мне кажется, я схожу с ума. Потому что я нарочно толкнул одного старика, проверить, видит ли он меня, осязает ли. Он возмутился и обозвал меня неуклюжим болваном.

Я был ему за это благодарен.

Четверг, вечер.

Сегодня во время работы я снова позвонил Майку, выяснить, помнит ли он Дейва из колледжа.

Я услышал гудок, затем сброс. Подключилась телефонистка и спросила:

— По какому номеру вы звоните, сэр?

Меня пробрал озноб. Я назвал ей номер. Она сказала мне, что такого номера не существует.

Трубка выпала у меня из рук и грохнулась об пол. Мэри встала из-за своего стола посмотреть.

— Алло,— кричала телефонистка,— алло, алло...

Я поспешно поднял с пола трубку и положил ее на рычаг.

— Что случилось? — спросила Мэри, когда я вернулся за свой стол.

— Уронил телефон,— сказал я.

Я сел, принялся работать, дрожа от озноба.

Я боюсь говорить Мэри о Майке и его жене Глэдис.

Я боюсь, она ответит, что никогда не слышала о таких.

Пятница.

Сегодня я заходил в «Руководство по дизайну». В справочном мне сказали, что издательства с таким названием не существует. Однако я все равно отправился в город. Мэри рассердилась на то, что я ухожу. Но я должен был пойти.

Я вошел в здание. Просмотрел список компаний в фойе. И хотя я знал, что не найду в этом списке журнала, я был потрясен, на меня накатила дурнота и чувство опустошенности.

У меня кружилась голова, когда я поднимался на лифте. Было такое ощущение, будто меня уносит куда-то вдаль.

Я вышел на третьем этаже, на том самом месте, откуда как-то раз забирал Джин.

Здесь помещалась текстильная компания.

— Тут никогда не было редакции журнала? — спросил я секретаря в приемной.

— На моей памяти не было,— сказала она.— Правда, я здесь работаю всего три года.

Я отправился домой. Сказал Мэри, что заболел и сегодня вечером на работу не пойду. Она сказала, ладно, тогда она тоже не пойдет. Я отправился в спальню, чтобы побыть одному. Я стоял на том месте, куда мы собирались поставить новую кровать, когда ее привезут на следующей неделе.

Вошла Мэри. Нетерпеливо потопталась в дверном проеме.

— Боб, что происходит? — спросила она.— Неужели у меня нет права знать?

— Ничего,— ответил я.

— Прошу тебя, не надо так говорить,— сказала она.— Я же знаю, что что-то происходит.

Я пристально посмотрел на нее. Потом отвернулся.

— Я... мне нужно написать письмо,— сказал я.

— Кому?

Я взвился.

— Это мое личное дело,— сказал я.

После чего сказал ей, что письмо Джиму.

— Хотела бы я тебе верить,— сказала она.

— Это еще что такое? — возмутился я.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, после чего развернулась.

— Передавай Джиму привет от меня,— сказала она, и голос ее дрогнул.

От того, как она это произнесла, меня передернуло.

Я сел и написал Джиму письмо. Я решил, что он сможет помочь. Слишком отчаянное положение, чтобы заботиться о конспирации. Я рассказал ему, что Майк пропал. Я спрашивал его, помнит ли он Майка.

Забавно. Рука у меня практически не дрожит. Может быть, так обычно и бывает, когда с тобой почти покончено.

Суббота.

Сегодня Мэри отправилась печатать какой-то дополнительный заказ. Она рано ушла.

Позавтракав, я взял из металлической коробки в шкафу свою банковскую книжку. Нужно было снять денег на кровать.

В банке я заполнил бланк на снятие со счета девяноста семи долларов. Потом встал в очередь и наконец протянул бумагу и книжку кассиру.

Он раскрыл книжку и, нахмурившись, уставился в нее.

— Вы полагаете, что это весело? — спросил он.

— Что именно весело? — не понял я.

Он толкнул банковскую книжку ко мне.

— Следующий,— сказал он.

Наверное, я закричал.

— Да что с вами такое?!

Краем глаза я увидел, как один из работников подскочил на своем стуле и поспешил ко мне. Женщина у меня за спиной сказала:

— Пропустите меня, пожалуйста, к окошку.

Тот человек подошел и засуетился вокруг меня.

— У вас какие-то неприятности, сэр? — спросил он.

— Кассир отказывается выдавать деньги по моей книжке,— объяснил я ему.

Он попросил мою книжку, открыл ее. После чего поднял на меня удивленные глаза. И заговорил негромко.

— Но ваша книжка пуста,— сказал он.

Я схватил ее и уставился, чувствуя, как колотится сердце.

Книжка была совершенно чистая.

— О боже мой! — застонал я.

— Может быть, мы проверим по номеру книжки,— сказал мне банковский служащий.— Не пройдете ли вы к моему столу?

Но на книжке не было никакого номера. Я видел. И чувствовал, что слезы текут из глаз.

— Нет,— сказал я.— Нет.— Я прошел мимо него и направился к двери.

— Подождите минутку, сэр,— окликнул он меня.

Я побежал и бежал всю дорогу до дома.

Я уселся в гостиной, ждать, когда Мэри вернется домой. И жду до сих пор. Смотрю на чистую банковскую книжку. На строчку, в которой стояли две наши подписи. На графы, куда мы вписывали суммы вкладов. Пятьдесят долларов от ее родителей на нашу первую годовщину. Двести тридцать долларов, выплаченных по страховке для бывших военнослужащих. Двадцать долларов. Десять долларов.

Ничего нет.

Все исчезло. Джин. Салли. Майк. Имена упархивали прочь, а вместе с ними и люди.

Теперь вот это. Что дальше?

Суббота, несколько позже.

Я знаю.

Мэри не вернется домой.

Я позвонил на работу. Услышал голос Сэма, спросил его, там ли Мэри. Он сказал, что я, наверное, ошибся номером, никакая Мэри здесь не работает. Я назвался. Спросил его, работаю ли у него я сам.

— Кончай разыгрывать,— сказал он.— Увидимся в понедельник вечером.

Я позвонил своей двоюродной сестре, родной сестре, двоюродной сестре Мэри, ее родной сестре, ее родителям. Никто не ответил. Даже гудков не было. Ни один из номеров не работал. А потом исчезли и номера.

Воскресенье.

Не знаю, что делать. Весь день я просидел в гостиной, глядя на улицу. Смотрел, не пройдет ли мимо дома кто-нибудь, кого я знаю. Но никто не прошел. Сплошные незнакомцы.

Я боюсь выходить из дома. Это все, что у меня осталось. Наша мебель и наша одежда.

В смысле, моя одежда. Ее шкаф пуст. Я заглянул в него утром, когда проснулся, и увидел, что от ее одежды не осталось даже нитки. Словно по мановению волшебной палочки, все исчезает, словно...

Я только засмеялся. Должно быть...

Я позвонил в мебельный магазин. Они работают в воскресенье. Мне сказали, что у них нет записи о том, что мы заказывали кровать. Не хочу ли я сам зайти и убедиться?

Я повесил трубку и еще немного посмотрел в окно.

Подумал, не позвонить ли тетке в Детройт. Но не смог вспомнить номер. А в записной книжке его больше нет. Во всей книжке ни единой записи. Если не считать моего имени на обложке, вытисненного золотом.

Моего имени. Одно только имя и осталось. Что я могу сказать? Что я могу сделать? Все так просто. Здесь ничего нельзя сделать.

Я смотрел альбом с фотографиями. Почти все снимки изменились. На них нет людей.

Мэри исчезла, исчезли все наши друзья и родственники.

Забавно.

На свадебной фотографии я сижу один за огромным столом, уставленным угощениями. Левая рука у меня вытянута в сторону и согнута, как будто бы я обнимаю невесту. А вдоль всего стола в воздухе зависли стаканы.

Подняты в мою честь.

Понедельник, утро.

Я только что получил письмо, отправленное Джиму. На конверте штамп: «Неверный адрес».

Я хотел перехватить почтальона, но не смог. Тог ушел раньше, чем я успел встать.

Я сходил в бакалею рядом с домом. Бакалейщик меня узнал. Но когда я заговорил с ним о Мэри, он сказал, чтобы я перестал валять дурака, ведь я же закоренелый холостяк и мы оба это знаем.

У меня осталась только одна идея. Это опасно, но придется рискнуть. Придется выйти из дома и отправиться на другой конец города в Управление по делам бывших военнослужащих. Хочу посмотреть, сохранились ли там сведения обо мне. Если да, значит, у них что-нибудь будет о моих школьных друзьях, о женитьбе, о людях, которые составляли часть моей жизни.

Эту тетрадку я возьму с собой. Не хочу ее потерять. Если я ее потеряю, у меня не останется ни единого материального доказательства, способного напомнить мне, что я не сошел с ума.

Понедельник, вечер.

Дом исчез.

Я сижу в кондитерской на углу.

Когда я вернулся из Управления, то обнаружил вместо него пустую площадку. Я спросил у мальчишек, которые играли на ней, знают ли они меня. Они сказали, что нет. Я спросил их, что случилось с этим домом. Они сказали, что играют на этом месте, сколько себя помнят.

В Совете никаких сведений обо мне не оказалось. Ничего.

Это значит, что отныне я никто. Все, что у меня осталось, это я сам, тело и одежда на нем. Все документы, удостоверяющие личность, исчезли из бумажника.

И часы тоже исчезли. Просто взяли и исчезли. Прямо с руки.

У них сзади была гравировка. Я помню слова.

«Моему единственному, с любовью. Мэри».

У меня осталась еще чашка ко.

Незаконные наследники. © Перевод Е. Королевой.

Позвольте мне рассказать вам об одной из последних человеческих личностей, которая отправилась на пикник со своим мужем, Джорджем Грэйди.

Имя этой особы было Элис, у нее были светлые волосы и на все свое мнение. От роду ей было двадцать восемь лет, ее мужу — тридцать два. Они, как и большинство людей, любили иногда помечтать. Причина, по которой они отправились на пикник, состояла не в этом, но все же сей факт стоит упоминания.

Джордж работал на город. Это означало, что он работает шесть дней в неделю и у него только один выходной. На той неделе, когда они поехали на пикник, выходной выпал на среду.

Итак, утром той среды Элис с Джорджем встали очень рано, даже раньше, чем их электрический петух прокукарекал подъем. Они переговаривались шепотом, пока занимались утренним туалетом, а затем спустились в кухню.

Они позавтракали и сделали бутерброды, нарезали пикули, а Джордж вынул из крутых яиц желтки, растер их с перцем и прочими приправами, после чего запихнул получившуюся массу обратно в яйца, назвав их произведением искусства.

Затем, когда все бутерброды были аккуратно завернуты в вощеную бумагу, а в термосах булькал кофе, они вышли из своего маленького домика.

Автомобиль дожидался их на утреннем воздухе. Они уложили вещи в пропахший бензином, запотевший салон и потрюхали по сельской местности, по горам, по долам, и так далее. Они ехали, пока с дороги не исчезли рекламные плакаты, а значит, уехали от города достаточно далеко.

Когда они добрались до места, где ощущалось слабое дыхание природы и где еще не успел начаться очередной пригород, Джордж свернул с автомагистрали и поехал по старой колее, заросшей по бокам высокой травой, кустами и мокрыми от росы деревьями.

Через некоторое время он вывел их верную малолитражку на роскошную лесную поляну. Джордж заглушил мотор, они вышли и расстелили на земле покрывало так, чтобы можно было смотреть на сверкающее, как зеркало, озеро.

После чего уселись и стали восхищаться рукодельем Господа, делая одобрительные замечания. Элис подтянула к себе свои худые коленки и обхватила их такими же худыми руками. Джордж снял шляпу и пригладил немногие остатки волос. Как и всегда, он потчевал Элис россказнями о том, как они, парни, вкалывают и какие они классные. Элис было плевать. На самом деле и самому Джорджу тоже.

Спустя некоторое время они съели еду из плетеной корзинки, облизали губы и заявили, что нет ничего вкуснее еды на свежем воздухе. Джордж слопал пять сэндвичей и рыгнул.

После чего, наевшийся до отвала, он издал чудовищный стон, распустил ремень и повалился на спину. Джордж зевнул, демонстрируя заполненный золотыми коронками рот, и объявил о своем намерении проспать пару следующих лет.

Элис сказала, давай пойдем погуляем, полюбуемся пейзажем. Нам просто необходима прогулка, чтобы переварить все, что мы съели. Она сказала, это преступление — растрачивать впустую такую красотищу, ведь это такое великолепное, такое великолепное место. Она спросила у Джорджа, спит ли он, и он ответил, что спит.

Она встала, осыпая его упреками.

Элис оставила Джорджа храпеть, а сама пошла с поляны по уходящей в лес тропинке.

Стоял теплый день. Солнце обнимало землю теплыми ладонями. Ветерок шептал что-то в кронах деревьев над головой, и лесные шорохи походили на песню. Птицы чирикали, щебетали и разражались трелями, и Элис была охвачена страстью к Природе. Она бежала вприпрыжку. Она пела.

Она дошла до холма и забралась на него, как настоящая скалолазка. На вершине она уперлась костлявыми кулачками в бока и с хозяйским видом оглядела темный полог леса внизу.

Отсюда, с вершины, он походил на сумрачный театр, в котором все деревья, словно терпеливые зрители, дожидались начала представления. Свет почти не проникал сквозь густые волосы их зеленых париков.

Элис захлопала в ладоши в невыразимом восторге и пошла вниз по тропинке, которая появилась здесь будто ниоткуда. Сухие листья напевали магические заклинания под ее ногами.

У подножия холма она обнаружила маленький мостик, который дугой выгнул свою замшелую спину над ручьем, журчащим и булькающим по гладким камешкам.

Элис постояла на мосту, вглядываясь в хрустальный поток. Она увидела свое отражение в этом текучем стекле. Ее отражение убегало, разбивалось и снова соединялось. Это ее развеселило.

Я заблудилась в лесу, сказала она себе. Я клошка Златовласка[10], и я заблудилась в стласном сталом лесу.

Она захихикала, сморщив худенькое личико.

После чего задумалась, а с чего, собственно, спустя столько лет она вспомнила о Златовласке. Она сдвинула брови. Они сошлись в размышлении. Мозговые клетки трудились изо всех сил.

Она махнула рукой.

Опрометчиво.

Я Златовласка, настаивала она, напевая, после чего оторвалась от перил и сошла со скрипучего мостика.

Элис сделала пару шагов и ахнула.

Боже мой, подумала она.

В глубокой тени на поляне, у самой кромки леса стоял маленький домик. Вот ведь странно, сказала Элис, ни к кому не обращаясь. До сих пор я его не замечала. Может быть, он прятался в тени? Я вообще не заметила его с холма.

Ну разумеется, она его не заметила.

Элис пошла по ковру из листьев к домику.

Часть ее существа хотела вернуться, чувствуя неестественность происходящего. Ведь она только что сказала, будто она Златовласка. А в следующую секунду действительно появился домик, и если это не домик трех медведей, то чей тогда?

Она приблизилась робкими шажками. Затем остановилась.

Домик был прелестный. Как и полагается домику из сказки, с резными карнизами, ставнями и наличниками. Элис пришла в возбуждение. Она вприпрыжку кинулась к домику, чувствуя себя маленькой девочкой.

Она решила и дальше лепетать по-детски, заглядывая через покрытый пылью оконный переплет.

Ой-ой-ой, ворковала она, ну лазве не чудесный клошечный домик?

Она не могла как следует разглядеть, что там внутри. Окно было мутное. Надо подойти к двери, проявилась одна мысль из массы невнятных обрывков в голове. Она поверила, что это ее собственная мысль, и направилась к двери.

Дотронулась до нее. Толкнула. Ух ты, сказала она и заглянула внутрь.

Там была точно такая же комната, как на картинке в книжке про Златовласку, которую она в последний раз видела лет двадцать назад.

Двадцать? Ошеломляющая мысль несколько ослабила ее восторг. Она надула губки от обиды на жестокое время.

Затем сказала себе: не стану даже думать об этом. Буду веселиться.

Итак, крошка Златовласка вошла в маленький домик и увидела там, посреди комнаты, три стула.

Нет, ну надо же, сказала Элис, не вполне улавливая настроение, каким был пронизан момент.

Она с недоверием смотрела на стулья.

Один был большой. Второй был размером для мамы. И третий — детский.

Ой, сказала Элис.

Она огляделась по сторонам. Все сходится. Она была поражена. Шутки кончились. Готово дело. Спятила. Но это же правда, она на самом деле здесь.

Элис подошла к большому стулу. Она гадала, для чего все это устроено. Разумеется, она никак не могла догадаться.

Ее рот был готов растянуться в улыбку, когда она радостно уселась на краешек стула для папы. Она негромко засмеялась, и серьезность сошла с ее некрасивого личика. Она снова ощутила себя девочкой. Я крошка Златовласка, и я прибью любого мерзавца, который посмеет сказать, что это не так.

Она огляделась по сторонам, ее губы кривились в попытке сдержать улыбку мрачного восторга. Мне не нравится этот стул, подумала она. Мне он не нравится, потому что я Златовласка и он должен мне не нравиться.

Она выпрямилась на стуле.

Я действительно Златовласка. Я по-настоящему превратилась в нее.

Эта мысль вызвала головокружение у миссис Элис Грэйди: замужем десять лет, бездетная, первая седина в волосах, ненароком забрела в сказочный мир.

Мне не нравится этот стул, заявила она.

И, что самое странное, он ей в самом деле не нравился. Поэтому она встала. На миг ее пронзила мысль, что Джордж не увидит этого чудесного места. Что ж, сам виноват, так и проспит всю жизнь. И ее нельзя было винить за эту мысль.

Элис застыла на секунду, думая, кто же может владеть этим чудесным домиком. Может, это выставочный павильон какой-нибудь меховой компании или мебельной фабрики? А? — спросила она, но стены ничего ей не ответили.

Она подошла к окну и посмотрела наружу.

Видно было плохо. Однако она заметила, что уже темнеет.

Но солнечные лучи пока что еще пробивались сквозь кроны деревьев и падали на землю. Элис смотрела, как золотые ленты протягиваются сквозь сумрак. Она вздохнула. Это сказка, без дураков. Нереальный мир, ставший реальным.

Это ее напугало.

Потому что люди не привыкли к тому, чтобы нереальное становилось реальным. От этого их сытые мозги охватывает нечто похожее на болезненный голод. Они заключают реальность в удушливые рамки теории вероятностей. И только в определенный момент времени, когда они ослабевают, то впускают в себя воображаемое.

Как раз в такой момент их можно прибрать к рукам.

И вот, напуганная лишенным определенной формы осознанием, Элис застучала каблучками к двери. Дверь открылась без труда. И это все изменило.

Она сказала, о, какого черта, чего мне волноваться? Всего раз в месяц, и то если повезет, Джордж вывозит меня на прогулку, и вот сегодня как раз такой день, так что я не стану тратить его даром.

Она вернулась обратно в комнату, кичась своей храбростью.

Она посидела на втором стуле, просто чтобы не нарушать сюжет. He-а, сказала она звонким девчачьим голоском. Встала, на ее лице отразилось явное отвращение.

Шагнув в сторону, она шлепнулась на самый маленький стул. Ах, сказала она, ха-ха, заявила она утвердительно, этот стул — то, что надо. Я посижу на нем и подумаю.

Она погрузилась в размышления.

Все это очень странно. Откуда взялся этот домик? Может, собственность какого-то эксцентричного миллионера? Нет, только не на муниципальных землях. Тогда что все это значит? Кто здесь живет? Только посмей сказать, что три медведя, обратилась она к самой себе, и я дам тебе по зубам.

Но если не три медведя, то кто же? Она почесала голову. И сколько их? Или...

С этой мыслью Элис вскочила со стула и кинулась в соседнюю комнату.

Н-да, чтоб мне лопнуть, проговорила она ошеломленно.

Там стоял стол.

Точно такой же стол, как в детской книжке «Три медведя». Низкий, грубо сколоченный стол, старый, в пятнах.

И на этом самом столе стояли три миски с дымящейся овсянкой.

У Элис отпала челюсть. Это был удар под дых, и уже не смешно. Что все это значит?

Она смотрела на стол с мисками, и мурашки пробегали по ее двадцативосьмилетней с чем-то там спине. Она испуганно оглянулась через плечо. Не знаю, хочется ли мне встречаться с тремя медведями, произнесла она с трепетом.

На лбу у нее залегли новые морщинки. Это уж слишком, думала она. Представлять, что оказалась в сказке, это одно. Жить в ней — совсем другое. От этого веет леденящим холодом. Я знаю, что всему этому имеется логическое объяснение, однако...

Вот в этом и заключена их сила и слабость. Они вечно знают, что всему имеется логическое объяснение. Но их представления о логике слишком узки, чтобы вместить в себя действительные объяснения.

Поэтому Элис решила подумать о чем-нибудь несомненном.

Я только что была рядом с Джорджем, сказала она. Он храпел на земле, и там было полно логическим образом попавших туда крутых яиц, пикулей и вполне материального кофе. И мы поженились с ним согласно общепринятой традиции, мы живем на вполне осязаемой Сампер-стрит, дом сто восемьдесят четыре. Джордж получает сто девяносто два доллара восемьдесят центов в неделю, еще мы играем в бридж с Нельсонами, людьми из плоти и крови.

Она все еще была напугана.

Она проглотила подступивший к горлу комок. Наверное, мне пора уходить отсюда, сказала она себе.

Однако не сдвинулась с места. Вставай, иди. Но ноги ее не шевельнулись. Она теряла над собой контроль. Вот теперь я испугана до смерти, сказала она, испугана так, что пошевелиться не могу. Или, может быть, я вовсе не так испугана, как мне кажется. Ведь это всего лишь жутковатое совпадение. Должно быть, это дом трех чокнутых старичков, которые, завидев кого-нибудь, выставляют на стол три разнокалиберные миски с овсянкой и прячутся в чулане.

Привет! — крикнула Златовласка, есть кто дома?

В ответ не раздалось ни звука, только ветер зловеще захихикал в трубе.

Ау? — позвала Элис, надеясь, что сейчас выскочит какой-нибудь скрюченный старичок и крикнет ей: «Стой! Что ты делаешь в государственном заповеднике, ты вторглась сюда незаконно, мы уже закрыты, уходи!».

Ни ответа. Ни звука. Только мертвенно-тихий дом и три миски овсянки, источающие аппетитный запах.

Элис принюхалась.

Отлично пахнет, вынуждена была признать она. Только будь я проклята, если съем хоть чуть-чуть, потому что, во-первых, я недавно съела кучу бутербродов, а во-вторых, я вовсе не... Господи!

Элис умирала с голоду.

Или же ей казалось, что умирает. Одно и то же. Так она подумала.

Элис была испугана по-настоящему, она скрестила на груди руки, которые покрылись гусиной кожей. Она вернулась в предыдущую комнату. Плюхнулась на папин стул и выкрикнула «ой!».

Посидела минуту, дрожа.

После чего успокоилась. В конце концов, рассудила она, разве на нее кто-нибудь набрасывался? Видела ли она какие-нибудь призрачные физиономии? Вцеплялись ли в нее когтистые пальцы? Нет!

Они, разумеется, всегда рассуждают в таком духе. Если они не видят того, что подходит под их определение пугающего или злого, они вообще перестают переживать о чем-либо. Сила. И слабость.

Поэтому Элис снова успокоилась. Есть где-нибудь в радиусе полусотни километров медведи? Да. В зоопарке. За толстыми решетками. Так о чем беспокоиться?

Это просто маленький домик, который кому-то принадлежит. Вот и все. Папе, маме и ребенку. Или же трем старушкам, мал мала меньше. Или трем пожилым мужчинам на пенсии. Они здесь живут, а сейчас, в этот час весеннего денька, ушли за хворостом, за водой или за орехами.

Все в порядке. Все в полном порядке. Она скоро уйдет и побежит через холм обратно к Джорджу и расскажет ему, что он пропустил. А в следующий четверг, за бриджем с Нельсонами из плоти и крови, она будет рассказывать об этом анекдоте... будет ли она рассказывать об этом анекдоте?

Элис снова перешла в смежную комнату. Она бормотала девчонке внутри ее, чтоб ей стать косоглазой, кривоногой, с птичьим клювом, вислоухой и я не знаю, что еще. Я просто объелась на поляне. И вот теперь я голодна. Должно быть, это из-за прогулки.

Она села за стол на маленький стульчик. Ее осенило, что если ей как раз по размеру самый маленький стул, значит, тот, кто сидит на большом, должен быть не меньше двух метров росту.

Вот, неужели я осмелюсь, думала она. Неужели мне хватит безрассудства съесть здесь кашки-малашки?

Она подозрительно прищурилась. А может ли оказаться так, что овсянка отравлена, напичкана снотворным, что это такая приманка?

Она принюхалась.

Да с чего бы, задавался вопросом ее разум. Ну кто бы стал оставлять отравленную кашу посреди заповедника? Это же тяжкое преступление, уголовно наказуемое, и вообще полный бред.

Она улыбнулась, показав зубы.

Как-никак, возразила она себе, не каждый день девушке удается поиграть в Златовласку. Надо пользоваться моментом.

Она еще раз как следует понюхала кашу в большой миске. Ммм, произнесла она, пахнет восхитительно. Она потянулась за большой ложкой.

Нет, это неприлично.

Она сунула руку в карман и достала деревянную ложку, которой подцепляла на пикнике корнишоны. Понюхала ее. Маринадом не пахнет. Во всяком случае, не слишком.

Она зачерпнула немного каши из большой миски, чувствуя себя настоящей преступницей после того, как овсянка затянула образовавшуюся дырку и поверхность снова стала ровной.

Она вдохнула в себя теплый вкусный запах, нос ее сморщился от удовольствия. О, вкусная, горячая, я только немного попробую и... ой!

Каша оказалась обжигающе горячей. Ложка дернулась у нее в пальцах, и овсянка брызнула на пол. Она огляделась в виноватом испуге, быстро втягивая ртом воздух. Рот остыл, обожженный язык превратился в комок онемевшей плоти.

Черт, пробормотала она, почему же я отступила от сюжета и не начала сразу с маленькой миски? Зачем было пачкать пол? Элис все еще весело болтала. Вот поистине достойное восхищения качество, каким обладают эти люди,— чувство юмора, которое проявляется в момент гибели.

И вот Элис Грэйди, она же Златовласка, попробовала каши из маленькой миски.

Ага, сказала она, вот так-то лучше. С детства не ела ничего вкуснее.

И она без колебаний съела все.

И не только без колебаний, но и с неким извращенным наслаждением, пытаясь представить, кто будет плакать при виде пустой миски.

Но, покончив с кашей, она оторвалась от миски и, испугавшись собственного поступка, ощутила, как испарина выступила на лбу.

Ну вот, подумала она, я это сделала. И откуда у меня только решимость взялась? Это чужой дом. Я ничем не лучше какого-нибудь взломщика. Меня могут посадить за это в тюрьму. А съев кашу, я только усугубила свою вину. Лучше убраться отсюда, и побыстрее, пока хозяева не вернулись.

Она встала и, полная раскаяния, собрала кашу с пола и выбросила вместе с ложкой в холодный очаг.

Огляделась по сторонам и тряхнула головой. Нет смысла утверждать обратное. В этом месте решительно что-то не так.

Так вот, я сейчас же ухожу, сказала она вслух, словно кто-то спорил с ней по этому поводу. Я вернусь к Джорджу и все ему расскажу.

Но сначала ты должна посмотреть, в самом ли деле наверху стоят три кровати, сказал у нее в голове голос, который не был ей знаком.

Она нахмурилась. Нет, сказала она, я ухожу сейчас же.

О нет, сказал бессовестный голос, ты должна посмотреть, правда ли наверху стоят три кровати. Ты же Златовласка, забыла?

Элис выглядела обеспокоенной. Она закусила губу. Однако подошла к лестнице и начала подниматься. Это оказалось непросто, как будто бы кто-то нагрузил ее камнями. Она ощущала, как эти камни делаются все тяжелей. То были очень холодные камни.

Она вдруг остановилась и зевнула.

Мне так хочется спать, сказала она.

Это быстро привело ее в чувство, ледяная стрела угрозы пронзила ее. Некто постучал холодными руками в дверцу ее сердца. Я боюсь, признала она наконец. Я хочу уйти. Хочу выбраться отсюда. Здесь жутко. Здесь все не так. Я боюсь и хочу уйти.

А как насчет того, чтобы подняться и все-таки посмотреть, есть ли там три кровати?

Не было смысла спорить. Это говорил не ее внутренний голос.

Овсянка!

Умненькая девочка. Но слишком поздно. Слишком поздно.

Она силилась развернуться и сбежать вниз по лестнице. Но не смогла. Ей просто пришлось войти в спальню. И это был вовсе не невнятный призыв, это был приказ. Элис Грэйди теряла себя. Она уплывала вдаль. Собрав последние силы, она попыталась закричать. Горло сжалось.

Становилось все темнее и темнее. В коридоре было сумрачно. Голова у нее шла кругом, а конечности словно налились свинцом. Господи, помоги, попыталась она прошептать, но слова умерли на дрожащих губах. Джордж, всплыло в сухом бормотании имя. Джордж, спаси меня!

Элис, пошатываясь, вошла в спальню, взгляд туманился, в бессвязных словах, которые не были словами, звучал страх. Слезы катились по онемевшим щекам, а живот сводило от пронзительной боли. Она разок вскрикнула.

Затем, погоняемая дальше, она подошла к большой кровати и упала на нее.

Нет-нет, заскрежетал голос у нее в голове, она слишком жесткая.

И Элис с усилием поднялась, словно несмазанный робот, и упала на вторую кровать. Нет, воскликнул ее разум, эта слишком мягкая, и она совсем тебе не нравится!

Закрыв глаза и ощущая жар во всем теле, Элис с трудом поднялась и с придушенным воплем кинулась на самую маленькую кровать.

Она ощутила щекой мягкое прикосновение покрывала. И голос утонул в клубящейся тьме — вот эта кровать что надо. Это наконец-то кровать по мне.

И когда она проснулась, то поняла, ради чего это все было.

Домик исчез, и она лежала на траве.

Она с улыбкой встала и медленно пошла к окутанному ночной тьмой холму. Она даже засмеялась вслух над этой дурой, Элис Грэйди, которая позволила глупому воображению сделать всю работу.

Я дожидался ее в машине. Она чуть улыбнулась, скользнув на сиденье рядом со мной.

— Ну и,— произнесла она,— как давно ты его выселил?

— Уже несколько лет,— ответил я.— Помнишь тот раз, когда Джордж с Элис ездили на море? Примерно пять лет назад.

Она кивнула.

— Помню.

— Так вот, мы с Джорджем отправились на дно морское к русалкам,— объяснил я ей,— и он потерял свой рассудок, а я этот рассудок подобрал.

Она улыбнулась, и я завел машину.

— А что там с Нельсонами? — спросила она.

— Они наши уже давно,— сказал я.

— И сколько же настоящих людей осталось на Земле? — спросила она.

— Примерно пятьдесят, где-то так,— сказал я.

— А вот это в самом деле очень умно,— одобрила она.— Элис Грэйди ни на секунду не заподозрила.

— Разумеется, нет,— подтвердил я.— В этом-то и вся прелесть.

Это просто очаровательно, как мы наследуем Землю. Без единого выстрела. Так, что никто даже не догадывается.

Одно за другим мы забираем ваши тела и делаем их своими. Мы предоставляем вашим умам разрушать самих себя, позволяя вашей детской стороне выйти за пределы интеллекта, пока она неизбежно не достигнет той точки, когда мы получаем над вами полный контроль.

И скоро будем только мы и ни одного земного человека. Нет, внешне все останется точно таким же. Однако планы изменятся.

И пока мы не сделаем свое дело, оставшиеся земляне даже не заподозрят о том, что происходит.

Осталось чуть больше пятидесяти.

Берегись.

Ты же один из них. И теперь ты знаешь.

Последний день. © Перевод Е. Королевой.

Он проснулся, и первое, о чем подумал: последняя ночь прошла.

А он проспал половину.

Он лежал на полу и рассматривал потолок. Стены по-прежнему отливали красным из-за света с улицы. В гостиной не было слышно никаких других звуков, кроме сонного дыхания.

Он огляделся.

По всей комнате распростерлись тела. Они валялись на тахте, свешивались с кресел, лежали, свернувшись клубочком, на полу. Некоторые были прикрыты ковриками. Двое были голыми.

Он поднялся на локте и поморщился от стреляющей боли в голове. Закрыл глаза и крепко зажмурил их. Затем открыл снова. Провел языком по стенкам пересохшего рта. Во рту до сих пор стоял привкус алкоголя и еды.

Он полулежал, опираясь на локоть, оглядывал комнату по второму разу, и в его мозгу медленно запечатлевалась вся картина.

Нэнси и Билл лежали друга у друга в объятиях, оба голые. Норман скорчился в кресле, положив голову на подлокотник, у него и во сне было напряженное лицо. Морт и Мэл лежали на полу, накрывшись грязными половиками. Они храпели. Остальные тоже валялись на полу.

За окном алое свечение.

Он посмотрел на окно, и его горло дернулось. Он заморгал. Оглядел свое длинное тело. Сглотнул застрявший в горле комок.

Я еще жив, подумал он, и все это правда.

Он потер глаза. Глубоко вдохнул мертвый воздух квартиры.

С усилием поднимаясь на ноги, он опрокинул стакан. Алкоголь и содовая выплеснулись на ковер и впитались в темно-синюю шерсть.

Он оглядел другие стаканы, разбитые, перевернутые, размозженные о стену. Посмотрел на батареи бутылок, все до единой пустые.

Встал, обводя взглядом комнату. Посмотрел на перевернутый проигрыватель, на разбросанные повсюду конверты от дисков, на обломки пластинок, лежащие на ковре сумасшедшим орнаментом.

Он вспомнил.

Накануне вечером все начал Морт. Он вдруг подскочил к проигрывателю и заорал пьяным голосом:

— На кой черт нужна теперь эта музыка? Просто лишний шум!

И он двинул носком ботинка по передней панели проигрывателя и отшвырнул его к стене. Согнулся пополам и упал на колени. Потом поднялся на ноги с проигрывателем в могучих руках, перевернул его вверх тормашками, швырнул и снова наподдал ногой.

— К чертям эту музыку! — орал он.— Я ненавижу это дерьмо!

И он принялся выдирать пластинки из конвертов и ломать их о колено.

— Давайте! — орал он остальным.— И вы тоже!

И это всех захватило. Как захватывали в последние дни любые нездоровые идеи.

Мэл оторвался от девчонки, с которой занимался сексом. Он принялся швырять пластинки в окно, на другую сторону улицы. И Чарли отложил на минуту свой пистолет и тоже встал у окна, пытаясь попасть пластинками в прохожих.

Ричард наблюдал, как черные летающие тарелки подпрыгивают и разбиваются на тротуаре внизу. Он даже сам запустил одну. Но потом отошел, предоставив остальным спускать пар без него. Он увел девчонку Мэла в спальню и переспал там с ней.

Теперь он размышлял обо всем этом, пока стоял, покачиваясь, посреди залитой алым светом комнаты.

На секунду он закрыл глаза.

Потом посмотрел на Нэнси и вспомнил, что время от времени пользовался и ею в сумасшедшие часы вчерашнего дня и прошедшей ночи.

Сейчас она выглядит омерзительно, подумал он. Она всегда была сучкой. Однако раньше ей приходилось это скрывать. Теперь же, под занавес последнего заката, она могла проявить себя только в том единственном, что ее по-настоящему интересовало.

Он задумался, остались ли на всем свете хоть несколько человек, сохранивших истинное достоинство. Такое достоинство, которое было бы с ними теперь, когда больше нет необходимости производить впечатление на других.

Он обошел спящую девушку. На ней была только нижняя юбка. Он посмотрел сверху на ее спутанные волосы, на размазавшиеся красные губы, на горестную гримасу, застывшую на лице.

Проходя мимо, он заглянул в спальню. Там в кровати были три девицы и двое мужчин.

В ванной он обнаружил тело.

Оно было небрежно закинуто в ванну и прикрыто задернутой занавеской для душа. Виднелись только ноги, нелепо свесившиеся через край ванны.

Он отодвинул занавеску и взглянул на пропитанную кровью рубашку и на белое неподвижное лицо.

Чарли.

Он покачал головой, затем отвернулся, умылся над раковиной. Это не имеет значения. Ничто не имеет значения. На самом деле сейчас Чарли входит в число счастливчиков. Один из легиона тех, кто сунул голову в духовку, перерезал себе вены, наглотался таблеток или избрал любой другой приемлемый для себя способ самоубийства.

Глядя на свое усталое лицо в зеркале, он подумал, что можно было бы перерезать вены. Но знал, что не сможет. Потому что требуется нечто большее, чем отчаяние, чтобы совершить акт самоуничтожения.

Он глотнул воды. Какое счастье, подумал он, что вода еще течет. Он сомневался, что осталась хоть одна живая душа, способная заботиться о водопроводе. Или об электросетях, о газовых трубах, телефонных линиях и, если на то пошло, о любых других коммуникациях.

Какой дурак пойдет на работу в последний день перед концом света?

Когда Ричард вошел в кухню, там был Спенсер.

Он сидел за столом в шортах и смотрел на свои руки. На плите поджаривалась яичница. Значит, газ тоже пока есть, подумал Ричард.

— Привет,— сказал он Спенсеру.

Спенсер пробурчал что-то, не отрывая взгляда от своих рук. Ричард не стал его дергать. Он только немного убавил газ. Достал из буфета хлеб и сунул куски в электрический тостер. Но тостер не работал. Он пожал плечами и забыл о нем.

— Сколько сейчас времени?

Спенсер смотрел на него, задавая этот вопрос.

Ричард взглянул на часы.

— Остановились,— сказал он.

— A-а,— протянул Спенсер.

Затем спросил:

— А какой сегодня день?

Ричард задумался.

— Кажется, воскресенье,— сказал он.

— Интересно, в церкви есть народ? — произнес Спенсер.

— Какая разница?

Ричард открыл холодильник.

— Яйца все кончились,— сообщил Спенсер.

Ричард захлопнул дверцу.

— Нет больше яиц,— произнес он отупело,— Нет больше кур. Нет больше ничего.

Он привалился к стене, прерывисто вздыхая, и посмотрел в окно на алое небо.

«Мэри,— подумал он.— Мэри, на которой я собирался жениться. Которую я потерял». Он задумался, где она может сейчас быть. Задумался, вспоминает ли она о нем вообще.

На кухню притащился Норман, пошатываясь со сна и с похмелья. Постоял, разинув рог. Он выглядел пробудившимся лишь наполовину.

— Доброе утро,— просипел он.

— Доброе утро, солнце наше,— отозвался Ричард без всякой веселости.

Норман тупо посмотрел на него. Потом подошел к раковине и прополоскал рот. Выплюнул воду в сток.

— Чарли мертв,— сообщил он.

— Я знаю,— сказал Ричард.

— А. И когда это случилось?

— Вчера ночью,— ответил ему Ричард. — Ты был в отключке. Помнишь, как он все время твердил, что хочет перестрелять всех нас? Избавить нас от страданий?

— Ага,— сказал Норман.— Он приставил дуло мне к голове. Сказал: «Чувствуешь, какое холодное?».

— Нуда, а потом они с Мортом подрались,— продолжал Ричард.— Пистолет выстрелил.— Он пожал плечами.— Вот и все.

Они глядели друг на друга без всякого выражения.

Потом Норман повернул голову и посмотрел в окно.

— Эта штука все еще здесь,— пробормотал он.

Они поглядели на гигантский пламенеющий шар на небосклоне, который заслонял собой и солнце, и луну, и звезды.

Норман отвернулся, его горло дернулось. Губы задрожали, и он плотно сжал их.

— Господи,— произнес он,— Уже сегодня.

Он снова посмотрел на небосклон.

— Сегодня,— повторил он.— И все.

— И все,— отозвался Ричард.

Спенсер встал и выключил газ. Секунду посмотрел на яичницу. Затем сказал:

— На кой черт я это сготовил?

Он вытряхнул яйца в раковину, и они поползли по белой поверхности, оставляя маслянистые дорожки. Желтки лопнули и потекли, источая пар, на эмаль.

Спенсер прикусил губу. Лицо его окаменело.

— Я отымею ее еще раз,— вдруг произнес он.

Он протолкнулся мимо Ричарда и уже снимал шорты, заворачивая за угол коридора.

— И входит Спенсер,— произнес Ричард.

Норман сел за стол. Ричард остался стоять у стены.

Из гостиной они услышали, как Нэнси внезапно завопила во весь свой крикливый голос.

— Эй, вставайте все! Смотрите, как я это делаю! Смотрите на меня все, все смотрите!

Норман секунду смотрел в дверной проем. Потом внутри его что-то оборвалось, и он уронил голову на лежавшие на столе руки. Его худые плечи затряслись.

— И я это делал,— проговорил он судорожно.— Я тоже это делал. О господи, и зачем я только сюда пришел?

— За сексом,— сказал Ричард.— Как и все остальные. Тебе казалось, ты сможешь встретить свой конец в плотском блаженстве и в алкогольном дурмане.

Голос Нормана звучал придушенно.

— Я не могу умереть вот так,— рыдал он.— Не могу.

— Примерно два миллиарда народу занимается сейчас этим,— сказал Ричард.— Когда солнце врежется в нас, они все еще будут этим заниматься. Вот будет зрелище.

Мысль о том, как все население Земли объединится в последней животной оргии, заставила его содрогнуться. Он закрыл глаза, уперся лбом в стенку и попытался забыть.

Но стенка была слишком теплая.

Норман оторвал голову от стола.

— Поехали по домам,— сказал он.

Ричард посмотрел на него.

— По домам? — переспросил он.

— К родителям. К моим маме и папе. К твоей маме.

Ричард покачал головой.

— Я не хочу,— сказал он.

— Но я не могу ехать один.

— Почему?

— Потому что... не могу. Ты же знаешь, что на улицах полным-полно психов, которые просто убивают всех, кто им встретится.

Ричард пожал плечами.

— Почему ты не хочешь? — спросил Норман.

— Не хочу ее видеть.

— Свою мать?!

— Да.

— Ты чокнутый,— сказал Норман,— Кого же еще тогда ты...

— Нет.

Он подумал о матери, которая ждет его дома. Ждет его в этот последний день. И ему стало нехорошо при мысли, что он медлит, что может уже никогда не увидеть ее снова.

Однако он продолжал размышлять. Как же я могу отправиться домой, вдруг она попытается заставить меня молиться? Заставит читать Библию, провести эти последние часы в религиозном угаре?

Он повторил для себя еще раз.

«Нет».

Норман выглядел потерянным. Грудь его содрогалась от подавленных рыданий.

— Я хочу увидеть маму,— сказал он.

— Поезжай,— сказал Ричард небрежно.

Но все его внутренности завязывались в узлы. Никогда больше не увидеть ее. Не увидеть сестру, ее мужа, их дочку.

Никогда больше не увидеть никого из них.

Он вздохнул. Не было смысла отрицать. Так или иначе, Норман был прав. К кому еще в целом мире ему идти? В целом огромном мире, который вот-вот сгорит, был ли еще хоть один человек, который любил бы его больше всего на свете?

— Ну... ладно,— сказал он,— Поехали. Всяко лучше, чем торчать здесь.

Весь многоквартирный дом пропах блевотиной. Они обнаружили на лестнице мертвецки пьяного консьержа. Увидели внизу забитую насмерть собаку.

Остановились, выйдя из подъезда на улицу.

Безотчетно подняли глаза.

К алому небу, похожему на расплавленную лаву. На огненные сгустки, которые пролетали сквозь атмосферу каплями раскаленного дождя. На гигантский пламенный шар, который становился все ближе и ближе, который окрасил своим светом вселенную.

Они отвели заслезившиеся глаза. Смотреть было больно. Пошли по улице. Было очень жарко.

— Декабрь,— заметил Ричард.— А жара как в тропиках.

Пока они молча шли, он думал о тропиках, о полюсах, обо всех странах мира, какие никогда не увидит. Обо всем том, что никогда уже не сделает.

Например, никогда не будет обнимать Мэри и говорить ей, пока мир умирает, как сильно любит ее и что ничего не боится.

— Никогда,— произнес он, чувствуя себе окостенелым от отчаяния.

— Что? — спросил Норман.

— Ничего. Ничего.

Пока они шли, Ричард ощутил у себя в кармане пиджака что-то твердое. Оно било его по боку. Он сунул руку и вытащил предмет.

— Что это? — спросил Норман.

— Пистолет Чарли,— сказал Ричард.— Я забрал его вчера ночью, чтобы больше никто не пострадал.

Он хрипло засмеялся.

— Чтобы больше никто не пострадал,— произнес он горько.— Господи, я мог бы выступать на сцене.

Он уже хотел выбросить оружие, но передумал. Опустил пистолет обратно в карман.

— Может пригодиться,— сказал он.

Норман его не слушал.

— Какое счастье, что никто не угнал мою машину. О нет...

Кто-то разбил камнем лобовое стекло.

— Какая разница? — произнес Ричард.

— Я не... наверное, никакой.

Они сели вперед, сбросив с сидений осколки стекла. В машине было душно. Ричард снял с себя пиджак и выбросил его в окно. Пистолет он переложил в боковой карман брюк.

Пока Норман ехал через деловой квартал, на улицах им попадались люди.

Некоторые дико метались по сторонам, словно выискивали что-то. Некоторые дрались друг с другом. Во всех боковых улицах валялись тела людей, выбросившихся из окон или отброшенных туда проезжавшими на полной скорости машинами. Здания горели, окна вылетали от взрывов бытового газа, выходившего из открытых кранов.

Кто-то грабил магазины.

— Что с ними творится? — несчастным голосом спросил Норман.— Неужели они хотят провести свой последний день так?

— Может, они так провели всю свою жизнь,— заметил Ричард.

Он привалился к дверце автомобиля и рассматривал тех, кто попадался на глаза. Некоторые из них махали ему. Некоторые осыпали проклятиями и плевались. Несколько человек бросили что-то тяжелое вслед проезжающему автомобилю.

— Люди умирают так, как жили,— сказал он.— Кто-то хорошо, кто-то плохо.

— Берегись!

Норман выкрикнул это, когда какая-то машина, накренившись, вылетела на улицу не с той стороны. Из окон вывешивались мужчины и женщины, они орали, пели и размахивали бутылками.

Норман бешено выкручивал руль, и в итоге они разминулись с этой машиной в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Они все спятили! — сказал он.

Ричард обернулся и посмотрел через заднее стекло. Он увидел, как машину занесло, увидел, как она лишилась управления и врезалась в магазин, завалившись набок, а колеса ее продолжали бешено вращаться.

Он повернулся обратно, не сказав ни слова. Норман угрюмо смотрел вперед, руки на руле, напряженные и побелевшие.

Очередной перекресток.

Наперерез им пронеслась машина. Норман, охнув, нажал на тормоза. Они ударились, выбросив из себя весь воздух, о переднюю панель.

Затем, прежде чем Норман успел снова завести машину, на перекресток выскочила банда подростков с ножами и дубинками. Они гнались за той машиной. Но теперь изменили направление и кинулись к машине, в которой сидели Норман с Ричардом.

Норман переключился сразу на вторую передачу и рванул с места.

Один мальчишка прыгнул на багажник. Другой попытался запрыгнуть сбоку, промахнулся и покатился по мостовой. Еще один тоже прыгнул сбоку и уцепился за ручку двери. Он занес на Ричарда руку с ножом.

— Всех перебью, скоты! — проорал он.— Сволочи!

Он ударил ножом и распорол спинку сиденья, потому что Ричард отклонился в сторону.

— Убирайся отсюда! — закричал Норман, пытаясь тем временем объехать парня, упавшего на мостовую.

А тот, что с ножом, пытался открыть дверцу машины, когда они бешено понеслись по Бродвею. Он снова полоснул лезвием, однако промазал из-за того, что автомобиль дернулся.

— Я вас урою! — визжал он в приступе слепой ненависти.

Ричард пытался открыть дверцу, чтобы сбросить мальчишку, но у него не получилось. Перекошенное лицо парня просунулось в окно. Он замахнулся ножом.

У Ричарда в руке уже был пистолет. Он выстрелил парню в лицо.

Тот отвалился от машины с предсмертным сипом и упал, словно мешок камней. Он разок перевернулся, его левая нога дернулась, а потом он затих.

Ричард посмотрел назад.

Парень, уцепившийся за машину сзади, до сих пор держался, его обезумевшая физиономия прижималась к стеклу. Ричард видел, как кривится его рот, изрыгающий проклятия.

— Стряхни его! — сказал он.

Норман направил машину на тротуар, затем резко вывернул обратно на проезжую часть. Парень удержался. Норман повторил маневр. Парень по-прежнему держался.

Но на третий раз он ослабил хватку и отвалился. Он пытался бежать по улице, но инерция оказалась слишком велика, он перелетел через бордюр и врезался в витрину, выставив перед собой руки.

Они сидели в машине, тяжело дыша. И долго ничего не говорили. Ричард выбросил пистолет в окно, тот загромыхал по асфальту и ударился о гидрант. Норман начал что-то ему говорить, но тут же замолк.

Машина повернула на Пятую авеню и поехала по деловому кварталу со скоростью сто километров в час. Машин было немного.

По дороге попадались церкви. В них было полно народу. Люди даже стояли на ступеньках.

— Несчастные дураки,— пробормотал Ричард, руки у него до сих пор тряслись.

Норман тяжело вздохнул.

— Как бы мне хотелось быть таким дураком,— сказал он.— Несчастным дураком, который может еще во что-то верить.

— Может, и так,— произнес Ричард. Затем прибавил: — Я бы тоже хотел провести свой последний день, веря в то, что считаю истиной.

— Последний день,— повторил Норман,— я...

Он покачал головой.

— Я не могу в это поверить,— сказал он.— Я читаю газеты. Я вижу вот это... эту штуковину на небе. Я знаю, что должно произойти. Но, господи! Неужели конец?

Он на мгновение поднял глаза на Ричарда.

— И ничего после?

— Я не знаю,— сказал Ричард.

На Четырнадцатой улице Норман повернул на Ист-Сайд, потом пролетел по Манхэттенскому мосту. Он не тормозил ни перед чем, объезжая мертвые тела и разбитые автомобили. Один раз он переехал тело, и Ричард увидел, как дернулось его лицо, когда колесо наехало на ногу трупа.

— Все они счастливчики,— сказал Ричард.— Гораздо счастливее нас.

Они остановились перед домом Нормана в Бруклине. Какие-то дети играли на улице в мяч. Они вроде бы не сознавали того, что происходит. Их крики казались слишком громкими на пустынной улице. Ричард подумал, знают ли родители, где их дети. И есть ли им до этого дело.

Норман смотрел на него.

— Так что?..— начал он.

Ричард почувствовал, как напряглись у него мышцы живота. Он не мог ответить.

— Ты не хочешь... зайти к нам на минутку? — спросил Норман.

Ричард отрицательно покачал головой.

— Нет,— сказал он.— Лучше пойду домой. Я... должен увидеться с ней. Я имею в виду, с матерью.

— А.

Норман покивал. Потом распрямился. На минуту заставил себя успокоиться.

— Как бы там ни было, Дик,— сказал он,— я считаю тебя своим лучшим другом и...

Он осекся. Подался к Ричарду и пожал ему руку. Затем вышел из машины, оставив ключ в зажигании.

— Прощай,— сказал он поспешно.

Ричард смотрел, как его друг бежит от машины к многоквартирному дому. Когда он был уже у самой двери, Ричард окликнул его:

— Норм!

Норман остановился и обернулся. Они смотрели друг на друга. Все те годы, что они были знакомы, как будто промелькнули сейчас.

Затем Ричард сумел улыбнуться. Поднес руку к голове в прощальном салюте.

— Прощай, Норм,— сказал он.

Норман не улыбнулся в ответ. Он толкнул дверь подъезда и исчез.

Ричард один долгий миг смотрел на дверь. Завел машину. Потом заглушил мотор, подумав, что родителей Нормана может не оказаться дома.

Подождав некоторое время, он снова завел машину и поехал домой.

Пока он ехал, мысли не оставляли его.

Чем ближе к концу, тем меньше он хотел противостоять ему. Он хотел, чтобы конец настал уже сейчас. До того, как начнется истерия.

Снотворное, решил он. Это самый лучший способ. У него есть дома таблетки. Он надеялся, что осталось достаточно. В аптеке на углу их, может быть, уже нет. В последние дни снотворное пользовалось бешеным спросом. Целые семьи принимали таблетки все вместе.

Он добрался до дома без приключений. Небо над головой багрилось пламенем. Его лицо овевали волны жара, как будто выходящие из далекой духовки. Он втянул в себя перегретый воздух.

Отпер входную дверь и медленно вошел.

Наверное, она будет в гостиной, решил он. В окружении своих книжек, будет молиться, призывая невидимые силы, способные поддержать ее в тот миг, когда мир вот-вот изжарится.

В гостиной ее не оказалось.

Он пробежался по дому. И пока он искал, сердце его билось все быстрее, а когда он понял, что ее в самом деле здесь нет, он ощутил, как гигантская пустота разверзлась внутри. Он знал, что вся эта болтовня, будто бы он не хочет ее видеть, была просто болтовней. Он любил ее. И теперь у него осталась только она одна.

Он искал записку у нее в спальне, у себя, в гостиной.

— Мам,— говорил он,— мама, ты где?

Записку он нашел в кухне. Взял ее со стола.

«Ричард, дорогой!

Я у твоей сестры. Прошу тебя, приезжай к ним. Не обрекай меня на последний день без тебя. Не вынуждай меня покинуть этот мир, не увидев на прощание твоего родного лица. Прошу тебя».

Последний день.

Так и было написано черным по белому. И из всех людей на свете именно его мать написала эти слова. Она, которая всегда с таким скептицизмом относилась к его преклонению перед материалистической наукой. И вот теперь она принимала финальное предсказание, сделанное этой наукой.

Потому что не могла больше сомневаться. Потому что небосклон был заполнен пламенеющим доказательством и никто уже не мог больше сомневаться.

Целый мир погибает. Шаткая конструкция из эволюций и революций, распрей и столкновений, бесконечной последовательности столетий, уходящих чередой в туманное прошлое, камней, деревьев, животных и людей. Все исчезнет. В один миг, в одной вспышке. Гордость, тщеславие мира людей испепелится в результате дурацкого астрономического катаклизма.

Какой тогда во всем этом был смысл? Никакого, совсем никакого. Потому что все это оказалось конечным.

Он взял из аптечки снотворные таблетки и вышел. Поехал к сестре и всю дорогу, пока проезжал по улицам, заваленным всем подряд, от пустых бутылок до мертвых людей, думал о матери.

Если бы только его не пугала мысль, что в этот последний день они могут поссориться. Или что она начнет спорить с ним о Боге и навязывать свои убеждения.

Он решил, что не станет ей перечить. Он сделает над собой усилие, чтобы она провела этот последний день в покое. Он примет ее простодушную убежденность и не станет больше покушаться на ее веру.

Входная дверь дома Грейс была заперта. Он позвонил в звонок и спустя секунду услышал внутри торопливые шаги.

Он услышал, как Рей крикнул:

— Не открывай, мама! Это снова может оказаться та банда!

— Это Ричард, я знаю! — крикнула в ответ мать.

Затем дверь открылась, и она принялась обнимать его, плача от счастья.

Он ничего не говорил. Наконец сумел произнести негромко:

— Привет, мам.

Его племянница Дорис весь день играла в гостиной, а Грейс и Рей неподвижно сидели рядом и смотрели на нее.

Если бы Мэри была со мной, постоянно думал Ричард. Если бы только сегодня мы были вместе. Потом он подумал, что у них могли бы быть дети. И тогда он сидел бы, как Грейс, и понимал, что вот эти несколько лет, какие прожил твой ребенок, и есть вся его жизнь.

Чем ближе к вечеру, тем небосвод делался все ярче. Его затягивало неистово-багровым занавесом. Дорис тихонько стояла у окна и смотрела на небо. Она за весь день ни разу не засмеялась и не заплакала. И Ричард думал про себя: она знает.

И еще думал, что в любой момент мать может попросить их помолиться всем вместе. Посидеть и почитать Библию, надеясь на Божественное милосердие.

Но она ничего не просила. Она улыбалась. Готовила ужин. Ричард был с ней в кухне, пока она готовила.

— Я могу не дождаться,— сказал он.— Я... могу принять снотворное.

— Ты так боишься, сынок? — спросила она.

— Все боятся,— ответил он.

Она отрицательно покачала головой.

— Не все,— сказала она.

Вот, подумал он, начинается. Этот самоуверенный вид, вступительная фраза.

Она дала ему нести блюдо с овощами, и они все сели ужинать.

За ужином никто ни о чем не говорил, только просили передать то или другое. Дорис тоже не разговаривала. Ричард смотрел на нее, сидя напротив.

Он думал о прошедшей ночи. Сумасшедшей пьянке, драках, безудержных плотских утехах. Думал о мертвом Чарли в ванне. О квартире на Манхэттене. О Спенсере, вводящем себя в сладострастное исступление на закате своей жизни. О парне, оставшемся лежать на нью-йоркской обочине с пулей в голове.

Сейчас все это казалось бесконечно далеким. Он почти верил, что этого никогда не было. Почти верил, что у них сейчас просто очередной семейный ужин.

Если не считать багрового сияния, затопившего небо и вливающегося в окна отсветом некоего фантастического пожара.

Ближе к концу ужина Грейс вышла и вернулась с коробочкой. Она села за стол и открыла ее. Вынула таблетки. Дорис посмотрела на нее, ее большие глаза глядели вопросительно.

— Это десерт,— пояснила ей Грейс.— У нас на десерт белые конфетки.

— Они мятные? — спросила Дорис.

— Да,— ответила Грейс,— Мятные.

Ричард ощутил, как у него на голове шевелятся волосы, когда Грейс положила таблетки перед Дорис. Перед Реем.

— На всех не хватит,— сказала она Ричарду.

— У меня есть свои,— сказал он.

— И для мамы тоже? — спросила она.

— Мне не нужны таблетки,— ответила мать.

От напряжения Ричард едва не закричал на нее. Ему хотелось заорать: «Прекрати играть в чертово благородство!» Однако он сдержался. Он смотрел в зачарованном ужасе, как Дорис сжимает таблетки в маленьком кулачке.

— Они не мятные,— сказала она.— Мама, они совсем...

— Нет, мятные.— Грейс набрала воздуха в грудь.— Проглоти их, детка.

Дорис положила в рот одну таблетку. Скорчила гримасу. Потом выплюнула таблетку в ладошку.

— Они не мятные,— произнесла она, огорченная.

Грейс вскинула руку и вцепилась зубами в костяшки пальцев.

Взгляд ее безумно метнулся к Рею.

— Проглоти их, Дорис,— сказал Рей.— Давай, они вкусные.

Дорис заплакала.

— Нет, мне не нравятся.

— Глотай!

Рей вдруг отвернулся, все его тело дрожало. Ричард пытался придумать способ заставить Дорис проглотить пилюли, но не мог.

Тогда заговорила его мать.

— Мы поиграем с тобой в одну игру, Дорис,— сказала она.— Посмотрим, успеешь ли ты проглотить все конфетки, пока я считаю до десяти. Если успеешь, я дам тебе доллар.

Дорис засопела.

— Целый доллар? — спросила она.

Мать Ричарда кивнула.

— Один,— начала она.

Дорис не шевельнулась.

— Два,—считала мать Ричарда.— Целый доллар...

Дорис смахнула слезинки.

— Настоящий доллар?

— Конечно, дорогая. Три, четыре, поторопись.

Дорис протянула руку за таблетками.

— Пять... шесть... семь...

Грейс сидела, зажмурив глаза. Лицо у нее побелело.

— Девять... десять...

Мать Ричарда улыбалась, но губы у нее дрожали, а глаза слишком сильно блестели.

— Ну вот,— произнесла она бодро.— Ты выиграла.

Грейс резким движением сунула таблетки в рот и быстро проглотила. Посмотрела на Рея. Он протянул трясущуюся руку и проглотил свои пилюли. Ричард опустил руку в карман за своими таблетками, но потом положил их обратно. Он не хотел, чтобы мать смотрела, как он их глотает.

Дорис начала засыпать почти сразу. Она зевала, и глаза у нее слипались. Рей подхватил ее на руки, и она привалилась к его плечу, обхватив за шею маленькими ручками. Грейс встала, и все трое пошли в спальню.

Ричард сидел за столом, пока мать ходила сказать им последнее прости. Он сидел, глядя на белую скатерть и остатки ужина.

Вернувшись, мать ему улыбнулась.

— Помоги мне убрать,— попросила она.

— Помочь...— начал он.

Затем замолк. Какая разница, чем теперь заниматься?

Он стоял вместе с ней посреди залитой багровым светом кухни и, ощущая абсолютную нереальность происходящего, вытирал тарелки, которыми никто уже не будет пользоваться, а потом убирал их в буфет, от которого спустя несколько часов ничего не останется.

Он все еще думал о Рее и Грейс в спальне. Наконец он вышел из кухни, не сказав ни слова и не оглянувшись. Открыл дверь и заглянул в спальню. Он долго смотрел на них. Затем снова закрыл дверь и медленно потащился обратно в кухню. Посмотрел на мать.

— Они...

— Все хорошо,— сказала она.

— Почему ты им ничего не сказала? — спросил он.— Как же ты позволила им сделать это, ничего не сказав?

— Ричард,— ответила она,— в эти дни каждый сам выбирает свой путь. Никто не вправе говорить другим, что им следует делать. Дорис их ребенок.

— А я твой?..

— Ты уже больше не ребенок,— сказала она.

Он закончил вытирать тарелки, пальцы у него онемели и дрожали.

— Мама, вчера...—начал он.

— Мне это неважно,— сказала она.

— Но...

— Это не имеет значения,— сказала она.— Эта часть пути подходит к концу.

Вот оно, подумал он, почти с болью. Эта часть пути. Вот теперь она заговорит о жизни после смерти, о небесах, о награде за добродетель и о неотвратимом наказании за грехи.

Она сказала:

— Пойдем посидим на крылечке.

Он не понял. Они прошли вместе через притихший дом. Ричард сел рядом с ней на ступеньки крыльца и задумался. Я никогда больше не увижу Грейс. И Дорис. И Нормана, Спенсера, Мэри, вообще никого...

Он не мог вместить в себя все это. Это было слишком. Все, что он мог сделать,— это сидеть неподвижно, как бревно, и смотреть на красное небо и громадное солнце, готовое их поглотить. Он даже не мог уже бояться. Страхи притупились от бесконечных самоповторений.

— Мам,— спросил он через некоторое время,— а почему-почему ты не говоришь со мной о вере? Я же знаю, что тебе хочется.

Она посмотрела на него, ее лицо было очень ласковым в этом багровом свечении.

— Я не имею права, милый,— сказала она.— Я знаю, что мы будем вместе, когда это закончится. Ты не обязан в это верить. Я буду верить за нас обоих.

И это все, что она сказала. Он смотрел на нее, поражаясь ее убежденности и ее силе.

— Если ты хочешь принять свои таблетки,— сказала она,— ничего страшного. Ты можешь заснуть у меня на коленях.

Он ощутил, как его пробирает дрожь.

— И ты не станешь протестовать?

— Я хочу, чтобы ты сделал то, что считаешь нужным.

Он не знал, что ему делать, пока не представил, как она сидит здесь одна, дожидаясь конца света.

— Я останусь с тобой,— сказал он порывисто.

Она улыбнулась.

— Если вдруг передумаешь,— сказала она,— только скажи.

Они немного посидели молча. Затем она произнесла:

— Как красиво.

— Красиво? — изумился он.

— Ну да,— сказал она.— Господь опускает за нами изумительный занавес.

Ричард не знал, что ответить. Но он обхватил ее рукой за плечи, а она прислонилась к нему. И одно он знал наверняка.

Они сидят на крыльце вечером последнего дня. И хотя для этого нет никакой очевидной причины, они любят друг друга.

Лазарь-2. © Перевод Е. Королевой.

— Но я же умер,— сказал он.

Отец смотрел на него, ничего не отвечая. На его лице ничего не отражалось. Он стоял над его кроватью и...

Только вот кровать ли это?

Он оторвал взгляд от отцовского лица. Посмотрел вниз — и точно, это была не кровать. Это был лабораторный стол. Он находился в лаборатории.

Он снова посмотрел на отца. Тело казалось таким тяжелым. Таким закостеневшим.

— Где я? — спросил он.

И вдруг понял, что звук его голоса переменился. Считается, что человек не знает, как в действительности звучит его голос. Но когда он меняется так сильно, это нельзя не заметить. Заметишь, если твой голос перестает быть человеческим.

— Питер,— в конце концов заговорил отец,— я знаю, ты станешь презирать меня за то, что я сделал. Я уже сам себя презираю.

Но Питер не слушал. Он пытался думать. Почему он такой тяжелый? Почему он не может поднять головы?

— Принеси мне зеркало,— сказал он.

Этот голос. Этот скрипучий, с присвистом голос.

Ему показалось, он задрожал.

Отец не двинулся с места.

— Питер,— сказал он,— я хочу, чтобы ты понял, это была не моя идея. Это все твоя...

— Зеркало.

Еще секунду отец постоял, глядя на него сверху вниз. Затем развернулся и ушел куда-то по выложенному темными плитками полу лаборатории.

Питер попробовал сесть. Сначала у него не получилось. Потом комната будто перевернулась набок, и он понял, что сидит, однако не почувствовал этого. Что же случилось? Почему он больше не ощущает свои мышцы? Он опустил глаза.

Отец взял со стола зеркало.

Но Питеру оно уже было не нужно. Он увидел свои руки.

Металлические руки.

Металлические руки. Металлические плечи. Металлическая грудь. Металлическое туловище, металлические ноги, металлические стопы.

Металлический человек!

От этой мысли он содрогнулся. Однако металлическое тело осталось неподвижным. Оно сидело, не шевелясь.

Его тело?

Он попытался закрыть глаза. Но не смог. Это были не его глаза. Все было не его.

Питер стал роботом.

Отец быстро подошел к нему.

— Питер, я не хотел этого делать,— произнес он ровно.— Я не знаю, что на меня нашло... это все твоя мать.

— Мама,— эхом отозвалась машина.

— Она сказала, что не сможет жить без тебя. Ты же знаешь, как она на тебе помешана.

— Помешана,— прозвучало эхо.

Питер отвернулся. Он слышал, как внутри его что-то размеренно, медленно, слаженно тикает. Он воспринимал работу механизмов своего тела тканями мозга.

— Ты вернул меня обратно,— спокойно обвинил он отца.

Мозг тоже казался каким-то механическим. Потрясение от вида собственного тела прошло и сменилось вот этим. Онемением мысли.

— Я вернулся,— произнес он, пытаясь понять.— Зачем?

Отец Питера оставил его вопрос без ответа.

Он попытался встать со стола, попытался поднять руки. Сначала они, обездвиженные, падали вниз. Затем он услышал щелчок в плечах, и руки поднялись. Маленькие стеклянные глазки увидели это, и его мозг отметил, что руки подняты.

Внезапно на него нахлынуло осознание. Всего сразу.

— Но я же умер! — воскликнул он.

Он не воскликнул. Голос, выражавший его тоску, звучал тихо и скрипуче. Голос без эмоций.

— Умерло только твое тело,— сказал отец, стараясь его убедить.

— Но я же мертв! — закричал Питер.

Крика не получилось. Машина отвечала спокойным, ровным тоном. Как полагается машине.

Отчего у него вскипел разум.

«Так это была ее идея?» — подумал он и был ошеломлен, когда услышал пустой голос машины, вторящий эхом его мыслям.

Отец ничего не сказал, он с несчастным видом стоял у стола, усталость наложила на его осунувшееся лицо глубокие морщины. Он думал, что вся эта изнурительная борьба была напрасна. Он думал, почти со страхом, а вдруг в итоге ему придется отвечать не на вопрос, что он сделал, а почему он это сделал?

Он наблюдал, как машина идет, скорее громыхает, к окну, неся в своей металлической коробке разум его сына.

Питер смотрел в окно. Он видел кампус. Видел ли? Красные стеклянные глазки в голове могли смотреть, в металлическом черепе помещался мозг. Глаза передавали информацию, мозг ее воспринимал. Своих глаз у него больше не было.

— Какой сегодня день? — спросил он.

— Суббота, десятое марта,— услышал он ровный голос отца.— Десять часов вечера.

Суббота. Суббота, в которую он не собирался быть живым. Гневная мысль понуждала его резко развернуться и накинуться на отца с недобрыми словами. Однако огромная металлическая конструкция только механически звякнула и со скрежетом развернулась.

— Я работал без остановки с утра понедельника, когда...

— Когда я убил себя,— завершила машина.

Его отец задохнулся, посмотрел на него потухшим взглядом. Он всегда был такой собранный, такой сдержанный, такой уверенный в себе. И Питер всегда ненавидел эту его собранность. Потому что сам он никогда не был собранным.

Сам он.

Эти слова вернули его в действительность. Он ли это? Точно ли человек — это только его разум? Он часто заявлял, что дело обстоит именно так. В тихие вечера после ужина, когда приходили другие преподаватели и сидели в их гостиной с родителями. И когда его мать сидела рядом с ним, гордая и улыбающаяся, он вещал, что человек — это только его разум и ничего больше. Зачем она сделала с ним такое?

Он снова ощутил связывающую по рукам и ногам беспомощность. Чувство, словно он угодил в капкан. А он и угодил в капкан. Огромный, с железной челюстью капкан этого тела, сделанного отцом.

Он испытывал похожий леденящий ужас последние полгода. Это же самое ощущение, будто бы пути к отступлению отрезаны со всех сторон. Что он никогда не выберется из тюрьмы своей жизни и кандалы ежедневной рутины тяжким грузом болтаются на руках и ногах. Ему часто хотелось кричать.

Ему и теперь хотелось закричать. Громче, чем когда-либо раньше. Он нашел для себя единственный остававшийся выход, и тот тоже был перекрыт. Утром понедельника он перерезал себе вены, и одеяло тьмы накрыло его.

И вот он снова здесь. Тело исчезло. Не осталось вен, которые можно перерезать, нет сердца, чтобы пронзить или раздавить, нет легких, из которых можно выжать воздух. Только мозг, изможденный и страдающий. Однако он снова здесь.

Он стоял, развернувшись к окну. Смотрел на кампус колледжа Форт. Вдалеке он видел — воспринимали его красные линзы — здание, в котором проводил социологические исследования.

— Значит, мой мозг не пострадал? — спросил он.

Удивительно, каким спокойным он сейчас стал. Секунду назад ему хотелось кричать во всю мочь легких, которых у него больше не было. А теперь он испытывает апатию.

— Насколько я понимаю, нет,— сказал отец.

— Это прекрасно,— сказал Питер, сказала машина.— Это просто прекрасно.

— Питер, я хочу, чтобы ты понял: это была не моя идея.

Машина загудела. Голосовые шестеренки терлись друг о друга и поскрипывали, но не прозвучало ни слова. Красные глазки поблескивали, уставившись на кампус.

— Я обещал твоей матери,— сказал отец,— я был вынужден, Питер. Она билась в истерике. Она... у меня не было иного выхода.

— И к тому же это был чертовски интересный эксперимент,— произнес голос из машины, его сын.

Молчание.

— Питер Диафилд,— произнес Питер, сказали вертящиеся, позвякивающие шестеренки в железном горле,— Питер Диафилд восстал из мертвых!

Он развернулся, чтобы посмотреть на отца. Разумом он понимал, что живое сердце сейчас тяжело билось бы, но маленькие колесики вращались ровно. Руки не дрожали, а свисали, блестя полированными поверхностями, по бокам. У него не было сердца, чтобы биться. Не было дыхания, которое могло бы перехватить, потому что это было не живое тело, а машина.

— Вынь оттуда мой мозг,— сказал Питер.

Отец начал надевать жилет, он медленно застегивал пуговицы усталыми пальцами.

— Ты не можешь оставить меня в таком виде.

— Питер, я... я должен.

— Ради эксперимента?

— Ради твоей матери.

— Ты ненавидишь ее и ненавидишь меня!

Отец отрицательно покачал головой.

— Тогда я сам это сделаю,— сообщила машина.

Стальные руки поднялись.

— Ты не сможешь,— сказал отец.— Ты не сможешь причинить себе вред.

— Будь ты проклят!

Не последовало никакого безумного вопля. Знал ли отец, что в своем сознании Питер заходится криком? Звук его голоса был ровным. Он не мог выражать гнев. Могут ли тронуть чью-то душу механические реплики машины?

Ноги тяжело двигались. Позвякивающее тело приближалось к доктору Диафилду. Тот поднял глаза.

— А лишил ли ты меня способности убивать? — спросила машина.

Пожилой человек смотрел на стоящую перед ним машину. Машину, которая была его единственным сыном.

— Нет,— сказал он устало,— Ты можешь меня убить.

Машина, кажется, сдалась. Шестеренки, заставившие зубы сжиматься, раскрутились в обратную сторону.

— Эксперимент прошел успешно,— произнес безжизненный голос.— Ты превратил своего сына в машину.

Отец стоял перед ним, на его лице отражалась изможденность.

— Неужели? — спросил он.

Питер отошел от отца, позвякивая колесиками и не пытаясь больше говорить, и переместился к зеркалу на стене.

— Разве ты не хочешь увидеть мать? — спросил отец.

Питер ничего не ответил. Он остановился перед зеркалом, маленькие стеклянные глазки уставились на самих себя.

Ему хотелось вытащить мозг из металлической коробки и выбросить его.

Ни рта. Ни носа. Сверкающий красный глаз справа и сверкающий красный глаз слева.

Голова как ведро. Вся в крошечных заклепках, похожих на пупырышки на его новой металлической коже.

— И все это ты сделал только ради нее,— произнес он.

Он развернулся на отлично смазанных ногах. Красные глаза не отражали ненависти, какую он испытывал за ними.

— Лжец,— сказала машина.— Ты сделал это для себя, ради удовольствия поставить эксперимент.

Если бы только он мог броситься на отца. Если бы только мог бешено дробить, и раздирать в клочья, и кричать, пока крик не начнет эхом гулять по лаборатории.

Но как же он может? У него голос машины. Шепоток, шорох смазанных колесиков, вращающихся как в часовом механизме.

Его мозг работал и работал.

— Так ты думал, она будет счастлива? — спросил Питер,— Ты думал, она подбежит ко мне и обнимет меня. Думал, она поцелует мою теплую мягкую кожу. Думал, она посмотрит в мои голубые глаза и скажет, какой я красавчик...

— Питер, в этом нет никакого...

— Какой я теперь красавчик. Поцелует меня в губы.

Он надвигался на пожилого доктора на медлительных стальных ногах. В его глазах отражались флуоресцентные лампы маленькой лаборатории.

— Поцелует ли она меня в губы? — спрашивал Питер.— Ты же мне их не сделал?

Лицо отца стало пепельным. Руки у него тряслись.

— Ты сделал это для себя,— сказала машина.— Тебе никогда не было дела до нее... и до меня.

— Твоя мать ждет,— спокойно произнес отец, надевая пальто.

— Я не пойду.

— Питер, она ждет.

От этой мысли мозг Питера содрогнулся в отвращении. Он корчился и трепетал от боли в своем прочном металлическом каркасе. Мама, мама, как же я взгляну на тебя? После того, что я сделал. Хотя это и не мои глаза, как же я посмотрю на тебя теперь?

— Она не должна видеть меня таким,— настаивала машина.

— Она ждет тебя.

— Нет!

Не крик, а деликатное вращение колесиков.

— Она хочет видеть тебя, Питер.

Он снова ощутил свою беспомощность. Пойман в капкан. Опять. Мать ждет.

Ноги несли его. Отец открыл дверь, и он вышел к своей матери.

Она резко поднялась со скамьи, хватаясь одной рукой за горло, а другой сжимая темную кожаную сумочку. Глаза ее были прикованы к роботу. Краска сбежала с ее лица.

— Питер,— произнесла она. Получился слабый шепот.

Он посмотрел на нее. На ее седые волосы, нежную кожу, изящный рот и красивые глаза. Застывший образ, старое пальто, которое она носила столько лет, потому что требовала, чтобы на лишние деньги он покупал одежду для себя.

Он смотрел на свою мать, которая даже смерти не позволила забрать у нее сына.

— Мама,— сказала машина, забывшись на мгновение.

Потом он увидел, как перекосилось ее лицо. И вспомнил, что он такое.

Он стоял неподвижно, ее глаза обратились на отца, стоявшего рядом. И Питер увидел, что говорил этот взгляд.

Он говорил: «Почему так?».

Ему хотелось развернуться и убежать. Ему хотелось умереть. Когда он убивал себя, его отчаяние было тихим, отчаяние безнадежности. Оно не было похоже на эту взрывающую мозг муку. Его жизнь отлетела тихо и мирно. Сейчас ему хотелось уничтожить ее в одно мгновение, с яростью.

— Питер,— сказала она.

Однако не стала осыпать его поцелуями. Да и как бы у нее это получилось, мучил его разум. Разве кому-то придет в голову целовать доспехи?

Сколько она будет стоять так, глядя на него? Он ощущал, как бешенство вскипает в мозгу.

— Разве ты не довольна? — спросил он.

Но что-то внутри его дрогнуло, и эти слова потонули в механическом скрежете. Он увидел, как задрожали губы матери. Она снова посмотрела на отца. Потом еще раз на машину. Виновато.

— Как ты... себя чувствуешь, Питер?

Гулкого смеха не последовало, хотя его разум хотел, чтобы зазвучал гулкий смех. Вместо этого шестеренки заскрежетали, и он не услышал ничего, кроме скрипа сжатых зубов. Он видел, что мать пытается улыбнуться, но у нее не получилось, и на лице отразился болезненный ужас.

— Питер,— запричитала она.

— Я разберу его на части,— услышал он спешные слова отца.— Я его сломаю.

У Питера затеплилась надежда.

Но тут его мать перестала дрожать. Она вырвалась из объятий мужа.

— Нет,— сказала она, и Питер услышал в ее голосе твердую как гранит решимость, силу, с которой он был так хорошо знаком.

— Я сейчас же возьму себя в руки,— сказала она.

Она подошла прямо к нему, улыбаясь.

— Все в порядке, Питер,— сказала она.

— Я ведь красавчик, мама? — спросил он.

— Питер, ты...

— Разве ты не хочешь меня поцеловать, мамочка? — продолжала спрашивать машина.

Он видел, как дернулось ее горло. Увидел слезы у нее на щеках. Потом она подалась вперед. Он не мог ощутить прикосновения ее губ к холодной стали. Он только услышал его, негромкое чмоканье на металлической коже.

— Питер,— сказала она.— Прости нас за то, что мы сделали.

Все, что он был в состоянии подумать: «Разве машина может прощать?».

Они вывели его через черный ход Центра физико-биологических наук. Они постарались как можно быстрее усадить его в машину. Однако на середине пути Питер увидел, что все переворачивается вокруг него, боль пронзила его разум, когда он всей массой своего новенького тела грохнулся на цемент.

Мать ахнула и в испуге посмотрела на него сверху вниз.

Отец наклонился над ним, и Питер увидел, как его пальцы делают что-то с правой коленной чашечкой. Голос его звучал приглушенно:

— Что чувствует твой мозг?

Он не ответил. Он смотрел на темные деревья, какими была обсажена Одиннадцатая улица.

— Теперь можешь встать,— сказал отец.

— Нет.

— Питер, только не здесь.

— Я не буду вставать,— сказала машина.

— Питер, прошу тебя,— умоляла мать.

— Нет, я не могу, мама, не могу.

Он говорил, как полагается жуткому металлическому чудовищу.

— Питер, ты не можешь оставаться здесь.

Воспоминания обо всех прошедших годах захватили его. Он не станет подниматься.

— Пусть меня найдут здесь,— сказал он,— Может, меня разберут.

Отец обеспокоенно огляделся по сторонам. И вдруг Питер понял, что никто не знает о нем, кроме его родителей. Если его существование обнаружит ученый совет, отца накажут. Он понял, что эта мысль радует его.

Однако его движения, управляемые по толстым проводам, были слишком замедленными, он не мог помешать отцу прикоснуться к его груди и открыть маленькую дверцу на петлях.

Не успел он шевельнуть своей тяжелой рукой, как отец отключил механизм, и его рука тут же застыла, потому что связь между волей и механизмом оказалась разорвана.

Доктор Диафилд нажал на кнопку, и робот встал и тяжело заковылял к машине. Доктор шел за ним следом, его впалая грудь тяжело вздымалась. Его не оставляла мысль о том, какую ужасную ошибку он совершил, послушав жену. Почему он все время позволяет ей влиять на его решения?

Почему он позволял постоянно контролировать сына, пока тот был жив? Почему он позволил убедить себя вернуть сына обратно, когда тот предпринял последнюю отчаянную попытку освободиться?

Его сын-робот механически опустился на заднее сиденье. Доктор Диафилд сел в машину рядом с женой.

— Теперь он совершенен,— сказал он.— Теперь ты можешь водить его куда пожелаешь. Жаль, что он не был таким покладистым при жизни. Почти такой же послушный, почти так же похожий на машину. Но не совсем. Он не делал всего, что ты от него хотела.

Она смотрела на мужа с удивлением, оглянулась на робота, словно испугавшись, что тот может услышать. Это же разум ее сына. А он всегда говорил, что человек — это только его разум.

Прекрасный, чистый разум ее сына! Разум, который она постоянно защищала и оберегала от этого опасного мира. Он был ее жизнью. Она не ощущала вины за то, что вернула его назад. Если бы только он не был таким...

— Ты довольна, Рут? — спросил муж.— О, не переживай, он меня не слышит.

Однако он слышал. Он сидел там и слушал. Мозг Питера работал.

— Ты мне не ответила,— настаивал доктор Диафилд, заводя мотор.

— Я не хочу об этом говорить.

— Тебе придется об этом говорить,— сказал он.— Чего ты хочешь от него теперь? Раньше ты постоянно указывала ему, как жить.

— Прекрати, Джон.

— Нет, я больше не могу молчать, Рут. Наверное, я обезумел, что послушался тебя. Обезумел, что позволил заинтересовать себя таким... чудовищным проектом. Вернуть обратно твоего умершего сына.

— Разве это чудовищно, что я люблю сына и хочу, чтобы он был рядом со мной?

— Чудовищно, что ты отказываешь ему в исполнении его последнего земного желания! Умереть, освободиться от тебя и наконец ощутить покой.

— Освободиться от меня, от меня! — сердито воскликнула она.— Неужели я такой монстр?

— Нет,— ответил он тихо.— Но с моей помощью ты совершенно точно превратила в монстра нашего сына.

Она ничего не сказала. Питер видел, как ее губы вытянулись в тонкую ниточку.

— Что он будет делать теперь? — спросил ее муж.— Снова вести занятия? Преподавать социологию?

— Не знаю,— пробормотала она.

— Ну конечно, ты не знаешь. Все, что тебя волнует,— чтобы он был рядом с тобой.

Доктор Диафилд повернул за угол. Поехал по Университетскому проспекту.

— Я знаю,— продолжал он.— Мы будем использовать его в качестве пепельницы.

— Джон, прекрати!

Она подалась вперед, и Питер услышал, как она зарыдала. Он смотрел на мать красными глазами машины, внутри которой теперь жил.

— Неужели ты н-не мог сдел-лать его не таким... таким...

— Таким уродливым?

— Я...

— Рут, я говорил тебе, как он будет выглядеть. Ты пропустила мои слова мимо ушей. Все, о чем ты думала,— как снова запустить в него свои коготки.

— Я не думала, не думала так,— рыдала она.

— Разве ты отнеслась с уважением хотя бы к одному-един-ственному его желанию? — спрашивал ее муж.— Хоть раз? Когда он хотел писать, разве ты ему позволила? Нет. Ты подняла его на смех. Будь практичнее, милый, сказала ты ему. Идея прекрасная, но мы должны мыслить практично. Твой отец обеспечит тебе в колледже надежную позицию.

Она молча покачала головой.

— Когда он хотел переехать в Нью-Йорк, разве ты его отпустила? Когда он хотел жениться на Элизабет, ты ему разрешила?

Сердитые слова отца повисли в воздухе, а Питер смотрел на темный кампус справа. Он думал, мечтал о симпатичной темноволосой девушке со своего курса. Вспоминал тот день, когда она заговорила с ним. Об их прогулках, походах на концерты, нежных взволнованных поцелуях, робких, застенчивых ласках.

Если бы только он мог зарыдать, выплакать это.

Но машина не может плакать, у нее нет сердца, которое могло бы разорваться.

— Год за годом,— голос отца вернул его к действительности,— ты уже тогда превращала его в машину.

И разум Питера нарисовал длинную, выложенную через кампус овалом дорожку. Дорожку, по которой он столько лет ходил на занятия и с занятий, крепко зажав в руке портфель. Темно-серая шляпа на лысеющей голове, лысеющей в двадцать восемь лет! Тяжелое пальто зимой, серый твидовый костюм осенью и весной. Жатый льняной костюм в жаркие месяцы, когда шел летний семестр.

Ничего, кроме гнетущих дней, тянувшихся бесконечно.

Пока он сам не положил им конец.

— Он по-прежнему мой сын,— услышал он голос матери.

— Неужели? — насмешливо спросил отец.

— Его разум жив, а разум человека — все, что у него есть.

— А как же тело? — продолжал муж.— Как насчет его рук? Это же просто две клешни с крюками. Станешь ли ты держать его за руки, как раньше? Эти металлические руки с заклепками, позволишь ли ты ему раскинуть их и заключить тебя в объятия?

— Джон, прошу тебя...

— Что ты будешь с ним делать? Задвинешь его в чулан? Будешь прятать его, когда придут гости? Что ты станешь...

— Я не хочу об этом говорить!

— Тебе придется говорить об этом! А как насчет его лица? Будешь его целовать?

Она задрожала, и ее муж вдруг прижался к бордюру и резко затормозил. Он схватил ее за плечи и с силой развернул к себе.

— Посмотри на него! Ты сможешь целовать его металлическое лицо? Это — твой сын. Разве это — твой сын?

Она не могла поднять глаза. Это стало последним ударом по сознанию Питера. Он понял: она любила вовсе не его разум, не его личность, не его характер. Она обожала живого человека, то тело, которое она могла направлять, руки, которые она могла пожимать, реакции, которые она могла контролировать.

— Ты никогда не любила его,— говорил жестокие слова отец.— Ты им владела. Ты его уничтожила.

— Уничтожила! — простонала она в тоске.

После чего они оба в ужасе обернулись. Потому что машина сказала:

— Да. Уничтожила.

Отец смотрел на него во все глаза.

— Я думал...— произнес он едва слышно.

— И теперь я обрел форму того, чем был всегда,— сказал робот.— Прекрасно поддающаяся управлению машина.

Шестеренки в горле вертелись.

— Мама, отвези домой своего мальчика,— сказала машина.

Но доктор Диафилд уже развернул машину и ехал обратно в лабораторию.

Легион заговорщиков. © Перевод Е. Королевой.

А еще был человек, который непрерывно шмыгал носом,

Он садился в автобусе рядом с мистером Джаспером. Каждое утро он с кряхтением поднимался по ступенькам через переднюю дверь и, покачиваясь, двигался по проходу, чтобы шлепнуться на сиденье рядом с худосочным мистером Джаспером.

И — шмыг! — начинал он, внимательно изучая утреннюю газету, шмыг, шмыг!

Мистер Джаспер терпел. И не понимал, почему этот человек так упорно садится рядом с ним. Были ведь и другие свободные места, однако тот неизменно оседал неуклюжей тушей на соседнее место и хрюкал несколько километров пути и зимой и летом.

Вряд ли это простуда. Иногда по утрам в Лос-Анджелесе бывает зябко, это правда. Однако утренняя прохлада никак не могла вызвать подобного бесконечного шмыганья, словно весь организм этого типа поражен пневмонией.

И от этого мистер Джаспер выходил из себя.

Он предпринял несколько попыток выбраться из радиуса действия этого шмыганья. Прежде всего, он пересел на два ряда ближе к концу салона, чем обычно. Человек последовал за ним. Ясно, резюмировал едва ли не дымящийся от ярости мистер Джаспер, этот тип привык сидеть около меня и просто не заметил, что я сменил место.

На следующий день мистер Джаспер сел с другой стороны от прохода. Он раздраженно наблюдал, как толстяк, пошатываясь, бредет к нему. Потом все его внутренности напряглись, когда облаченная в твид туша плюхнулась рядом. С выражением крайнего омерзения на лице он уставился в окно.

Шмыг! — продолжил тип, ша-мыг! И вставные челюсти мистера Джаспера сомкнулись в фарфоровом бешенстве.

На следующий день он сел в самом конце салона. Человек сел рядом. Еще через день он сел сразу за водителем. Человек сел рядом. Мистер Джаспер просидел, чувствуя, как подходит к исходу терпение, пять с половиной километров. Наконец, взвинченный сверх всякой меры, он развернулся к толстяку.

— Почему вы меня преследуете? — Голос его жалобно дрожал.

Человек был застигнут посреди хрюка. Он уставился на мистера Джаспера, разинув рот, ничего не понимающими, коровьими глазами. Мистер Джаспер встал и прошел через весь автобус. Там он остановился, схватившись за верхний поручень, глаза его горели. Он вспоминал взгляд, каким посмотрел на него этот шмыгающий носом идиот. Господи, он глядел с таким негодованием, как будто бы это с мистером Джаспером что-то не так!

Что ж, по крайней мере, сейчас он далеко от этих хлюпающих ноздрей. Сжатые мышцы благодарно расслабились. Он с облегчением вздохнул.

После чего мальчишка, стоявший рядом с мистером Джаспером, двадцать три раза просвистел припев «Дикси»[11].

Мистер Джаспер торговал шейными платками.

Работа, связанная с нескончаемыми придирками клиентов, работа, гарантированно выводящая из себя любого, кроме самых уж непробиваемых личностей.

Он же относился к числу самых впечатлительных.

Ежедневно его одолевали раздражительность, беспокойство и женщины. Женщины, которые неторопливо прохаживались, примеряя шарфы из шерсти, хлопка или шелка, и уходили, так ничего и не купив. Женщины, которые атаковали его уязвимый разум вопросами и капризами и не оставляли при этом денег — лишь выведенного из равновесия мистера Джаспера, еще на шаг приблизившегося к неминуемому взрыву.

С очередной клиенткой у него в голове обнаруживался целый арсенал блистательных колкостей, каждая из которых была острее предыдущей. У мистера Джаспера попросту вскипали мозги от желания выпустить комментарии на свободу, позволить им пролиться кислотными потоками с языка и выплеснуться обжигающими струями прямо в лица этим женщинам.

Но неизменно поблизости маячил призрак администратора или заведующего отделом. Призрак проносился по его сознанию и властно отодвигал со своего пути жаждущий высказаться язык; от нерастраченной ненависти у мистера Джаспера напрягались даже кости.

А еще были женщины из магазинного кафетерия.

Они болтали во время еды и курили, вдувая облака никотина в его легкие в тот самый миг, когда он пытался влить ложку томатного супа в траченный язвой желудок. Пуф! — делали дамы и махали изящными ручками, чтобы прогнать дым.

Дым летел к мистеру Джасперу.

Глаза начинало щипать, и он отгонял дым обратно. Женщины снова гнали дым на него. Дым носился туда-сюда, пока в итоге не таял или же не получал подкрепления от новых, еще более сильных выхлопов. Пуф! И между взмахами рук, манипуляциями с ложкой и глотательными движениями мистера Джаспера мучили спазмы. Полный дубильной кислоты чай едва ли помогал потушить разгоравшийся в желудке пожар. Мистер Джаспер дрожащими пальцами отсчитывал сорок центов и возвращался к работе. Распадающийся на части человек.

Возвращался, чтобы остаток дня выслушивать жалобы и отвечать на вопросы, выполнять требования клиенток и подчиняться указаниям девчонки, которая стояла за прилавком вместе с ним и жевала резинку так, словно хотела, чтобы ее чавканье услышали народы Аравии. Это чавканье, щелканье и причмокивание заставляли внутренности мистера Джаспера содрогаться. Он замирал подобно обломкам каменной статуи и еле сдерживал рвущееся наружу шипение: «Прекрати сейчас же издавать эти мерзкие звуки!».

Жизнь полна причин для раздражения.

А еще были соседи. Люди, живущие сверху и по бокам. Целое общество, вездесущее братство, которое вечно обреталось в квартирах вокруг мистера Джаспера.

Они были объединены в союз, эти люди. В их поведении ощущалась закономерность, явственно различимое следование определенным правилам.

Их методы включали в себя: нарочито громко топать, постоянно переставлять мебель, ежедневно устраивать дикие вечеринки, куда пускают лишь тех, кто пришел в подбитых гвоздями ботинках и обязался ночь напролет плясать шотландский рил. Спорить по любому поводу во весь голос, слушать по радио исключительно народные и ковбойские песни, причем ручки громкости на приемниках должны быть неизменно повернуты до отказа. Содержать пары легких, замаскированные под младенцев от двух месяцев до года, которые каждое утро принимаются издавать звуки, больше всего похожие на жалобы пожарных сирен.

Нынешним заклятым врагом мистера Джаспера являлся Альберт Раденхаузен-младший, семи месяцев от роду, обладатель невероятно могучих легких, основное время работы которых приходилось на отрезок от четырех до пяти утра.

Мистер Джаспер перекатывался на спину в темноте двухкомнатной меблированной квартиры. Он поймал себя на том, что начинает заранее глядеть в потолок в ожидании крика. Дошло до того, что мозг выдергивал его из так необходимого ему сна ровно за десять секунд до четырех утра. Если Альберт Раденхаузен-младший решал подремать еще, мистеру Джасперу от этого было не легче. Он просто лежал и ждал крика.

Он старался заснуть, однако крайнее напряжение нервов превращало его в жертву если не вопящего младенца, то сонма прочих звуков, терзавших сверхчувствительные уши.

Чихов и всхлипов выхлопной трубы автомобиля, проносящегося по улице. Постукивания жалюзи. Топота ног, широко шагающих где-то в доме. Капающего крана, лающей собаки, трущихся лапок сверчка, поскрипывающей мебели. Мистер Джаспер не мог справиться со всеми ими. Все эти источники звука, которые он не был способен заткнуть, накрыть подушкой, отключить, убавить, продолжали расшатывать его психику. Он зажмуривал глаза, пока не начинали болеть веки, крепко зажимал уши руками...

Но сон бежал от него. Тогда он вскакивал, отбрасывая в сторону простыни и одеяла, и сидел, уставившись пустыми глазами в темноту и дожидаясь, пока Альберт Раденхаузен-младший подаст голос, чтобы он мог лечь снова.

В темноте мозг выстраивал разнообразные цепочки мыслей. «Чрезмерная чувствительность? — рассуждал он.— Я громогласно протестую против этого утверждения. Я просто обладаю сознанием,— заявлял самому себе мистер Джаспер.— Не более того. У меня есть уши. Я ведь не могу не слышать».

Ведь это воистину подозрительно.

Мистер Джаспер не мог вспомнить, в какое утро из множества отвратительных утр на него снизошло это откровение. Но с того момента уже не мог отделаться от одной мысли. Хотя точная формулировка стерлась в последующие дни, основная идея оставалась неизменной.

По временам мысль эта затмевала все остальные, распирая голову так, что скрежетали зубы. В прочие периоды она превращалась во всего лишь мутный поток размытых ощущений, текущий где-то в глубине.

Однако она прочно овладела мозгом.

Все то, что с ним происходит. Является ли оно субъективным или объективным, проистекает изнутри или извне? События вроде бы громоздятся друг на друга, каждая деталь соединяется с прочими, пока в сумме все эти провокации не начинают подталкивать его к безумию. И уже казалось, что все это делается намеренно. Как будто...

Как будто существует некий план.

Мистер Джаспер решил провести эксперимент.

Его инструментарий составили блокнот с разлинованными листами и шариковая ручка. Исходный метод заключался в кратких записях о разнообразных событиях с указанием времени, когда эти события произошли, места действия, половой принадлежности субъекта и степени вызванного раздражения; последний фактор оценивался в баллах по шкале от одного до десяти.

Первая запись была коряво набросана еще в полусне.

«Детский крик, 4.52, квартира сбоку, м., 7».

Сделав эту запись, мистер Джаспер опустился на смятую подушку со вздохом, обозначавшим почти полное удовлетворение. Начало было положено. В ближайшие дни он совершенно точно выяснит, справедливы ли его необычные подозрения.

Прежде чем покинуть дом в семнадцать минут девятого, мистер Джаспер сделал еще три записи.

«Громкий стук в пол, 6.33, квартира сверху, м. (?), 5.

Шум с улицы, 7.00, перед домом, мужчины, 6.

Громкое радио, 7.40, квартира сверху, ж., 7».

Выходя из маленькой квартирки, мистер Джаспер обратил внимание на один весьма неожиданный результат своей деятельности. Если говорить в двух словах, осмысляя происходящее с помощью простейшего их письменного описания, он выплеснул изрядную дозу раздражения. Не то чтобы разнообразные шумы больше не заставляли его скрежетать зубами или сжимать кулаки. Нет. Однако трансформация всевозможных раздражителей в слова, сведение всего, что выводило из равновесия, в единый сжатый реестр каким-то образом помогло. Что было странно, но приятно.

Поездка на работу в автобусе обеспечила его новыми материалами для заметок.

Шмыгающий носом тип автоматически вызвал немедленную запись. Однако, когда раздражение было выплеснуто на бумагу, мистер Джаспер с тревогой вынужден был сделать еще четыре спешные заметки. В какой бы части автобуса он ни оказывался, у него везде находилась новая причина вынуть ручку и нацарапать еще несколько слов.

«Запах чеснока, 8.27, автобус, м., 7.

Сильные толчки, 8.28, автобус, и м., и ж., 8.

Наступили на ногу, извинений не последовало, 8.29, автобус, ж., 9.

Водитель велел пройти в глубь салона, 8.33, автобус, м., 9».

Потом мистер Джаспер обнаружил, что вновь оказался рядом с обладателем нескончаемого насморка. Он не стал доставать из кармана блокнот, а только закрыл глаза и крепко сжал челюсти. Позже он учредил для этого типа отдельную колонку.

«10!» — написал он в ярости.

И за обедом, в привычно отравленной атмосфере, мистер Джаспер, сверкая яростным взглядом, увидел во всем происходящем систему.

Он записал в блокнот с нового листа:

«1. По меньшей мере одно раздражающее событие каждые 5 минут (12 за час). Временные промежутки соблюдаются неточно. Иногда происходит два события за одну минуту. Очень хитро. Пытаются сбить меня со следа, разорвав прямой порядок.

2. Каждое из этих двенадцати событий выводит из себя сильнее предыдущего. Последнее — едва ли не заставляет меня взорваться.

ТЕОРИЯ: распределяя раздражители по нарастающей, они устраивают так, что последнее из двенадцати происшествий вызывает максимальное нервное напряжение, и таким образом подталкивают меня к безумию!».

Он сидел за столом над остывающим супом, яркий огонек ученого азарта горел в глазах, исследовательский жар полыхал во всем теле. Да, Бог мне свидетель, да, да, да!

Но нужно удостовериться.

Он покончил с обедом, уже не замечая ни сигаретного дыма, ни чужой болтовни, ни вкуса пищи. Вернулся обратно за прилавок. Провел остаток дня, радостно занося события в летопись своих скорбей.

Система существовала!

Это было доказано в ходе самого беспристрастного исследования. Одно раздражающее событие каждые пять минут. Некоторые из них, естественно, были настолько слабыми, что лишь человек с обостренным чутьем мистера Джаспера, ищущая личность, был в состоянии их заметить. Такие раздражители не имели полной силы. «И это очень умно!» — решил мистер Джаспер. Не доигрывать до конца, чтобы одурачить его.

Однако он не позволит обвести себя вокруг пальца.

«Опрокинута стойка с шарфами, 13.18, магазин, ж., 7.

Муха проползла по руке, 13.43, магазин, ж. (?), 8.

Кран в уборной забрызгал одежду, 14.19, магазин (пол?), 9.

Отказалась покупать шарф, потому что край неровный, 14.38, магазин, ЖЕНЩИНА, 10».

Типичные события того дня.

Они были тщательно зафиксированы трясущейся рукой мистера Джаспера, исполненного воинственного вдохновения. Мистера Джаспера, чья невероятная теория получала подтверждение.

Приблизительно в три часа пополудни он решил исключить из своей шкалы интервал от одного до пяти, поскольку ни одна из провокаций не была столь невинной, чтобы заслужить такую снисходительную оценку.

К четырем часам он исключил все значения, кроме девяти и десяти.

К пяти он стал всерьез размышлять над новой системой оценок, которая бы начиналась с десяти и заканчивалась двадцатью пятью.

Мистер Джаспер планировал делать записи по меньшей мере неделю, чтобы довести эксперимент до конца. Однако потрясения этого дня ослабили его. Стиль записей делался все более и более ожесточенным, а почерк — все менее разборчивым.

И в одиннадцать вечера, когда жильцы сбоку обрели второе дыхание и возобновили веселье, начав со взрыва громкого смеха, мистер Джаспер с приглушенным проклятием запустил блокнот в стенку и застыл в неистовой дрожи.

Они хотят избавиться от него.

Предположим, размышлял он, что в мире существует некий тайный легион. И первоочередной своей задачей члены легиона считают истощение всех его чувств.

Могут ли они осуществить свой коварный план без того, чтобы об этом прознала хоть одна живая душа? Могут ли они совершать свои доводящие до безумия вылазки в стан его рассудка так хитро, чтобы казалось, будто бы это он сам виноват; будто бы он просто какой-то сверхчувствительный человек, которому злобные намерения чудятся в любой случайности? Возможно ли такое?

Да. В его мозгу снова и снова звучал утвердительный ответ. Это было вероятно, возможно, правдоподобно, и, ради всего святого, он в это верил!

Почему бы нет? Разве не может существовать некий огромный зловещий легион людей, которые встречаются в тайных подвалах при свете оплывших свечей? Они сидят там, их похожие на бусинки глаза сверкают злобными замыслами, пока главарь рассказывает им о новых планах, которые увлекут мистера Джаспера прямиком в ад.

Точно! Агент Икс командирован в кинотеатр занять место за мистером Джаспером, чтобы болтать на протяжении всего фильма, чтобы через равные промежутки шуршать бумажным пакетом, чтобы оглушительно громко пережевывать попкорн, пока мистер Джаспер не выскочит, ослепший от ненависти, в проход и не кинется на другое место.

Где агент Игрек продолжит начатое, чавкая ирисками, хрустя фантиками и орошая затылок мистера Джаспера чихами.

Может быть. Очень даже может быть. И это тянулось на протяжении многих лет, а он даже не мог заподозрить их существование. Тонкая дьявольская интрига, которую практически невозможно вычислить. Но вот теперь наконец-то с нее сорваны все покровы, и она предстала перед ним во всей своей ужасающей наготе.

Мистер Джаспер лежал в кровати и рассуждал.

Нет, думал он, собрав последние остатки здравого смысла, это же глупо. Просто ни в какие ворота не лезет.

Ради чего кому-то заниматься подобным? Вот самый важный вопрос. Какие мотивы ими движут?

Ну разве не абсурд считать, будто столько людей ополчилось на него? Мертвый мистер Джаспер не будет стоить ничего. Нет, конечно, две тысячи долларов его страховки, распределенные между членами громадного тайного легиона, принесут каждому заговорщику примерно три-четыре цента. В случае если он вдруг назовет их своими наследниками.

Почему же тогда мистер Джаспер беспомощно бредет в сторону маленькой кухоньки? Почему же тогда он так долго стоит там, взвешивая в руке длинный нож для мяса? И почему он содрогается, когда осознает, в чем состоит его идея?

Только вот что, если все это правда? Прежде чем выйти из кухни, мистер Джаспер надел на лезвие ножа картонный чехол. А затем понял, что машинально кладет нож в нагрудный карман пиджака.

И когда он лежал, глядя в темноту, а его впалая грудь вздымалась и опускалась неровными толчками, он повторял легиону свой мрачный ультиматум:

— Если вы существуете, я не стану больше терпеть.

Потом, в четыре утра, был Альберт Раденхаузен-младший. Одним пинком он вытолкнул мистера Джаспера из сна. Очередная порция масла в пылающий костер. Были и тяжелые шаги, и автомобильные клаксоны, и собачий лай, и громыхающие жалюзи, и капающий кран, и скомкавшееся одеяло, и сплющенная подушка, и перекрученная пижама. И утро с вечно горелым тостом, со скверным кофе, с разбившейся чашкой, с орущим из квартиры сверху радио и с порвавшимся шнурком.

Все тело мистера Джаспера каменело от невыразимой ярости, он поскуливал и шипел, мышцы твердели, руки тряслись, и рыдания едва не прорывались наружу. Блокнот со списком был позабыт, выброшен в неистовой вспышке бешенства. Осталось только одно. И это было: защититься любой ценой.

Потому что мистер Джаспер теперь знал, что легион злоумышленников существует, и еще он знал, что этот легион удвоил усилия из-за того, что он разгадал их планы и готов бороться.

Мистер Джаспер выскочил из квартиры и поспешил по улице, в голове у него бушевал ураган. Нужно держать себя в руках, просто необходимо! Настал ключевой момент, момент наивысшего напряжения. Если он позволит событиям и дальше идти своим чередом, тогда безумие захлестнет его и легион получит свою добычу.

Защититься любой ценой!

Он стоял, дрожащий, с побелевшими губами, на автобусной остановке, изо всех сил пытаясь сопротивляться. И неважно, что вспышка уже прошла! Забудь о мерзком хихиканье, какое издала эта девка. Не обращай внимания на крещендо стонов, испускаемых разорванными нервами. Они не победят! Мистер Джаспер, весь как сжатая в ожидании пружина, был готов сражаться и победить.

В автобусе все тот же толстяк все так же шумно втягивал носом воздух, люди толкали мистера Джаспера, он задыхался, сознавая, что в любой момент может закричать, и тогда берегись!

Шмыг, шмыг, шмыг! — не унимался тот тип. Шмыг!

Мистер Джаспер отпрянул назад. Этот человек никогда раньше не шмыгал так громко. Это часть их плана. Рука мистера Джаспера взметнулась к груди и нащупала под пиджаком твердое лезвие ножа.

Он проталкивался через набитый салон. Кто-то наступил ему на ногу. Он зашипел. Снова порвался шнурок. Он наклонился, чтобы завязать новый узел, и кто-то заехал ему коленом в висок. Он распрямился, ощущая, как в этом дергающемся автобусе кружится голова, сдавленное проклятие с трудом протиснулось между сжатых губ.

Оставалась одна последняя надежда. Можно ли сбежать? Вопрос взбудоражил все его чувства. Новая квартира? Он уже переезжал раньше. На те деньга, какие у него есть, ничего лучше не найти. У него всегда были такие соседи.

Машина вместо автобуса? Он не может позволить себе машину.

Бросить эту жалкую работу? Все работы, связанные с торговлей, одинаково жалкие, но ничего другого он делать не умеет, кроме того, он уже не молод.

И даже если он изменит все — все! — легион и тогда продолжит охоту, вынюхивая след и безжалостно гоня от одного раздражителя к другому, вплоть до неизбежного срыва.

Он в ловушке.

И внезапно, стоя в автобусе, окруженный со всех сторон чужими взглядами, мистер Джаспер увидел впереди часы, дни, годы раздражающих, выводящих из себя, опустошающих разум, вгоняющих в безумие, сокрушающих рассудок мерзостей. Он завертел головой, смотря на людей вокруг.

И волосы у него едва не встали дыбом, когда он понял, что все пассажиры автобуса — члены легиона. И он совершенно беспомощен среди них; пешка, которую передвигает с места на место их зловещее нечеловеческое присутствие; все малейшие мелочи его жизни вечно будут во власти их чудовищного заговора.

— Нет! — проорал он прямо им в лицо.

И его рука, словно ангел мщения, метнулась под пиджак. И лезвие блеснуло, и легион с криком подался назад, когда мистер Джаспер, нанося бешеные удары наотмашь, принялся прорубать себе дорогу к здравому рассудку.

«МУЖЧИНА, ЗАРЕЗАВШИЙ В АВТОБУСЕ ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК, ЗАСТРЕЛЕН ПОЛИЦИЕЙ.

Мотивы жестокого преступления не установлены».

Потерялась маленькая девочка. © Перевод Е. Королевой.

Плач Тины разбудил меня мгновенно. Темно было хоть глаз коли, середина ночи. Я услышал, как рядом в постели зашевелилась Рут. Тина в большой комнате сделала паузу, чтобы набрать в легкие воздуха, и заплакала еще громче.

— О боже,— пробормотал я спросонья.

Рут со стоном выдохнула и начала выбираться из-под одеяла.

— Лежи,— сказал я устало, и она упала обратно на подушку. Когда Тина устраивала ночные концерты — простуда, колики или просто выпала из постели,— мы вставали по очереди.

Я поднял ноги и уронил их поверх одеяла. Затем переполз в изножье кровати и свесил ноги к полу. Поморщился, когда ступни коснулись ледяных половиц. В квартире было холодно, словно на полюсе, как всегда бывает в зимние ночи, даже в Калифорнии.

Маневрируя по холодному полу — между комодом и письменным столом, мимо книжного шкафа в коридоре, в обход телевизора,— я доковылял до гостиной. Тина спит здесь, потому что квартира со второй спальней нам не по карману. Она спит на кресле, которое раскладывается в кровать. В тот миг, когда я вошел, ее плач сделался еще громче, и она принялась звать маму.

— Не бойся, Тина. Пала все уладит.

Она продолжала плакать. Я услышал, как снаружи, на балконе, наш колли Мак спрыгнул с раскладного стула, служившего ему лежанкой.

Я склонился в темноте над креслом-кроватью. Установил на ощупь, что в постели никого нет. Отступил назад, всматриваясь в пол вокруг, но никак не мог разглядеть, где там Тина.

— О господи,— засмеялся я, несмотря на раздражение,— несчастный ребенок упал под кресло.

Я опустился на колени и посмотрел там, все еще похохатывая при мысли о том, как маленькая Тина вываливается из кровати и заползает под нее.

— Тина, ты где? — позвал я, стараясь подавить смех.

Плач сделался громче, но ее я все еще не видел. Было слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то.

— Эй, ты где, детка? — спросил я.— Иди к папочке.

Словно человек, нашаривающий под бюро запонку, я полез под кресло-кровать за дочерью, которая плакала и все звала и звала маму.

И тут я удивился в первый раз. Я никак не мог дотянуться до нее, как бы сильно ни вытягивал руку.

— Ну же, Тина,— произнес я, уже без намека на смех,— перестань потешаться над своим стариком.

Она заплакала громче. Вытянутая рука сама отдернулась назад, когда соприкоснулась с холодной стеной.

— Папа! — закричала Тина.

— Ради всего!..

Я неуклюже поднялся и в раздражении прошел по ковру. Все еще не до конца стряхнув с себя сон, включил лампу рядом с проигрывателем, развернулся, чтобы поднять с пола дочь, и застыл на месте, уставившись на кресло-кровать. Холодный пот заструился по спине.

Одним прыжком я оказался у кресла, опустился на колени и стал всматриваться обезумевшими глазами в пространство под креслом; горло сжималось все сильнее и сильнее. Я слышал ее плач, но не видел ее.

Мышцы живота сжались, когда до меня дошел весь ужас ситуации. Я спешно провел руками под креслом, но руки ни на что не натолкнулись. Я слышал, как она плачет, но, господи, ее там не было!

— Рут! — закричал я.— Иди сюда!

Я услышал, как сонное дыхание Рут прервалось, потом раздался шорох одеяла, и ее ноги прошлепали по полу. Краем глаза я увидел рядом светло-голубой подол ночной рубашки.

— Что случилось? — обеспокоенно спросила она.

Я снова поднялся на ноги, едва способный дышать, не то что изъясняться человеческим языком. Хотел было что-то сказать, но слова застряли в горле. Рот, однако, так и не закрылся. Все, на что я был способен,— указать трясущейся рукой на кресло.

— Где она? — воскликнула Рут.

— Не знаю! — наконец выговорил я.— Она...

— Что?!

Рут упала на колени и заглянула под кресло.

— Тина! — закричала она.

— Мама!

Рут отскочила от кресла, краска сбежала с ее лица. В обращенных на меня глазах застыл ужас. Вдруг Мак яростно заскреб лапами в дверь балкона.

— Где она? — снова спросила Рут лишенным выражения голосом.

— Не знаю,— Язык мой словно одеревенел.— Я включил свет и...

— Но она же плачет,— сказала Рут, словно, как и я, не могла поверить своим глазам,—Я... Крис, послушай!

Наша дочь заливалась слезами от испуга.

— Тина! — позвал я громко, непонятно зачем.— Где ты, лапушка?

Она только плакала.

— Мама! — повторяла она.— Мамочка, подними меня!

— Нет, нет, это какое-то безумие,— пыталась убедить себя Рут,— она на кухне.

— Но...

В отупении я стоял на месте, пока Рут включала свет и входила в кухню. Через мгновение я содрогнулся от крика, полного ужаса.

— Крис! Ее здесь нет!

Она выбежала из кухни. Глаза полны страха, губа закушена.

— Но где же?..— начала она и замолкла.

Потому что мы оба слышали, что Тина плачет и что звук идет из-под кресла-кровати.

Вот только там никого не было.

Однако Рут не могла принять безумную правду. Она рывком открыла стенной шкаф и заглянула внутрь. Посмотрела за телевизором, даже за проигрывателем, где оставалось пространство сантиметров в пять шириной.

— Милый, помоги мне,— взмолилась она,— не будем же мы сидеть сложа руки.

Я не двинулся с места.

— Дорогая, она под креслом.

— Но ее же там нет!

Еще раз, будто в тягостном сне, я опустился на ледяной пол и нырнул под кресло. Я прощупал там каждый сантиметр. Но так и не смог найти ее, хотя и слышал плач прямо у себя над ухом.

Я поднялся на ноги, дрожа от холода и от чего-то еще. Рут стояла посреди гостиной и неотрывно смотрела на меня. Голос ее звучал слабо, едва слышно.

— Крис,— сказала она.— Крис, что это значит?

Я покачал головой.

— Не знаю, детка, понятия не имею, что происходит.

Мак, продолжая царапаться в дверь, начал подвывать. Рут посмотрела в сторону балкона, ее лицо застыло в перекошенной гримасе, тело под шелком ночной рубашки била дрожь. Я стоял рядом, совершенно беспомощный, а в голове мелькали десятки мыслей, ни одна из которых не несла решения, не была даже сколько-нибудь внятной идеей.

— Что же нам теперь делать? — спросила она, с трудом удерживаясь от крика, который — я это знал — вот-вот прозвучит.

— Детка...

Я тут же осекся, и внезапно мы оба шагнули к креслу.

Плач Тины сделался тише.

— О нет.— Теперь заплакала Рут.— Нет, Тина!

— Мамочка,— отозвалась Тина откуда-то издалека.

Меня пробил озноб.

— Тина, вернись! — услышал я собственный крик. Отец, окликающий непослушного ребенка, которого он даже не видит.

— Тина! — закричала Рут.

После чего наступила гробовая тишина, а Рут и я стояли на коленях, таращась в пустоту между креслом и полом. И прислушивались.

К дыханию нашего ребенка, мирно сопящего во сне.

— Билл, можешь приехать к нам прямо сейчас? — Голос мой, должно быть, звучал безумно.

— Что? — сонно отозвался Билл.

— Билл, это Крис. Тина пропала!

Сон у него как рукой сняло.

— Ее похитили?

— Нет. Она здесь, но... ее здесь нет.

В ответ — какой-то невнятный звук. Я глотнул воздуха.

— Билл, ради бога, приезжай к нам!

Пауза.

— Уже еду.

И по тому, как он это сказал, было ясно, что он и сам не знает, зачем едет.

Я положил трубку и подошел к Рут, которая сидела на кресле-кровати и ломала от волнения пальцы.

— Милая, накинь халат. Ты простудишься.

— Крис, я...— Слезы полились у нее по щекам.— Крис, где она?

— Милая.

Это все, что я мог сказать, в голосе безнадежность и бессилие. Я отправился в ванную и принес ей халат. По дороге в комнату я остановился и выкрутил до предела ручку настенного термостата.

— Вот,— сказал я, накидывая ей на плечи халат,— надень.

Она продевала руки в рукава, а взгляд молил меня сделать хоть что-то. Прекрасно понимая, что это невозможно, она умоляла вернуть ей ребенка.

Я снова встал на колени, просто чтобы что-нибудь сделать. Понимая, что это никак не поможет. Я долго стоял так, просто таращась в темноту под креслом. Полностью погруженный в тень.

— Крис, она с-спит на полу,— произнесла Рут, слова с трудом слетели с обескровленных губ.— А вдруг она простудится?

— Я...

Все, что я произнес. А что можно было сказать? «Нет, она не на полу»? «Откуда мне знать?»? Слышно было, как Тина тихонько посапывает на полу, но дотронуться до нее я не мог. Она исчезла, но не исчезла. У меня ум заходил за разум, пока я пытался осмыслить этот факт, как-то примириться с происходящим. Прямая дорога к психиатру.

— Милая, она... она не здесь,— сказал я.— То есть... она не на полу.

— Но...

— Знаю, знаю...— Я поднял руки и пожал плечами, как бы признавая поражение.— Не думаю, что она простудится, милая,— постарался произнести я как можно мягче и убедительнее.

Она начала отвечать что-то, но сразу замолкла. Сказать было нечего. Происходящее невозможно было описать словами.

Мы сидели в тишине комнаты, дожидаясь, когда приедет Билл. Я позвал его, потому что он смыслит в науке, у него за спиной Калифорнийский технологический, самая светлая голова во всей долине. Не знаю, с чего я решил, будто он сможет помочь, но я позвал его. Просто чтобы здесь был еще кто-то. Родители превращаются в совершенно бесполезных существ, когда боятся за своих детей.

Еще раз, до того как появился Билл, Рут опустилась на колени у кресла и принялась хлопать руками по полу.

— Тина, проснись! — Ее настиг новый приступ страха.— Проснись!

— Милая, и к чему хорошему это приведет?

Она посмотрела на меня пустыми глазами, но поняла. Ни к чему хорошему этот точно не приведет.

Я услышал шаги Билла на лестнице и оказался возле двери раньше его. Он тихонько вошел, огляделся и коротко улыбнулся Рут. Я принял его пальто. Он так и приехал в пижаме.

— Что случилось, приятель? — спросил он спешно.

Я рассказал вкратце и настолько внятно, насколько сумел. Он опустился на колени и проверил сам. Билл ощупывал пол под креслом, и я видел, как сошлись в одну линию его брови, когда он услышал тихое и мирное дыхание Тины.

Билл распрямился.

— Ну что? — спросил я.

Он покачал головой.

— Бог мой,— прошептал Билл.

Мы оба смотрели на него. Мак снаружи все еще скреб дверь и подвывал.

— Где она? — снова спросила Рут.— Билл, я сейчас с ума сойду!

— Успокойся,— сказал он.

Я приблизился к ней и обнял за талию. Она вся дрожала.

— Вы ведь слышите, как она дышит,— продолжал Билл.— Дыхание нормальное. Значит, с ней, очевидно, все в порядке.

— Но где она? — спросил я.— Ее же не видно, и до нее нельзя даже дотронуться.

— Не знаю,— И Билл снова опустился на колени перед креслом.

— Крис, надо впустить Мака,— сказала Рут, вдруг забеспокоившись о собаке,— он перебудит всех соседей.

— Сейчас впущу,— сказал я, продолжая наблюдать за Биллом.— Может, нам позвонить в полицию? — обратился я к нему,— Ты не думаешь, что?..

— Нет-нет, никакой пользы от этого не будет. Это же не...

Билл покачал головой, словно стряхивая с себя все, во что когда-то верил.

— Эта работа не для полиции,— заключил он.

— Крис, он перебудит...

Я повернулся к балконной двери, чтобы впустить Мака.

— Подожди-ка минутку,— произнес Билл, и я развернулся обратно, в голове гулко застучало.

Он до половины исчез под креслом, сосредоточенно прислушиваясь.

— Билл, что там?..— начал я.

— Тсс!

Мы оба затихли. Билл постоял так еще секунду. Затем распрямился, и лицо у него побелело.

— Я ее не слышу,— проговорил он.

— О нет! — Рут рванулась к креслу.— Тина! О господи, где же она?

Билл поднялся и быстро обошел комнату. Я наблюдал за ним, потом посмотрел на Рут, которая тяжело осела на кресло, сама не своя от страха.

— Послушай,— сказал Билл,— слышишь что-нибудь?

Рут подняла голову.

— Слышу ли я... что-нибудь?

— Походите, походите по комнате,— сказал Билл.— Прислушайтесь внимательно, может, что-нибудь услышите.

Рут и я, словно роботы, бродили по гостиной, понятия не имея, что делаем. Все было тихо, если не считать того, что Мак скулил и скреб дверь все громче и громче. Я скрипнул зубами и бросил краткое «Заткнись!», когда проходил мимо балконной двери. На миг в мозгу появилась смутная мысль, что Мак знает, где Тина. Он ее обожал.

Но тут Билл замер в углу, где стоял шкаф, поднялся на цыпочки и стал прислушиваться. Он подозвал нас рукой. Мы тут же кинулись к нему и замерли рядом.

— Слушайте,— прошептал он.

Мы стали слушать.

Сначала ничего не было слышно. Потом Рут охнула, и все мы задержали дыхание.

Из верхнего угла, там, где к потолку примыкали две сходящиеся стены, мы услышали сонное дыхание Тины.

Рут смотрела вверх, и на ее белом лице читалась совершенная беспомощность.

— Билл, что за...— начал я.

Он только медленно покачал головой. Затем вдруг вскинул руку, и все мы вновь застыли.

Звук оборвался.

В отчаянии Рут начала рыдать.

— Тина...

В углу ее больше не было.

— Нужно ее найти,— умоляла Рут.— Прошу вас.

Мы носились по комнате кругами, пытаясь услышать Тину. Залитое слезами лицо Рут исказил ужас.

На этот раз ее нашел я.

Под телевизором.

Все мы упали на колени и принялись слушать. Пока мы стояли там, я услышал, как она что-то бормочет себе самой и ворочается во сне.

— Моя кукла,— пробормотала она.

— Тина!

Я обхватил трясущуюся Рут руками и попытался успокоить. Безуспешно. Я и сам ощущал, как сжимается горло и сердце бьется в груди медленно и тяжело. Мои руки дрожали у нее на спине, скользкие от пота.

— Ради бога, что же это? — спрашивала Рут, но обращалась она не к нам.

Билл помог мне довести ее до стула рядом с проигрывателем. Потом он принялся топтаться по ковру, яростно вгрызаясь в собственный кулак; я часто видел его таким, когда он бился над какой-нибудь сложной задачей.

Он поднял голову, начал что-то говорить, затем передумал и повернулся к двери.

— Я впущу пса,— сказал Билл.— Он с ума сходит.

— У тебя есть хоть какое-то предположение, что с ней произошло? — спросил я.

— Билл?..—взмолилась Рут.

— Мне кажется,— сказал Билл,— она в другом измерении.

И он открыл балконную дверь.

То, что произошло потом, произошло так быстро, что мы никак не могли это предотвратить.

Мак с гавканьем ворвался в комнату и тут же кинулся к креслу.

— Он знает! — воскликнул Билл и кинулся вслед за собакой.

В одну секунду Мак оказался под креслом, мотая ушами,

Скребя лапами и виляя хвостом. А в следующую он исчез: раз — и все. Растворился. Мы втроем застыли, разинув рты.

Потом я услышал голос Билла:

— Ну да. Да!

— Что «да»? — Не знаю, в каком состоянии я пребывал к этому моменту.

— Она в другом измерении.

— О чем ты? — переспросил я встревоженным, почти рассерженным голосом. Не каждый день слышишь подобные речи.

— Сядь,— велел он.

— Сесть? Разве это все, что мы можем сделать?

Билл бросил встревоженный взгляд на Рут. Она, казалось, знала, что он ответит.

— Если я прав, то да,— прозвучал ответ.

Я упал в кресло.

— Билл,— сказал я. Просто произнес его имя.

— Дружище,— он беспомощно развел руками,— все это застало меня врасплох, как и вас. Даже не знаю, прав ли я или нет, но ничего иного в голову попросту не приходит. Я считаю, что каким-то непостижимым образом Тина попала в другое измерение, наверное, четвертое. Мак почувствовал это и последовал за ней. Но как именно они туда попали? Не знаю. Вы, как и я, были под креслом. Ничего не заметили?

Я посмотрел на него, и он понял мой ответ.

— Другое... измерение? — переспросила Рут.

Голосом матери, которой только что сообщили, что она потеряла своего ребенка навсегда.

Билл заметался по комнате, ударяя в ладонь левой руки кулаком.

— Черт, черт,— бормотал он.— Как такое возможно?

И пока мы сидели в застывших позах и вполуха слушали его, а в основном старались уловить дыхание нашего ребенка, он говорил. Говорил на самом деле не нам. Самому себе. Пытался рассмотреть задачу со всех сторон.

— Одномерное пространство, линия,— тараторил он.— Двухмерное пространство, бесконечное число линий, бесконечное число одномерных пространств. Трехмерное пространство — это бесконечное множество плоскостей — бесконечное число двухмерных пространств. Теперь к основополагающему фактору... основополагающий фактор...

Он рубанул по воздуху рукой и поднял глаза к потолку. Потом начал все сначала, на этот раз медленнее.

— Каждая точка каждого измерения является участком линии в следующем, более сложном измерении. Все точки линии являются участками перпендикуляра, который превращает эту линию в плоскость. Все точки плоскости являются срезами перпендикуляров, образующими сплошную поверхность. Это значит, что в третьем измерении...

— Билл, ради всего святого! — не выдержала Рут.— Можем мы что-нибудь сделать? Моя дочь... она пропала.

Билл потерял мысль. Он покачал головой.

— Рут, я не...

Здесь я встал, снова подошел к креслу и заглянул вниз. Я обязан был ее найти! Я ощупывал, я искал. Я прислушивался, пока в ушах не зазвенело. Ничего.

И вдруг я дернулся и ударился затылком — прямо мне в ухо залаял Мак.

Билл бросился к креслу и опустился рядом со мной, его дыхание участилось.

— Господи,— произнес он почти с яростью.— Из всех мест в этом проклятом мире...

— Если... вход здесь,— недоумевал я,— почему же мы слышим ее по всей комнате?

— Ну, если она ушла за пределы третьего измерения и полностью находится в четвертом, тогда для нас каждое ее движение кажется растянутым на все пространство. На самом деле она находится в одной точке четвертого измерения, но для нас...

Он осекся.

Опять заскулил Мак. Но, что было важнее, мы снова услышали Тину. Совсем рядом.

— Он притащил ее обратно! — воскликнул Билл.— Вот молодчина пес!

Билл стал крутиться на месте, всматриваясь, ощупывая, шлепая по пустому воздуху.

— Нужно его отыскать! — сказал он.— Дотянемся до него — вытащим обоих. Одному богу известно, как глубока эта нора.

— Что? — ахнула Рут, а потом внезапно закричала: — Тина, где ты? Тина, это мама!

Я уже хотел сказать, что кричать бесполезно, но тут Тина отозвалась:

— Мама, мама! Где ты, мама?

Потом послышалось ворчанье Мака, и Тина сердито заплакала.

— Она пытается идти на голос Рут,— пояснил Билл,— но Мак ее не пускает. Не понимаю откуда, но он, похоже, знает, где выход.

— Где же они, ради всего святого? — Нервы у меня были на пределе.

И я шагнул прямо в чертову дыру.

До конца моих дней я не смогу подобрать слов, чтобы описать свои ощущения. Если только приблизительно.

Было темно, да, было темно. И в то же время казалось, что здесь сверкает миллион огней. Но стоило взглянуть на какой-нибудь из них, как тот полностью гас. Я видел их только боковым зрением.

— Тина,— позвал я,— где ты? Ответь мне! Пожалуйста!

И я услышат, как мой голос отозвался миллионом эхо, слова звучали бесконечно, они не умолкали, а просто уходили, словно были живые и могли шагать. И когда я взмахнул руками, движение породило свист, который все отдавался и отдавался эхом и удалялся, словно улетающий в ночь рой насекомых.

— Тина!

От последовавшего за криком эха у меня заболели уши.

— Крис, ты ее слышишь? — прозвучал голос.

Но был ли это голос или скорее просто мысль?

Я вздрогнул — что-то мокрое коснулось руки.

Мак.

В неистовых поисках я шарил вокруг себя, и каждое движение порождало свистящее эхо в вибрирующей темноте, пока не начало казаться, будто я со всех сторон окружен бесчисленной стаей птиц, безумно бьющих крыльями прямо возле моей головы. Звук дробил и разрывал мозг.

Затем я ощутил Тину. Я говорю, что ощутил ее, но если бы я не знал, что это моя дочь, не догадался бы каким-то непостижимым образом, что это она, я бы принял ее за нечто иное. Осязая ее, я испытывал вовсе не те ощущения, что в трехмерном мире. Ну и хватит об этом, мне не хотелось бы вспоминать о подобном.

— Тина,— шепотом позвал я.— Тина, детка.

— Папа, мне темно и страшно,— сказал она тоненьким голоском, и Мак заскулил.

Теперь темноты испугался и я, потому что меня поразила одна мысль.

Как же я вытащу всех нас отсюда?

А потом появилась другая мысль: «Крис, ты нашел их?».

— Да, нашел! — отозвался я.

И Билли схватил меня за ноги (они, как я узнал позже, все еще торчали в третьем измерении) и выдернул обратно в комнату с зажатыми в охапку дочерью и собакой и с воспоминаниями о чем-то таком, о чем я предпочел бы забыть.

Все мы лежали кучей-малой; я ударился головой так, что едва не потерял сознание. После чего меня разом обняла Рут, облобызала собака, а Билл помог подняться на ноги. Мак прыгал вокруг нас, гавкая и брызгая слюнями.

Когда ко мне вернулась способность соображать, я заметил, что Билл успел загородить проход под кресло двумя столиками.

— На всякий случай,— пояснил он.

Я слабо кивнул. Рут вышла из спальни.

— Где Тина? — спросил я, еще не совсем придя в себя, ошметки мрачных воспоминаний до сих пор клубились в голове.

— Я положила ее к нам. Думаю, одну ночь мы потерпим.

— Да, конечно,— Я покивал головой. Потом повернулся к Биллу.— Слушай,— сказал я.— Что же все-таки произошло?

— Ну,— протянул он с усмешкой,— я же объяснял. Третье измерение находится в каком-то шаге от четвертого. Если на то пошло, каждая точка нашего пространства является участком перпендикуляра, все точки которого принадлежат четвертому измерению. Эти перпендикуляры не будут располагаться параллельно друг другу, во всяком случае, для нас. Но если достаточное количество таких перпендикуляров в каком-то одном месте оказывается параллельно обоим измерениям, может образоваться связующий коридор.

— Ты хочешь сказать...

— Вот это осмыслить сложнее всего,— признал он.— Из всех возможных мест в мире именно под вашим креслом оказалось скопление точек, являющихся срезами параллельных линий, параллельных для обоих измерений. Они и образовали коридор в следующее измерение.

— Или дыру,— сказал я.

— Однако,— скривился Билл,— сколько бы умных слов я ни произнес, все равно понадобилась собака, чтобы вытащить Тину обратно.

— Могу одолжить ее для опытов,— устало пошутил я.

— Как это поможет?

— А как насчет звуков?

— Это ты меня спрашиваешь? — уточнил он.

Вот, собственно, и конец истории. Нет, разумеется, Билл рассказал обо всем своим приятелям из Калифорнийского технологического, и квартира на месяц превратилась в физическую лабораторию. Только они ничего не нашли. Они сказали, все исчезло. Некоторые из них говорили и кое-что более пугающее.

Но все равно, вернувшись домой от мамы, у которой жили, пока шли научные исследования, мы передвинули кресло в другую часть комнаты, а на его место поставили телевизор.

Иногда по вечерам мы смотрим, как Артур Годфри[12] шутит из другого измерения. Может, он оттуда и пришел.

Звонок издалека. © Перевод Н. Савиных.

Как раз перед тем, как зазвонил телефон, ураганный ветер повалил дерево перед ее окном и вырвал мисс Кин из сна, полного блаженства. Она судорожно вскочила, вцепившись в простыню хрупкими пальцами. В ее тощей груди напряженно задергалось сердце, застоявшаяся кровь получила резкий толчок. Она села в неподвижной немоте, уставилась в ночь.

В следующую секунду зазвонил телефон.

— Кому это приспичило? — Вопрос сам собой сложился в ее мозгу.

Какое-то мгновение ее тонкие пальцы нерешительно шарили в темноте — и вот уже мисс Элва Кин прижимает к уху прохладную трубку.

— Алло! — говорит она.

Удар грома расколол ночь, отозвавшись вздрагиванием парализованных ног мисс Кин. «Я прослушала голос,— подумала она.— Гром заглушил голос».

— Алло! — повторила она.

Не последовало ни единого звука. Мисс Кин отрешенно ждала. Затем повторила резким голосом:

— Алло!

На улице снова ударил гром.

И все равно никто не говорил. Ее уха не достиг даже звук отключения линии. Она протянула дрожащую руку к телефону и сердито бросила трубку.

— Опрометчивость,— пробормотала она, откидываясь обратно на подушку. Ее немощная спина уже заболела от сидения.

Она устало вздохнула. Сейчас придется снова преодолевать этот мучительный процесс засыпания: успокаивать изможденные мышцы, игнорировать режущую боль в ногах, вести бесконечную тщетную борьбу за выключение какого-то крана в мозгу, отгонять ненужные мысли. Ну что тут поделаешь: надо! Сиделка Филлипс велела как следует отдыхать. Элва Кин стала дышать медленно и глубоко, натянула одеяло до подбородка и прилагала все усилия к тому, чтобы заснуть.

Бесполезно...

Глаза открылись, и, повернув лицо к окну, она смотрела, как гроза удаляется на своих ногах-молниях. «Почему я не могу заснуть? — раздраженно думала она.— Почему я должна все время лежать вот так — без сна?».

Она знала ответ — он пришел без всяких усилий. Когда жизнь уныла, даже малейший привнесенный в нее элемент кажется неестественно интригующим. А жизнь мисс Кин как раз и представляла собой жалкую картину: лежание ничком или опершись на подушки, чтение книг, которые сиделка Филлипс приносила из городской библиотеки, принятие пищи, отдых, лечение, прослушивание маленького радиоприемника — и ожидание, ожидание чего-то иного, что непременно должно произойти.

Такого, как этот телефонный звонок. Или не звонок?

Не было слышно даже, когда положили трубку. Этого мисс Кин не могла понять. Зачем кто-то звонит ей и молчаливо слушает, как она снова и снова повторяет «Алло!»? А звонил ли кто-нибудь на самом деле? Затем она осознала, что надо было продолжать слушать, пока этот человек не устал бы от своей шутки и не положил трубку. Ей следовало бы решительно высказаться по поводу необдуманности этого хулиганского звонка незамужней даме, калеке, посреди грозовой ночи. И если кто-то слушал — кто бы это ни был,— ее сердитые слова отрезвили бы его как следует и...

— Ну конечно же!

Она произнесла это вслух, в интонации слышалось легкое отвращение. Конечно же, испортился телефон. Кто-то хотел поговорить с ней — возможно, сиделка Филлипс, чтобы узнать, все ли у нее в порядке. Но что-то случилось на другом конце линии, и звонок ее телефона сработал, а связь оказалась невозможной. Ну да, конечно, в этом все дело!

Мисс Кин кивнула и тихо закрыла глаза. «А сейчас — спать»,— подумала она. Далеко-далеко, за пределами их округа, гроза прочистила свое мрачное горло. «Надеюсь, никто не волнуется.

Это было бы очень плохо». Такая мысль проносилась в ее мозгу, когда телефон снова зазвонил.

«Вот опять пытаются дозвониться до меня». Она торопливо протянула в темноте руку, нащупала трубку и прижала ее к уху.

— Алло! — сказала мисс Кин.

Молчание.

Горло ее сжалось. Конечно, она знала, здесь что-то не так, но это ей совсем не нравилось.

— Алло! — выдавила она для пробы, не сознавая еще, что дыхание ее нарушилось. Ответа не было. Она подождала немного, затем в третий раз сказала — уже слегка нетерпеливо, громко, ее визгливый голос заполнил темную спальню: — Алло!

Ничего. Мисс Кин вдруг захотелось отшвырнуть трубку. Она подавила этот странный инстинкт — нет, она должна подождать; ждать и слушать, не положит ли кто-нибудь трубку на другом конце телефонной линии.

Итак, она ждала.

В комнате было очень тихо, но Элва Кин напрягала слух: или звук опускаемой трубки, или гудки, которые за этим следуют. Грудь ее поднималась и опускалась очень осторожно, она сосредоточенно закрыла глаза, затем снова открыла их и заморгала в темноте. Из телефона не доносилось ни единого звука: ни щелчка, ни гудка, ни звука, который слышен, когда кто-нибудь кладет трубку.

— Алло! — вдруг крикнула она и отбросила трубку.

В цель она не попала: трубка тяжело плюхнулась на ковер. Мисс Кин нервно щелкнула выключателем светильника и зажмурилась от наполнившего глаза света. Она быстро легла на бок и попыталась дотянуться до молчаливого, безголосого телефона. Но не смогла, а искалеченные ноги не позволяли ей встать. Боже мой, оставить его так на всю ночь — такой беззвучный и таинственный? Но вот она вспомнила, резко протянула руку к аппарату и нажала на рычаг. В лежащей на полу трубке щелкнуло и появился обычный гудок. Элва Кин проглотила слюну и с неровным вздохом тяжело опустилась на подушку.

Затем она отбросила все вопросы, которые диктовал здравый смысл, и вывела себя из состояния паники. «Просто смешно,— подумала она,— волноваться из-за такого банального и легко объяснимого происшествия. То была гроза, ночь и шок от пробуждения. (А что же меня разбудило?) Все это наложилось на монотонность моей жизни, от которой хочется зубами скрипеть. Да, это плохо, очень плохо». Но плохим было не происшествие, а ее реакция на него.

Мисс Элве Кин не захотелось рассуждать дальше. «Я должна сейчас же уснуть»,— приказала она своему телу. Она лежала очень спокойно и расслабленно. Она слышала с пола гудение телефона, напоминавшее отдаленное жужжание пчел. Она не обращала на него внимания.

Ранним утром следующего дня, после того как сиделка Филлипс унесла посуду после завтрака, Элва Кин позвонила в телефонную компанию.

— Говорит мисс Элва,— сообщила она телефонистке.

— Да, мисс Элва,— ответила телефонистка, некая мисс Финч.— Чем могу помочь?

— Прошлой ночью мой телефон звонил дважды,— поведала Элва Кин.— Но когда я ответила, никто не заговорил. И я не слышала, чтобы кто-нибудь положил трубку. Я даже гудка не слышала — полная тишина.

— Хорошо, я объясню вам, мисс Элва,— прозвучал бодрый голос мисс Финч.— Эта гроза прошлой ночью повредила примерно половину нашего оборудования. Нас заваливают звонками по поводу оборванных проводов и некачественной связи. Я бы сказала, что вам здорово повезло, что ваш телефон вообще работает.

— Значит, вы полагаете, что это было неправильное соединение, вызванное грозой? — уточнила мисс Кин.

— Да, мисс Элва, только и всего.

— Как вы думаете, это повторится?

— О да, может,— ответила мисс Финч.— Может. Даже не знаю, что и сказать вам, мисс Элва. Но если это опять произойдет, то позвоните мне, и я пошлю нашего сотрудника проверить линию.

— Хорошо,— согласилась мисс Кин,— Спасибо, дорогая.

Все утро она пролежала на подушках в расслабленно-безмятежном состоянии. «Раскрытие тайны,— размышляла она,— какой бы незначительной она ни была, приносит чувство удовлетворения. Именно эта ужасная гроза привела к неправильному соединению. И неудивительно — если ветер повалил даже старый дуб у дома. Конечно, этот шум и разбудил меня. И жаль, что такое хорошее дерево упало. Как оно затеняло дом в жаркие летние месяцы! Ну да, надо быть, пожалуй, благодарной, что дерево упало на дорогу, а не на дом».

День прошел без событий — обычный сплав еды, чтения Энджелы Теркелл и почты (два рекламных листка на выброс и счет за свет) плюс краткие разговоры с сиделкой Филлипс. В самом деле, повседневность так прочно укоренилась, что, когда рано вечером зазвонил телефон, она взяла трубку, даже ни о чем не подумав.

— Алло! — сказала она.

Молчание.

На секунду мысли ее вернулись. Затем она позвала сиделку Филлипс.

— Что такое? — спросила дородная женщина, с трудом передвигаясь по ковру.

— Это то, о чем я вам рассказывала,— пояснила Элва Кин, протягивая ей трубку,— Послушайте.

Сиделка Филлипс взяла трубку. Ее безмятежное лицо таким и осталось.

— Никого нет,— отметила она.

— Правильно,— оживилась мисс Кин, — Так и есть. Попробуйте сейчас услышать, когда положат трубку. Уверена, что не услышите.

Сиделка Филлипс немного послушала и покачала головой.

— Ничего не слышу,— заверила она и повесила трубку.

— Ой, подождите! — поторопилась мисс Кин.— Ну ладно, все равно,— добавила она, увидев, что уже поздно.— Раз это случается слишком часто, я позвоню мисс Финч, и они пришлют монтера.

— Понятно,— подвела итог сиделка Филлипс и вернулась в гостиную.

Сиделка Филлипс ушла из дома в восемь, оставив на тумбочке, как обычно, яблоко, печенье, стакан воды и пузырек с пилюлями. Она взбила подушки за хрупкой спиной мисс Кин, придвинула радиоприемник и телефон поближе к кровати, окинула все довольным взглядом и направилась к двери со словами: «До завтра!».

Телефон зазвонил через пятнадцать минут. Мисс Кин быстро схватила трубку. На этот раз она не стала говорить «Алло!», просто слушала.

Сначала было то же — абсолютная тишина. Она еще немного послушала в нетерпении. Затем, готовая уже положить трубку на место, услышала звук. Лицо ее сморщилось, и трубка вернулась к уху.

— Алло? — спросила она напряженно.

Бормотание, неясный гул, шелест — что это было? Мисс Кин плотно закрыла глаза, старательно вслушиваясь, но не могла опознать звук: он был таким мягким, таким неопределенным. Он менялся от напоминающей жалобный вой вибрации до шипения выходящего под давлением воздуха, до булькающего присвиста. «Это, должно бьггь, звук коммутатора,— предположила она.— Должно быть, сам телефон издает шум. Наверное, где-то провод раскачивается на ветру, наверное...».

Вдруг она прекратила размышления. Затаила дыхание. Звук смолк. В ушах ее вновь звенела тишина. И вновь она почувствовала, как сердце вырывается из груди, сжимается горло. «Это же смешно,— сказала она себе.— Я уже знакома с этим — это из-за грозы, из-за грозы!».

Она откинулась на подушки, прижав к уху трубку. Ноздри раздувались от нервного дыхания. Она ощущала, как внутри ее, подобно морскому приливу, растет ничем не объяснимый ужас — несмотря на все попытки делать здравые выводы. Разум ее все больше и больше съезжал со скользкого карниза здравого смысла, она проваливалась все глубже и глубже.

И вот она резко вздрогнула, когда звук появился вновь. Возможно, это не человеческие звуки — она знала,— и тем не менее в них что-то было, какая-то интонация, какое-то почти узнаваемое сочетание...

У нее затряслись губы, из горла готов был вырваться вой. Но она не могла положить трубку, просто физически не могла. Звуки загипнотизировали ее. Были ли это завывания ветра или бормотание неисправных механизмов — она не знала. Но они ее не отпускали.

— Алло? — пробормотала она, вся дрожа.

Звуки становились громче. Они раскатывались и сотрясали ее мозг.

— Алло! — пронзительно закричала она.

— А-л-л-о,— ответил голос по телефону.

Мисс Кин потеряла сознание.

— Вы уверены, что кто-то сказал «алло»? — спросила по телефону мисс Финч,— Это могло быть неправильное соединение, вы же знаете.

— Говорю вам — это был мужчина! — хрипло выкрикнула дрожащая Элва Кин.— Это все тот же мужчина, который слушал, и слушал, и слушал, как я говорю «алло», и не отвечал. Тот же, кто издавал по телефону жуткие шумы!

Мисс Финч вежливо кашлянула.

— Хорошо, я пошлю человека проверить вашу линию, мисс Элва, как только он сможет. Конечно, все работники сейчас очень заняты устранением последствий грозы, но как только станет возможно...

— А что мне делать, если этот... этот человек позвонит снова?

— Всего лишь повесьте трубку, мисс Элва.

— Но он продолжает звонить!

— Ну хорошо.— Любезность мисс Финч дала трещину.— Почему бы вам не выяснить, кто он, мисс Элва? Если вы в состоянии это сделать — что же, мы сможем немедленно принять меры...

Положив трубку, мисс Кин напряженно лежала на подушках, слушая хриплые песни о любви, которые сиделка Филлипс напевала за мытьем посуды. Мисс Финч не поверила ее истории, это очевидно. Мисс Финч посчитала ее нервной старухой, ставшей жертвой буйного воображения. Хорошо, мисс Финч узнает, что это не так.

— Я буду постоянно звонить ей, пока она не убедится,— сообщила она раздраженно сиделке Филлипс перед послеобеденным сном.

— Так вы и сделаете,— одобрила сиделка Филлипс,— а сейчас примите лекарство и ложитесь.

Мисс Кин лежала в сердитом молчании, сжав в кулаки свои изборожденные венами руки. Было десять минут третьего, и, за исключением раздававшегося из передней храпа сиделки Филлипс, в доме в этот октябрьский день стояла тишина. «Меня раздражает,— размышляла Элва Кин,— что никто не относится к этому серьезно. Хорошо,— она поджала свои тонкие губы,— в следующий раз, когда зазвонит телефон, я позабочусь, чтобы сиделка Филлипс послушала, пока что-нибудь да не услышит».

Как раз в этот момент телефон зазвонил. Мисс Кин почувствовала, как ее тело опоясывает холодная дрожь. Даже при свете дня, когда солнечные лучи играли на ее цветастом одеяле, резкий звонок испугал ее. Чтобы успокоить дрожь, она прикусила фарфоровыми зубами нижнюю губу. Возник вопрос: «Отвечать ли?» — и, прежде чем она даже успела подумать об ответе, рука сама взяла трубку. Глубокий неровный вздох. Она медленно поднесла трубку к уху и сказала: «Алло?».

Голос ответил «алло?» — пусто и безжизненно.

— Кто это? — спросила мисс Кин, стараясь придать своему голосу уверенности.

— Алло?

— Кто говорит?

— Алло?

— Есть там кто-нибудь?

— Алло?

— Пожалуйста!..

— Алло?

Мисс Кин бросила трубку и легла, страшно дрожа, не в силах восстановить дыхание. «Что это? — молил ее разум.— Что это, боже ты мой, такое?».

— Маргарет! — крикнула она.— Маргарет!

Из передней она услышала резкое ворчание и кашель сиделки Филлипс.

— Маргарет, пожалуйста!..

Элва Кин послушала, как эта полная женщина встает на ноги и с трудом проходит в дверь гостиной. «Я должна собраться,— приказала она себе, похлопывая по покрытым нездоровым румянцем щекам.— Я должна точно рассказать ей, что произошло. Точно».

— Что такое? — проворчала сиделка.— У вас болит желудок?

Мисс Кин едва проглотила слюну — настолько сжалось ее горло.

— Он только что снова звонил,— прошептала она.

— Кто?

— Тот мужчина!

— Какой мужчина?

— Который все время звонит! — закричала мисс Кин — Он постоянно говорит «алло». Только одно слою — алло, алло, ал...

— Перестаньте,— невозмутимо прервала ее сиделка Филлипс.—Ложитесь и...

— Я не хочу лежать! — взбесилась она. — Я хочу знать, кто этот ужасный человек, который постоянно меня запугивает!

— Не доводите себя,— предупредила сиделка Филлипс.— Вы же знаете, как расстраивается ваш желудок.

Мисс Кин начала горько рыдать.

— Я боюсь. Я боюсь его. Почему он все время звонит мне?

Сиделка Филлипс стояла рядом с кроватью, глядя на нее с прямо-таки коровьей невозмутимостью.

— А что вам сказала мисс Финч?

Трясущиеся губы мисс Кин были не в состоянии произнести ответ.

— Разве она не сказала, что это из-за ошибочного соединения?

— Это не ошибка! Это мужчина. Мужчина!

Сиделка Филлипс терпеливо вздохнула.

— Если это мужчина — кладите трубку. Вам не надо разговаривать с ним. Кладите трубку — и все тут. Это что, так трудно сделать?

Мисс Кин закрыла блестевшие от слез глаза и поджала губы. В ее сознании продолжал отзываться эхом слабый и равнодушный голос того человека. Снова и снова, с неизменной интонацией, вопрошающий, несмотря на ее ответы,— просто бесконечно повторяющий себя в скорбной апатии: «Алло? Алло?» Заставляющий ее содрогаться до глубины души.

— Смотрите,— заговорила Филлипс.

Она открыла глаза и увидела расплывчатое изображение сиделки, кладущей трубку на тумбочку.

— Вот,— сообщила Филлипс.— Сейчас никто не сможет вам позвонить. Оставьте ее так. Если вам что-то потребуется — достаточно будет набрать номер. Все в порядке сейчас? Верно?

Мисс Кин холодно взглянула на свою сиделку. Затем, моментом позже, кивнула один раз. Неохотно.

Она лежала в темной спальне, телефон монотонно гудел, не давал уснуть. «Или я это сама себе внушаю? — размышляла она.— Неужели он действительно не дает мне уснуть? Разве я не спала в ту первую ночь, когда трубка была не на рычаге? Нет, это не из-за звука, это из-за чего-то другого».

Она упрямо закрыла глаза. «Не буду слушать,— приказала она себе.— Просто не буду слушать». Она трепетно втягивала ночной воздух. Но темнота никак не заполняла ее сознание и не заглушала звук.

Мисс Кин ощупала постель вокруг себя, пока не нашла халат. Она обернула им трубку, упрятав гладкую черную пластмассу в складки шерсти. Затем снова погрузилась в постель, тяжело и напряженно дыша.

— Я усну,— настаивала она,— Усну.

Все равно слышно.

Тело ее напряглось, и она резко вытащила трубку из ее тонкой обертки и в гневе бросила на рычаг. Комната наполнилась сладостной тишиной. Мисс Кин откинулась на подушку со слабым стоном.

«А сейчас — спать!» — подумала она.

И зазвонил телефон.

У нее перехватило дыхание. Казалось, что звонок пропитал окружающую ее темноту облаком режущей ухо вибрации. Она протянула руку, чтобы снова положить трубку на тумбочку, но отдернула ее, поняв, что опять услышит голос того человека.

В горле запульсировало. «Что я сделаю...— планировала она.— Что я сделаю, так это сниму трубку очень быстро — очень быстро — и положу ее, а потом нажму на рычаг и прерву связь. Да, так и сделаю!».

Она напряглась и осторожно потянула руку, пока звенящий телефон не оказался под ней. Затем, затаив дыхание, она приступила к исполнению своего плана: прервала звонок, быстро дотянулась до рычага...

И остановилась в оцепенении, так как сквозь темноту ее ушей достиг голос того человека.

— Где ты? — спросил он.— Я хочу поговорить с тобой.

Из горла мисс Кин вырвался какой-то слабый, дребезжащий звук.

А человек продолжал:

— Где ты? Я хочу поговорить с тобой.

— Нет-нет,— зарыдала мисс Кин.

— Где ты? Я хочу по...

Белыми от напряжения пальцами она нажала на рычаг. Прежде чем отпустить, она держала его пятнадцать минут.

— Говорю вам — я больше так не могу!

Измученный голос мисс Кин напоминал слабую струйку звука. Она сидела в постели, напрягшись, выдавливая сквозь отверстия микрофона свой ужас и гнев.

— Вы говорите, что кладете трубку, а мужчина все равно звонит? — поинтересовалась мисс Финч.

— Я уже все объяснила! — взорвалась Элва Кин.— Я вынуждена была на всю ночь оставить трубку не на рычаге, чтобы он не смог позвонить. Но гудок не давал мне спать. Я не спала ни капли! Так вот, я хочу, чтобы линию проверили, слышите меня? Хочу, чтобы вы остановили этот кошмар!

Глаза ее напоминали две твердые темные бусины. Трубка почти выскальзывала из дрожащих пальцев.

— Хорошо, мисс Элва,— успокоила телефонистка.— Сегодня я пошлю человека.

— Спасибо вам, дорогая, спасибо! — обрадовалась мисс Кин.— Вы мне позвоните, когда...

Голос ее вдруг прервался, так как в телефоне послышался щелчок.

— Линия занята,— объяснила она.

Щелканье прекратилось, и она продолжила:

— Повторяю: вы меня известите, когда узнаете, кто этот ужасный человек?

— Непременно, мисс Элва, непременно. А сегодня после обеда я пошлю монтера проверить вашу линию. Вы живете на Милл-лейн, дом 127, верно?

— Правильно, дорогая,— подтвердила мисс Кин со вздохом облегчения.

Звонков от загадочного мужчины не было все утро — и после обеда тоже. Напряжение стало спадать. Она поиграла в карты с сиделкой Филлипс, и удалось даже немного посмеяться. Приятно было знать, что телефонная компания сейчас этим занимается. Они скоро поймают этого ужасного человека и вернут ей душевное спокойствие.

Но когда пробило два часа, потом три, а монтера все еще не было в доме, мисс Кин снова начала беспокоиться.

— Что случилось с этой девушкой? — высказала она свое раздражение.— Она меня искренне заверяла, что монтер придет сегодня после обеда.

— Он придет,— успокоила ее сиделка Филлипс.— Наберитесь терпения.

Четыре часа — монтера нет. Мисс Кин уже не до карт, чтения и радиоприемника. То, что начало было спадать, стало вновь нарастать с каждой минутой, пока в пять часов не зазвонил телефон. Ее рука резко и решительно высунулась из расклешенного рукава халата и вцепилась, подобно когтистой лапе хищника, в трубку. «Если заговорит мужчина,— пронеслось в ее мозгу,— если он заговорит, то буду вопить, пока не остановится сердце».

Она поднесла трубку к уху.

— Алло?

— Мисс Элва, говорит мисс Финч.

Глаза ее закрылись, дыхание затрепетало.

— Да?

— По поводу тех звонков, которыми, как вы говорите, кто-то вас беспокоит.

— Да? — В голове отпечатались слова мисс Финч: «...звонков, которыми, как вы говорите, кто-то вас беспокоит».

— Мы посылали человека, чтобы разобраться с ними,— продолжила мисс Финч.— Вот у меня здесь его отчет.

Мисс Кин затаила дыхание.

— Да?

— Он не смог ничего найти.

Элва Кин молчала. Ее седая голова неподвижно лежала на подушке, трубка плотно прижата к уху.

— Он говорит, что связывает эту... эту сложность с проводом, упавшим на землю на окраине города.

— Упавшим... проводом?

— Да, мисс Элва.— Не похоже, чтобы мисс Финч была довольна.

— Вы утверждаете, что я ничего не слышала?

Голос мисс Финч был тверд.

— Невозможно, чтобы кто-то звонил вам с того места.

— Говорю я вам: мне звонил мужчина!

Мисс Финч молчала, и пальцы мисс Кин судорожно сжали трубку.

— Там должен быть телефон,— настаивала она.— Ведь каким-то образом этот мужчина смог звонить мне.

— Мисс Элва, провод лежит на земле.— Она сделала паузу.— Завтра наша бригада повесит его на место, и вам не...

— Но он же как-то звонил мне!

— Мисс Элва, там никого нет.

— Там — где, где!

Телефонистка сказала:

— Мисс Элва, это кладбище.

В черной тишине своей спальни лежала незамужняя дама, калека, и ждала. Ее сиделка не захотела остаться на ночь; сиделка приласкала, пожурила ее и оставила без внимания.

Она ждала телефонного звонка.

Она могла бы отключить телефон, но не было желания. Она лежала, ожидая, ожидая, размышляя.

О молчании — об ушах, которые раньше не слышали и стремились услышать вновь. О бульканье и бормотании — первых неуклюжих попытках, сделанных тем, кто раньше не говорил интересно, как долго? Об «Алло? Алло?» — первом приветствии, произнесенном тем, кто долго молчал. О «где ты?» О (вот что заставило ее лежать так неподвижно) щелчках в трубке и ее адресе, называемом телефонисткой. О...

Звонит телефон.

Пауза. Звонок. Шорох ночной рубашки в темноте.

Звонок прекратился.

Напряженное вслушивание.

И трубка, выскальзывающая из белых пальцев, неподвижно застывшие глаза, слабые, медленные удары сердца.

На улице — стрекочущая сверчками ночь.

В доме — слова, все еще звучащие в ее голове, придающие ужасное значение тяжелой, удушливой тишине.

— Алло, мисс Элва. Сейчас я приду.

Зов смерти. © Перевод И. Шаргородской.

Предлагаю вашему вниманию рукопись, присланную к нам в канцелярию около месяца назад. Никаких данных, подтверждающих описанные в ней события, не имеется. Судить о ее правдивости предстоит самому читателю.

 Сэмюэль Д. Мэчилдон, секретарь Общества психических исследований.

I.

Произошло это много лет тому назад. Мы с братом еще в детстве пленились пустующим домом Слотера. Сколько мы себя помнили, в одном из пыльных окон его первого этажа висело пожелтевшее от времени объявление: «Продается». И с мальчишеским пылом мы поклялись однажды, что обязательно сорвем его, когда вырастем.

Мы выросли, а желание не прошло. Обоих привлекала Викторианская эпоха. Живопись моего брата Сола вполне отвечала духу того светлого и жизнерадостного копирования природы, которым так любили заниматься художники XIX века. И мои писательские труды, хотя и далекие от совершенства, страдавшие многословием, отличались тем кропотливым вниманием к мелочам и той витиеватостью слога, что модернистами были заклеймены как скучные и ремесленнические.

Могло ли в таком случае найтись для творческой работы пристанище лучше, чем дом Слотера — строение, от фундамента до венца отвечавшее всем нашим сокровенным пристрастиям? Нет, решили мы и незамедлительно приступили к делу.

Скромных средств, получаемых нами ежегодно по завещанию покойных родителей, на покупку дома должно было хватить, потому что он требовал ремонта, да к тому же туда не было проведено электричество.

А еще ходили слухи, которым мы, конечно, не верили, о водившихся в нем привидениях. Соседские ребятишки наперебой делились душераздирающими историями о встречах с великим множеством призраков. Мы же лишь посмеивались над их неуемной фантазией, уверенные, что затеяли дело выгодное и полезное.

В агентстве по торговле недвижимостью нас встретили с восторгом. Дом Слотера успели уже вычеркнуть из реестров, утратив надежду его продать. Поэтому мы быстро достигли взаимовыгодного соглашения и тем же вечером перевезли свои пожитки из тесноватой квартиры в новое, относительно просторное жилье.

Следующие несколько дней пришлось посвятить самой неотложной работе — уборке. Задача оказалась куда трудней, чем выглядела поначалу. Повсюду в доме толстым слоем лежала пыль. И при попытке ее стереть вздымалась густыми клубами, похожими на восставших духов самого запустения. Мы с братом решили даже, что таким образом можно объяснить многие видения призраков.

Вдобавок к вездесущей пыли все стеклянные поверхности, начиная с окон первого этажа и заканчивая зеркалами в серебряных рамах, висевшими в ванной комнате на втором, покрывала грязь. Требовалось укрепить расшатанные лестничные перила, привести в порядок дверные замки, выколотить вековую пыль из ковров и много чего сделать еще, чтобы дом наконец стал пригодным для жилья.

Но даже при всей его ветхости и запущенности покупка наша казалась несомненной удачей. Дом был полностью обставлен, более того, обставлен в прелестных традициях начала 1900-х годов. Проветренный, отмытый и выскобленный сверху донизу, выглядел он великолепно и очаровал нас с братом окончательно. Роскошные темные портьеры, узорчатые ковры, элегантная мебель, спинет с пожелтевшими клавишами — все здесь было совершенством, вплоть до последней детали, каковой являлся портрет красивой молодой женщины, висевший в гостиной над камином.

Увидев этот портрет впервые, мы с братом онемели, пораженные мастерством художника. Затем, расхвалив его технику, Сол увлеченно принялся строить вместе со мной догадки относительно позировавшей ему женщины.

Остановились мы на предположений, что это была дочь или жена последнего владельца дома, носившего фамилию Слотер,— больше мы о нем ничего не знали.

Прошла неделя, за ней другая. Первоначальные восторги улеглись, вытесненные повседневными заботами и напряженными творческими трудами.

Вставали мы в девять, завтракали в столовой и принимались за работу, я — в собственной спальне, брат — в солярии, оборудованном нами под мастерскую. Так и проводили утро, занимаясь каждый своим делом, мирно и не без пользы. В два часа встречались за вторым завтраком, скромным, но подкреплявшим наши силы, и вновь возвращались к работе.

Заканчивали около четырех, после чего сходились выпить чаю и побеседовать о том о сем в элегантной гостиной. Работать к тому времени становилось уже невозможно, поскольку на город опускался покров вечерних сумерек. А электричество в дом мы решили не проводить — как из соображений экономии, так и по более возвышенным причинам, эстетическим.

Ни за что на свете не желали мы разрушить хрупкое обаяние нашего дома слишком ярким и резким электрическим освещением. И поэтому отдали предпочтение свечам, при свете которых и играли обычно по вечерам в шахматы. Мы слушали тишину, не оскверненную назойливым бормотанием радио, ели хлеб, не подсушенный в тостере, пили вино, охлажденное в старинном леднике. Сол наслаждался, как и я, иллюзией жизни в прошлом. И большего нам не требовалось.

Но через некоторое время начались... странности. Нечто мимолетное, беспричинное, непонятное.

На лестнице, в прихожей, в комнатах и меня, и брата — будь мы вместе при этом или поодиночке — настигало вдруг загадочное ощущение, которое тут же и проходило. Но было при этом совершенно явственным.

Трудно передать его в точности. Мы словно что-то слышали, хотя не раздавалось ни звука, или видели, хотя ничто не мелькало перед глазами. То было впечатление трепетного движения, легкого и пугливого, недоступного для восприятия физическими органами чувств и тем не менее каким-то образом воспринимаемого.

Объяснения ему не имелось. На самом деле мы и не говорили о таких случаях друг с другом. Слишком уж невнятным было ощущение, чтобы его обсуждать или хотя бы пытаться облечь в слова. Как ни тревожило оно нас, сравнения ему с любым другим чувством не находилось, да и не могло найтись. Даже самые абстрактные из всех мысленных построений ни в малой мере не отвечали тому, что мы в такие мгновения испытывали.

Иногда я видел, как Сол украдкой оглядывается или поводит перед собою рукой в пустом пространстве, словно надеясь коснуться какого-то невидимого существа. Иногда он заставал за тем же самым меня. И мы, без слов догадываясь, в чем дело, смущенно улыбались друг другу.

Но вскоре перестали улыбаться. Как будто опасались, что насмешка над неизвестным вынудит его доказать нам свое существование на деле. Нет, суеверными мы не были. И ни малейшего интереса к мистике не питали, иначе никогда не купили бы дом, над которым, по слухам, тяготело проклятие. Тем не менее он казался наделенным какой-то загадочной силой.

По ночам я часто просыпался и лежал без сна, зная неведомо откуда, что Сол у себя в спальне тоже проснулся и оба мы прислушиваемся в ожидании, прекрасно понимая, чего именно ждем — явления неизвестного, которое вскоре должно произойти.

И оно произошло.

II.

Минуло, пожалуй, месяца полтора с тех пор, как мы перебрались в дом Слотера, когда впервые дали о себе знать его таинственные невидимые обитатели.

Я был в тесной кухоньке, готовил на газовой плите ужин, а брат тем временем накрывал на стол. Он постелил скатерть, поставил две тарелки, разложил серебряные приборы. Зажег шесть свечей в канделябре, и на белоснежной скатерти заиграли отбрасываемые ими тени.

Потом он начал выставлять на стол чашки с блюдцами, а я отвернулся к плите. Убавив под отбивными огонь, открыл ледник, чтобы достать вино, и тут услышал, как Сол негромко ахнул и как упало что-то с глухим стуком на ковер. Я торопливо выскочил из кухни.

На полу лежала чашка с отбившейся при падении ручкой. Подняв ее, я взглянул на брата.

Сол стоял спиной к арке, ведущей в гостиную, и держался правой рукой за щеку. Красивое лицо его было искажено изумлением.

— Что случилось? — спросил я, поставив чашку на стол.

Он молча посмотрел на меня, и я увидел, что его рука, прижатая к побледневшей щеке, дрожит.

— Сол, что случилось?

— Кто-то...— сказал он наконец,— кто-то ко мне прикоснулся.

Я даже рот открыл от удивления.

В глубине пуши я ожидал чего-то подобного. Как и мой брат. Но сейчас, когда это и впрямь произошло, нас обоих словно придавила навалившаяся на плечи тяжесть.

Мы застыли в молчании. Возможно ли передать наши ощущения? Казалось, нечто почти осязаемое обвивает нас, как змея, и медленно сдавливает, стремясь задушить. Грудь Сола судорожно поднималась и опускалась, и сам я силился поймать хотя бы глоток воздуха.

Через мгновение жуткий вакуум исчез, страх отступил. Я заставил себя заговорить, чтобы окончательно прогнать наваждение.

— Может, тебе показалось? — спросил я.

Брат сглотнул вставший в горле ком. Попытался улыбнуться, но улыбка вышла скорее испуганной, чем веселой.

— Надеюсь,— ответил он.

И с заметным усилием улыбнулся шире.

— Неужели это правда? — сказал он с наигранной шутливостью.— Неужели мы и впрямь сваляли такого дурака, что купили дом с привидениями?

Я тоже постарался сделать вид, будто ничего особенного не произошло. Но не слишком удачно, да и самого меня деланое хладнокровие брата обмануть не могло. Мы оба были излишне чувствительны от рождения, каковое выпало мне на долю двадцать семь лет тому назад, а Солу — двадцать пять. И обоих нас случившееся глубоко потрясло.

Больше мы об этом не говорили. Из-за дурных предчувствий или простого нежелания — сказать трудно. После ужина, который доставил мало удовольствия, остаток вечера мы провели за не клеившейся игрой в карты. И, под влиянием пережитого страха я заметил, что иметь на всякий случай электричество в доме нам, пожалуй, не помешает.

Однако Сол высмеял мою готовность сдаться и заступился за тусклый свет свечей с большим жаром, чем можно было бы ожидать после случившегося. Впрочем, настаивать на своем я не стал.

По спальням мы разошлись, как всегда, рано. Но перед тем как пожелать мне спокойной ночи, Сол сказал нечто странное. Я уже открывал дверь своей комнаты, когда он, остановившись возле лестницы, бросил взгляд вниз, в гостиную, и спросил:

— Тебе не кажется все это давно знакомым?

Я обернулся, озадаченный.

— Знакомым?

— В том смысле,— попытался объяснить он,— как будто мы здесь когда-то уже были. Нет, не просто были. А жили тут.

Слова его меня отчего-то встревожили. Он же, нервно усмехнувшись, быстро отвел взгляд, словно понял вдруг, что сказал то, чего говорить не следовало. И, холодно попрощавшись, скрылся у себя в спальне.

А я ушел к себе, гадая о причинах его необычного беспокойства, которое трудно было не заметить в тот вечер. За игрой в карты Сол был нетерпелив и раздражителен, ерзал в кресле, барабанил пальцами по столу и то и дело окидывал взглядом гостиную. Как будто чего-то ждал.

Я разделся, умылся и вскоре уже был в постели. И пролежал около часа, когда почувствовал вдруг, как весь дом содрогнулся и воздух в комнате, казалось, завибрировал с жутким, сверхъестественным гулом, болезненно отозвавшимся у меня в ушах.

Я зажал их руками и... словно бы проснулся. В доме стояла тишина.

Уверенности, что до той минуты я и впрямь не спал, у меня не было. Потревожить мой сон мог проехавший мимо грузовик, рев которого и породил странное ощущение. Но проверить это возможности не имелось.

Я сел в постели, прислушался. И просидел так, не шевелясь, довольно долго, пытаясь уловить хоть какие-то звуки в доме.

Вдруг к нам забрался вор или брат, проголодавшись, спустился в кухню?.. Однако все было тихо. Поворачиваясь к окну, я краем глаза заметил — или мне показалось, что заметил,— мелькнувший под дверью спальни синеватый свет. Я быстро глянул в ту сторону, не увидел ничего, кроме темноты, и, опустившись наконец на подушки, забылся беспокойным сном.

III.

На следующий день было воскресенье. Спал я плохо, то и дело просыпался, поэтому за ночь не отдохнул. И встал только в половине десятого, хотя обычно поднимался в девять, как привык с детских лет.

Торопливо одевшись и выйдя в коридор, я заглянул к брату, но в спальне его не оказалось. Он не зашел поздороваться со мной с утра, и это меня слегка раздосадовало. Мог бы и предупредить, что пора вставать.

Сол был в гостиной, завтракал за маленьким столиком, стоявшим возле камина. Он сидел в кресле лицом к портрету и, когда я вошел, коротко на меня оглянулся. Мне показалось, что он чем-то взволнован.

— Доброе утро,— сказал он.

— Почему ты меня не разбудил? — спросил я.— Знаешь ведь, я так поздно не встаю.

— Хотел дать тебе выспаться,— ответил он.— Да и какая разница?

Раздосадованный еще больше, я сел в кресло напротив, вынул из-под салфетки подогретый бисквит, разломил его. И спросил:

— Ты ночью не заметил, как дом дрожал?

— Нет. А он дрожал?

Легкомысленный тон, каким был задан вопрос, мне не понравился. Не ответив, я принялся за бисквит.

— Кофе? — поинтересовался Сол.

Я кивнул, и он налил мне чашку, словно не замечая моего раздражения.

— Где сахар? — спросил я, оглядев стол.

— Я пью без сахара,— ответил он.— Ты же знаешь.

— Зато я с сахаром,— сказал я.

Он усмехнулся:

— Ты еще спал, Джон.

Я резко встал и прошел в кухню. Распахнул дверцу буфета, достал сахарницу. И, уже собираясь выйти, попытался на ходу открыть другую дверцу.

Та не поддалась. Ее заклинило когда-то давно, до нашего переезда, и мы с братом, помня ходившие о доме слухи, шутили даже, что именно за нею, должно быть, и скрываются призраки.

В тот момент мне, правда, было не до шуток. Дернув без толку за ручку, я разозлился. Видимо, требовало выхода раздражение, вызванное невнимательностью брата, иначе не объяснить, зачем мне вдруг понадобилось во что бы то ни стало эту дверцу открыть. Я отставил сахарницу и взялся за ручку обеими руками.

— Что ты делаешь? — донесся из комнаты удивленный голос Сола.

Не ответив, я что было силы рванул дверцу. Но она не открылась даже на миллиметр, словно срослась со шкафом намертво.

— Чем ты там занимался? — спросил Сол, когда я вернулся в гостиную.

— Ничем,— ответил я, на том разговор и кончился.

Завтракал я без аппетита. Злость мешалась во мне с обидой.

Я был задет не на шутку — брат, который всегда так чутко откликался на малейшие перемены в моем настроении, в тот день как будто ничего не замечал. И это равнодушие, ему совсем несвойственное, совершенно выбило меня из колеи.

Раз, посмотрев на Сола во время завтрака, я увидел, что его глаза неотрывно прикованы к чему-то позади меня. Я невольно передернул плечами и спросил:

— Что ты там разглядываешь?

Сол перевел взгляд на меня, и легкая улыбка, игравшая на его губах, исчезла.

— Ничего,— ответил он.

Я все же повернулся и посмотрел сам. Но увидел только портрет над камином.

— Портрет? — спросил я.

Он промолчал, отпил с нарочитым спокойствием кофе.

Я сказал:

— Сол, я, кажется, с тобой разговариваю.

В его темных глазах мелькнула холодная насмешка, означавшая: «Разговариваешь, ну и что?».

Вслух он ничего не сказал. Непонятная натянутость между нами росла. Желая сгладить ее, я отставил чашку и поинтересовался:

— Ты хорошо спал сегодня?

И увидел — не заметить этого было просто невозможно,— как насмешка в его взгляде мгновенно сменилась подозрительностью.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я задал странный вопрос?

Он снова не ответил. Вытер губы салфеткой, отодвинул кресло, собираясь встать.

— Извини,— пробормотал себе под нос, скорее по привычке, чем из вежливости, как я понял.

— Что с тобой творится сегодня? — спросил я с искренним беспокойством.

Сол с невозмутимым видом поднялся на ноги.

— Ничего,— ответил он.— Тебе кажется.

Я был совершенно озадачен этой внезапной переменой в нем, не видя никаких причин, которые могли бы ее вызвать. И когда он суетливо зашагал к выходу, с недоумением уставился ему вслед.

Свернув налево, он скрылся в арке. Я услышал его быстрые шаги на лестнице, ведущей вверх. Но долго еще сидел, не шевелясь, глядя на арку, за которой он исчез.

Потом я повернулся к портрету.

В изображенной на нем женщине ничего необычного как будто не было. Я тщательно изучил стройные плечи, тонкую белую шею, круглый подбородок, пухлые губы, слегка вздернутый нос, зеленые глаза. И покачал головой. Портрет как портрет. Никакого особенного впечатления на разумного человека он произвести не мог. Что же так привлекло в нем Сола?

Кофе я не допил. Отодвинул кресло, встал и тоже поднялся наверх. Подошел к комнате брата, толкнул дверь и на мгновение оцепенел. Сол от меня заперся. Поняв это, я утратил самообладание окончательно. И, развернувшись, поспешил к себе.

В спальне я просидел почти весь день, пытаясь время от времени отвлечься чтением и прислушиваясь, не раздадутся ли в коридоре шаги брата. Я силился понять, что произошло, чем объяснить эту странную перемену в его отношении ко мне.

Но все, что я был в состоянии предположить: у него разболелась голова, он не выспался,— убедительным не казалось. Не объясняло его беспокойства, насмешливых взглядов, которые он на меня бросал, и явного нежелания разговаривать со мной хотя бы вежливо.

Потом — должен подчеркнуть, что произошло это вопреки моему желанию,— мне вдруг подумалось, что объяснением могут служить иные, не обычные причины. На миг я даже поддался искушению поверить в ходившие о доме слухи. Мы с братом не стали обсуждать загадочное прикосновение, которое он ощутил накануне. Но почему? Потому что сочли его игрой воображения? Или, наоборот, знали точно, что оно таковой не было?

Я вышел в коридор, постоял там немного с закрытыми глазами, прислушиваясь, словно надеялся уловить некий потусторонний звук и определить его источник. Но ничего, кроме звенящей тишины, не услышал.

Так прошел день, показавшийся мне в моем одиночестве бесконечным. С братом мы встретились только за ужином. Сол по-прежнему был неразговорчив и от всех предложений сыграть в карты или в шахматы отказался наотрез.

Поужинав, он сразу вернулся к себе. Я вымыл посуду и вскоре тоже отправился спать.

И то, что произошло прошлой ночью, повторилось.

Наутро, лежа в постели, я вновь гадал, сон это был или не сон. Наяву для того, чтобы с такой силой сотрясти дом, потребовалась бы целая сотня грузовиков. Свет под моей дверью казался слишком ярким для свечи, к тому же был голубым. Еще я отчетливо слышал в коридоре чьи-то шаги. Должно быть, все-таки сон...

Уверенности в этом, однако, у меня не было.

IV.

Я опять проснулся в половине десятого. Торопливо оделся, немало раздраженный тем, что все эти загадки заставили меня нарушить рабочий распорядок, умылся и вышел в коридор, горя желанием поскорее заняться делом.

По привычке глянув в сторону второй спальни, я заметил, что дверь в нее приоткрыта. Сол, видимо, поднялся раньше и уже работал в солярии. Заходить к нему в комнату я не стал, а поспешил в кухню готовить себе завтрак. И когда вошел туда, обнаружил все в том же порядке, в каком оставил накануне.

Наскоро поев, я отправился наверх и все-таки заглянул к Солу.

И несколько удивился, увидев его в постели. Вернее, на голом матрасе, потому что простыни и одеяло, сбитые, словно в приступе ярости, на сторону, свисали с края кровати на пол.

Сол, в одних пижамных штанах, еще крепко спал, весь мокрый от пота.

Я нагнулся, тряхнул его за плечо, но он только сонно пробормотал что-то в забытьи. Я тряхнул еще раз, сильнее. Он рывком повернулся на бок.

— Оставь меня в покое,— проворчал сердито.— Я так...

И умолк на полуслове, как будто опять сообразил, что едва не проговорился.

— Что ты — так? — спросил я, начиная злиться.

Он не ответил, лег на живот и уткнулся лицом в подушку.

Я снова принялся его трясти. Он резко приподнялся и крикнул:

— Выйди отсюда!

— Ты рисовать не собираешься? — невольно отшатнувшись, спросил я.

Вместо ответа он свернулся клубком, давая понять, что собирается спать дальше. Я оскорбленно выпрямился и пошел к двери.

— Завтрак себе приготовишь сам,— сказал я, злясь еще больше оттого, что произношу эти ничего не значащие слова. И, захлопывая дверь, услышал, как Сол рассмеялся.

Уйдя к себе, я взялся было за начатую мною драму, но дело не пошло. Я не мог сосредоточиться. И думал только о том, каким странным, непостижимым образом изменилась вдруг моя привычная, милая сердцу жизнь.

Ближе друг друга у нас с братом не было никого. Мы никогда не расставались, планы строили только общие, заботились в первую очередь не о себе, а о другом. Нас еще в школе шутливо дразнили «близнецами», иногда даже «сиамскими». Я обгонял Сола на два класса, но это не мешало нам всегда быть вместе, и друзей мы себе выбирали лишь таких, которые без оговорок нравились обоим. Иначе говоря, мы жили друг другом. И друг для друга.

Теперь же... одним внезапным, болезненным ударом нашей близости нанесен конец. Сердечная связь разорвана, понимание обернулось равнодушием.

Думать об этой перемене было так тяжело, что я невольно начал искать самые серьезные для нее причины. И хотя та из них, которая пришла на ум первой, казалась совершенно невероятной, мне ничего не оставалось, кроме как ее обдумать. И, раз приняв, я уже не мог от этой мысли избавиться.

Привидения.

А вдруг они и вправду водятся в доме? Я лихорадочно начал перебирать в памяти все, что могло служить подтверждением.

Я чувствовал, как трясся дом, слышал пронзительный, жуткий гул — если, конечно, не спал в это время. Видел — то ли во сне, то ли наяву — неестественный голубой свет под дверью. А Сол сказал — и это было, пожалуй, самым убедительным,— что ощутил чье-то прикосновение. Холодное и влажное...

Признать реальность существования призраков на самом деле нелегко. Этому инстинктивно противится все естество человеческое, поскольку в принятии такой возможности уже таится угроза сумасшествия. Один лишь шаг за грань неведомого — и обратного пути нет, как нет и знаний о тех местах, куда ведет единственная оставшаяся дорога, местах таинственных и пугающих.

Мне стало вдруг настолько не по себе, что я бросил ручку и тетрадь, в которой не написал ни слова, и устремился к брату с такой поспешностью, словно ему немедленно требовалась помощь.

Услышав еще из-за двери его храп, я успокоился и даже улыбнулся. Но, войдя, заметил на столике возле кровати наполовину опустошенную бутылку с ликером и перестал улыбаться.

Меня внезапно пробил озноб. И посетила мысль — он утратил свою чистоту. Почему я так подумал, не знаю.

Сол, разметавшийся на кровати, застонал, повернулся на спину. Пижама на нем была измята и перекручена. Сам небрит, лицо осунулось. Открыв налитые кровью глаза, он посмотрел на меня как на докучливого незнакомца, невесть зачем явившегося к нему в спальню.

— Что тебе надо? — спросил он хриплым, срывающимся голосом.

— Ты в своем уме? — удивился я — Какого черта...

— Убирайся,— сказал он мне. Своему брату.

Я смерил его пристальным взглядом. Подобные следы на лице могло оставить, конечно, только пьянство. Но почему-то я заподозрил, что причина была другая, более непристойная, и меня невольно передернуло.

Я хотел забрать бутылку, но Сол меня едва не ударил, промахнувшись лишь потому, что был пьян и не владел своим телом.

— Убирайся, я сказал! — крикнул он, побагровев от злости.

Я попятился, развернулся и выскочил, весь дрожа, в коридор. Невозможное поведение брата потрясло меня до глубины души. И, не в силах опомниться, я долго стоял у него под дверью, слыша, как он мечется на кровати и стонет. Мне хотелось плакать.

Потом, без единой мысли в голове, я спустился по лестнице, миновал гостиную, столовую, добрался до кухни. Там, в темноте и тишине, светя себе спичкой, отыскал свечу, зажег ее и установил на полке над плитой.

Собственные шаги слышались мне странно приглушенными, словно в ушах были затычки. Нелепо, но в какой-то миг стало казаться даже, что это не мои шаги, а самой тишины.

Когда я подошел к буфету, меня неожиданно шатнуло. Впечатление было такое, будто шевельнулся воздух, до тех пор неподвижный, и с силой меня толкнул. Тишина сменилась ревом в ушах, я взмахнул рукой в поисках опоры и сбил со стопа тарелку.

По спине тут же поползли мурашки — о плитки пола она ударилась с таким глухим, почти неслышным звоном, словно упала на самом деле где-то вдалеке. Если бы не осколки на полу, я поклялся бы, что она и вовсе не разбилась.

Забеспокоившись, я попытался прочистить уши пальцами. Потом, в надежде услышать наконец нормальные звуки, изо всех сил ударил несколько раз кулаком по буфетной дверце. Но как я ни старался, стук по-прежнему долетал, казалось, откуда-то издалека.

Тогда я поспешил к леднику. Единственное, чего мне хотелось, это уйти отсюда поскорее, с бутербродами и кофе, к себе в комнату.

Приготовив поднос, я перелил кофе в чашку, отставил ковшик на плиту. И, с самым неприятным чувством, задул перед выходом свечу.

В столовой и гостиной царила непроглядная темнота. Пока я пробирался сквозь нее, прислушиваясь к своим шагам, звучавшим все так же глухо, сердце у меня колотилось все сильнее. Поднос едва не выскальзывал из непослушных пальцев. Дыхание перехватывало. Страх нарастал, и мне пришлось сжать губы, чтобы не дрожали.

Тьма и тишина казались вставшими вокруг непробиваемыми стенами. Я был напряжен до предела, боясь, что, если чуть-чуть расслаблюсь, меня начнет трясти.

И посреди гостиной я вдруг услышал... смех.

Тихий, журчащий смех — в полной тишине.

Меня с ног до головы обдало холодом, ноги одеревенели. Я застыл на месте, не в силах сделать ни шагу.

Смех зазвучал снова. И двинулся по кругу, как будто невидимый источник его начал обходить меня, приглядываясь, неслышной поступью.

Я задрожал так, что задребезжала чашка на подносе.

А потом... моего лица коснулось что-то влажное и холодное!

Вскрикнув от ужаса, я выронил поднос, метнулся к арке, добрался до лестницы и побежал наверх, с трудом переставляя ослабевшие ноги. И все это время мне вслед несся тихий, леденящий душу смех.

Ворвавшись в спальню, я запер дверь, упал на кровать, трясущимися руками натянул на голову покрывало, зажмурился. Сердце выпрыгивало из груди, которую ножом пронзало жуткое сознание того, что мои страхи подтвердились.

Все — правда.

Это влажное, холодное прикосновение было таким же явственным, как если бы до меня дотронулся живой человек. Но откуда бы там взялся человек?

Возможно, брат так глупо и жестоко подшутил надо мной? Я воспрянул было духом, но тут же понял, что это не мог быть Сол. Я слышал бы его шаги. А тот, кто прикоснулся ко мне, передвигался бесшумно.

Пробило десять, когда я наконец нашел в себе силы откинуть покрывало, нашарить спички на ночном столике и зажечь свечу.

Ее неверный свет меня сначала успокоил. Но следом я увидел, как мал этот огонек в сравнении с окружающей меня тьмой, в которой даже стен не разглядеть, и содрогнулся. И принялся проклинать старый дом за то, что в нем нет электричества. Яркое освещение разогнало бы все страхи. Не то что крошечное, зыбкое пламя свечи.

Мне хотелось проверить, все ли в порядке с братом. Но я боялся открыть дверь, которая вела во мрак, где таились призраки и звучал ужасный, нечеловеческий смех. Оставалось надеяться, что пьяного Сола способно потревожить только землетрясение.

Я жаждал оказаться рядом с ним, даже если бы это его совсем не обрадовало. Однако храбрости перейти коридор не хватало. И я разделся, лег и снова укрылся с головой одеялом.

V.

Среди ночи я вдруг проснулся, все в той же мрачной тьме и тишине, и задрожал от страха. Одеяла на мне не было.

Я принялся шарить по сторонам и понял, что оно свалилось на пол. Потянувшись за ним, коснулся холодных досок пола, испуганно отдернул руку. Когда же нащупал его наконец, заметил под дверью свет.

Он тут же и погас, но теперь я не сомневался в том, что видел. Сразу после этого дом содрогнулся, послышался знакомый гул. Кровать подо мной подпрыгнула, и, вновь похолодев с головы до пят, я застучал зубами.

Потом опять увидел свет, услышал шлепанье босых ног по полу и подумал, что это Сол зачем-то вышел из спальни.

Подняться меня заставил не столько приступ храбрости, сколько страх за брата. Я сполз с кровати и медленно, неохотно поплелся к двери.

Так же медленно отворил ее, весь напрягшись, не зная, что откроется моим глазам в коридоре.

Открылась лишь темнота. Я шагнул в нее и настороженно замер, надеясь услышать храп Сола и убедиться в том, что он спокойно спит. И тут нижний коридор внезапно озарился нездешним голубым светом, и я метнулся к лестнице, где вцепился в перила и вновь застыл, пораженный увиденным.

По коридору в сторону гостиной плыло сияющее голубое облако!

Сердце у меня остановилось. За облаком следовал Сол, похожий в этот миг на лунатика, какими их обычно изображают — руки вытянуты вперед, в глазах, устремленных в одну точку, пылает отраженный голубой свет.

Я попытался его окликнуть, но голос мне отказал. Попытался сбежать с лестницы, чтобы вырвать брата из пут кошмарного наваждения, но путь мне преградила стена глубокого мрака, не дававшая ни пройти, ни вздохнуть. Как ни бился я в нее, все было бесполезно. Ужасающая неведомая сила стократ превосходила мои собственные.

А потом меня окатило волной такого мерзкого, едкого запаха, что закружилась голова. Запершило в горле, скрутило желудок. Мрак сделался еще непрогляднее. Он облепил меня подобно жгучей черной грязи и сдавил, окончательно лишив возможности сопротивляться и дышать. Я чувствовал себя горящим заживо и только трясся, всхлипывая, беспомощный как дитя.

И вдруг все кончилось. Мрак рассеялся, я остался стоять у лестницы, мокрый от пота, обессилевший от бесполезной борьбы. Попытался сдвинуться с места, но не смог, вспомнил было о брате, но тут же и забыл. Повернулся к своей комнате, но едва сделал шаг, как ноги подкосились, и я упал. Вздрогнул, ощутив под собой холод пола, и потерял сознание.

Очнулся я в том же коридоре, по-прежнему лежа на полу.

Кое-как приподнялся, сел. Меня колотил озноб, перед глазами все плыло, грудь словно сдавливали тиски. Но я заставил себя встать и побрел, шатаясь, в спальню Сола. В горле мучительно першило, я с трудом сдерживал кашель.

Брат спал, и вид у него был измученный. Хотя, возможно, лицо казалось осунувшимся из-за отросшей темной щетины, поскольку он так и не побрился. Дышал он с трудом, во сне постанывал.

Я тронул его за плечо, но он не шелохнулся. Тогда я позвал его и вздрогнул, услышав собственный голос — слабый и хриплый. Позвал еще раз. Брат недовольно заворчал, открыл один глаз и посмотрел на меня.

— Мне плохо, Сол,— сказал я.— Очень плохо.

Он повернулся ко мне спиной. Я всхлипнул:

— Сол!

И вдруг он резко вскинулся, сжал кулаки. И закричал:

— Убирайся! Оставь меня в покое, не то убью!

Ошеломленный этой внезапной яростью, я отшатнулся. Попятился и встал посреди комнаты, не в силах вымолвить ни слова, глядя в оцепенении, как он неистово мечется в кровати. И слыша, как он с тоской бормочет себе под нос:

— Почему, почему день тянется так долго?..

Тут на меня накатил сильнейший приступ кашля, от которого заломило в груди, и я медленно, согнувшись, как старик, поплелся к себе. Добрел до постели, рухнул на подушки, укрылся одеялом. И затих, чувствуя себя покинутым и беспомощным.

Так, то засыпая, то просыпаясь от острой боли в груди, я пролежал весь день. Сил встать, чтобы поесть или хотя бы попить, не было. Я мог только лежать и плакать. Мысль о жестокости Сола терзала меня не меньше, чем физические страдания. А боль была такова, что во время приступов кашля я рыдал, как ребенок, молотя по кровати кулаками.

И даже тогда я плакал не только от боли. Меня больше не любил мой единственный брат.

Ночь, казалось, наступила скорее, чем когда бы то ни было прежде. Лежа в темноте, в одиночестве, я помолился про себя о том, чтобы с братом не случилось беды.

Потом на какое-то время заснул. И, проснувшись, увидел свет под дверью и услышал пронзительный гул. В тот момент я неожиданно понял, что Сол любит меня по-прежнему. Но его любовь извратил проклятый дом.

Я понял также, что должен сделать. И отчаяние мое сменилось необыкновенной отвагой.

С трудом поднявшись на ноги, я подождал, пока не утихло головокружение и не рассеялся туман перед глазами. Потом надел халат, обулся и вышел из спальни.

Не знаю, как мне это удалось. Стена мрака отступила, должно быть, под напором моей безудержной смелости. Пока я спускался по лестнице, гул и толчки, сотрясавшие дом, как будто сделались слабее. Голубой свет, сиявший внизу, внезапно погас, что-то яростно прогрохотало и смолкло.

Когда я вошел в гостиную, там все выглядело как обычно. На камине горела свеча. Но мое внимание сразу приковал к себе Сол.

Он стоял посреди комнаты, полуголый, в такой позе, словно вел кого-то в танце, и смотрел, не отрываясь, на портрет.

Я окликнул его. Он заморгал, медленно повернул голову в мою сторону. Но меня, похоже, не увидел, потому что, обведя взглядом комнату, вдруг отчаянно закричал:

— Вернись! Вернись!

Я опять его окликнул, и тогда он перестал озираться и уставился на меня. При свете свечи его лицо казалось перекошенным и страшным. Лицом безумца. Сол заскрипел зубами и шагнул ко мне.

— Убью,— прошипел он.— Убью.

Я попятился.

— Ты сошел с ума, Сол. Не...

Больше я ничего не успел сказать. Он бросился на меня, норовя вцепиться в горло. Я метнулся было в сторону, но он поймал меня за рукав и подтащил к себе.

Напрасно, пока мы боролись, я просил его отринуть наваждение и опомниться — он лишь скрежетал в ответ зубами.

Так же напрасно я пытался оторвать его руки от своего горла. Меня душил не он. Я всегда был сильнее брата, но сейчас его хватка казалась стальной. Я начал задыхаться, перед глазами все поплыло. Потерял равновесие, мы оба упали. Он сдавил мне горло еще крепче, и туг моя рука наткнулась на что-то твердое и холодное, лежавшее на ковре.

Поднос, который я уронил прошлым вечером. Я схватил его и, понимая, что брат мой не в себе и действительно собирается меня убить, ударил Сола по голове со всей силой, какая еще оставалась.

Поднос был металлический, тяжелый. Сол разом обмяк, выпустил меня, повалился на пол. Кое-как отдышавшись, я сел и посмотрел на него.

Краем подноса я рассек ему лоб. Рана сильно кровоточила.

— Сол! — испуганно вскрикнул я.

Вскочил на ноги, побежал к входной двери, распахнул ее. Увидел какого-то прохожего и закричал ему с крыльца:

— Помогите! Вызовите врача!

Прохожий отшатнулся, посмотрел в мою сторону с испугом.

— Пожалуйста! — взмолился я.— Мой брат упал, ударился головой. Ради бога, вызовите врача!

Некоторое время он глазел на меня, открыв рот, потом бегом двинулся дальше. Я снова его окликнул, но он не остановился. Похоже было, что просьбу он не исполнит.

Вернувшись в дом, я увидел в зеркале свое белое лицо и только тут понял, что, должно быть, напугал прохожего до смерти. Силы, невесть откуда взявшиеся, меня покинули, я снова ощутил слабость, и боль в горле, и дурноту. Ноги не слушались, и до гостиной я едва добрел.

Попытался переложить брата с пола на кушетку, но в тот миг он был слишком тяжел для меня, и я опустился с ним рядом на колени. Прильнул к нему, погладил по голове и тихо заплакал.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем дом опять начали сотрясать толчки, словно его невидимые обитатели решили показать мне, что никуда не делись.

Я находился в полузабытьи, был неподвижен как мертвец. Стук сердца в моей груди казался мне стуком маятника, безжизненным, монотонным. В одном ритме с ним и так же глухо тикали часы на камине и пульсировал гул, сопровождавший толчки; все эти звуки сливались в один, обволакивающий, который становился частью меня, становился мной самим. Мне чудилось, что я все глубже погружаюсь в неведомую бездну, скольжу беспомощным утопленником ко дну.

Потом послышались шаги, шелест юбок. Донесся откуда-то издалека женский смех.

Я вмиг похолодел, вскинул голову.

На пороге стоял кто-то в белом.

Он шагнул ко мне. И я, задохнувшись от ужаса, вскочил — лишь для того, чтобы рухнуть снова во тьму беспамятства.

VI.

Напугавшее меня видение оказалось не призраком, а врачом. Прохожий, к которому я взывал, все же сделал, о чем его просили. Легко представить, в каком состоянии я тогда находился, если не слышал ни звонка, ни стука в дверь. К счастью, она была открыта и врач все же смог войти, иначе я наверняка умер бы в ту ночь.

Сола увезли в больницу. А меня оставили дома, сказав, что ничего страшного нет, небольшое нервное истощение. Я хотел поехать с братом, но в больнице, по словам врача, не хватало мест и самым лучшим для меня было отлежаться в собственной постели.

На следующее утро я проснулся еще позже, в одиннадцать. Спустился в кухню, плотно позавтракал, потом вернулся в спальню и проспал еще два часа. После этого перекусил снова. Я собирался до темноты уйти из дома, чтобы со мной уж точно больше ничего не случилось. Думал снять номер в гостинице. С домом все было ясно — его придется бросить, и неважно, сумеем ли мы его потом продать. Может, Сол и будет возражать, но что до меня — мое решение непоколебимо.

Около пяти я оделся, взял сумку с кое-какими нужными вещами и вышел из спальни. День близился к концу, поэтому я быстро сбежал вниз, не желая задерживаться здесь ни одной лишней минуты. Добрался до прихожей, взялся за ручку двери. Потянул.

Дверь не открылась.

Понять, что это означает, я позволил себе не сразу. Дернул за ручку еще раз и еще, постепенно холодея. Потом бросил сумку, стал дергать двумя руками, но с тем же успехом. Входную дверь заклинило намертво — как буфетную дверцу.

Я ринулся в гостиную, к окнам. Но не сумел открыть ни одного. И, готовый расплакаться, беспомощно огляделся по сторонам, проклиная себя за то, что не удрал из ловушки вовремя. Выругался вслух, и вдруг порыв ветра, взявшийся неведомо откуда, сорвал с меня шляпу и швырнул ее на пол.

Я в ужасе закрыл лицо руками, не желая видеть того, что будет дальше. Меня вновь затрясло, сердце отчаянно заколотилось. В комнате заметно похолодало, и опять раздался гул, исходящий из иного, потустороннего мира. На этот раз мне слышалась в нем насмешка над глупым смертным и его жалкими попытками ускользнуть.

И туг я вспомнил о брате, вспомнил, что ему нужна моя помощь. Опустил руки и крикнул:

— Ничто здесь не может причинить мне зло!

Гул сразу стих, и это меня подбодрило. Если моя воля способна противостоять ужасным силам, владеющим домом, возможно, она способна и победить их? Нужно провести ночь в спальне Сола, в его постели, и я узнаю, что ему пришлось пережить. Узнав же, смогу помочь.

Я так уверовал в могущество своей воли, что не задумался ни на секунду — а мои ли это мысли?..

Перепрыгивая через ступеньки, я поспешил наверх, в спальню брата. Там быстро скинул пальто, пиджак, развязал галстук. Уселся на кровать. Посидел немного, лег и стал смотреть в потолок. Я не хотел закрывать глаза, но был еще слишком слаб на самом деле и вскоре незаметно заснул.

Всего на миг, казалось, и тут же проснулся — охваченный томлением, которое нельзя было назвать неприятным. И нисколько меня не удивившим. Темнота как будто ожила. Она мерцала под моим взглядом, обволакивала теплом, сулившим плотские радости, хотя рядом не было никого, кто мог бы их доставить.

Явилась мысль о брате, но сразу исчезла, словно ее выдернули из сознания невидимой рукой.

Я помню свои метания в постели, бессмысленный смех — для меня, человека сдержанного, дело невозможное, почти непристойное. Думать я был не в состоянии. Подушка под щекой казалась шелковой, темнота сладостно обвивала меня, ласкала плоть, дурманила разум, вытягивала силы. Я что-то бормотал, сам не знаю что, изнемогая от наслаждения, едва не теряя сознание.

Но, почти уже ускользнув в забытье, вдруг почувствовал, что в комнате кто-то появился. Кто-то, кого я знал на самом деле и совсем не боялся. Напротив, ждал все это время, томясь нетерпением.

И ко мне подошла она — девушка с портрета.

Ее окружало голубое сияние, которое, впрочем, тут же померкло. В моих объятиях очутилось теплое, трепещущее тело. И больше я ничего не видел и не помнил, кроме все затмившего чувства — чувства, сотканного разом из влечения к ней и отвращения; низменного, но неодолимого вожделения. Раздираемый надвое, я тем не менее всецело предался противоестественной страсти. Повторяя снова и снова, про себя и вслух, одно имя.

Кларисса.

Сколько времени я утолял эту страсть, не знаю. Я утратил всякое представление о нем. Мне все стало безразлично, и бороться с собой было бесполезно. Мной полностью завладело, как и моим братом, омерзительное создание, порожденное мраком ночи.

Но каким-то непостижимым образом мы вдруг оказались уже не в постели, а внизу, в гостиной, и закружились в неистовом танце. Вместо музыки звучал тот пронзительный, пульсирующий гул, пугавший меня прежде и казавшийся музыкой сейчас, когда я сжимал в объятиях призрак мертвой женщины, не в силах оторвать глаз от ее прекрасного лица и не в силах перестать ее желать.

Раз, прикрыв на мгновение глаза, я ощутил внутри себя жуткий холод. Но стоило открыть их — и все прошло, я снова был счастлив. Счастлив? Нет, сейчас я выбрал бы другое слово — околдован. Во власти наваждения, лишавшего меня способности думать.

Мы танцевали. Рядом кружились другие пары. Я видел их, но не могу описать, как они выглядели, во что были одеты. Помню лишь лица — белые, сияющие, с мертвыми неподвижными глазами и темными провалами ртов.

Круг, еще круг и еще. У входа появился мужчина с большим подносом в руках. И — внезапная темнота. Пустота и тишина.

VII.

Проснувшись, я не чувствовал в себе сил подняться.

Я был в одном нижнем белье, весь мокрый от пота. Одежда, явно сорванная второпях, валялась на полу. Скомканные простыни и одеяло лежали там же. Видимо, ночью я сошел с ума.

Свет, лившийся из окна, был мне почему-то неприятен. Я закрыл глаза, не желая видеть утра. Повернулся на живот, спрятал голову под подушку. Вспомнил манящий запах ее волос и содрогнулся от охватившего меня вожделения.

Но спину стал припекать добравшийся до нее солнечный луч, и встать все-таки пришлось. Недовольно ворча, я подошел к окну, задернул шторы.

Стало лучше, но не намного. Вернувшись в постель, я зажмурился и накрыл лицо подушкой.

Я чувствовал свет.

Трудно поверить, но я его действительно чувствовал, даже не видя, как чувствуют его ростки, пробивающиеся из-под земли. И мне все больше хотелось темноты. Словно ночному зверьку, не терпящему света, но случайно оказавшемуся среди дня без укрытия.

Я со стоном сел, огляделся, кусая губы, по сторонам. Что делать, чем занять себя в мучительном ожидании? Стал дуть на свечу, которая и без того не горела, прекрасно понимая всю бессмысленность своих действий, но все же дуя, пытаясь погасить невидимое пламя, ускорить возвращение ночи. Возвращение Клариссы.

Кларисса.

Сам звук этого имени заставил меня снова содрогнуться. Не от муки и не от счастья — от обоих сразу. Я встал, надел халат брата и вышел из спальни. Ни голода, ни жажды, ни других физических нужд я не испытывал. Ходячий труп, безгласный пленник, закованный в кандалы и не желающий из них вырваться.

У лестницы я остановился, прислушался. Попытался представить — она идет мне навстречу, теплая, трепещущая, окруженная голубым сиянием. Кларисса. Закрыл глаза, стиснул зубы.

И похолодел от страха. На краткое мгновение я опомнился.

Но тут же снова превратился в пленника. Я вдруг ощутил себя частью дома, такой же неотъемлемой принадлежностью его, как балки и окна. Его беззвучное сердцебиение слилось с моим, и я стал одним целым с ним, постиг его прошлое. Почувствовал, как руки людей, когда-то живших здесь, касаются перил, подлокотников кресел, дверных ручек, как ступают по полу невидимые ноги. Услышал смех над давным-давно отзвучавшими шутками.

Видимо, тогда-то моей душой и завладели пустота и безмолвие, которые меня окружали и которых я не замечал, околдованный, завороженный видением теней прошлого. Я перестал быть живым человеком. Я умер, и только тело еще дышало и двигалось, последнее препятствие на пути к блаженству.

Мысль о самоубийстве явилась сама собой, не взволновала меня и не испугала. Пришла и сразу исчезла, но я принял ее с полнейшим хладнокровием. Жизнь после жизни — вот цель. А нынешнее существование — ничтожная помеха, для устранения которой достаточно касания бритвы. Капли яда. Отныне я — господин жизни, потому что мне решительно все равно, жить дальше или умереть.

Ночь. Ночь... Когда же она наступит наконец? Я услышал собственный голос, жалобный, хриплый, стонущий:

— Почему день тянется так долго?..

И на мгновение опять пришел в себя. Ведь то же самое говорил Сол!

Я заморгал, растерянно огляделся по сторонам, не понимая, что со мной. Что за наваждение на меня нашло? Я должен вырваться... но, не успев подумать об этом, я снова оказался во власти жутких чар.

Застыл в мучительном оцепенении, на тонкой грани между жизнью и смертью. Повис на тонкой нити над бездной, которая раньше была недоступной для моего понимания. Теперь я все понимал, видел и слышал. И обладал силой обрезать эту нить. Выбор принадлежал мне. Я мог висеть и дальше, покуда нить не растянется постепенно и не опустит меня медленно в чудесную, зовущую тьму. А мог, не продлевая мук ожидания, покончить с нитью одним ударом, упасть и оказаться рядом с Клариссой. Навсегда. Вновь ощутить ее тепло. Ее холод. Ее сводящую с ума близость. И смеяться вечность вместе с ней над миром живых.

Я подумал даже, не напиться ли до потери сознания, чтобы легче было дотянуть до ночи.

Спустился в гостиную, не чувствуя под собой ног, сел в кресло перед камином и долго смотрел на нее. Который час, я не знал и знать не хотел. Забыл о времени — что мне до него было? С портрета улыбалась она. Ее глаза сияли. Я чуял ее запах... неприятный, но возбуждающий, терпкий, мускусный.

И что мне до Сола? — подумал я вдруг. Кто он такой? Совершенно чужой человек — из другого мира, другой жизни. Мне нет до него никакого дела.

«Ты его ненавидишь»,— сказал кто-то у меня в голове.

И все рухнуло, как шаткий карточный домик.

Слова эти настолько возмутили сокровенные глубины моей души, что в глазах мгновенно прояснилось, словно с них спала пелена. Я с изумлением огляделся по сторонам. Боже милостивый, что я делаю до сих пор в этом доме?

Содрогнувшись, я вскочил и ринулся наверх, одеваться. На часах, как я успел заметить, было уже три пополудни.

Пока я натягивал на себя одежду, ко мне одно за другим возвращались нормальные ощущения. Я почувствовал холод пола под босыми ногами, желание есть и пить, услышал мертвую тишину, царившую в доме.

Мысли кипели. Я понял все — почему Солу хотелось умереть, почему так долго тянулся для него день, почему с таким нетерпением он ждал ночи. Теперь я все мог объяснить, и он должен был мне поверить, потому что я прошел через это сам.

Сбегая по лестнице, я думал, как расскажу ему о мертвецах дома Слотера, которые, злобствуя из-за постигшего их неведомо по какой причине проклятия, пытаются заманить живущих в свой вековечный ад.

Все кончено! — возликовал я, заперев входную дверь. И поспешил, не обращая внимания на дождь, в больницу.

Тень, притаившуюся у крыльца, я не заметил.

VIII.

Когда женщина за стойкой сказала мне, что Сол выписался за два часа до моего прихода, я остолбенел. Вцепился в стойку, лепеча севшим голосом, что она, наверное, ошибается, этого не может быть. Но она лишь покачала головой.

Силы меня разом оставили. Вернулись слабость и страх. Я готов был заплакать, но сдержался. Вокруг были люди, и все они глазели мне вслед, пока я шел к выходу, едва держась на ногах. Голова закружилась, я пошатнулся, чуть не упал. Кто-то схватил меня за рукав, спросил, хорошо ли я себя чувствую. Я что-то пробормотал в ответ, не заметив даже, мужчина это был или женщина.

Вышел на пасмурную улицу. Дождь к тому времени усилился, я поднял воротник плаща. Меня терзал один вопрос: где Сол? И сомневаться в ответе не приходилось. Дома. Куда еще он мог пойти?

Я побежал к трамвайной остановке. Путь до нее казался бесконечным. Все, что я помню,— дождь бил в лицо, мелькали по сторонам серые дома. На улице не было ни души, все проезжавшие мимо такси оказывались занятыми. Сумерки сгущались.

Споткнувшись, я налетел на фонарный столб и едва успел схватиться за него, чтобы не упасть в лужу.

Услышал лязг и звон, увидел трамвай, кинулся к нему. Дал доллар кондуктору и тут же забыл об этом. Вспомнил, когда меня окликнули, чтобы вручить сдачу. Вися на поручне, раскачиваясь вместе с трамваем, я думал лишь о брате, который оставался сейчас один на один с ужасами проклятого дома.

От духоты в вагоне, запаха мокрой одежды, сумок, зонтов меня мутило. Закрыв глаза и стиснув зубы, я стал молиться, чтобы мне позволено было успеть домой, к брату, пока не произошло самое страшное.

Наконец я доехал, выпрыгнул из трамвая и бегом помчался к дому. Дождь лил все сильнее, слепил глаза. Поскользнувшись, я все-таки упал, ободрал колени и локти, промочил одежду. Поднялся со стоном и побежал дальше, почти не видя сквозь плотную завесу дождя, куда бегу, ведомый одним инстинктом.

Дом темной тенью замаячил впереди. И словно притянул меня к себе — я не заметил, как очутился на крыльце.

Кашляя, трясясь в ознобе, торопливо толкнул дверь и не сразу поверил в свое счастье — она оказалась заперта. Конечно, ведь у Сола не было ключа!

Едва не заплакав от облегчения, я спустился с крыльца. Где же он? Надо поискать...

Я двинулся было по дорожке вокруг дома. И туг меня словно хлопнули по плечу. Я резко обернулся и увидел, при свете сверкнувшей в этот миг молнии, разбитое окно рядом с крыльцом. Дух во мне занялся, сердце заколотилось.

Он — в доме. А она... уже явилась к нему? Или он еще лежит один в постели, улыбается бессмысленно темноте, дожидаясь сияющих объятий?

Я должен спасти его.

Преисполнившись решимости, я поднялся на крыльцо, отпер дверь и оставил ее открытой настежь, чтобы нам ничто не помешало убежать. Вошел и двинулся к лестнице.

В доме стояла тишина. Такая, словно гроза бушевала на самом деле вдалеке. Шум дождя был еле слышен. Но на очередном шагу я вздрогнул и застыл на месте — дверь за мной внезапно захлопнулась.

Ловушка. Похолодев от страха, я чуть не кинулся обратно, готовый сбежать, если удастся открыть дверь. Но вспомнил о брате и усилием воли воскресил в себе решимость. Один раз я победил этот дом и должен победить снова. Ради Сола.

Я дошел до лестницы. Путь озаряли синеватым мертвенным светом вспышки молний за окнами. Поднимаясь, я крепко держался за перила, шепотом веля себе не бояться, не поддаваться вновь чарам дома.

Возле спальни брата я остановился. Припал к стене и закрыл глаза. Вдруг он уже мертв? Такого удара мне не снести. Отчаяние лишит меня сил, и дом, воспользовавшись мгновением слабости, возьмет надо мной верх, окончательно завладеет моей душой.

Нет, нельзя об этом думать. Нельзя представлять себе жизнь без Сола, пустую, лишенную смысла. Он — жив.

Цепенея от страха, я непослушными руками открыл дверь. В комнате было темно, как в аду. Я сделал глубокий вдох, сжал кулаки. И тихо позвал:

— Сол!

Меня заглушил раскат грома. Сверкнула молния, на миг осветив комнату, я быстро огляделся, но увидеть ничего не успел. Вновь стало темно и тихо, лишь дождь стучал по окнам и крыше. Я осторожно шагнул вперед, что есть силы напрягая слух, вздрагивая от каждого шороха. Может, его здесь нет? Но если он в доме, ему больше негде находиться, кроме этой комнаты.

— Сол! — позвал я громче.— Сол, отзовись.

И шагнул к кровати. Тут дверь в комнату закрылась, что-то скрипнуло в темноте у меня за спиной. И, только я развернулся, меня схватили за руку.

— Сол! — вскрикнул я.

Сверкнула молния, ярко озарив комнату, и я увидел прямо перед собой белое, искаженное злобой лицо брата. Держа меня одной рукой, другой он заносил над моей головой подсвечник.

Удар был так силен, что я не устоял на ногах, упал на колени. Голову пронзила невыносимая боль. Рука, державшая меня, разжалась, я рухнул на пол. И последним, что я услышал, перед тем как провалиться в беспамятство, был смех. Его смех.

IX.

Я пришел в себя там же, на полу спальни. Дождь лил еще сильнее, ревел за окнами, как водопад. По небу перекатывался гром, ночную тьму то и дело разрывали молнии.

Дождавшись очередной вспышки, я взглянул на кровать. И при виде одеял и простыней, разбросанных в неистовстве, пришел в ужас. Сол — с ней, внизу!

Я поднялся было на ноги, но из-за боли, вступившей в голову, не удержался и снова рухнул на колени. Провел трясущимися руками по лицу, нащупал рану на лбу, запекшуюся на виске кровь. И со стоном начал раскачиваться взад и вперед, чувствуя себя так, словно меня вернули в ту пустоту, откуда я еле вырвался, отстаивая свое право на жизнь. Сила дома возобладала над моей. Та сила, что была ее силой. Бездушная, тлетворная, старающаяся высосать из меня жизнь и затащить в ад.

Но я опять вспомнил о брате. И воспоминание это опять вернуло мне решимость и мужество.

— Нет! — крикнул я, словно бы в ответ дому, твердившему, что я — его беспомощный пленник. Встал, вопреки головокружению и боли, сделал шаг, задыхаясь от омерзительного запаха, заполонившего комнату. Дом трясло, гул то затихал, то усиливался.

Я думал, что иду к двери, но налетел на кровать. Ушиб ногу, зарычал от боли, развернулся и пошел обратно. Потом побежал. Не сообразил выставить перед собой руки и с разбегу налетел на закрытую дверь.

Боль была такая, что я закричал. Из разбитого носа тут же хлынула кровь. Рывком открыв дверь, чувствуя, что схожу с ума, я выскочил в коридор. Кровь, сколько я ни стирал ее на бегу, затекала в рот, капала на плащ — я не разделся, вернувшись в дом, только потерял где-то шляпу.

Пыталось ли что-нибудь задержать меня наверху лестницы, я не заметил. Сбежал с нее, оскальзываясь на ступеньках, навстречу неумолчному гулу, доносившемуся снизу, звучавшему одновременно музыкой и насмешкой. Каждый шаг отзывался в голове такой болью, словно в нее загоняли гвоздь.

— Сол! — крикнул я, ворвавшись в гостиную. И в растерянности умолк.

Там было темно, спирало дух от тошнотворного запаха. Мне стало дурно, и я поспешил дальше. Вбежал в кухню, но здесь запах был еще сильнее. Не в силах им дышать, я привалился к стене. Перед глазами заплясали разноцветные пятна.

Сверкнула молния, осветив кухню, и я увидел, что левая дверца шкафа открыта. За ней оказалась чаша с каким-то порошком, похожим на муку. Я только взглянул на нее — и во рту у меня пересохло, из глаз брызнули слезы.

Я попятился, задыхаясь, чувствуя, что силы мои вновь иссякают. Вернулся в поисках брата в гостиную.

Сверкнула еще одна молния и высветила из мрака портрет Клариссы. Я увидел его и оцепенел — лицо у нее изменилось. Утратило всю красоту. И выражало теперь только злобную радость. Глаза сверкали, улыбка казалась оскалом. Вправду ли портрет стал другим или то была игра теней, но даже пальцы рук ее казались сейчас когтями, готовыми рвать и душить.

И, попятившись от нее в испуге, я споткнулся о тело своего брата.

Я упал на колени, отчаянно вглядываясь в темноту. Увидел, при свете молний, сверкавших одна за другой, его белое, мертвое лицо. Застывшую на губах ужасную усмешку. Безумие в широко распахнутых глазах. И сердце у меня остановилось. Казалось, я сам сейчас умру. Не в силах поверить в страшную правду, я рванул себя за волосы и громко застонал, надеясь, что это только сон, и мать сейчас разбудит меня, и я взгляну на кроватку спящего Сола, увижу его невинную улыбку, темные кудри, разметавшиеся по подушке, и, успокоенный, снова засну.

Но кошмар не кончался. Дождь неистово стучал в окна, землю сотрясали громы и молнии.

Я взглянул на портрет, чувствуя себя таким же мертвым, как мой брат. Встал без колебаний, спокойно подошел к камину. Взял в руки лежавший там коробок спичек.

Она угадала мои намерения в тот же миг — коробок вырвали у меня и швырнули в стену. Я нагнулся за ним, и меня попыталась удержать какая-то невидимая сила. Горло стиснули холодные руки. Страха я не почувствовал, лишь зарычал, оттолкнул их и снова потянулся за спичками. В рот затекла кровь, я сплюнул. И поднял коробок.

Его опять выхватили у меня, разорвали на этот раз и разбросали спички по полу. Когда я наклонился, чтобы подобрать их, весь дом неистово сотрясло, гул перерос в страдальческий вой. В меня вцепились. Я вырвался. Встал на колени, начал шарить по ковру. Меня схватили за руки, и вокруг всего тела обвилось что-то влажное и холодное.

С упорством маньяка я при свете очередной молнии поднял одну из спичек зубами, чиркнул ею по ковру. Она вспыхнула и погасла. Дом трясся уже не переставая, отовсюду доносились шорохи, словно Кларисса, спасая свое проклятое, призрачное существование, созвала на битву со мной всех мертвецов.

Я поднял другую спичку. С ковра на меня уставилось белое лицо. Я сплюнул на него сквозь сжатые зубы кровью. Лицо пропало. Мне удалось высвободить одну руку, я выхватил спичку из зубов и чиркнул ею по стенке камина. Загорелся крохотный огонек, и меня отпустили.

Гул и тряска усилились. Против огня мертвецы были бессильны, но я все же прикрыл спичку рукой, боясь, что дунет неведомо откуда холодный ветер и погасит ее. Поднял журнал, завалявшийся в кресле, встряхнул, поднес к нему спичку. Страницы тут же занялись пламенем, и я бросил журнал на ковер.

Потом стал обходить комнату, зажигая одну спичку за другой. На Сола я старался не смотреть. Она убила его, и сейчас мне предстояло покончить с ней навсегда.

Ковер задымился. Шторы заполыхали, начала разгораться мебель. По дому пронесся, подобно порыву ветра, свистящий, горестный вздох и затих.

Когда запылала вся гостиная, я взглянул на портрет. И медленно двинулся к нему. Она поняла, что я собираюсь сделать. Дом затрясся еще сильней, раздался визг, такой, словно возопили сами стены. Сомнений не осталось — домом управляла она, и сила ее заключалась в этом портрете.

Я сорвал его со стены. Он задергался в руках, как живой. Содрогнувшись от омерзения, я швырнул его в огонь.

И чуть не упал — дом тряхнуло так, словно началось настоящее землетрясение. Но это был конец. Портрет запылал, и больше она ничего не могла сделать. Я остался в горящем доме один.

Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал, что случилось с моим братом. Чтобы кто-нибудь увидел такое его лицо.

Поэтому я поднял Сола и уложил на кушетку. До сих пор не понимаю, откуда у меня взялись на это силы. Словно кто-то помог.

Я сидел рядом, держа его за руку, пока огонь, пожиравший комнату, не начал подбираться ко мне. Тогда я встал. Склонился над братом, поцеловал в губы, прощаясь навсегда. И вышел из дома в дождь.

И больше туда не возвращался. Поскольку возвращаться было незачем.

На этом рукопись заканчивается. Нет оснований считать изложенное в ней правдой. Хотя в архивах городской полиции нашлись кое-какие сведения, представляющие интерес.

В 1901 году жители города были потрясены самым, пожалуй, массовым убийством из всех, когда-либо совершавшихся в его истории.

На званом вечере в доме мистера и миссис Мэрлин Слотер и их дочери Клариссы некто, оставшийся неизвестным, подмешал в чашу с пуншем мышьяк. Умерли все — и гости, и хозяева. Кто и зачем их убил, выяснить так и не удалось, сколько догадок по этому поводу ни строили. По одной из версий, отравителем был кто-то из умерших.

Предполагали также, что это не отравитель, а отравительница. Прямых намеков не имеется, но, по некоторым свидетельствам, касающимся «этого бедного ребенка, Клариссы», девушка на протяжении нескольких лет страдала тяжелым психическим расстройством. Родители тщательно скрывали ее болезнь от соседей и городских властей. И вечер, возможно, устроили с целью отпраздновать улучшение ее состояния, принятое ими за выздоровление.

Ни о пожаре, случившемся позже, ни о теле, которое было бы найдено в доме, никаких сведений отыскать не удалось. Возможно, эта история — всего лишь вымысел, попытка одного брата объяснить смерть другого, имевшую, скорее всего, неестественные причины. Зная трагическую историю дома, он мог воспользоваться ею, чтобы оправдать себя таким фантастическим образом.

Так было дело или нет, но о старшем брате никто и никогда не слышал — ни в самом городе, ни в его окрестностях.

И это все.

С. Д. М.

Вторжение. © Перевод Е. Королевой.

Он опустил чемодан на пол в прихожей.

— Как ты тут без меня? — спросил он.

— Отлично,— ответила она, улыбаясь.

Она помогла ему снять пальто и шляпу, убрала их в стенной шкаф.

— Да, холодновато зимой в Индиане после полугола в Южной Америке.

— Наверное,— отозвалась она.

Рука об руку они прошли в гостиную.

— Что ты тут поделывала одна?

— Да так... ничего особенного. Думала о тебе.

Он улыбнулся и обнял ее.

— Это уже немало.

Ее улыбка на миг пропала, потом вернулась снова. Она сжала его руку. И вдруг, хотя он не сразу это понял, лишилась дара речи. Он часто впоследствии мысленно возвращался к этому моменту, и каждый раз его всегда поражала резкость перепада. Слушая его, она улыбалась и смотрела в глаза, но улыбка все таяла, а взгляд скользнул в сторону в тот самый момент, когда ему больше всего хотелось ее внимания.

Позже, на кухне, она сидела напротив него, пока он допивал третью чашку сваренного ею горячего крепкого кофе.

— Не смогу сегодня заснуть,— говорил он, улыбаясь,— да я и не хочу.

Она ответила натянутой улыбкой. Кофе обжег ему рот, и он заметил, что сама она не сделала ни глотка.

— Ты не пьешь кофе? — спросил он.

— Нет, я... больше не пью.

— Это какая-то диета?

Он увидел, как дрогнуло ее горло.

— В некотором роде.

— Но это же глупо,— сказал он.— У тебя идеальная фигура.

Она, похоже, хотела что-то ответить. Потом передумала. Он отставил чашку.

— Энн, разве...

— Что-то случилось? — закончила она вместо него.

Он кивнул.

Она опустила глаза. Закусила нижнюю губу и положила руки на стол перед собой. Потом глаза ее закрылись, и ему показалось, будто она пытается отгородиться от чего-то безнадежно ужасного.

— Милая, что с тобой?

— Наверное... лучше всего просто... просто взять и рассказать.

— Ну конечно, дорогая,— произнес он взволнованно,— Что стряслось? Неужели что-то произошло, пока меня не было?

— Да. И нет.

— Ничего не понимаю.

Она вдруг посмотрела на него. То был отстраненный взгляд, от которого ему стало нехорошо.

— У меня будет ребенок,— сказала она.

Ему хотелось громко закричать: ведь это же прекрасно! Он готов был вскочить и обнять ее, танцевать с ней по всему дому.

Потом его поразила одна мысль, и краска сбежала с лица.

— Что? — переспросил он.

Она не стала отвечать, потому что знала, что он все расслышал.

— Как давно... как давно ты уже знаешь? — спросил он, глядя в неподвижно смотрящие на него глаза.

Она судорожно вздохнула, и он понял, что ответ будет не самый благоприятный. Так оно и оказалось.

— Три недели.

Он сидел, тупо глядя на нее, и все продолжал машинально помешивать кофе. Потом он заметил это, медленно вынул ложку и положил на стол.

Он пытался задать следующий вопрос, но ему никак не удавалось произнести это слово. Оно трепетало в горле. И наконец он заставил себя.

— Кто? — спросил он, голосом безжизненным и слабым.

Она вновь смотрела прямо на него, лицо сделалось серым.

— Никто.— Ее губы тряслись.

— То есть?

— Дэвид,— произнесла она осторожно,— я...

И тут плечи ее опали.

— Никто, Дэвид. Никого не было.

Потребовалось некоторое время, чтобы до него дошли ее слова. Она прочитала ответ по лицу, прежде чем он отвернулся. Тогда она встала и посмотрела на него сверху вниз, голос у нее дрожал.

— Дэвид, клянусь перед Господом, я не встречалась ни с одним мужчиной, пока тебя не было!

Он одеревенело привалился к спинке кресла. Господи, что же он мог сказать? Человек возвращается, проведя полгода в джунглях, а жена сообщает ему, что беременна, и просит его поверить, что...

Он стиснул зубы. Ему казалось, что он участвует в какой-то дешевой пошлой комедии. Он проглотил комок в горле и посмотрел на свои дрожащие руки. Энн, Энн! Ему хотелось схватить чашку и запустить ею в стену.

— Дэвид, ты должен мне пове...

Он неловко поднялся и вышел. Она тотчас последовала за ним, хватая его за руку.

— Дэвид, ты должен мне поверить. Иначе я с ума сойду. Единственное, что давало мне силы жить дальше,— надежда, что ты поверишь мне. Если же нет...

Она осеклась. Они смотрели друг на друга тоскливыми взглядами. Он ощущал, как руку сжимают ее пальцы. Ее холодные пальцы.

— Чему, ты хочешь, чтобы я поверил, Энн? Что мой ребенок был зачат через пять месяцев после моего отъезда?

— Дэвид, если бы я была виновата, разве я... стала бы признаваться тебе? Ты же знаешь, как я отношусь к нашему браку. К тебе.

Ее голос сделался тише.

— Если бы я сделала то, в чем ты меня подозреваешь, я не сказала бы тебе. Я бы просто убила себя.

Он все еще беспомощно смотрел на нее, словно надеясь прочитать решение на ее взволнованном лице. Наконец он заговорил.

— Что ж... пойдем к доктору Клейнману. Мы...

Ее рука упала, отпустив его ладонь.

— Значит, ты мне не веришь?

— Ты же понимаешь, о чем ты меня просишь? — В его словах слышалась мука.— Понимаешь, Энн? Я ведь ученый. Я не могу поверить в то, что... в невероятное. Неужели ты думаешь, что я не хочу поверить тебе? Но я...

Она долго стояла перед ним. Затем чуть развернулась и заговорила, уже прекрасно владея собой.

— Хорошо,— произнесла она спокойно,— делай то, что считаешь нужным.

После чего вышла из комнаты. Он посмотрел ей вслед. Потом повернулся и медленно подошел к камину. Он стоял и глядел на куклу, которая сидела на каминной полке, свесив ноги через край. «Кони-Айленд»,— было написано на платье куклы. Они выиграли ее восемь лет назад, во время свадебного путешествия.

Его глаза внезапно закрылись.

С возвращением домой!

Прежний смысл этих слов умер.

— Ну, теперь, когда с приветствиями покончено,— сказал доктор Клейнман,— чего ради ты пришел ко мне в кабинет? Подцепил в джунглях какую-нибудь дрянь?

Коллиер, сгорбившись, сидел в кресле. Несколько секунд он смотрел в окно. Затем обернулся к Клейнману и быстро все ему рассказал.

Когда он закончил, они несколько секунд молча смотрели друг на друга.

— Это ведь невозможно? — спросил наконец Коллиер.

Клейнман сжал губы. Угрюмая улыбка на секунду возникла на его лице.

— Ну что я могу сказать? — произнес он.— «Да, это невозможно»? «Да, это невозможно, насколько известно науке»? Не знаю, Дэвид. Считается, что сперма может оставаться в шейке матки от трех до пяти дней, может быть, чуть дольше. Но даже если и так...

— Сперматозоиды уже не способны к оплодотворению? — завершил за него Коллиер.

Клейнман не кивнул и ничего не ответил, но Коллиер и сам знал ответ. Знал его в самых простых словах, которые звучали как смертный приговор его браку.

— Значит, надежды нет,— произнес он негромко.

Клейнман снова плотно сжал губы и задумчиво провел пальцем по лезвию ножа для писем.

— Если только,— начал он,— ты не поговоришь с Энн, не заставишь ее понять, что не бросишь ее. Возможно, страх потерять тебя заставляет ее утверждать то, что она утверждает.

— ...Не брошу ее,— отозвался едва слышным эхом Коллиер и покачал головой.

— Я ничего не предлагаю, пойми меня правильно,— продолжал Клейнман.— Только вполне может оказаться, что Энн просто побоялась открыть тебе правду.

Коллиер поднялся, все жизненные силы покинули его.

— Хорошо,— нерешительно произнес он.— Я еще раз поговорю с ней. Может быть, нам удастся... уладить это дело.

Но когда он повторил ей то, что сказал Клейнман, она просто осталась сидеть на стуле и посмотрела на него без всякого выражения на лице.

— Ясно,— произнесла она,— значит, ты все решил.

Он сглотнул застрявший в горле комок.

— Мне кажется, ты не понимаешь, о чем меня просишь,— сказал он.

— Нет, я знаю, о чем прошу. Только о том, чтобы ты мне поверил.

Он хотел было ответить, вложив в слова всю вскипающую злость, но сумел взять себя в руки.

— Энн, просто признайся. Я сделаю все, чтобы понять.

Теперь настала ее очередь злиться. Он видел, как ее руки, лежащие на коленях, сжались в кулаки и затряслись.

— Мне ни в коем случае не хочется оскорблять твою обожаемую науку, но только я беременна не от другого мужчины. Ты меня понимаешь, ты веришь мне?

Она не билась в истерике, не паниковала, не старалась выкрутиться. Он стоял и смотрел на нее, ощущая замешательство. Она никогда не лгала ему, однако... что еще оставалось думать?

После чего она вернулась к своему чтению, а он так и продолжал стоять. Есть же факты, кричал его разум. Дэвид отвел взгляд. А знал ли он Энн по-настоящему? Возможно ли, что она вдруг оказалась для него совершенно незнакомым человеком? После этих шести месяцев?

Что же случилось за последние полгода?

Он стелил на раскладное кресло в гостиной простыни и старое одеяло, которым они укрывались в первые дни после свадьбы. Он посмотрел на стежки и когда-то пестрые узоры, вылинявшие после многочисленных стирок, и мрачная улыбка растянула его рот.

С возвращением домой!

С усталым вздохом он распрямился и подошел к тихо шуршащему проигрывателю. Протянул руку и поставил другую пластинку. Когда заиграло «Лебединое озеро» Чайковского, он взглянул на обратную сторону конверта.

«Моему самому дорогому. Энн».

Они не разговаривали весь день и весь вечер. После ужина она взяла из шкафа книгу и пошла наверх. Он сидел в гостиной, прилагая немалые усилия, чтобы читать «Известия Форта», и еще большие — чтобы расслабиться. Но как? Может ли мужчина расслабиться в собственном доме под одной крышей с женой, которая носит чужого ребенка? В конце концов газета выскользнула из ослабевших пальцев и упала на пол.

Теперь он сидел, неотрывно глядя на ковер, и старался все осмыслить.

Что, если врачи ошибаются? Вдруг клетка, дающая жизнь, может существовать и сохранять свои способности к оплодотворению не дни, а месяцы? Разве не легче поверить в это, чем в то, что Энн могла ему изменить? У них всегда были безупречные отношения, настолько приближенные к понятию «идеальный брак», насколько это вообще возможно. И вот теперь такое.

Он провел трясущейся рукой по волосам. Прерывисто вздохнул, ощущая в груди тяжесть, которая никак не проходила. Человек вернулся домой после полугодового отсутствия...

«Выброси это из головы!» — приказал внутренний голос, после чего Дэвид заставил себя поднять газету и прочитать ее от корки до корки, включая колонки с анекдотами и астрологическим прогнозом. «Сегодня вас ожидает большой сюрприз»,— сообщал ему газетный провидец.

Он отбросил газету и взглянул на часы на каминной полке. Уже далеко за десять. Он просидел здесь больше часа, и все это время Энн читала в спальне. Ему стало интересно, что за книга вызвала у нее такой стойкий интерес.

Он устало поднялся. Проигрыватель снова шуршал вхолостую.

Почистив зубы, он вышел в коридор и направился к лестнице. У двери в спальню он замешкался, заглянул внутрь. Свет был потушен. Он постоял, прислушиваясь к ее дыханию, и понял, что она не спит.

Он едва не вошел, когда на него накатило сокрушительное осознание того, как сильно она ему нужна. Но потом вспомнил, что она ждет ребенка, который, с высокой вероятностью, не может быть его ребенком. От этой мысли он окоченел. Плотно сжав губы, он развернулся, спустился вниз и хлопнул по выключателю, погрузив гостиную в темноту.

Ощупью он добрался до раскладного кресла и сел. Немного посидел в темноте, куря сигарету. Потом затушил окурок в пепельнице и лег. В комнате было холодно. Он дрожал под простыней и одеялом. С возвращением домой! Эти слова опять давили на него тяжким грузом.

Должно быть, он проспал немного, решил он, глядя в темный потолок. Он взял наручные часы и взглянул на светящиеся стрелки. Двадцать минут четвертого. Он застонал и повернулся на бок. После чего приподнялся и встряхнул сплющенную подушку.

Он лежал в темноте, думая об Энн. Полгода вдали от нее, первая ночь дома, и вот они спят порознь, он на раскладном кресле в гостиной, она — в спальне. Интересно, не страшно ли ей. Она до сих пор побаивалась темноты, страх, сохранившийся с детства. Обычно она обнимала его, прижималась щекой к его плечу и засыпала со счастливым вздохом.

Воспоминания терзали его. Больше всего на свете ему хотелось взбежать по лестнице и забраться к ней в постель, ощутить рядом тепло ее тела. Так почему же ты не делаешь этого? — спрашивал его сонный разум. Потому что она носит чьего-то ребенка, с готовностью следовал ответ. Потому что она согрешила.

Он раздраженно дернул лежащей на подушке головой. Согрешила. Слово звучало смехотворно. Он вновь перекатился на спину и потянулся за пачкой. Он лежал, медленно затягиваясь и глядя на светящийся в темноте кончик сигареты.

Сон не шел. Он порывисто поднялся, нащупал пепельницу. Необходимо добиться от нее правды. Если все сделать верно, она расскажет ему, что произошло. Тогда они смогут придумать, как быть дальше. Так будет лучше всего.

Рациональное объяснение, твердил ему разум. Он отмахивался от него, поднимаясь по ледяным ступеням и топчась под дверью спальни.

Он медленно вошел, стараясь вспомнить, как здесь расставлена мебель. Нащупал на бюро маленький ночник и щелкнул выключателем. Крошечный огонек разогнал темноту вокруг себя.

Даже одетый в толстую пижаму, он задрожал. В комнате стоял мороз, все окна были нараспашку. Обернувшись, он увидел, что на Энн нет ничего, кроме тоненькой ночной рубашки. Он быстро подошел и накрыл ее одеялом, стараясь не смотреть. Не сейчас, думал он, не в такое время. Это все извратит.

Он стоял над постелью и глядел на спящую Энн. Волосы разметались по подушке темным облаком. Белая кожа, нежные алые губы. Какая красивая женщина, едва не произнес он вслух.

Дэвид отвернулся. Она всегда так мечтала о ребенке. Что ж, теперь он у нее будет.

На глаза ему попалась лежащая на постели книга, он ее поднял. «Основы физики». Какого черта она читает такое? Она никогда не выказывала даже отдаленного интереса к наукам, за исключением, может быть, социологии, и слегка разбиралась в антропологии. Он посмотрел на жену с любопытством.

Ему хотелось разбудить ее, но он не мог. Он знал, что тут же онемеет, стоит ей открыть глаза. Я же все обдумал, хочу все разумно обсудить, подсказывал рассудок. Звучало, как реплика из мыльной оперы.

К тому же имелся один решающий момент — тот факт, что он был не в состоянии обсуждать это с ней, разумно или нет. Он не мог уйти от нее, но не мог и забыть обо всем, как она хотела. Дэвид ощущал, как от этих колебаний в нем разрастается гнев. Естественно, сердито оборонялся он, как же можно свыкнуться с подобным? Человек приезжает домой после полугодового отсутствия...

Он отошел от кровати и опустился на маленький стул рядом с бюро. Он сидел, немного дрожа и глядя на лицо жены. Оно было совсем детским, таким невинным.

Пока он смотрел, она зашевелилась во сне, неловко заерзала под одеялом. Всхлип слетел с ее губ, потом, совершенно неожиданно, правая рука взметнулась, потянулась к одеялу и откинула к краю кровати. После чего Энн сбросила его на пол ногами. Тяжкий вздох сотряс тело, она перевернулась на бок, но так и не проснулась, хотя ее почти сразу начала колотить дрожь.

Он снова встал, встревоженный ее действиями. Она никогда не спала так беспокойно. Неужели особенность, появившаяся за то время, пока его не было? Это все чувство вины, прошептал его разум где-то на границе сознания. Он дернулся от этой раздражающей мысли, подошел к кровати и рывком набросил на Энн одеяло.

Распрямившись, он увидел, что жена смотрит на него. Его губы хотели было изобразить улыбку, но он быстро прогнал ее с лица.

— Ты заработаешь воспаление легких, если будешь сбрасывать одеяло,— произнес он раздраженно.

Она заморгала.

— Что?

— Я сказал...— начал он, затем замолк. Слишком много злости скопилось в нем. Он взял себя в руки.

— Ты сбрасываешь с себя одеяло,— пояснил он ровным тоном.

— А,— отозвалась она.— Я... я сплю так последнюю неделю.

Он посмотрел на нее. И что теперь? — пришла мысль.

— Ты не принесешь мне воды? — попросила Энн.

Он кивнул, радуясь предлогу отвести от нее взгляд. Дэвид прошел через коридор в ванную, пропустил в кране воду, подождав, пока она станет холодной, и наполнил стакан.

— Спасибо,— произнесла она мягко, когда он протянул ей воды.

— Не за что.

Она выпила стакан залпом, потом виновато посмотрела на него.

— А ты... не мог бы принести еще?

Секунду он посмотрел на нее, потом взял стакан и принес воды еще раз. Она выпила ее так же быстро.

— Что ты ела? — Он ощущал странную скованность от того, что наконец-то разговаривает с ней, хотя и на совершенно незначимую тему.

— Что-то соленое... наверное.

— Судя по всему, ужасно соленое.

— Да, Дэвид.

— Это плохо.

— Я знаю.

Она снова посмотрела на него умоляюще.

— Что, еще стакан? — изумился он.

Она опустила глаза. Дэвид пожал плечами. Ему казалось, что это не особенно полезно, но он не собирался спорить с ней на эту тему и пошел в ванную за третьим стаканом. Когда он вернулся, ее глаза были закрыты.

— Вот твоя вода,— сказал он. Но она уже спала.

Дэвид поставил стакан рядом.

Глядя на жену, он испытывал почти неукротимое желание лечь с ней, крепко обнять, осыпать поцелуями губы и лицо. Он подумал обо всех ночах, когда лежал без сна в душной палатке, вспоминая об Энн. Метался по подушке едва ли не в агонии, потому что она была так далеко от него. Теперь он испытывал похожее чувство. И хотя она была совсем близко, он не смел к ней прикоснуться.

Резко развернувшись, он выключил ночник и вышел из спальни, спустился вниз и упал на кресло-кровать, приказав себе не спать. Но его мозг не подчинился, и Дэвид провалился в пустой тяжелый сон.

Когда утром он вышел в кухню, Энн кашляла и чихала.

— Что, снова сбросила одеяло?

— Снова? — переспросила она.

— Разве ты не помнишь, как я приходил в спальню?

Она посмотрела на него непонимающим взглядом.

— Нет, не помню.

Они секунду пристально смотрели друг на друга. Потом он подошел к буфету и достал две чашки.

— Кофе будешь?

Мгновение она колебалась. Наконец ответила:

— Да.

Он поставил чашки на стол, сел и принялся ждать, пока будет готов кофе. Когда кофейная пенка поднялась к стеклянной крышке кофейника, Энн встала и взяла прихватку. Дэвид наблюдал, как она разливает черный дымящийся напиток. Когда она наполняла его чашку, рука чуть дрогнула, и ему пришлось отпрянуть назад, чтобы уберечься от брызг.

Он дождался, чтобы она села за стол, после чего угрюмо спросил:

— А с чего ты вдруг читаешь «Основы физики»?

И снова встретил пустой, непонимающий взгляд.

— Не знаю... Просто... Мне почему-то стало интересно.

Он положил в кофе сахар и помешал, слушая, как она наливает в свою чашку сливки.

— Я думал... ты...— Он набрал воздуха в легкие.— Я думал, тебе надо теперь пить снятое молоко или что-нибудь в этом роде.

— Мне хочется чашечку кофе.

— Вижу.

Он сидел, в траурном молчании глядя на стол, и медленно глотал обжигающий напиток. Он заставил себя погрузиться в мутный бескрайний туман. Он почти забыл, что она сидит рядом. Комната исчезла, все здешние образы и звуки растворились.

Звякнула чашка. Он вздрогнул.

— Не хочешь со мной разговаривать — прекрасно можем покончить со всем прямо сейчас! — сердито сказала она.— Если ты думаешь, будто я стану скакать вокруг тебя, пока ты не соизволишь обронить слово, то сильно ошибаешься!

— А что ты хочешь, чтобы я сделал?! — вспыхнул он в ответ.— Если бы от меня ждала ребенка какая-то другая женщина, что бы чувствовала ты?

Она закрыла глаза. По лицу было видно, с каким трудом Энн сохраняет терпение.

— Послушай, Дэвид, говорю в последний раз: я тебе не изменяла. Я понимаю, это мешает тебе играть роль обманутого супруга, но ничем не могу помочь. Можешь заставить меня поклясться на сотне Библий, и я все равно скажу тебе то же самое. Можешь ввести мне сыворотку правды, и я повторю то же самое. Можешь подключить меня к детектору лжи, и все равно услышишь то же самое. Дэвид, я...

Она не смогла договорить. Приступ кашля сотряс все ее тело. Лицо налилось кровью, и она кинулась к раковине налить воды. Он осторожно похлопывал ее по спине, пока она пила. Энн поблагодарила его осипшим голосом. Дэвид еще немного погладил ее по спине, почти с тоской.

— Лучше тебе сегодня полежать в постели,— сказал он,— кашель у тебя какой-то нехороший. И еще... стоит подкалывать одеяло булавками, чтобы ты не...

— Дэвид, что ты будешь делать? — спросила она несчастным голосом.

— Делать?

Она не стала объяснять, что имеет в виду.

— Я... я не знаю, Энн. Всем сердцем я хочу верить тебе. Но...

— Но не можешь. Что ж, ладно.

— Не спеши, пожалуйста, с выводами! Неужели ты не можешь дать мне время, чтобы все обдумать? Ради бога, я же пробыл дома всего день!

На короткий миг он, казалось, увидел в ее глазах прежнюю теплоту. Может быть, она смогла понять за его сердитым тоном, как сильно ему хочется остаться. Она взяла чашку с кофе.

— Что ж, обдумывай,— сказала она.— Я-то знаю правду. Если ты мне не веришь... тогда ищи себе какое-нибудь глубоко научное объяснение.

— Спасибо,— сказал он.

Когда Коллиер уходил из дома, Энн, тепло укутанная, лежала в постели, кашляла и читала «Введение в химию».

— Дэйв!

Серьезная физиономия профессора Мида расплылась в улыбке. Он отложил в сторону пинцет, которым поправлял препарат под линзой микроскопа, и протянул руку. Джонни Миду, некогда лучшему нападающему во всей Америке, было двадцать семь, высокий, широкоплечий, вечно стриженный под ежик. Он сжал кисть Коллиера в мощном рукопожатии.

— Как дела, приятель? Вволю наобщался с бразильскими москитами?

— Более чем,— улыбнулся Коллиер.

— Прекрасно выглядишь, Дэйв. Подтянутый, загорелый. Должно быть, отлично смотришься на фоне наших задохликов из кампуса.

Они направились через обширную лабораторию в контору Мида, проходя мимо студентов, склонившихся над микроскопами или вперивших взоры в шкалы приборов приборов. Коллиера сейчас же охватило чувство возвращения, но радость тотчас пропала, когда до него дошла ирония ситуации: он испытал это чувство здесь, а не дома.

Мид закрыл дверь и указал Коллиеру на стул.

— Ладно, расскажи мне обо всем, Дэйв. Исследование в тропиках — дело нешуточное.

Коллиер откашлялся.

— Послушай, Джонни, если ты не против,— начал он,— мне бы хотелось сейчас поговорить о другом.

— Выкладывай, что там у тебя, дружище.

Коллиер колебался.

— Ты только пойми: то, что я скажу, должно остаться строго между нами, и скажу я это только потому, что ты мой лучший друг.

Мид подался вперед на своем стуле, юношеская живость сошла с лица, когда он понял, что его товарищ чем-то всерьез обеспокоен.

Коллиер все рассказал.

— Нет, Дэйв,— произнес Джонни, когда тот закончил.

— Послушай, Джонни,— продолжал Коллиер,— я понимаю, это звучит безумно. Но она с такой уверенностью настаивает, что ни в чем не виновата... честно говоря, я в полной растерянности. Либо она перенесла настолько сильное потрясение, что ее разум вытеснил воспоминания... про... про...

Он с хрустом сжал пальцы.

— Либо? — помог Джонни.

Коллиер глубоко вздохнул.

— Либо же она говорит правду.

— Но, Дейв...

— Знаю, знаю. Я уже был у нашего доктора. Клейнмана, ты его знаешь.

Джонни кивнул.

— Так вот, я был у него, и он сказал то же самое, то, чего ты не хочешь произносить. Что женщина не может забеременеть через пять месяцев после соития. Я это знаю, но...

— Но — что?

— Может быть, существует какой-то иной способ?

Джонни смотрел на него молча. Коллиер уронил голову на руки и закрыл глаза. Спустя миг он заговорил сам, с горестной насмешкой повторив собственные слова.

— «Существует какой-то иной способ». Что за нелепое предположение!

— Она утверждает, что не?..

Коллиер устало закивал.

— Да. Она... да...

— Не знаю,— сказал Д жонни, проводя кончиком указательного пальца по нижней губе.— Может быть, у нее истерия. Может быть... Дэвид, может быть, она вовсе не беременна.

— Что?!

Коллиер вскинул голову и впился в Джонни глазами.

— Не дергайся, Дэйв. Не хочу тебя злить. Однако... э... разве Энн не мечтала все это время о ребенке? Думаю, она очень сильно его хотела. Э... вероятно, это покажется безумной теорией, но, полагаю, возможно, чтобы эмоциональное... опустошение во время полугодовой разлуки с тобой вызвало ложную беременность.

Дикая надежда зашевелилась в Коллиере, надежда иллюзорная — он осознавал это, но в отчаянии готов был схватиться и за нее.

— Мне кажется, вам стоит поговорить об этом еще раз,— сказал Джонни.— Постарайся выудить из нее больше информации. Попробуй даже то, что она предлагает: гипноз, сыворотку правды, что-то еще. Но... не сдавайся, дружище! Я знаю Энн. И я ей верю.

Он почти бежал по улицам, размышляя о том, какой малой толики надежды ему хватило, чтобы поверить, что сумеет отыскать правду. Но по крайней мере, теперь, слава богу, сумеет. Эмоции захлестывали, ему хотелось кричать: «Это правда, должно быть правдой!».

Когда он свернул на дорожку к дому, он остановился так внезапно, что едва не упал, изо рта вырвался крик.

Энн стояла на крыльце в ночной рубашке, ледяной январский ветер трепал тонкий шелк, облепивший ее тело. Она стояла на промерзших досках босиком, держась одной рукой за перила.

— О господи! — пробормотал Коллиер сдавленным голосом и помчался по дорожке, чтобы побыстрей обнять ее.

Он обхватил ее, она была вся синяя и холодная как лед, широко раскрытые глаза вгоняли в страх.

Он наполовину ввел, наполовину внес ее в теплую гостиную и усадил в широкое кресло у камина. Зубы у нее стучали, свистящее дыхание вырывалось изо рта толчками. Дэвид заметался по дому: пытаясь совладать с дрожью в руках, он доставал одеяло, втыкал в розетку вилку, подсовывал электрогрелку под ее заледеневшие ноги, судорожно разводил огонь, чтобы заварить кофе.

Наконец он сделал все, что было в его силах, опустится рядом с Энн на колени и взял ее хрупкие руки. Слыша, как сотрясающий тело озноб отдается в ее дыхании, он ощутил, как все его внутренности переворачиваются от невыразимой тоски.

— Энн, Энн, что с тобой происходит? — едва не рыдал он,— Ты что, сошла с ума?

Она попыталась ответить, но не смогла. Энн съежилась под одеялами, глядя на него умоляющим взглядом.

— Тебе не обязательно отвечать, милая. Все хорошо.

— Я... я... я... д-должна была выйти,— выговорила она.

И больше ничего. Дэвид остался сидеть рядом, не сводя глаз с ее лица. И хотя ее била дрожь и сгибали мучительные приступы кашля, она, похоже, поняла, что муж верит ей: Энн улыбалась ему, а ее глаза светились счастьем.

К ужину у нее был сильный жар. Дэвид уложил Энн в постель, не предлагая никакой еды, но дав ей столько воды, сколько она хотела. Температура скакала — за считаные секунды горящая в лихорадке кожа делалась холодной и липкой.

Коллиер позвонил Клейнману около шести, и доктор приехал спустя пятнадцать минут. Он сразу же прошел в спальню осмотреть Энн. Лицо его посерьезнело, и он вызвал Коллиера в коридор.

— Придется отправить ее в больницу,— сказал он негромко.

Затем Клейнман спустился на первый этаж и вызвал карету скорой помощи. Коллиер вернулся к постели больной и стоял там, держа ее обессиленную руку, глядя на закрытые глаза, на пылающую кожу. «В больницу,— думал он,— о боже, в больницу».

После чего произошло нечто странное.

Клейнман вернулся и снова позвал Коллиера в коридор. Они стояли и разговаривали, пока снизу не раздался дверной звонок. Коллиер сбежал по лестнице, впустил молодого врача и двух санитаров, и те с носилками отправились наверх.

Клейнман стоял у постели больной, глядя на Энн в немом изумлении.

Коллиер подбежал к нему.

— Что случилось? — закричал он.

Потрясенный Клейнман медленно поднял голову.

— Она выздоровела.

— Что?

Приехавший врач быстро подошел к постели. Клейнман заговорил с ним и с Коллиером.

— Жар спал,— сказал доктор.— Температура, дыхание, пульс — все в норме. Она полностью излечилась от пневмонии за...

Он посмотрел на наручные часы.

— За семнадцать минут,— объявил он.

Коллиер сидел в приемной доктора Клейнмана, невидящим взглядом уставившись в журнал у себя на коленях. В кабинете Энн делали рентген.

Стало ясно определенно — Энн беременна. На рентгене был четко виден шестинедельный эмбрион[13]. И снова отношения были разрушены его подозрениями. Он по-прежнему заботился о ее здоровье, но опять не мог разговаривать с женой, не мог сказать, что верит ей. И хотя он ни разу не заговаривал о своих возродившихся сомнениях, Энн чувствовала это без слов. Она избегала его дома, одну половину времени проводя во сне, а другую — за нескончаемым чтением. Дэвид по-прежнему не мог этого понять. Она проштудировала все его книги по физике, затем все труды по социологии, антропологии, философии, семантике, истории и вот теперь принялась за географию. Логика в ее предпочтениях, как казалось, отсутствовала.

И весь этот период, пока фигура ее изменялась от песочных часов к груше, от груши к шару, а от шара к овалу, Энн поглощала неимоверное количество соли. Доктор Клейнман каждый раз предостерегал ее. Коллиер пытался остановить жену, но она не желала останавливаться. Похоже, она просто не могла обойтись без соли.

Из-за этого она слишком много пила. И ее вес дошел до точки, когда чрезмерно разросшийся плод начал давить на диафрагму, отчего стало трудно дышать.

Как раз вчера лицо у нее посинело, и Коллиер срочно повез ее к Клейнману. Доктор сделал что-то, облегчив ее страдания. Коллиер не знал, что именно. Потом Энн сделали рентген, и Клейнман велел привезти ее снова на следующий день.

Дверь открылась, и Клейнман пропустил Энн вперед.

— Присядь, моя дорогая,— сказал доктор,— Я хочу переговорить с Дэвидом.

Энн прошла, не взглянув на Коллиера, и опустилась на кожаную кушетку. Вставая, он заметил, что она потянулась за журналом. «Сайентифик Американ»[14]. Вздохнув и покачав головой, он прошел в кабинет Клейнмана.

Пока шагал к стулу, Коллиер думал — кажется, уже в сотый раз — о той ночи, когда она плакала и говорила, что вынуждена остаться, потому что ей просто некуда больше идти. Потому что у нее нет своих сбережений, а все ее родственники умерли. Она говорила, что если бы не знала, что ни в чем не виновата, то, скорее всего, убила бы себя из-за того, как он с ней обращается. Дэвид, будто каменный, все стоял возле постели и не находил в себе сил, чтобы спорить, утешать, вообще говорить хоть что-нибудь. Он просто стоял, а когда все это сделалось невыносимым, так же молча вышел из комнаты.

— Что там? — спросил он.

— Лучше сам посмотри,— угрюмо сказал Клейнман.

Поведение Клейнмана тоже сильно изменилось за последние месяцы, и его доброжелательное отношение заменила собой некая смесь из растерянности и раздражения.

Коллиер посмотрел на пластины с рентгеновскими снимками, взглянул на даты. Один снимок был вчерашний, другой Клейнман сделал только что.

— Я не...— начал Коллиер.

— Обрати внимание,— перебил его Клейнман,— на размер плода.

Коллиер сравнил снимки более тщательно. Сначала он не понял. А потом его глаза вмиг округлились.

— Разве такое возможно? — спросил он и ощутил, как нереальность происходящего обрушивается на него со всей своей сокрушительной силой.

— Однако это факт, — только и сказал Клейнман.

— Но... как?

Клейнман покачал головой, и Коллиер заметил, как левая рука доктора, лежавшая на столе, сжалась в кулак, словно он был зол на очередную загадку.

— Я никогда не видел ничего подобного,— произнес Клейнман.— Полностью сформировавшийся скелет на седьмой неделе. На восьмой — отчетливые черты лица. Органы, полностью развитые и функционирующие, к концу восьмой недели. Безумная тяга матери к соли. И вот теперь это...

Он взял снимки и уставился на них едва ли не как на личных врагов.

— Как ребенок может уменьшиться в размерах?!

Коллиер ощутил укол страха, услышав смятение в голосе Клейнмана.

— Что ж, что ж,— Клейнман в раздражении помотал головой,— Плод вырос до ненормальных размеров из-за того, что мать пьет слишком много воды. До таких размеров, что начал опасно давить на диафрагму. И вот теперь, в один день, давление прекратилось, а размер ребенка значительно уменьшился.

Руки Клейнмана сжались в кулаки.

— Такое впечатление,— произнес он нервно,— будто ребенок знает, что происходит.

— Больше никакой соли!

Его голос поднялся до крика, когда он вырывал у нее из руки солонку и засовывал обратно в буфет. Потом Дэвид забрал у нее стакан с водой и вылил большую часть в раковину. И снова опустился на стул.

Она сидела с закрытыми глазами, тело дрожало. Он смотрел, как слезы медленно катятся по ее щекам. Дэвид закусил нижнюю губу. Затем она открыла глаза, большие испуганные глаза. Она справилась с рыданием и спешно вытерла щеки. Осталась сидеть спокойно.

— Извини,— пробормотала она, и почему-то у Коллиера создалось впечатление, что обращается она не к нему.

Одним глотком Энн выпила остаток воды.

— Ты опять слишком много пьешь,— проговорил он.— Ты же знаешь, что сказал доктор Клейнман.

— Я... стараюсь. Но ничего не могу поделать. Я не в силах не есть соль, а из-за нее меня мучает жажда.

— Тебе нельзя столько пить,— произнес он холодно,— Это опасно для ребенка.

Она с тревогой смотрела, как ее собственное тело вдруг начало содрогаться. Руки соскользнули со стола и обхватили живот. Выражение ее лица заставило Дэвида кинуться на помощь.

— Что такое? — быстро спросил он.

— Не знаю. Ребенок толкается.

Он подался назад, мышцы расслабились.

— Это вполне нормально,— сказал он.

Они немного посидели молча. Энн ковырялась в тарелке. Один раз он заметил, что она машинально потянулась к солонке и, когда пальцы не нашли ее, в тревоге подняла глаза.

— Дэвид,— сказала она спустя несколько минут.

Он проглотил то, что успел дожевать.

— Что?

— Почему ты остался со мной?

Он не мог ответить.

— Потому что ты поверил мне?

— Я не знаю, Энн. Не знаю.

Слабая надежда, отражавшаяся на лице, померкла, и она опустила голову.

— А я-то думала, что, может быть... Раз ты все-таки остался...

Снова слезы. Она сидела, даже не стараясь смахнуть их, и капли медленно катились по щекам, иногда затекая в рот.

— О, Энн,— сказал он наполовину раздраженно, наполовину виновато.

Дэвид встал, чтобы подойти к ней. В этот момент по ее телу прошла еще более сильная судорога и ее лицо побелело. Она снова перестала плакать и почти сердито вытерла щеки руками.

— Я ничего не могу поделать,— произнесла она медленно и громко.

Не ему. Коллиер был уверен, что она обращается не к нему.

— С кем ты разговариваешь? — не выдержал он.

Он стоял, глядя на жену сверху вниз. Она казалась такой беспомощной, такой испуганной. Ему хотелось привлечь ее к себе, утешить. Ему хотелось...

Все еще сидя на месте, она прижалась к его груди, а он гладил ее каштановые волосы.

— Бедная девочка,— приговаривал он.— Бедная моя девочка.

— О, Дэвид, Дэвид, если бы только ты мне верил. Я отдала бы все, что угодно, чтобы ты поверил мне, все. Это невыносимо — видеть, как ты холоден со мной. Особенно когда я знаю, что не сделала ничего дурного.

Он стоял молча, говорил его внутренний голос: «Вероятность существует. Существует».

Казалось, Энн прочла его мысли: она взглянула на него, и в ее глазах загорелась надежда.

— Все, что угодно, Дэвид, все.

— Ты меня слышишь, Энн?

— Да.

Энн лежала на кушетке в кабинете профессора Мида, закрыв глаза. Мид забрал из пальцев Коллиера шприц и положил на стол. Сам сел на край стола, наблюдая в угрюмом молчании.

— Кто я, Энн?

— Дэвид.

— Как ты себя чувствуешь, Энн?

— Тяжело. Мне тяжело.

— Почему?

— Этот ребенок такой тяжелый.

Коллиер облизнул губы. Почему он медлит, почему продолжает задавать пустые вопросы? Он ведь знал, что хочет спросить. Или он слишком испуган? А вдруг она, несмотря на все уверения, даст не тот ответ?

Он с силой сплел пальцы, а шея словно превратилась в монолитную колонну.

— Дэйв, не слишком долго,— предупредил Джонни.

Коллиер шумно втянул воздух.

— Это...— он с трудом проглотил комок в горле,— это мой ребенок, Энн?

Она колебалась. Брови нахмурились. Веки затрепетали, глаза на миг открылись и захлопнулись снова. Все тело содрогалось. Она, похоже, испугалась этого вопроса. Потом краска сбежала с лица.

— Нет,— произнесла Энн сквозь сжатые зубы.

Коллиер почувствовал, как натянулись все его жилы, как запульсировала кровь.

— Кто его отец? — спросил он, не сознавая, как громко и неестественно звучит голос.

После этого вопроса тело Энн неистово задергалось. В горле что-то защелкало, и голова безжизненно обмякла на подушке. Побелевшие от натуги кулаки разжались.

Мид подскочил и взял ее запястье. С напряженным лицом он отсчитал пульс. Удовлетворенный, он поднял ее правое веко и посмотрел на зрачок.

— Она окончательно отключилась. Говорил я, что сыворотку правды не стоит применять к женщине на позднем сроке беременности. Тебе надо было сделать это несколько месяцев назад. Клейнман не будет в восторге.

Коллиер сидел, не слыша ни слова, его лицо превратилось в маску безнадежного страдания.

— С ней все в порядке? — спросил он.

Но слов не получилось. Он ощущал, как что-то содрогается в груди. Он не понимал, что это такое, пока не стало слишком поздно. Тогда он провел трясущимися руками по щекам и уставился на мокрые пальцы. Рот раскрылся, закрылся снова. Он пытался удержать рыдания, но не мог.

На плечо легла рука Джонни.

— Все в порядке, дружище,— сказал он.

Коллиер крепко зажмурился, мечтая, чтобы его тело поглотила приливная волна темноты, плывущей перед глазами. Грудь вздымалась от прерывистых вдохов, и он никак не мог проглотить застрявший в горле комок. Голова тряслась мелкой дрожью. Моя жизнь кончена, думал он, я любил ее, верил ей, а она меня предала.

— Дэйв? — услышал он голос Джонни.

Коллиер застонал.

— Не хочу усугублять... Но... как мне кажется, еще остается надежда.

— Что?

— Энн не ответила на твой вопрос. Она не сказала, что отец... другой мужчина,— завершил он едва слышно.

Коллиер в сердцах вскочил на ноги.

— Замолчи, лучше замолчи!

Потом они отнесли ее в машину, и Коллиер повез Энн домой.

Он медленно снял пальто, шляпу и бросил на комод в прихожей. Потом прошаркал в гостиную и опустился на стул. С тяжким вздохом закинул ноги на оттоманку. Он сидел, сгорбившись, и смотрел в стену.

«Где она? — думал он.— Наверное, читает наверху, точно так же, как читала утром, когда он уходил. У ее кровати скопилась уже целая библиотека. Руссо, Локк, Гегель, Маркс, Декарт, Дарвин, Бергсон, Фрейд, Уайтхед, Джинс, Эддингтон, Эйнштейн, Эмерсон, Дьюи, Конфуций, Платон, Аристотель, Спиноза, Кант, Шопенгауэр, Джеймс — бесконечная череда имен»[15].

А как она читала! Со стороны казалось, что она просто сидит и быстро переворачивает страницы, почти не глядя на то, что там написано. Однако он знал, что она впитывает в себя все. Время от времени она роняла какую-нибудь фразу, высказывала идею. Она запоминала каждое слово.

Но зачем?

Однажды ему в голову пришла дикая мысль: Энн вычитывала в книгах что-то сверх того, что в них есть, пытаясь передать знание будущему ребенку. Но он сразу отмахнулся от нее. Энн была достаточно умна, чтобы понимать, что это невозможно.

Он сидел на стуле, медленно покачивая головой, что в последние месяцы вошло у него в привычку. Почему он до сих пор с ней? Он постоянно задавался этим вопросом. Месяцы как-то незаметно пролетали один за другим, а он все еще жил дома. Сотни раз он собирался уйти и каждый раз передумывал. Наконец он сдался и переехал в дальнюю спальню. И теперь они жили как хозяйка дома и съемщик.

Его начали подводить нервы. Он ловил себя на том, что периодически чересчур раздражителен. Например, направляясь куда-то, он мог ощутить вдруг волну удушливого гнева из-за того, что до сих пор не на месте. Его возмущал любой транспорт, ему хотелось, чтобы все происходило немедленно. Он ворчал на студентов, заслуживали они того или нет. Его занятия шли теперь настолько плохо, что его вызвал к себе доктор Пэден, глава геологического отделения. Пэден не был с ним слишком строг, потому что знал об Энн, однако Коллиер понимал, что долго так продолжаться не может.

Его взгляд прошелся по комнате. На ковре лежал толстый слой пыли. Он пылесосил, когда вспоминал об этом, но грязь накапливалась слишком быстро, чтобы он мог за ней поспевать. Весь дом приходил в упадок. Бельем тоже стал заниматься Дэвид. Стиральную машину в подвале не включали уже несколько месяцев. Он и знать не желал, как она работает, а Энн к ней больше даже не подходила. Он носил одежду в автоматическую прачечную в городе.

Когда он однажды заговорил о беспорядке в доме, Энн посмотрела на него с оскорбленным видом и принялась плакать. Теперь она плакала постоянно и всегда одинаково. Сначала казалось, что она будет рыдать добрый час. Затем, с поразительной внезапностью, она переставала и утирала слезы. У него иногда оставалось впечатление, что это каким-то образом связано с ребенком, что она перестает из страха как-нибудь повредить ему. Или же существовала иная вероятность, думал он, возможно, сам ребенок не хочет...

Он закрыл глаза, словно желая оборвать поток мыслей. Правая рука нервно выстукивала дробь по подлокотнику. Он нетерпеливо поднялся, обошел комнату, стирая носовым платком пыль со всех плоских поверхностей.

Дэвид постоял, неодобрительно глядя на гору грязной посуды в раковине, на оборванные занавески, на затоптанный линолеум. Захотелось взбежать по лестнице и заявить ей, беременна она там или нет, что либо она очнется от прострации и снова начнет вести себя так, как полагается жене, либо он уйдет.

Он зашагал через гостиную, но на полпути к лестнице засомневался и встал. Медленно вернулся к плите и зажег газ под кофейником. Кофе несвежий, но проще допить этот, чем возиться с новым.

Какой смысл говорить? Она пустится в объяснения, начнет уверять, будто бы находится под воздействием заклятия, а потом заплачет. Пройдет несколько секунд, у нее на лице появится тревожное выражение, и плач прекратится. Хотя сейчас она уже научилась останавливать рыдания на самой ранней стадии. Как будто знала, что поплакать все равно не получится, так что не стоит и начинать.

От этого становилось жутко.

Слово пришло само. Вот как все это выглядит — жутко. Воспаление легких. Уменьшение плода в размерах. Чтение запоем. Тяга к соли. Слезы и то, как она их подавляет.

Он поймал себя на том, что не отрываясь смотрит на белую стену над плитой. И осознал, что его бьет дрожь.

«Она не сказала, что отец другой мужчина».

Когда он вошел на кухню, Энн пила кофе. Он молча забрал чашку и выплеснул остатки в раковину.

— Тебе нельзя кофе.

Он посмотрел на кофейник. Утром он был почти полон.

— Это ты все выпила? — спросил он сердито.

Она опустила голову.

— Ради бога, только не плачь,— поморщился он.

— Я... я не буду,— пообещала Энн.

— Почему ты пьешь кофе, хотя знаешь, что тебе нельзя?

— Я не могу больше терпеть.

Он простонал сквозь стиснутые зубы и пошел к выходу из кухни.

— Дэвид, я не могу терпеть,— сказала она ему вслед,— воду мне нельзя. Я же должна пить хоть что-то. Дэвид, как ты можешь, как можешь!

Он поднялся наверх и пошел в душ. Он ни на чем не мог сосредоточиться. Положил мыло и тут же забыл куда. Начал бриться и на середине бросил, стерев пену с лица. Потом, когда расчесывался, заметил, что половина лица все еще покрыта щетиной, и, тихо чертыхаясь, снова принялся намыливать щеки.

Эта ночь была такой же, как все остальные, за одним исключением. Зайдя в спальню за чистой пижамой, он заметил, что Энн никак не может сфокусировать взгляд. А пока он лежал в другой комнате, проверяя контрольные работы, было слышно, как она хихикает. Потом он метался в постели несколько часов, пытаясь заснуть, и все это время слышал, как она над чем-то смеется. Ему хотелось захлопнуть дверь и оборвать звук, но он не смог. Приходилось держать дверь открытой на тот случай, если ночью ей потребуется помощь.

Наконец он заснул. Сколько проспал, он не понял. Казалось, прошли считаные секунды, как он уже снова лежал, таращась в темный потолок.

— И вот теперь, чужой и позабытый, заблудший путник я в ночи.

Сначала он решил, что это ему снится.

— Тьма и неизвестность, окутан вечной ночью, и жара, жара, жара.

Он резко сел на кровати, сердце колотилось.

Это был голос Энн.

Дэвид свесил ноги и нашарил тапочки. Быстро нацепил их и двинулся к двери, дрожа от холода — под тонкую пижаму заползал ледяной воздух. Он вышел в коридор и снова услышал, как она говорит.

— Прощанье снится и прощенье, из бурных вод молю о свете, избавьте поскорей от пытки.

Все это произносилось нараспев, и голос был ее и в то же время не ее, более высокий, более натянутый.

Энн лежала на спине, прижав руки к животу. Живот содрогался. Дэвид смотрел, как плоть колышется волнами под тонкой тканью рубашки. Без одеяла она должна была закоченеть, однако, судя по всему, ей было тепло. Лампа у кровати все еще горела, а книга — «Наука и здравомыслие», Коржибский[16] — выпала из рук и лежала, полуоткрытая, на матрасе.

Но вот ее лицо... Капли пота блестели на нем сотнями крошечных бриллиантов. Она скалила зубы.

Глаза были широко раскрыты.

— Родич ночи, павший в эту бездну, о, избавь меня от страшного пути!

Он стоял и слушал, ощущая пугающее очарование. Но ее мучила боль. Это было явственно видно по побелевшей коже, по тому, как пальцы, словно когти хищника, цеплялись за ночную рубашку на боках, комкая пропитанную потом ткань.

— Я плачу, плачу,— говорила она.— Рьюио Гклеммо Фглуо!

Он дал ей легкую пощечину, и тело ее дернулось.

— Снова он, что причиняет боль!

Рот широко раскрылся в крике. Дэвид опять шлепнул ее по щеке, и взгляд сделался осмысленным. Она лежала, глядя на него в совершенном ужасе. Руки метнулись к щекам. Она будто вжалась в кровать. Зрачки округлившихся глаз превратились в точки.

— Нет,— сказала она.— Нет!

— Энн, это я, Дэвид! Что с тобой?

Она долго смотрела на него, ничего не понимая, грудь вздымалась от мучительных вдохов.

Затем Энн внезапно расслабилась и узнала его. Рот разжался, и вздох облегчения вырвался из горла.

Дэвид сел рядом и обхватил ее руками. Она прижалась и расплакалась, уткнув лицо ему в грудь.

— Все хорошо, милая, поплачь, поплачь.

И снова. Рыдания вдруг утихли, глаза внезапно высохли, она отстранилась, взгляд стал пустым.

— Что такое? — спросил он.

Нет ответа. Она только смотрела на него.

— Детка, в чем дело? Почему ты не можешь плакать?

Что-то пробежало по ее лицу, но сразу исчезло.

— Детка, тебе надо выплакаться.

— Я не хочу плакать.

— Почему?

— Он мне не позволит,— невнятно проговорила она.

Внезапно они оба замолчали, посмотрев друг на друга, и в этот самый момент он понял, что ответ очень близок.

— Он? — спросил Коллиер.

— Нет,— ответила она вдруг,— я не это имела в виду. Не это. Не имела в виду его, я имела в виду что-то другое.

И они еще долго сидели так, не отводя глаз. И больше уже не говорили. Он заставил ее лечь и накрыл одеялом. Принес одеяло себе и остаток ночи провел в кресле около бюро. Проснувшись утром, замерзший и с затекшими мышцами, Дэвид увидел, что она снова сбросила с себя одеяло.

Клейнман сказал ему, что Энн приспособилась к холоду. Создавалось впечатление, что в организме появилась какая-то новая система, согревающая при необходимости тело.

— И еще соль, которую она поглощает.— Клейнман развел руками.— Все это не поддается осмыслению. Можно подумать, что ребенок только благодаря этой солевой диете и развивается. Однако она больше не набирает лишний вес. Не пьет много воды. Что же она делает, чтобы спастись от жажды?

— Ничего,— ответил Коллиер.— Она все время хочет пить.

— А это ее чтение, она так и продолжает?

— Да.

— И разговаривает во сне?

— Да.

Клейнман покачал головой.

— Никогда в жизни,— произнес он, — я не наблюдал подобной беременности.

Она покончила с последней стопкой книг, которые вырастали одна за другой. И вернула все книги обратно в библиотеку.

Начался новый этап развития.

Она была уже на седьмом месяце, стоял май. Коллиер вдруг заметил, что в машине пора менять масло, что покрышки до странности быстро облысели, а на левом крыле вмятина.

— Ты ездила на машине? — спросил он ее как-то утром в субботу.

Они были в гостиной, в проигрывателе стояла пластинка Брамса.

— Почему это?

Он сказал ей.

— Если ты и сам уже знаешь,— раздраженно ответила она,— зачем спрашивать?

— Так да или нет?

— Да. Я ездила на машине. А надо спрашивать разрешение?

— Не надо язвить.

— Ах вот как,— разозлилась она.— Мне не надо язвить. Я на седьмом месяце, и за все это время ты так и не поверил, что этот ребенок не от другого. И наплевать, как часто я говорила тебе, что не виновата, ты так ни разу и не сказал: «Да, я тебе верю». А теперь я, оказывается, язвлю. Дорогой Дэвид, да ты просто голову потерял от страха, ты же боишься.

Она подошла к проигрывателю и выключила.

— Вообще-то я слушал.

— Не могу выносить эту музыку.

— С каких пор?

— Ах, оставь меня в покое.

Она хотела развернуться, но он схватил ее за руку.

— Послушай,— сказал он,— может быть, ты думаешь, что все это время жизнь казалась мне раем. Я вернулся домой после шестимесячной командировки и обнаружил, что ты беременна. Не от меня! И мне все равно, что ты там говоришь; я не отец и не знаю другого способа, каким женщина может забеременеть. Однако же я не ушел. Я наблюдал, как ты превращаешься в машину по перелистыванию книг. Мне приходилось заниматься уборкой, стиркой, готовкой и при этом читать лекции. И еще — ухаживать за тобой, будто ты малое дитя, следить, как бы ты не сбросила одеяло, не переела соли, не выпила слишком много воды, кофе, не закурила...

— Курить я бросила сама.

— А с чего это, кстати? — бросил он вдруг.

Она непонимающе заморгала.

— Давай,— подзуживал он,— скажи. Потому что это не нравилось ему.

— Я бросила сама,— повторила она.— Я больше не выношу табака.

— А теперь тебе не нравится музыка.

— От нее... у меня болит живот,— пробубнила она.

— Чушь,— выплюнул Дэвид.

И прежде чем он успел ее остановить, она вышла из дома в ослепительный солнечный свет. Дэвид подошел к двери и увидел, как жена неловко садится за руль. Он принялся звать ее, но Энн уже завела мотор и ничего не слышала. Он наблюдал, как машина исчезла в квартале, делая на второй передаче восемьдесят километров в час.

— И сколько уже ее нет? — спросил Джонни.

Коллиер нервно посмотрел на часы.

— Точно не знаю. Примерно с половины десятого. Вроде бы. Мы, как я уже сказал, поссорились и...

Он в смущении замолчал и снова посмотрел на часы. Было уже за полночь.

— И как давно она совершает такие поездки?

— Не знаю, Джонни. Я же говорю, что обнаружил это только что.

— А ее вес?..— начал Джонни.

— Нет, ребенок больше не увеличивается.— Коллиер говорил отстраненно, обыденным тоном. Он провел по волосам трясущейся рукой.— Тебе не кажется, что стоит позвонить в полицию?

— Подождем еще немного.

— А что, если она попала в аварию? Она не лучший водитель в мире. Господи, почему я ее отпустил? На седьмом месяце, а я позволил ей уехать. Боже, я должен был...

Он почувствовал, что вот-вот сорвется. Натянутая атмосфера в доме, странная, приносящая бесконечные потрясения беременность — все это начинало сказываться на нем. Человек не может жить в таком напряжении семь месяцев и не ощущать его. Уже нельзя было сдерживать дрожь в руках. Развилась привычка непрерывно моргать, чтобы куда-то выплеснуть хоть часть гнева.

Он пробежался по ковру до камина и застыл там, нервно барабаня ногтями по полке.

— Думаю, пора звонить в полицию.

— Не напрягайся так,— сказал Джонни.

— Что еще посоветуешь? — резко спросил Коллиер.

— Сядь. Садись. Вот так. А теперь расслабься. С ней все в порядке, поверь мне. Я не беспокоюсь за Энн. Может, она проколола шину или мотор отказал на полпути. Сколько раз ты жаловался, что пора сменить аккумулятор? Может, он разрядился, вот и все.

— Но... разве полиция не найдет ее гораздо быстрее нас?

— Хорошо, дружище, если тебе от этого станет легче, я позвоню.

Коллиер кивнул, а через несколько мгновений вздрогнул, услышав с улицы шум машины. Он кинулся к окну и отдернул занавески. Закусил губу и отвернулся. Он шел обратно к камину, пока Джонни направлялся к телефону в прихожей. Он слушал, как Джонни набирает номер, и снова вздрогнул, когда тот вдруг бросил трубку на рычаг.

— Она вернулась,— сказал Джонни.

Они впустили ее в гостиную. Энн казалась смущенной, и что-то с ней было не так. Не отвечая на торопливые вопросы Коллиера, она сразу направилась на кухню, словно никого вокруг и не было.

— Кофе,— произнесла она утробным голосом.

Коллиер хотел было ее удержать, но ощутил на плече руку Джонни.

— Оставь ее,— сказал Джонни.— Пора уже докопаться до сути.

Она остановилась перед плитой и зажгла огонь под кофейником. Механическими движениями кинула в него несколько ложек кофе, захлопнула крышку и застыла, смотря на кофейник изучающим взглядом.

Коллиер попытался что-то сказать, но его снова остановил Джонни. Еле сдерживаясь, Коллиер стоял в дверях кухни и наблюдал за женой.

Когда коричневая жидкость начала подниматься куполом, Энн сняла кофейник с огня. Без помощи прихватки. Коллиер задержал дыхание и скрипнул зубами.

Кофе залил стенки немытой чашки. Энн с грохотом поставила кофейник и жадно приникла к дымящемуся напитку.

Она прикончила целый кофейник за десять минут.

Она пила кофе без сахара или сливок, как будто ей было наплевать на вкус. Как будто она вообще не ощущала вкуса.

И только когда она допила все, мышцы лица немного расслабились. Энн откинулась на спинку стула и долго сидела так. Они молча наблюдали.

Потом она посмотрела на них и засмеялась.

Энн рывком встала и тут же снова упала на стул. Коллиер услышал, как Джонни вдруг с шумом втянул воздух.

— Господи,— сказал он,—да она пьяна!

Она оказалась тяжелым и громоздким грузом, и они с трудом подняли ее по лестнице, в особенности из-за того, что она никак им не помогала. Энн все время мурлыкала что-то под нос, странную, лишенную мелодии последовательность, которая развивалась какими-то неопределенными интервалами, повторяясь снова и снова, будто вой ветра. На лице ее застыла блаженная улыбка.

— Хороша мамаша,— проворчал Коллиер.

— Терпение, терпение,— шепотом ответил Джонни.

— Тебе-то легко говорить...

— Тсс,— прервал его Джонни, но Энн все равно не слышала ни слова из их разговора.

Она перестала напевать, как только они положили ее на постель, и погрузилась в глубокий сон, не успели они распрямиться. Коллиер накинул на нее тонкое одеяло и подложил под голову подушку. Она не шевельнулась, когда он приподымал ей голову.

Они вдвоем молча стояли у постели. Дэвид смотрел на жену, которую больше не понимал. Его мозг раздирали противоречивые, приносящие боль мысли, и сквозь них проступало кошмарное пятно все еще не умершего сомнения. Кто же отец? Пусть он не смог уйти от нее, пусть продолжал любить из сострадания, все равно им не вернуть прежнюю близость, пока он не узнает.

— Интересно, куда она уезжает? — подумал вслух Джонни.

— Понятия не имею,— раздраженно ответил Коллиер.

— Она, должно быть, ездит очень далеко, если покрышки так износились. Интересно...

И тут началось снова.

— Не отсылай меня,— сказала она.

Джонни схватил Коллиера за руку.

— Это оно? — спросил он.

— Пока не знаю.

— Тьма, тьма, пусти меня на волю, какой кошмар царит на этих берегах, как тяжко, тяжко.

Коллиера передернуло.

— Это оно,— подтвердил он.

Джонни спешно опустился на колени перед кроватью и принялся слушать.

— Вдохнуть мне дайте, молю своих отцов спасти меня из океана боли, прошу, избавь меня от этого пути.

Джонни пристально вглядывался в напряженное лицо Энн. Ее, казалось, снова терзала боль. И еще это было не ее лицо, вдруг понял Коллиер. Выражение лица было не ее.

Энн сбросила одеяло и затряслась, ручьи пота заливали лицо.

— Гулять по берегу оранжевого моря, в прохладе, бродить по ярко-розовым полям, в прохладе, по молчаливым водам плыть, в прохладе, скакать по пустошам, в прохладе, верни меня, отец моих отцов, Рьюио Гклеммо Фглуо!

Потом она замолкла, если не считать тоненьких стонов. Пальцы впивались в простыню, а дыхание было тяжелым и неровным.

Джонни выпрямился и посмотрел на Коллиера. Оба не произнесли ни слова.

Они сидели втроем вместе с Клейнманом.

— То, что ты говоришь, совершенная фантастика,— не верил доктор.

— Послушай,— сказал Джонни.— Давай рассмотрим факты. Первое: неудержимая тяга к соли, какой при нормальной беременности не бывает. Второе: холод и то, как тело Энн адаптировалось к нему, то, как она за считаные минуты излечилась от воспаления легких.

Коллиер сидел, молча глядя на друга.

— Так вот,— говорил тот,— сначала соль. Энн приходилось пить много воды. Она набрала вес, который стал угрожать ребенку. И что же произошло? Ей больше не позволено пить воду.

— Не позволено? — переспросил Коллиер.

— Дай мне закончить. Что касается холода, впечатление такое, что это ребенку требовалась прохлада, и он вынуждал Энн терпеть холод, пока не понял, что, добиваясь таким образом удобства для себя, ставит под угрозу сам сосуд, в котором обитает. И вот он исцелил этот сосуд от пневмонии. И приспособил его к холоду.

— Ты говоришь так, словно...—начал Клейнман.

— Воздействие сигарет,— не прерывался Джонни,— Как ни крамольно это прозвучит, доктор, но Энн могла бы курить понемногу, не подвергая особой опасности себя или ребенка. Возможно, конечно, что она сама решила бросить курить из-за беременности. И все-таки скорее это ребенок негативно реагировал на никотин и, в некотором смысле, запретил ей...

— Ты говоришь о ребенке так,— раздраженно перебил Клейнман,— словно он указывает матери, как ей себя вести, а не является беспомощным, полностью от нее зависящим существом.

— Беспомощным? — только переспросил Джонни.

Клейнман не стал спорить. Он сжал рот, раздраженно признавая правоту товарища, и нервно постучал пальцами по столу. Джонни подождал секунду, убедившись, что Клейнман сказал все, и продолжил:

— Третье: отвращение к музыке, которую она когда-то любила. Почему? Из-за самой музыки? Не думаю. Из-за вызываемых ею вибраций. Вибраций, которых нормальный ребенок даже не заметил бы, поскольку от звука его защищают не только околоплодные воды, стенки матки, живота, но и само устройство его слухового аппарата. Очевидно, этот... ребенок... обладает гораздо более чувствительным слухом. Далее: кофе. Еще он заставил ее напиться. Точнее, заставил ее напоить себя.

— Погоди...— встрял Коллиер, но осекся.

— И есть еще ее страсть к чтению. Что тоже укладывается в схему. Все эти книги являются более или менее основными трудами по всем существующим на Земле наукам, представляют собой результаты исследований человечества, свод основных концепций.

— К чему ты клонишь? — встревожился Коллиер.

— Подумай, Дэвид! Обо всем перечисленном. Чтение, поездки на машине. Как будто бы она пытается получить всю возможную информацию о нашей цивилизации. Как если бы ребенок был...

— Ты же не пытаешься сказать, что ребенок...— начал Клейнман.

— Ребенок? — угрюмо переспросил Джонни.— Полагаю, мы уже можем не называть его этим словом. Вероятно, телом это ребенок. Но по разуму — нет.

В воздухе повисло гробовое молчание. Сердце Коллиера билось в каком-то странном ритме.

— Послушай,— сказал Джонни.— Вчера вечером Энн... или же это существо... они напились. С чего ему было напиваться? Может быть, из-за того, что он узнал, из-за того, что он увидел. Надеюсь, что так. Может быть, ему было плохо, и он хотел забыться.

Джонни подался вперед.

— Эти видения, которые пересказывает Энн, мне кажется, они описывают его историю, какой бы фантастичной она ни казалась. Пустоши, болота, красные поля. Прибавьте сюда холод. Лишь одного не было упомянуто, возможно, потому что этого просто не существует.

— Чего? — Коллиер ощущал, как чувство реальности покидает его.

— Каналов,— сказал Джонни.— У Энн в утробе марсианин.

Некоторое время они недоверчиво смотрели на Джонни, не произнося ни слова. После чего запротестовали оба разом, но в голосах их звучал ужас. Джонни дождался, пока схлынет первая волна реакции на его слова.

— Есть версии получше? — спросил он.

— Но... как? — горячился Клейнман.— Как же она могла забеременеть... марсианином?

— Не знаю. Хотя почему? Кажется, знаю.

Коллиер боялся даже спрашивать. Джонни продолжил сам:

— Долгие годы не было конца и края разговорам о марсианах, о летающих тарелках. Романы, рассказы, кино, статьи — и все про одно и то же.

— Я не...— начал Коллиер.

— Похоже, что вторжение наконец-то началось. Во всяком случае, его попытка. Полагаю, это их первая попытка, хитроумная и жестокая попытка — вторжение в живую плоть. Поместить взрослую клетку с их планеты в тело женщины с Земли. Затем, когда этот полностью сформировавшийся марсианский разум воплотится в виде земного ребенка, начнется процесс завоевания. Полагаю, это их эксперимент, проба. Если у них получится...

Он не стал заканчивать фразу.

— Но... но это же безумие! — воскликнул Коллиер, пытаясь справиться с охватившими его страхами.

— Отсюда запойное чтение. Отсюда поездки на машине. Отсюда страсть к кофе, ненависть к музыке, чудесное исцеление от пневмонии, прогулки на холоде, изменение размеров плода, видения и эта безумная песенка, какую мы слышали вчера. Чего еще ты хочешь, Дэйв... чтобы я чертеж начертил?

Клейнман встал и подошел к своим шкафам. Он залез в один из ящиков и вернулся к столу с папкой в руке.

— Это лежит у меня уже три недели. Я не стал тебе говорить. Не знал как. Однако после такой информации... на основе такой теории,— быстро исправился он,— я вынужден...

Он выложил на стол перед ними рентгеновский снимок.

Они посмотрели, и Коллиер охнул. В голосе Джонни угадывался благоговейный ужас.

— Два сердца,— проговорил он.

Его рука сжалась в кулак.

— Это все доказывает! Гравитация на Марсе по силе равна двум пятым от гравитации Земли. Им необходимо двойное сердце, чтобы качать кровь, или что там у них есть, по венам.

— Но... здесь ему это не потребуется,— заметил Клейнман.

— В таком случае еще остается надежда,— сказал Джонни,— Вторжение не продумано до конца. Марсианские клетки обязательно, генетически неизбежно заставят проявить в ребенке инопланетные черты: двойное сердце, гипертрофированный слух, необходимость в соли... не знаю, что еще... любовь к холоду. Со временем, если их эксперимент пойдет удачно, они смогут искоренить подобные промахи, сумеют создать ребенка, в котором марсианским будет только разум, а все физические характеристики — полностью земными. Я, конечно, не уверен, но подозреваю, что марсиане владеют еще и телепатией. Иначе откуда бы он узнал, что ему угрожает опасность, когда Энн заболела воспалением легких?

Вся сцена вдруг снова встала перед глазами Коллиера: он стоит у постели и думает: «В больницу, о боже, в больницу!», а под плотью Энн крошечный чужеродный разум, уже прекрасно освоивший язык землян, улавливает его мысль. Больница, анализы, исследования... Коллиер конвульсивно дернулся.

— ...нам делать? — услышал он конец вопроса Клейнмана.— Убить... марсианина, когда он родится?

— Не знаю,— сказал Джонни.— Но если этот...— он пожал плечами,— этот ребенок родится живым и нормальным, сомневаюсь, что убийство поможет. Уверен, они за ним наблюдают. Если он родится нормальным, они решат, что эксперимент удался, убьем мы его или нет.

— Кесарево? — предположил Клейнман.

— Может быть,— кивнул Джонни.— Хотя... уверятся ли они, что эксперимент провалился, узнав, что мы искусственным образом уничтожили... первого лазутчика? Нет, мне кажется, это не особенно удачная мысль. Они попытаются снова, на этот раз в каком-нибудь таком месте, где никто ничего не проверит, в какой-нибудь африканской деревне, каком-нибудь захолустном городке, в...

— Мы не можем оставить этого... эту тварь в ней! — цепенея, произнес Коллиер.

— А откуда нам знать, что мы сумеем удалить его,— угрюмо отозвался Джонни,— не убив при этом Энн?

— Что? — переспросил Коллиер, чувствуя, что от ужаса превратился в безмозглого идиота.

Джонни прерывисто вздохнул.

— Думаю, надо ждать,— сказал он.— Вряд ли тут есть другой выход.

Затем, увидев застывшее на лице Коллиера выражение, быстро прибавил:

— Все не так безнадежно, дружище. У нас есть кое-какие козыри. Двойное сердце, которое будет перекачивать кровь слишком быстро. Сложности, неизбежные при попытке соединить разнородные клетки. В июле будет очень жарко, а жара, не исключено, способна убить марсианина. В конце концов, лишим его доступа к соли. Все это может помочь. Но самое главное — марсианин здесь несчастен. Он напился, чтобы забыть... как он там говорил? «О, избавь меня от этого пути».

Джонни мрачно посмотрел на них.

— Понадеемся, что он умрет от отчаяния,— сказал он.

— Или? — спросил Коллиер голосом, лишенным эмоций.

— Или... смешение рас благополучно состоится.

Коллиер взлетел по лестнице, сердце тяжко колотилось странными двойными ударами. Радость от того, что она действительно ни в чем не виновата, тут же пропала после осознания грозящей ей опасности.

На верхней площадке лестницы он остановился. В доме было тихо и очень жарко.

Они были правы, вдруг понял он, правы, когда советовали не рассказывать ей. Он понял это только что, сначала ему казалось, что Энн должна знать. Она захочет быть в курсе, размышлял Дэвид, точно так же, как захочет узнать, что он снова ей верит.

Но сейчас он сомневался. Все это было так жутко, что его всего трясло. Может быть, ощущение этого ужаса и было причиной ее истерик, последние три месяца она балансировала на грани нервного срыва.

Он крепко сжал губы и вошел в спальню.

Энн лежала на спине, руки безвольно покоились на боках раздувшегося живота, безжизненный взгляд упирался в потолок. Дэвид присел рядом, на край постели. Она никак не отреагировала.

— Энн.

Ответа не последовало. Он понял, что его колотит дрожь. «Я не могу тебя винить,— подумал он,— я вел себя грубо и бездумно».

— Милая моя,— сказал он.

Ее глаза медленно обратились на него, взгляд холодный и чужой. Это то существо в ней, думал Коллиер, она не сознает, как оно ею управляет. Должно быть, никогда не сознавала. Зато он сознавал это теперь отчетливо.

Дэвид подался к ней и прижался щекой к щеке.

— Дорогая.

— Что? — прозвучал тусклый, усталый голос.

— Ты меня слышишь?

Она не ответила.

— Энн, что касается ребенка.

В ее глазах появился слабый огонек жизни.

— А что касается ребенка?

Он проглотил комок в горле.

— Я... я знаю, что... что это не ребенок... от другого мужчины.

Мгновение Энн смотрела на него.

— Браво,— сказала она и отвернулась.

Он сидел рядом, сжав кулаки, думая: вот, вот оно, я окончательно убил ее любовь.

Но потом она снова повернула к нему голову. В глазах читалось что-то, трепетный вопрос.

— Как? — спросила она.

— Я верю тебе. Я знаю, что ты говорила правду. И от всего сердца прошу у тебя прощения... если ты захочешь меня простить.

Долгий миг, казалось, ничего не происходило. Потом она сняла руки с живота и прижала к щекам. Широко раскрытые карие глаза заблестели.

— Ты меня... не разыгрываешь?

На мгновение он застыл в нерешительности, а потом бросился к ней.

— О, Энн, Энн. Я так виноват. Так виноват перед тобой, Энн.

Она обхватила его шею и так и держала. Дэвид чувствовал, как ее грудь сотрясается от подавленных рыданий. Правой рукой он гладил жену по волосам.

— Дэвид, Дэвид...— повторяла она снова и снова.

Они долго сидели так, молчаливые и умиротворенные. Потом она спросила:

— Но почему ты передумал?

У него дернулось горло.

— Просто передумал.

— Но почему?

— Без всякой причины, милая. То есть, конечно, причина была. Я просто понял...

— Ты же сомневался во мне семь месяцев, Дэвид. Почему теперь ты вдруг передумал?

Он ощутил, как внутри нарастает гнев. Неужели он не может сказать ничего, что обрадовало бы ее?!

— Мне кажется, я должен доверять тебе,— сказал он.

— Почему?

Он выпрямился и посмотрел на нее, ничего не отвечая. Выражение безмятежного счастья сошло с ее лица. Теперь оно было напряженным и непреклонным.

— Почему, Дэвид?

— Я же сказал тебе, милая...

— Ты мне ничего не сказал.

— Нет, сказал. Я понял, что должен доверять тебе.

— Это не причина.

— Энн, давай не будем спорить сейчас. Неужели это так важно...

— Да, это очень важно! — Голос ее сорвался.— А как же твои биологические законы? «Ни одна женщина не может забеременеть, не будучи оплодотворенной мужчиной». Ты постоянно твердил об этом. Как насчет этого? Неужели ты утратил веру в биологию и начал верить в меня?

— Нет, дорогая. Просто теперь я знаю то, чего не знал раньше.

— И что же?

— Я не могу тебе сказать.

— Опять тайны! Это что, Клейнман тебе посоветовал, только чтобы не волновать меня на последнем месяце? Не лги мне, я знаю, когда ты мне лжешь.

— Энн, не волнуйся так.

— Я не волнуюсь!

— Ты же кричишь. Перестань.

— Не перестану! Ты мучаешь меня больше полугода, а теперь хочешь, чтобы я сохраняла спокойствие и холодный рассудок! Так вот, я не стану! Меня тошнит от тебя и твоего высокомерия! Меня тошнит от... А-а-а!

Она дернулась на кровати, голова заметалась по подушке, на мгновение Энн стала абсолютно белой. Глаза, устремленные на него, были глазами обиженного ребенка, ничего не понимающего и потрясенного.

— Мой живот! — стонала она.

— Энн!

Она теперь наполовину сидела, тело дрожало, ужасные, отчаянные стоны вырывались из горла. Он держал ее за плечи, стараясь успокоить. «Марсианин! — пронзила его мысль.— Ему не нравится, когда Энн злится!».

— Все в порядке, детка, все...

— Он делает мне больно! — плакала она.— Эта боль из-за него, Дэвид! О боже!

— Он не причинит тебе вреда,— услышал он собственный голос.

— Нет, нет, нет, я не вынесу,— говорила она сквозь стиснутые зубы.— Не вынесу.

Затем, так же внезапно, как начался, приступ прошел, и ее лицо совершенно прояснилось. Но не потому, что она по-настоящему расслабилась, просто лицо лишилось всякого выражения. Энн с недоумением смотрела на мужа.

— Я ничего не чувствую,— сказала она тихо.— Я... ничего... не...

Она медленно опустилась на подушку и полежала секунду. Потом сонно улыбнулась Коллиеру.

— Спокойной ночи, Дэвид.

И закрыла глаза.

Клейнман стоял рядом с кроватью.

— Она в самой настоящей коме,— произнес он негромко.— Или, я бы сказал, в гипнотическом трансе. Все органы работают нормально, но ее разум... заморожен.

Джонни посмотрел на него.

— Временное прекращение жизненных функций?

— Нет. Она просто спит. Но я не могу ее разбудить.

Они спустились в гостиную.

— В некотором смысле,— сказал Клейнман,— так даже лучше. Теперь она перестанет переживать. Ее тело будет функционировать безболезненно, без усилий.

— Должно быть, это сделал марсианин,— рассудил Джонни,— чтобы обезопасить свое... жилище.

Коллиер содрогнулся.

— Прости, Дэйв.

Они минуту помолчали.

— Видимо, он понимает, что мы знаем о нем,—сказал Джонни.

— Почему? — спросил Коллиер.

— Он не стал бы проявлять себя с такой очевидностью, если бы еще была возможность сохранить все в тайне.

— Может быть, он не переносит боли,— предположил Клейнман.

Джонни кивнул.

— Да, может быть.

Коллиер сидел, ощущая, как сильно колотится сердце. Неожиданно он ударил кулаками по коленям.

— Но надо же что-то делать! Неужели мы беспомощны перед этим... захватчиком?

— Мы не можем рисковать жизнью Энн,— коротко заключил Джонни, и Клейнман тотчас же согласно кивнул.

Коллиер обмяк на стуле. Он сидел, глядя на куклу на каминной полке. «Кони-Айленд» — было написано на платье куклы, а на поясе: «Счастливые денечки».

— Рьюио Гклеммо Фглуо!

Энн металась на больничной койке, рожая в бессознательном состоянии. Окаменевший Коллиер стоял рядом, глаза были прикованы к ее залитому потом лицу. Ему хотелось бежать за Клейнманом, но он знал, что этого делать не стоит. Она находилась в таком состоянии уже двадцать часов, двадцать часов судорог и агонии со стиснутыми зубами. Когда это началось, он отменил все свои лекции, чтобы быть рядом.

Он протянул к ней дрожащие пальцы и взялся за мокрую от пота руку. Ее пальцы сжимали его ладонь все сильнее, пока ему не стало больно. И, онемев от ужаса, Коллиер увидел, как в ее чертах проступает лицо зародившегося на Земле марсианина: узкие глаза, тонкие, проваленные внутрь губы, белая кожа, туго натянутая на череп.

— Боль! Боль! Спаси меня, отец моих отцов, не отправляй меня!..

В горле у нее что-то щелкнуло, и наступила тишина. Лицо ее неожиданно расслабилось, тело сотрясала слабая дрожь. Он начал отирать ей лицо полотенцем.

— Во дворе, Дэвид,— забормотала она, все еще не приходя в сознание.

Он резко наклонился к ней, сердце подскочило.

— Во дворе, Дэвид,— повторила она.— Я услышала странный звук и вышла. На небе были яркие звезды и луна. Весь двор заливал белый свет. Я кинулась обратно в дом, но что-то меня ударило. Пронзило, как иглой, спину и живот. Я закричала, но потом перед глазами почернело, и больше ничего не помню. Ничего. Я пыталась рассказать тебе, Дэвид, но не могла вспомнить, не могла вспомнить, не могла...

Больница. По коридору мечется отец, глаза дикие, вид затравленный. В коридоре жарко и тихо, раннее августовское утро. Он без устали мечется взад-вперед, руки сжаты в побелевшие кулаки.

Дверь открывается. Выходит врач, отец тут же подбегает к нему. Врач снимает с лица марлевую повязку. Смотрит на мужчину.

— С твоей женой все в порядке,— говорит доктор.

Отец хватает его за руку.

— А ребенок? — спрашивает он.

— Ребенок мертв.

— Слава богу! — выдыхает отец.

Не в силах отделаться от мысли, что где-нибудь в Африке, в Азии...

Женитьба. © Перевод Е. Королевой.

Потом он сказал ей, что они не могут пожениться в четверг, потому что в этот день Дьявол женился на собственной мамаше.

Они были на коктейльной вечеринке, и она решила, что неправильно расслышала: в комнате было шумно, а она была немного выше ростом.

— Что ты сказал, дорогой? — переспросила она, наклоняясь.

Он повторил, самым серьезным и искренним тоном. Она выпрямилась и улыбнулась.

— Милый, ты шутишь,— сказала она, делая изрядный глоток «манхэттена».

Позже, когда они ехали домой, она снова заговорила о дате свадьбы.

Он сказал, что дату нужно изменить, любой день подходит, кроме четверга.

— Я тебя не понимаю, дорогой.— Она положила голову на его покатое плечо.

— Любой день подходит, кроме четверга,— повторил он.

Она подняла голову, веселость покинула ее.

— Ну ладно, милый. Пошутил, и хватит.

— А кто шутит? — поинтересовался он.

Она внимательно посмотрела на него.

— Дорогой, ты с ума сошел?

— Нет.

— Но... ты хочешь перенести день свадьбы, потому что...— Она не могла поверить. Потом разразилась смехом и ущипнула его за руку.— Ну ты и шутник, Фрэнк. На минуту я даже купилась.

Его маленькие губы изогнулись раздраженной дугой.

— Дорогая моя, я не женюсь на тебе в четверг.

Она разинула рот. Заморгала.

— Господи, так ты серьезно.

— Совершенно серьезно,— подтвердил он.

— Да, но...— Она закусила нижнюю губу.— Ты просто сошел с ума... Мы же...

— Послушай, ну какая разница? Почему нельзя перенести на другой день?

— Но ты ведь ничего не сказал, когда мы выбирали день,— заспорила она.

— Я не сообразил тогда, что это будет четверг.

Она старалась понять. Она подумала, что у него могут быть скрытые мотивы. Заскок. Застарелый бзик. Что-то важное.

— Но мы же уже назначили дату,— слабо возразила она.

— Я прошу прощения.— Он был непоколебим.— Но четверг не годится.

Она смотрела на него с тревогой.

— Давай во всем разберемся, Фрэнк. Ты не хочешь жениться на мне в этот четверг?

— Вообще ни в какой четверг.

— Ладно, я лишь пытаюсь понять, милый. Но чтоб мне лопнуть, если я что-то понимаю!

Он промолчал.

Она повысила голос.

— Ты ведешь себя как ребенок!

— Нет, ничего подобного!

Она отвернулась, уставившись в окно.

— А какое твое объяснение? — Она понизила голос, подстраиваясь под его тон.— Я не женюсь в четверг, потому что... потому что в четверг Дьявол женился на своей бабушке или на ком там еще.

— Своей матери,— поправил он.

Она бросила на него раздраженный взгляд и сжала руки в кулаки.

— Выбери другой день, и забудем об этом,— предложил он.

— Ну конечно. Конечно. Забудем. Забыть о том, что мой жених боится разозлить Дьявола тем, что женится на мне в четверг. Как такое не забыть!

— Здесь не о чем беспокоиться, дорогая.

— О! — застонала она.— Ты просто... выводишь меня из себя.

Она повернулась и посмотрела на него. Подозрительно прищурилась.

— А как насчет среды?

Он помолчал. Потом смущенно откашлялся.

— Я...— Он неловко улыбнулся.— Я совсем забыл, дорогая. Среда тоже не годится.

У нее голова пошла кругом.

— Почему же?

— Если мы поженимся в среду, я стану рогоносцем.

Она подалась вперед, пристально глядя на него.

— Ты станешь кем? — переспросила она дрожащим голосом.

— Рогоносцем. Ты будешь мне изменять.

Ее лицо исказилось от недоверия.

— Я... я...— Ей не хватало слов.— О господи, отвези меня домой! Я не выйду за тебя замуж, даже если ты останешься единственным мужчиной на свете!

Он продолжал аккуратно вести машину. Молчание было ей невыносимо.

Она испепеляла его обвиняющим взглядом.

— И... и если я предложу пожениться в... в воскресенье, то ты превратишься в тыкву!

— Воскресенье прекрасно подходит,— заверил он.

— О, я так за тебя рада,— съехидничала она.— Просто передать не могу, как я счастлива.

Она отвернулась.

— Может быть, ты просто не хочешь жениться на мне? — продолжала она.— Если не хочешь, так и скажи! И нечего нести всякую чушь про...

— Я хочу на тебе жениться. Ты же знаешь. Но все необходимо сделать правильно. Ради нас обоих.

Она не собиралась приглашать его к себе. Но она так привыкла, что он обычно заходит, что позабыла об этом, когда они подъехали к дому.

— Хочешь выпить? — спросила она обиженным голосом, когда они вошли в гостиную.

— Нет, спасибо. Мне бы хотелось все с тобой обсудить, дорогая.— Он указал ей на кресло.

Она втиснула между подлокотников громоздкое тело и замерла. Он взял ее за руку.

— Милая, прошу тебя, постарайся понять.

Он обхватил ее рукой и погладил по плечу.

И в следующий миг она растаяла.

— Дорогой,— она смотрела серьезно,— я хочу понять. Но как же я могу?

Он потрепал ее по плечу.

— Послушай, я просто кое-что знаю. И я верю, что если мы поженимся не в тот день, это приведет к краху наших отношений.

— Но... почему?

Он проглотил комок в горле.

— Из-за последствий.

Она ничего не сказала. Лишь обхватила его руками и притянула к себе. Он был слишком хороший, чтобы не выходить за него просто потому, что он не хочет жениться в четверг. Или в среду.

Она вздохнула.

— Ладно, дорогой. Мы перенесем дату на воскресенье. Тогда ты будешь счастлив?

— Да,— сказал он.— Тогда я буду совершенно счастлив.

Потом как-то вечером он дал ее отцу пятнадцать долларов, чтобы скрепить договор о браке.

Мистер О’Ши с недоуменной улыбкой оторвал взгляд от курительной трубки.

— Ты не мог бы повторить? — вежливо попросил он.

Фрэнк протягивал ему купюры.

— Я хочу отдать вам эти деньги в качестве выкупа за вашу дочь.

— Это выкуп за мою дочь? — переспросил мистер О’Ши.

— Да, плата.

— Но кто ее продает? — изумился мистер О’Ши.— Я отдаю ее замуж.

— Я знаю. Это просто традиция.

— Положи себе в сундук с приданым,— сказал мистер О’Ши.

И вернулся к газете.

— Прошу прощения, сэр, но вы должны принять деньги,— настаивал Фрэнк.

В этот момент она спустилась по лестнице.

Мистер О’Ши взглянул на дочь.

— Скажи своему молодому человеку, чтобы кончал валять дурака.

Она обеспокоенно посмотрела на жениха.

— Боже, надеюсь, ты не принялся опять за свое, Фрэнк.

Он объяснил все им обоим. Он ясно дал понять, что вовсе.

Не рассматривает ее как товар, но речь идет о соблюдении важной части некоего ритуала, необходимого для общей пользы.

— Все, что от вас требуется,— взять деньги,— завершил он,— и все будет хорошо.

Она посмотрела на отца. Отец посмотрел на нее.

— Возьми, папа,— вздохнула она.

Мистер О’Ши пожал плечами и взял деньги.

— Четыре, девять, два,— пропел Фрэнк.— Три, пять, семь... восемь, один, шесть. Пятнадцать, пятнадцать и трижды плюнуть на грудь, чтоб от чар улизнуть.

— Фрэнк! — воскликнула она.— Ты себе всю рубашку заплевал!

Потом он сказал ей, что вместо того, чтобы кидать букет, она должна заставить всех мужчин гоняться за ее подвязкой.

Она покосилась на него.

— Слушай, Фрэнк. Все это заходит слишком далеко.

Он смотрел обиженно.

— Я всего лишь пытаюсь сделать все правильно ради нас обоих. Не хочу, чтобы что-нибудь пошло наперекосяк.

— Но... ради бога, Фрэнк! Разве сделанного недостаточно? Ты заставил меня изменить день свадьбы. Ты купил меня за пятнадцать долларов и заплевал всего себя на глазах у папы. Ты заставил меня носить этот ужасно кусачий волосяной браслет. И я на все это согласилась. Однако мне это все начинает надоедать. Хватит уже.

Фрэнк сделал печальное лицо. Он гладил ее по руке и смотрел, как Жанна д’Арк, готовая взойти на костер.

— Я всего лишь делаю то, что кажется мне необходимым,— сказал он.— Нас подстерегают сонмы опасностей. Нужно соблюдать осторожность, предпринимать определенные шаги, иначе все пропало.

Она смотрела на него во все глаза.

— Фрэнк, ты ведь действительно хочешь на мне жениться? Это все не просто уловки, чтобы...

Он обнял ее и порывисто поцеловал.

— Фульвия, дорогая! Я тебя люблю и хочу на тебе жениться. Но мы должны сделать это как следует.

Позже мистер О’Ши заметил:

— Да он просто придурок. Вытолкай его взашей.

Однако она была слишком полная, не слишком красивая, и.

Фрэнк был единственным мужчиной, который сделал ей предложение.

Поэтому она вздохнула и сдалась. Она обсудила все с матерью и отцом. Сказала, что все будет в порядке, как только они поженятся. Она сказала:

— До тех пор я буду ему потакать, а после — стоп!

Однако ей удалось отговорить его от того, чтобы гости-мужчины бегали за ней, пытаясь отнять подвязку.

— Ты же не хочешь, чтобы я свернула себе шею?

— Ты права,— сказал он.— Просто брось им свои чулки.

— Дорогой, я брошу свой букет. Ну пожалуйста.

Он задумался.

— Ладно. Хотя мне это и не нравится. Мне это совершенно не нравится.

Он взял соли и кинул ее в горячую духовку на кухне. Спустя какое-то время заглянул внутрь.

— Теперь у нас высохли слезы, и путь наш устелют розы,— сообщил он.

Наступил день свадьбы.

Фрэнк встал ни свет ни заря. Он пришел в церковь и удостоверился, что все окна плотно закрыты и демонам туда не войти. Он сказал священнику, какое счастье, что сейчас февраль и двери тоже будут плотно закрыты. Он ясно дал понять, что во время церемонии никому не будет позволено подходить к дверям.

Священник едва не спятил, когда Фрэнк выстрелил в каминную трубу из револьвера тридцать восьмого калибра.

— Зачем, ради всего святого, вы это сделали?

— Я просто отпугиваю злых духов,— сказал Фрэнк.

— Молодой человек, в Первой англиканской церкви Святого Креста нет злых духов!

Фрэнк извинился. Однако когда священник вышел в двери, чтобы объяснить причину стрельбы местному полицейскому,

Фрэнк достал из карманов пальто несколько тарелок, разбил их и рассовал осколки под скамьями и по углам.

Потом он поторопился в торговый квартал и купил десять килограммов риса на тот случай, если у кого-то он кончится или же кто-нибудь забудет его принести.

Спешно вернувшись к дому нареченной, он позвонил в звонок.

Дверь открыл мистер О’Ши.

— Где ваша дочь? — спросил Фрэнк.

— Сейчас тебе нельзя ее видеть,— сказал мистер О’Ши.

— Но мне необходимо,— заявил Фрэнк. Он кинулся мимо будущего тестя и запрыгал по ступенькам.

Невеста сидела на кровати в нижней юбке и начищала туфли.

Она так и подскочила.

— Что с тобой стряслось? — закричала она.

— Дай мне свою туфлю,— выдохнул он.— Я едва не забыл. Я был бы обречен, если бы забыл.

Он взялся за туфлю. Она выхватила ее.

— Убирайся! — выкрикнула она, скрываясь в ванной.

— Дай мне туфлю!

— Нет. В чем я, по-твоему, должна пойти на свадьбу? В галошах?

— Ладно.

Он подскочил к шкафу и достал старую туфлю.

— Я возьму эту,— сказал он и кинулся прочь из комнаты.

Она кое-что вспомнила, и его догнал вопль:

— Тебе нельзя было видеть меня до свадьбы!

— Это просто глупое суеверие! — выкрикнул он в ответ, скатываясь с лестницы.

В кухне он протянул туфлю мистеру О’Ши, который попивал кофе и курил трубку.

— Отдайте ее мне,— велел Фрэнк.

— С удовольствием,— сказал мистер О’Ши.

Фрэнк не обратил внимания на сарказм.

— Отдайте туфлю мне и скажите: «Передаю власть»,— попросил он.

Мистер О’Ши разинул рот. Он взял туфлю и оцепенело протянул ее обратно.

— Передаю власть,— произнес он.

После чего заморгал.

— Эй, стой!

Но Фрэнк уже исчез. Он снова помчался вверх по лестнице.

— Нет! — завопила она, когда он во второй раз ворвался к ней в комнату.— Убирайся отсюда ко всем чертям!

Он ударил ее по голове туфлей. Она взвыла. Он заключил ее в объятия и с жаром поцеловал.

— Моя драгоценная супруга,— произнес он и выбежал.

Она разразилась слезами.

— Нет, нет, я не выйду за него замуж! — Она швырнула начищенные туфли в стенку.— И мне плевать, даже если он единственный мужчина на свете. Он просто ужасен!

Через пару минут она подняла туфли и принялась их дочищать.

Примерно в это же время Фрэнк снова был в торговом квартале, чтобы удостовериться, что кондитер положил в свадебный торт все необходимые ингредиенты. Затем он купил Фульвии бумажный колпак, в котором она пойдет от церкви к экипажу. Он обежал все лавки старьевщиков в городе и скупил все старые башмаки, призванные защищать от злых духов.

К тому моменту, когда должна была начаться брачная церемония, Фрэнк был чуть жив от усталости.

Он сидел в подсобном помещении церкви, пытаясь справиться с одышкой, и пробегал глазами список, проверяя, не забыл ли чего.

Заиграл орган. Невеста пошла по проходу вместе с отцом. Фрэнк стоял и смотрел на нее, все еще тяжело дыша.

Его брови взлетели, когда он заметил, как кто-то из опоздавших гостей только что вошел в парадные двери.

— О нет! — закричал он, закрывая лицо руками.— Я сейчас обращусь в дым!

Однако ничего не случилось.

Когда он открыл глаза, невеста крепко сжимала его руку.

— Вот видишь, Фрэнк,— успокоила она,— все это время ты просто занимался ерундой.

Церемония прошла. И он настолько обмер от изумления, и потрясения, и неверия, что напрочь позабыл о башмаках, о букетах, о бумажных колпаках и рисе, позабыл обо всем.

Когда они ехали домой во взятом напрокат лимузине, она погладила его по руке.

— Предрассудки,— проворковала она.— Все это чепуха.

— Но...—запротестовал Фрэнк.

— Тсс.— Она подавила его протест поцелуем.— Разве ты не жив до сих пор?

— Жив. И я никак этого не пойму.

Перед дверью гостиничного номера Фрэнк посмотрел на нее. Она посмотрела на него. Коридорный посмотрел в сторону.

Наконец она произнесла:

— Перенеси меня через порог, дорогой.

Он неуверенно улыбнулся.

— Мне кажется, это довольно глупо,— возразил он.

— Ну ради меня,— настаивала она.— Могут же у меня быть собственные предрассудки.

Он снова улыбнулся.

— Да,— согласился он и наклонился, чтобы ее поднять.

У них так ничего и не вышло. Она была ужасно толстая.

— Сердечная недостаточность,— сказал врач.

— Сатана,— выдохнула Фульвия, которая и десять лет спустя покрывалась пятнами от страха.

Сырая солома. © Перевод Е. Королевой.

Это началось спустя несколько месяцев после смерти его жены.

Он переехал в пансион. И вел в нем жизнь отшельника — продажа ее облигаций обеспечила его средствами. Книжка на день, обеды в одиночестве, посещение музеев — на это хватало. Он слушал радио, дремал и много думал. Жизнь была не так уж плоха.

Однажды вечером он отложил книгу и разделся. Выключил свет и открыл окно. Он сел на кровать и минуту смотрел в пол. Глаза немного болели. Потом он лег, подложив под голову руки. Из окна тянуло прохладой, поэтому он накрылся одеялом с головой и сомкнул глаза.

Было очень тихо. Он слышал звук собственного ровного дыхания. Его начало обволакивать тепло. Тепло нежило тело и успокаивало. Он глубоко дышал и улыбался.

На мгновение он открыл глаза.

Легкий ветерок коснулся щеки, и он почувствовал какой-то запах, похожий на запах сырой соломы. Да, так и есть.

Протянув руку, он мог коснуться стены и ощутить дуновение из окна. Однако под одеялом, где до сих пор был только теплый воздух, дул другой ветерок. И слышался мокрый, холодящий запах сырой соломы.

Он откинул одеяло и какое-то время лежал так, сипло дыша.

Потом засмеялся собственной фантазии. Сон, ночной кошмар. Слишком много читает. Съел что-то не то.

Он снова натянул на себя одеяло и смежил веки. Он не стал накрываться с головой и благополучно заснул.

На следующее утро он забыл о том, что случилось. Позавтракав, он отправился в музей, где и провел целое утро. Он зашел во все залы и осмотрел каждый экспонат.

Когда он уже собирался уходить, ему внезапно захотелось вернуться и посмотреть на картину, которую он удостоил только беглым взглядом.

Он встал перед ней.

Это был деревенский пейзаж. Большой амбар посреди долины.

Он тяжело задышал, рука сама потянулась, чтобы ослабить узел галстука. «Как странно,— подумал он через мгновение,— что из-за такой ерунды я вдруг разнервничался».

Он отвернулся. В дверях снова посмотрел на картину.

Этот амбар нагонял на него страх. Именно амбар, понял он, амбар с картины.

После обеда он вернулся в комнату.

Как только он открыл дверь, ему вспомнился тот сон. Он подошел к кровати. Сдернул одеяло и простыни, встряхнул.

Запаха сырой соломы не было. Он почувствовал себя полным дураком.

Устраиваясь на ночь, он запер окно. Погасил свет, лег и накрылся с головой.

Сначала было то же самое. Тишина и обволакивающее тепло.

Потом снова потянуло ветерком, и он отчетливо ощутил, как ветерок ерошит волосы. Он чуял запах сырой соломы. Он вглядывался в темноту и дышал ртом, чтобы не чувствовать этого запаха.

Где-то в темноте он заметил квадрат серого света.

Это же окно, подумал он вдруг.

Он присмотрелся еще, и сердце екнуло, когда в окне мелькнула вспышка. Похоже на молнию. Он прислушался. Ощутил запах сырой соломы.

Услышал, как начался дождь.

В испуге он сдернул одеяло с головы.

Никакого дождя. Окно по-прежнему закрыто, из-за чего в комнате стояла духота.

Он смотрел в потолок и размышлял, откуда взялось это видение.

Потом, чтобы удостовериться, снова накрылся с головой. Он лежал неподвижно, с крепко зажмуренными глазами.

Через некоторое время носа опять коснулся запах. Дождь бешено колотил в окно. Он открыл глаза и ясно увидел потоки дождя. Затем дождь начал капать и на него самого, просачиваясь сквозь деревянную крышу. Он находился в некоем месте, где была деревянная крыша и сырая солома.

Он был в амбаре.

Так вот почему картина испугала его. Но почему испугала?

Он попытался дотянуться до окна, но не смог. Ветер обдувал руки. Он непременно хотел дотянуться. «Может быть,— подумал он с азартом,— может быть, открыть его и высунуть голову под дождь, а потом быстро откинуть одеяло и посмотреть, будут ли волосы мокрыми».

Он начал чувствовать вокруг себя пространство. Уже не было одеяла, краев постели, стен комнаты. Он по-прежнему ощущал под собой матрас, это правда, но, несмотря на это, казалось, будто он лежит в обширном пространстве. Ветерок обдувал все его тело. И запах сделался еще более отчетливым.

Он прислушался. Услышал писк, потом заржала лошадь. Он прислушивался еще какое-то время.

И тут понял, что матраса тоже больше нет.

Ощущение было такое, словно от пояса и ниже он лежит на холодном деревянном полу.

Он в тревоге вытянул руку и нащупал край одеяла. Отбросил его.

Пот тек ручьями, пижама прилипла к телу. Он вылез из постели и включил свет. Стоило открыть окно, как освежающее дыхание ветра ворвалось в комнату.

Ноги задрожали, когда он встал, и ему пришлось ухватиться за шкаф, чтобы не упасть.

В зеркале показалось лицо, побелевшее от страха. Он вытянул перед собой руку и увидел, как она трясется. В горле пересохло.

Он дошел до ванной и выпил воды. Потом вернулся обратно в комнату и осмотрел кровать. Там не было ничего, кроме скомканного одеяла, простыней и влажного пятна от его тела. Он снял одеяло и простыни. Встряхнул их и дотошно осмотрел на свету. В них не было ничего.

Он взял книгу и остаток ночи читал.

На следующее утро он снова пошел в музей, чтобы посмотреть на картину.

Он пытался вспомнить, бывал ли когда-нибудь в амбаре. Шел ли тогда дождь и смотрел ли он в окно на молнии?

И он вспомнил.

Был медовый месяц. Они отправились на прогулку, зарядил дождь, и они решили переждать в амбаре. Там внизу была лошадь в стойле, бегали мыши и пахло сырой соломой.

Однако что же все это значит? Не было никаких причин, чтобы тот день так настойчиво напоминал о себе.

Когда пришла ночь, ему было страшно ложиться в постель. Он оттягивал момент. Наконец, когда глаза уже совсем слипались, он лег полностью одетым, затворив предварительно окно. И не стал накрываться одеялом.

Он спал беспокойно, без сновидений.

Рано утром он проснулся. Только-только забрезжил рассвет. В полусне он стянул со стула одеяло и накрылся.

Последствия не заставили себя ждать. Он мигом очутился в амбаре.

Не было ни звука. Дождя тоже не было. В окне серел рассвет. Возможно ли, что в его воображаемом амбаре сейчас тоже раннее утро?

Он сонно улыбнулся. Все это было просто очаровательно. Надо попробовать попасть сюда днем и посмотреть, будет ли амбар залит светом.

Он начал стягивать с головы одеяло, когда услышал рядом шорох.

Перехватило дыхание. Сердце будто остановилось, в голове зазвенело.

Ушей достиг легкий вздох.

Что-то теплое и влажное коснулось руки.

Он с криком отбросил одеяло и соскочил на пол.

Он стоял, во все глаза глядя на постель. Сердце колотилось с тяжким грохотом.

Он в изнеможении опустился на кровать. Солнце только начинало подниматься из-за горизонта.

Целую неделю он спал, сидя в кресле. Наконец, не в силах больше обходиться без нормального ночного отдыха, он лег в кровать, полностью одетый. Он никогда уже не станет накрываться одеялом.

Пришел сон, без видений, полный тьмы.

Он не знал, во сколько проснулся. Рыдание застряло в горле. Он снова побывал в амбаре. Молнии сверкали в окне, дождь колотил по крыше.

Он в испуге шарил вокруг себя, но одеяла нигде не было. Руки безумно хлопали по воздуху.

Внезапно он посмотрел на окно. Если удастся его открыть, он сумеет вырваться на свободу! Он вытянул руку как можно дальше. Ближе. Ближе. Он почти достал. Еще чуть-чуть, и пальцы коснутся ручки окна.

— Джон.

От неожиданности он пробил рукой стекло. По тыльной стороне ладони потекла дождевая вода, запястье сильно саднило. Он выдернул руку обратно и с ужасом уставился в ту сторону, откуда раздался голос.

Нечто белое зашевелилось рядом, и чья-то теплая рука провела по его руке.

— Джон,— послышался голос.— Джон.

Он не мог говорить. Он размахивал руками как ненормальный, нашаривая одеяло. Но пальцев касался только ветер. Под ним был холодный деревянный пол.

Он подвывал от ужаса. Снова прозвучало его имя.

Потом вспыхнула молния, и он увидел, что рядом лежит его жена, она улыбалась ему.

Внезапно в руке оказался край одеяла, он потянул, и одеяло соскользнуло на пол.

Что-то пробежало по запястью, в руке ощущалась тупая боль.

Он поднялся и щелкнул выключателем. Яркий свет залил комнату.

Рука была залита кровью. Он вынул из запястья осколок стекла и уронил его на пол.

Все пальцы были в крови.

Он оторвал кусок простыни с кровати и кинулся в коридор, в ванную. Смыл кровь и плеснул йода на глубокий порез, затем перевязал. От жжения закружилась голова. В глаза затекали капли холодного пота.

Вошел кто-то из постояльцев. Джон сказал ему, что случайно порезался. Увидев кровь, тот побежал к телефону вызывать врача.

Джон сидел на краю ванны и наблюдал, как красные капли падают на кафельный пол.

Утром рану промыли и перевязали.

Врач с сомнением отнесся к его объяснениям. Джон сказал врачу, что порезался ножом, но нигде не было никакого ножа, зато кровавые отпечатки были на всех простынях и одеяле.

Ему было предписано сидеть дома и держать руку в покое.

Он почти весь день читал и думал о том, как мог порезаться во сне.

Его волновала мысль о ней. Она по-прежнему была прекрасна.

Воспоминания были такими живыми.

Они лежали в соломе, обнимали друг друга и прислушивались к шуму дождя. Он не мог вспомнить, о чем они тогда говорили.

Он не боялся, что она вернется. У него не было склонности к мистике. Она умерла, и ее похоронили.

У него просто какое-то расстройство мозга. Возрастной упадок умственных сил, которого он до последнего момента не замечал.

Затем он посмотрел на руку и увидел повязку.

Это все равно не ее вина. Она же не просила его выбивать стекло.

А что, если он сможет быть с ней в одном измерении, а деньги ее тратить в другом?

Его не оставляло беспокойство. Это действительно страшно. Запах сырой соломы и темнота, мыши и шум дождя, пронизывающий до костей холод.

Он придумал, что надо сделать.

Этим вечером он рано потушил свет. Встал перед кроватью на колени.

Сунул голову под одеяло. Если что-нибудь пойдет не так, ему просто надо будет побыстрее вытащить голову.

Он принялся ждать.

Скоро он ощутил запах сырой соломы, услышал шум дождя. И увидел ее. Он тихонько позвал ее по имени.

Послышался шорох. Теплая рука нежно провела по его щеке. Сначала он вздрогнул. Потом улыбнулся. Возникло ее лицо, она прикоснулась щекой к его щеке. Запах ее волос сводил с ума.

Слова затопили его разум.

«Джон. Мы навеки одно целое. Обещаешь? Никогда-никогда не расставаться? Если один из нас умрет, то другой будет ждать. Если я умру, ты подожди, и я найду способ вернуться. Я приду и заберу тебя с собой.

И вот теперь меня нет. Ты приготовил мне то питье, и я умерла. Но ты открыл окно, чтобы проветрить комнату. И вот я вернулась».

Его затрясло.

Голос ее сделался грубее, дыхание участилось, он слышал, как она скрипит зубами. Ее пальцы дотронулись до его лица. Пробежались по волосам и погладили по шее.

Он начал стонать. Попросил отпустить его. Ответа не последовало. Ее дыхание все учащалось. Он пытался отстраниться. Ноги отчетливо чувствовали пол его комнаты. Он из всех сил пытался вытащить голову из-под одеяла. Однако ее хватка была слишком сильна.

Она начала целовать его в губы. Рот ее был холодным, глаза широко раскрыты. Он смотрел в них, и его дыхание смешивалось с ее дыханием.

Затем она откинула голову назад, засмеялась, и молния сверкнула в окне. Дождь грохотал по крыше, мыши попискивали, лошадь топала, и амбар сотрясался. Ее пальцы впивались ему в шею. Он силился высвободиться, скрипел зубами, вырывался. Потом вдруг стало больно, и он покатился по полу.

Когда двумя днями позже в комнату зашла уборщица, он лежал все в той же позе. Руки широко раскинуты в засохшей луже крови, тело окоченевшее и скрюченное. Его головы так и не нашли.

Существо. © Перевод Е. Королевой.

В темноте что-то повисло. Беззвучная, тускло поблескивающая металлическая скорлупа — висит высоко на нитях антигравитации. Внизу планета, запеленатая в саван ночи, отвернувшаяся от луны. С ее укутанной во мрак поверхности какое-то животное смотрит блестящими испуганными глазами на бледно фосфоресцирующую сферу у себя над головой. Движение мышц. Жесткая земля негромко хрустит под выдвинувшимися опорами. Снова тишина, шорох ветра и одиночество. Часы. Черные часы, переходящие в серые, затем в розовые. Солнечные лучи рассыпаются по металлической сфере. Она светится неземным светом.

Все равно что сунуть голову в раскаленную духовку.

— Господи, ну и жара.— Он поморщился, отдергивая руку и снова осторожно опуская на покрытый пятнами пота руль.

— Это все твое воображение.— Мэриан вяло развалилась на нагретом сиденье.

Пару километров назад она высунула ноги в окно. Ее глаза были закрыты, горячий ветер дул прямо в лицо, трепал короткие светлые волосы.

— Вовсе не жарко,— сказала она, неловко выгибаясь, чтобы поправить узкий ремешок на шортах.— Свежо. Как огурец.

— Ха-ха,— продекламировал Лэс. Он чуть подался вперед и стиснул зубы, ощутив, как теннисная рубашка противно прилипла к спине.— Чудное время для поездок на машине,— проворчал он.

Они выехали из Лос-Анджелеса три дня назад, чтобы навестить родных Мэриан в Нью-Йорке. Жара с самого начала стояла как на экваторе, три дня ослепляющего солнца, которое начисто вытопило из них жизненные соки.

От того, что они пытались придерживаться расписания, становилось только хуже. На бумаге шестьсот километров в день казались не такой уж и большой дистанцией. Но воплощенная в реальности, дорога давалась тяжело. Дорога по грязным проселкам (ради того, чтобы срезать), с которых к небу поднимались клубы удушливой пыли. Дорога по разбитому и выщербленному асфальту ремонтируемых отрезков шоссе, где нельзя выжимать больше тридцати километров в час, иначе повредишь ось или тормозные колодки.

Хуже всего было то, что от езды на скорости от тридцати до пятидесяти радиатор вскипал как безумный примерно каждые полчаса. А потом следовали долгие, доводящие до исступления минуты ожидания, пока остынет мотор, ожидания прямо в раскаленной печи.

— С одного боку я уже поджарился,— сказал Лэс едва слышно.— Переверните меня.

— Да ладно тебе,— отозвалась Мэриан низким контральто.

— Вода осталась?

Она опустила вниз левую руку и рывком откинула тяжелую крышку сумки-холодильника. Пошарив в ее прохладных внутренностях, Мэриан вытащила термос. Потрясла.

Она отрицательно покачала головой.

— Пусто.

— Как у меня в голове,— вспыхнул он.— Ведь я позволил уговорить себя ехать в Нью-Йорк на машине в августе.

— Ну-ну, хорош,— голос ее потерял мягкость,— не заводись.

— Черт! — раздраженно выкрикнул он.— Когда этот чертов проселок выведет обратно на чертово шоссе?

— Черт,— передразнила она.— Чертов чертовский черт!

Он больше ничего не сказал. Только сильнее вцепился в руль.

Трасса Шестьдесят шесть, объездной маршрут — они съехали с закрытого на ремонт участка главного шоссе и катят по этой проклятой дороге уже несколько часов. Если на то пошло, он даже не уверен, что они до сих пор на объездной дороге. За последние два часа им попалось пять развилок. Спеша выбраться из этой пустыни, он не особенно внимательно читал надписи на указателях.

— Милый, вон заправка. Может, там удастся достать воды.

— И бензина,— прибавил он, глядя на приборную панель,— и еще узнать, как выехать обратно на главное шоссе.

— На чертово шоссе,— поправила она.

Слабая улыбка тронула уголки рта Лэса, когда их «форд» съезжал с дороги и тормозил у двух обшарпанных колонок, которые стояли перед не менее обшарпанной постройкой.

— Бойкое местечко,— произнес он с саркастической серьезностью.— Только и ждет того, кто вложит в него деньги.

— Своих героев.— Мэриан снова закрыла глаза. Она шумно втянула воздух через рот.

Из развалюхи никто не вышел.

— О, только не говорите мне, что здесь пусто,— взмолился Лэс, оглядываясь по сторонам.

Мэриан спустила длинные ноги на пол.

— Неужели никого нет? — спросила она, открывая глаза.

— Да похоже на то.

Лэс открыл дверцу и вышел наружу. Когда он распрямился, невольный стон сотряс его тело, а ноги едва не подкосились. Ощущение было такое, словно поток лавы обрушился прямо на голову.

— Боже! — Он отгонял прочь волны тьмы, хлопая себя по лодыжкам.

— Что такое?

— Какая жарища.— Он прошел между двумя заржавевшими колонками и зашагал по растрескавшейся земле к двери постройки.— А мы не проехали даже трети пути,— угрюмо проворчал он себе под нос.

За спиной хлопнула дверца, и свободные сандалии Мэриан зашлепали по земле.

Полумрак на секунду дал обманчивое ощущение прохлады. Но затем спертый удушливый воздух лачуги обрушился на Лэса, и он зашипел от омерзения.

В постройке никого не было. Он оглядел жалкое убранство дома: стол на шатких ножках с поцарапанной столешницей, стул без спинки, заросший паутиной автомат с кока-колой, прейскуранты и календарь на стене, на маленьком окне спущенная до самого подоконника затрапезная штора, сквозь многочисленные дыры в которой били ослепительные лучи света.

Деревянная дверь скрипнула, когда он вышел обратно на жестокое солнце.

— Никого? — спросила Мэриан, и он покачал головой.

Они секунду глядели друг на друга без всякого выражения, она лишь утирала лоб влажным носовым платком.

— Что ж, едем дальше,— криво усмехнулась она.

И тут они услышали шум машины. Она громыхала по колее, уводящей с дороги в пустыню. Они дошли до угла строения и стали смотреть, как древний тягач со скрежетом приближается к заправке. В удалении от дороги стоял низкий дом, от него и ехала машина.

— Спасение близится,— сказала Мэриан. — Надеюсь, у него есть вода.

Когда грузовик со стоном остановился перед лачугой, они разглядели за баранкой сильно загорелого человека. Ему было за тридцать, угрюмого вида тип в футболке и вылинявшем заплатанном комбинезоне. Длинные волосы свешивались из-под засаленной ковбойской шляпы.

То, чем он одарил их, выйдя из грузовика, мало походило на улыбку. Скорее — на нервный тик тонкогубого рта. Тип подошел к ним подпрыгивающей походкой, переводя взгляд темных глаз с него на нее и обратно.

— Бензин нужен? — спросил он Лэса осипшим, глухим голосом.

— Да, пожалуйста.

Человек секунду смотрел на Лэса, как будто не понял. Потом пробурчал что-то и направился к «форду», сунув руку в задний карман комбинезона за ключом от колонки. Проходя мимо переднего бампера, он мельком взглянул на номера.

Постоял, тупо таращась на крышку бензобака и тщетно пытаясь отвинтить ее мозолистыми пальцами.

— Заперто,— пояснил Лэс, спешно подходя со своими ключами. Человек молча взял их и открыл замок. Положил открученную крышку на дверцу бензобака.

— Хотите этиловый? — спросил он, подняв голову. Глаза скрывала тень от широких полей шляпы.

— Да, пожалуйста,— ответил Лэс.

— Сколько?

— Полный бак.

Капот был обжигающе горячим. Лэс, охнув, отдернул руку. Он взял носовой платок, обмотал им пальцы и поднял капот. Когда он открутил крышку радиатора, кипящая вода поднялась и выплеснулась, испуская пар, на засохшую землю.

— Здорово,— пробурчал он себе под нос.

Вода в шланге радиатора была почти такой же горячей. Мэриан подошла и сунула палец под медленно стекающую по шлангу жидкость, когда Лэс поднял его над радиатором.

— О... ну и ну,— произнесла она огорченно. Посмотрела на человека в комбинезоне.— У вас есть холодная вода?

Человек стоял, опустив голову, его рот превратился в тонкую провалившуюся линию. Она спросила еще раз, снова без результата.

— Патлатый аризонец,— шепнула она Лэсу, шагая к заправщику.

— Прошу прощения,— сказала она.

Человек дернул головой, вздрогнул, зрачки расширились.

— Мэм? — произнес он поспешно.

— Можно у вас достать холодной питьевой воды?

Грубая кожа на шее дернулась.

— Не здесь, мэм. Только...

Он замолчал и посмотрел на нее пустым взглядом.

— Вы... вы из Калифорнии? — спросил он.

— Верно.

— Далеко... едете?

— В Нью-Йорк,— ответила она нетерпеливо.— Но как насчет...

Выгоревшие брови человека сошлись на переносице.

— Нью-Йорк,— повторил он.— Очень далеко.

— Так как насчет воды?

— Ну,— вдруг его губы растянулись в подобие улыбки,— здесь воды нет, но если вы доедете со мной до дома, то жена даст вам воды.

— Вот как.— Мэриан чуть пожала плечами.— Отлично.

— Сможете посмотреть мой зоопарк, пока жена несет вам воду,— предложил человек, после чего быстро присел на корточки у крыла «форда», прислушиваясь, насколько заполнился бак.

— Нам придется доехать до его дома, чтобы получить воды,— сообщила Мэриан Лэсу, пока тот осматривал аккумулятор.

— Что? А, ладно.

Человек выключил насос и закрутил крышку бензобака.

— Нью-Йорк, вот ведь,— произнес он, глядя на них.

Мэриан вежливо улыбнулась и кивнула.

После того как Лэс захлопнул капот, они сели в машину, чтобы следовать за заправщиком к дому.

— У него есть зоопарк,— без всякого выражения доложила Мэриан.

— Как мило,— отозвался Лэс, он отпустил сцепление, и машина покатилась вниз с небольшого взгорка, на котором стояла заправка.

— Они меня бесят,— добавила Мэриан.

Они видели уже десятки зоопарков с тех пор, как выехали из Лос-Анджелеса. Обычно эти зоопарки устраивались рядом с заправочными станциями, чтобы привлечь клиентов. И все без исключения представляли собой жалкое зрелище: маленькие клетки с железными прутьями, за которыми сидели, съежившись, тощие лисицы, глядевшие больными блестящими глазами, гремучие змеи, свернувшиеся в летаргическом сне, иногда из дальнего угла темной клетки сверкал глазом общипанный орел. И как правило, посреди этого так называемого зоопарка сидел на цепи волк или койот, всклокоченный скорбный зверь, он непрерывно метался кругами, радиус которых ограничивался длиной цепи, и никогда не смотрел на людей, а глядел куда-то вдаль глазами с красной каймой и без устали вышагивал тощими ногами.

— Ненавижу,— нахмурилась Мэриан.

— Знаю, детка.

— Если бы не вода, ни за что бы не поехала в этот проклятый дом.

Лэс улыбнулся.

— Ну ничего, ничего,— успокаивал он, лавируя между ямами.— О! — Он щелкнул пальцами,— Забыл спросить у него, как выехать обратно на шоссе.

— Спросишь, когда подъедем.

Дом был покрыт потускневшей коричневой краской, двухэтажная деревянная постройка, которой с виду было лет сто. За домом располагался ряд невысоких квадратных сооружений.

— Зоопарк,— прокомментировал Лэс.— Львы, тигры и прочее.

— Фу!

Он подъехал к крыльцу молчаливого дома и увидел, как человек в ковбойской шляпе слез с пропыленного сиденья грузовика и спрыгнул с подножки.

— Принесу вам воды,— быстро проговорил он и направился к дому. На миг остановился и оглянулся назад.— Зоопарк за домом,— сказал он, кивнув.

Они наблюдали, как он поднимается по ступенькам. Потом Лэс потянулся и заморгал от ослепительного солнца.

— Посмотрим на его зверинец? — спросил он, пряча улыбку.

— Нет.

— Ну же, пойдем.

— Нет, не желаю этого видеть.

— А я посмотрю.

— Ну... ладно. Только все это меня просто бесит.

Они обогнули дом и пошли дальше, скрываемые от солнца его тенью.

— О, здесь хотя бы получше,— сказала Мэриан.

— Слушай, он забыл взять с нас деньги.

— Еще возьмет.

Они приблизились к первой клетке и заглянули в сумрак через забранное толстыми прутьями окошко в полметра высотой.

— Пусто,— сказал Лэс.

— Прекрасно.

— Отличный зоопарк.

Они не спеша перешли к следующей клетке.

— Смотри, какие эти клетки маленькие,— сказала несчастным голосом Мэриан.— Как бы ему самому понравилось сидеть в такой?

Она остановилась.

— Нет, я не стану смотреть,— рассердилась она,— не хочу видеть, как страдают несчастные животные.

— Я только одним глазком.

Она услышала, как Лэс посмеивается, подходя ко второй клетке. Он заглянул внутрь.

— Мэриан!

От его крика она вся передернулась.

— Что там? — спросила она, в испуге подбегая к нему.

— Смотри!

Она потрясенно смотрела в клетку.

Голос ее дрожал, когда она прошептала:

— О господи.

В клетке сидел человек.

Она смотрела неверящими глазами, не замечая, как крупные капли пота стекают со лба и катятся по щекам.

Человек лежал на полу, безвольно, будто сломанная кукла, раскинувшись на грязном армейском одеяле. Глаза были раскрыты, но он ничего не видел. Зрачки расширенные, похоже было, что человек чем-то одурманен. Грязные ладони неподвижно лежали на полу, покрытом тонким слоем соломы,— безжизненные кости, обтянутые кожей. Рот зиял желтозубой раной, углы губ растрескались и запеклись.

Лэс развернулся. Мэриан теперь смотрела на него. Ее лицо побелело, кожа на щеках туго натянулась.

— Что это? — спросила она едва слышным, дрожащим голосом.

— Не знаю.

Он еще раз заглянул в клетку, как будто уже сомневался, что действительно это видел. Потом снова посмотрел на Мэриан.

— Не знаю,— повторил он, чувствуя, как тяжко колотится сердце.

Они еще секунду смотрели друг на друга, в глазах у обоих читалось смятение.

— Что будем делать? — почти прошептала Мэриан.

Лэс проглотил застрявший в горле комок. Снова заглянул в клетку.

— При-вет,— услышат он собственный голос,— вы можете...

И тут же осекся, горло у него дернулось. Человек был без сознания.

— Лэс, что, если...

Он посмотрел на нее. И вдруг по коже пошли мурашки, потому что Мэриан в безмолвном ужасе смотрела на соседнюю клетку.

Он побежал по засохшей земле, взбивая пыль.

— Нет,— проговорил он, заглядывая в следующую клетку.

Он почувствовал, как его колотит нервная дрожь. Подбежала Мэриан.

— О боже, это же просто безумие,— воскликнула она, увидев еще одного узника.

Они оба смотрели на него, а он глядел на них блестящими мертвыми глазами. В один миг вялое тело дернулось, придвинувшись на пару сантиметров. Пересохшие губы задрожали — похоже, он силился заговорить. Ниточка слюны потянулась из угла рта и легла на заросший щетиной подбородок. На мгновение покрытое грязью и потом лицо превратилось в маску страстной мольбы.

А потом его голова запрокинулась набок и глаза закатились.

Мэриан отпрянула от клетки, прижимая к щекам трясущиеся руки.

— Он псих,— проговорила она и резко обернулась, глядя на молчаливый дом.

Лэс тоже обернулся, и они оба внезапно осознали присутствие в доме человека, который предложил им пойти посмотреть зоопарк.

— Лэс, что нам делать? — Голос Мэриан дрожал, она была на грани истерики.

Лэс не мог произнести ни слова, все еще потрясенный тем, что видит. Долгий миг он был способен только стоять, сотрясаемый дрожью, и глядеть на жену, ощущая себя так, будто угодил в кошмарный сон.

Затем он плотно сжал губы, и на него словно обрушился поток жары.

— Давай убираться отсюда,— отрезал он, схватив ее за руку.

Единственными звуками было их хриплое дыхание и торопливое шлепанье ее сандалий по жесткой земле. Воздух кривился от неистовой жары, иссушал легкие, заставлял кожу источать ручьи пота.

— Быстрей,— задыхался Лэс, дергая ее за руку.

Но, повернув за угол дома, оба сейчас же отскочили назад, ощущая, как судорожно сжимаются все мышцы.

— Нет! — Лицо Мэриан перекосило от ужаса.

Между ними и машиной стоял хозяин дома, нацеливая на них длинное двуствольное ружье.

Разум Лэса вдруг заполнила единственная мысль. Он внезапно понял, что ни одна живая душа не знает, где они, никто даже не догадается, в каком месте их искать. С нарастающим ужасом он вспомнил, как этот тип спрашивал, куда они едут, как он смотрел на их калифорнийский номер.

А потом Лэс услышал его самого, его жесткий, лишенный эмоций голос.

— А теперь вернитесь обратно,— приказал хозяин,— в зоопарк.

Заперев парочку в одной из клеток, Мерв Кеттер медленно побрел в дом, правую руку оттягивал тяжелый дробовик. Сделанное не принесло ему ни малейшего удовольствия, лишь волну облегчения, которая всего на миг расслабила его завязанное в тугой узел тело. И напряжение уже возвращалось. Оно никогда не покидало его больше чем на несколько минут, которые требовались, чтобы схватить очередного человека и заточить его в клетку.

И сейчас напряжение было сильным как никогда. Он первый раз запер в клетке женщину. От отчаяния в груди образовался ледяной ком. Женщина, он посадил в клетку женщину. Грудь содрогалась от сиплых вдохов, пока он поднимался по шатким ступенькам заднего крыльца.

Затем, когда затянутая москитной сеткой дверь захлопнулась за ним, он поджал широкий рот. Да, но что ему оставалось делать? Он с грохотом положил ружье на застеленный желтой клеенкой кухонный стол, грудь сотряс очередной мощный вздох. Что еще я могу сделать, спорил он с самим собой. Ботинки громко скрипели по старому линолеуму, пока он шел к двери в тихую, залитую солнцем гостиную.

От старого кресла поднялась пыль, когда он тяжело опустился в него. Что еще ему оставалось делать? У него не было выбора.

В тысячный раз он взглянул на левое предплечье, на слегка покрасневшую шишку чуть ниже локтевого сгиба. Прямо в плоти по-прежнему тихонько жужжал крошечный металлический конус. Он знал это, даже не прислушиваясь. Конус не умолкал никогда.

Он с усталым стоном откинулся назад и опустил голову на высокую спинку. Тусклый взгляд блуждал по комнате, по косому потоку солнечного света, в котором дрожали пылинки. И по каминной полке.

Маузер, люгер, снаряд для базуки, ручная граната все еще в рабочем состоянии. Неясная мысль посетила его смятенный разум: а что, если приставить к виску люгер, нацелить в сердце маузер или даже выдернуть из гранаты чеку и прижать ее к животу.

Герой войны. Эти слова жестоко царапали душу. Они лишились прежнего смысла, приносящего утешение. Некогда они что-то значили для него, ему было важно сознавать себя награжденным медалями воином, человеком с орденскими планками, осыпанным похвалами, вызывающим восхищение.

Потом умерла Элис, потом слава и почет канули в прошлое. Он остался в пустыне наедине со своими трофеями.

И как-то раз пошел в пустыню на охоту.

Он закрыл глаза, горло конвульсивно подергивалось. К чему размышлять об этом, сожалеть? Желание жить все еще не покидало его. Наверное, это было глупое, бессмысленное желание, но оно оставалось незыблемым, он не мог от него отделаться. Ни после того, как пропало два человека, ни после того, как пропало пять, ни даже после того, как пропало семь.

Грязные ногти безжалостно впивались в ладони, пока не прорвали кожу. Но вот женщина, женщина! Эта мысль резала острым ножом. Он не хотел сажать в клетку женщину.

В тщетной ярости он колотил тугим кулаком по ноге. У него не было выбора. Ну конечно, он заметил калифорнийский номер. Однако все равно не собирался этого делать. Но потом женщина спросила о воде, и он внезапно понял, что у него нет другого выхода, он просто обязан.

Ему как раз не хватало двоих.

К тому же выяснилось, что парочка едет в Нью-Йорк, и напряжение нахлынуло и спало, ослабило и снова усилило хватку в знакомом спазматическом ритме, после чего он осознал всем своим существом, что должен предложить им поехать и взглянуть на его зоопарк.

Надо было сделать им по уколу, подумал он. А то еще начнут кричать. С мужчинами это было неважно, он привык к мужским крикам. Но вот женщина...

Мерв Кеттер открыл глаза и безысходным взглядом уставился на каминную полку, на портрет умершей жены, на оружие, служившее некогда поводом для гордости и лишившееся теперь своей прежней ценности, потерявшее былое значение — всего лишь куски стали и дерева.

Герой!

От этого слова в животе все переворачивалось.

Вязкая пульсация замедлилась, на мгновение прекратилась, затем возобновилась, заполнив внутреннюю оболочку шипящим, пенящимся шумом. Слабая волна оживления прошла по телу, будоража ряды кольчатых мышц. Существо пошевелилось. Пора.

Мысль. Бесформенная, словно клубок тумана, прилипшая, обволакивающая. Существо шевельнулось, перетекающее, желеобразное, состоящее из колец внутри гибкого пузыря. Толчок, скольжение, извивы клейкого тела.

Снова мысль, направляющая волну. Шипение входящего воздуха, бесшумное движение металла. Открылось. Закрылось со щелчком. Кровь умирающего солнца заливает горизонт. Медленное и беззвучное парение по воздуху, лишенный цвета шар, заполненный чем-то бесформенным, чем-то живым.

Земля, прохлада. Существо коснулось ее, на миг замерло. Оно двигалось по земле, и все живое устремлялось прочь при его губительном приближении. Остававшаяся после него колея переливалась желто-зеленым светом.

— Тише!

От резкого шепота Мэриан он едва не выронил пилку для ногтей. Лэс отдернул руку, мышцы залитой потом щеки сократил нервный тик, и он быстро заполз в тень. Солнце почти село.

— Он идет сюда? — Из ее пересохшего горла шел сиплый голос.

— Не знаю.

Застыв, он наблюдал, как приближается человек в комбинезоне, слушал, как подметки его ботинок быстро шаркают по запекшейся земле. Лэс попытался сглотнуть, но дневной зной выпарил из тела всю влагу, и сухое горло лишь щелкнуло. Он думал о том, что человек может увидеть глубокий пропил в решетке окна.

Человек в ковбойской шляпе шагал быстро, лицо пустое и жесткое, руки негнущимися арками уперты в бока.

— Что он хочет с нами сделать? — От внезапно нахлынувшего страха Мэриан позабыла все физические страдания.

Лэс только покачал головой. Весь день он спрашивал себя о том же. И когда они оказались под замком, и когда хозяин ушел в дом, и в первые жуткие минуты заточения, и после, и когда Мэриан нашла в кармане шорт пилку, после чего бесформенная паника приобрела очертания надежды на бегство. Все это время тот же самый вопрос бесконечно терзал его. Что этот выродок хочет с ними сделать?

Однако человек подошел не к их клетке. От облегчения у них обоих едва не подкосились ноги. Человек даже не взглянул на их клетку. Он будто бы избегал смотреть в эту сторону.

Потом он скрылся из виду, и они услышали, как он отпирает другую клетку. От скрипа ржавых петель у Лэса окаменели мышцы живота.

Потом человек снова возник в поле зрения.

Мэриан задержала дыхание. Они оба наблюдали, как он выволок наружу бесчувственное тело и потащил по земле, пятки несчастного оставляли в пыли узкие борозды.

Пройдя несколько шагов, хозяин выпустил обессиленные руки жертвы, и тело с тяжким стуком упало на землю. Человек в комбинезоне посмотрел через плечо и вдруг резко повернул голову обратно. Они видели, как дернулся его кадык. Глаза его шарили по сторонам.

— Чего он высматривает? — спросила она прерывистым шепотом.

— Не знаю, Мэриан.

— Он бросил его прямо там! — Она едва не плакала.

В глазах обоих стояли смятение и испуг, они смотрели, как человек в комбинезоне возвращается в дом, длинные ноги шагали стремительно, голова рывками поворачивалась из стороны в сторону. «Господи боже мой, что же он высматривает?» — думал Лэс со все возрастающим ужасом.

Хозяин вдруг резко вздрогнул посреди шага и вцепился в левую руку. После чего внезапно кинулся бежать, как будто чего-то испугавшись, и взлетел по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки сразу. Дверь за ним с грохотом захлопнулась, после чего наступила мертвая тишина.

Рыдание рвалось из горла Мэриан.

— Я боюсь,— проговорила она тоненьким дрожащим голосом.

Он и сам боялся. Не знал чего, но жутко боялся. Ледяной страх поднимался по спине и вцеплялся холодными лапами в шею. Лэс не сводил глаз с распростертого на земле тела, с неподвижного белого лица, которое невидящим взглядом уставилось в закатное небо.

Один раз человек вздрогнул, когда на другой стороне двора захлопнули и заперли заднюю дверь дома.

Тишина. Ее тяжкая завеса давила на них свинцовым грузом. Тело мужчины неподвижно лежало на земле. Они дышали часто, с трудом. Губы дрожали, взгляд, словно намагниченный, все время обращался на несчастного.

Мэриан сжала руку в кулак и впилась зубами в костяшки пальцев. Солнечный свет расстилался вдоль линии горизонта багровой лентой. Безмолвие. Давящее безмолвие.

Безмолвие.

Звук.

Они затаили дыхание. Они стояли, разинув рты, внимательно прислушиваясь, выискивая источник звука, который слышали только что. Тела их окоченели, пока они ловили в тишине...

Толчок, скольжение, извивы клейкого...

— Господи! — выдохнула Энн. В ужасе она отвернулась, закрыв глаза трясущимися руками.

Темнело, и он был не вполне уверен в том, что видит. Лэс стоял, оцепеневший, в зловонном воздухе клетки, обратив побелевшее лицо к твари, которая двигалась по двору к лежащему на земле телу. Существо, обладавшее формой, но бесформенное, ползло, словно густой поток мерцающего желе.

Вопль ужаса застрял у него в горле. Он пытался отодвинуться назад, но не мог. Он не хотел этого видеть. Не хотел слышать жуткого сосущего звука, как будто вода сливалась в гигантскую воронку, мутного бульканья, словно что-то жирное кипело в котле.

Нет, повторял его разум, не в силах принять происходящее, нет, нет, нет!

От прозвучавшего крика они оба дернулись, как бескостные марионетки, и Мэриан прижалась к стенке, дрожа от отвращения и страха.

А человек исчез с земли. Лэс смотрел на место, где только что лежало тело, на светящуюся массу, которая пульсировала, словно гигантский комок планктона, заключенного в шар и колышущегося белыми волнами.

Он смотрел, пока человек не был съеден до конца.

Тогда он развернулся на затекших ногах и проковылял к Мэриан. Ее трясущиеся пальцы впились в его спину, и он ощутил, как залитое слезами лицо вжимается ему в плечо. Почти бесчувственными руками он провел по ее телу, по перекошенному от ужаса лицу. Смутно, сквозь охватившую его жуть, он понимал, что надо как-то успокоить ее, утишить ее страхи.

Но он не мог. Ему казалось, что пара невидимых когтистых лап вцепилась в грудь и выдрала все его внутренности. Ничего не осталось, только ледяная, скованная морозом дыра. И в эту дыру вонзался острый как бритва нож, каждый раз, когда он вспоминал, для чего они здесь.

Когда зазвучал крик, Мерв зажал руками уши с такой силой, что стало больно.

Казалось, он больше не может не слышать этот звук. Двери не закрыть достаточно плотно, окна как надо не заколотишь, да и стены слишком тонкие, крик всегда проникал сквозь них.

Может быть, дело было в том, что крик звучал у него в голове, где не было дверей, которые можно запереть, не было окон, которые можно закрыть, чтобы отгородиться от этого кошмарного звука. Да, наверное, это у него в голове. В таком случае понятно, почему он слышит крики даже во сне.

Когда все кончилось и Мерв понял, что существо ушло, он медленно добрел до кухни и открыл дверь. Затем, словно робот, понуждаемый безжалостными шестеренками, он подошел к календарю и обвел кружком дату. Воскресенье, двадцать второе августа.

Восьмой человек.

Карандаш выпал из ослабевших пальцев и покатился по линолеуму. Шестнадцать дней, по человеку каждые два дня, получается шестнадцать. Простой расчет. Только вот на деле все было не так просто.

Он метался по гостиной, входя и выходя из пятна света от лампы, оно будто покрывало его изможденное лицо маслом, которое стекало, как только он снова уходил в тень. Шестнадцать дней. Казалось, что прошло шестнадцать лет с тех пор, как он пошел в пустыню охотиться на зайцев. Неужели это было всего шестнадцать дней назад?

И он снова мысленно увидел ту сцену, воспоминания о ней не покидали его. Вот он бредет по залитым послеполуденным солнцем пескам, прижимая к бедру дробовик, медленно поворачивает голову, осматривается из-под полей шляпы.

Затем переваливает через гребень поросшей кустарником дюны и, охнув, останавливается. Глаза неотрывно смотрят на сферу, мерцающую, словно фонарь под водой. Сердце бьется неровно, все мышцы при этом зрелище свело судорогой.

Приблизившись, он оказался почти под самой сферой, алевшей в лучах заходящего солнца.

Возглас застрял в гортани, когда на поверхности шара возникло круглое жерло. Из жерла выплыло...

Он развернулся и побежал. Дыхание вырывалось со свистом, когда он бешено карабкался по подъему, увязая ногами в песке. Взобравшись на дюну, он помчался вниз длинными паническими прыжками, крепко зажатое в правой руке ружье больно колотило по ноге.

Потом над головой раздался звук, словно откуда-то вышел сжатый газ. Широко раскрытыми глазами он посмотрел через плечо. Испуганный вопль превратил лицо в гримасу ужаса.

В трех метрах над головой плыл светящийся шар.

Мерв ринулся вперед, высоко вскидывая на бегу ноги. Зловонный жар пыхнул в спину. Он снова поднял к небу полные страха глаза и увидел, что эта штука спускается к нему. В трех метрах над головой, в двух...

Мерв упал ничком на землю, развернулся, вскинул дробовик. Тишину пустыни разбил выстрел.

Придушенный крик вырвался из горла, когда дробинки отскочили от светящегося шара, словно камешки от резинового мяча. Перекатываясь на бок, он понял, что несколько из них впились в руку и плечо, и ружье выпало из потерявшей чувствительность ладони. Полтора метра, метр, жара обволакивала, из-за удушливой вони все вокруг плыло перед глазами.

Он взмахнул руками:

— Нет!

Как-то раз он случайно прыгнул в болото и завяз в горячем иле. Теперь он испытывал похожие ощущения, только на этот раз болото само прыгнуло на него. Крики заглохли, потонув в полупрозрачной оболочке, а руки и ноги накрепко засели в клейкой массе. Застывшие в испуге глаза видели перед собой мутный желатин, наполненный вращающимися блестками.

Ужас впивался в череп, он чувствовал, как жизнь медленно уходит от него.

Но он не умер.

Он вдохнул, и оказалось, что вдохнул воздух, пусть и наполненный жуткой вонью, от которой переворачивались кишки. Легкие трудились изо всех сил. После вдоха его вырвало.

А потом что-то вошло в его мозг.

Он пытался повернуться и закричать, но ничего не получилось. Ощущение было такое, словно по мозгу ползают ядовитые змеи, впиваясь зубами в материю его мыслей.

Змеи свивались кольцами и сжимались. «Я могу убить тебя прямо сейчас»,— зазвучали жгучие, как кислота, слова. Мускулы лица напряглись, однако даже они не могли двигаться в зловонном клею.

А потом другие слова оформились и запылали, выжигая в мозгу нестираемые следы.

«Ты достанешь мне еду».

Он и теперь дрожал, стоя перед календарем и глядя на обведенные карандашом даты.

А что еще ему остается? Вопрос явился в его разум, словно жалкий проситель. Существо очистило его сознание. Он знал о своем доме, о заправке, о жене, о своем прошлом. Оно сказало ему, что делать, не оставив выбора. Он обязан исполнять приказ. А захотел бы кто-нибудь умереть вот так по собственному выбору, захотел бы? Не пообещал бы все на свете, лишь бы избавиться от подобного кошмара?

С угрюмым лицом и сотрясаемый дрожью он поднялся на ватных ногах по лестнице, к спальне, хотя понимал, что заснуть не удастся.

Повалившись на кровать, он скинул один башмак и уставился пустыми глазами в пол, на коврик, который так давно связала Элси.

Да, он согласился исполнять приказы существа. И оно сунуло ему глубоко под кожу крошечный жужжащий конус, освободиться от которого он мог только ценой своей жизни, разрезав собственную плоть.

После чего чудовищная жижа отрыгнула его на песок пустыни, и он лежал, онемевший и парализованный, пока существо медленно взмывало вверх. И слышал в голове последнее предупреждение...

«Через два дня...».

И началось. Бесконечный, доводящий до исступления ритуал: заточение невинных людей ради того, чтобы самому спастись от уготованной им участи.

И жутким, по-настоящему жутким было то, что он знал — он будет делать это снова и снова. Он знал, что сделает все, лишь бы не подпустить тварь к себе. Даже если это означает, что женщине придется...

Он сжал губы. Глаза закрылись, и он сел на кровати, не в силах унять дрожь.

А что он станет делать, когда люди закончатся? Что он станет делать, если никто больше не заедет на заправку? Что он сделает, когда полиция начнет поиски одиннадцати пропавших?

Плечи дернулись, и тоскливое рыдание вырвалось из горла.

Прежде чем снова лечь, он сделал большой глоток из початой бутылки виски. Он лежал в темноте, сплошной натянутый нерв, замерший в ожидании, и маленькая теплая лужица в животе была не в силах прогнать холод и пустоту, поселившиеся внутри.

Конус в руке продолжал вращаться.

Лэс отогнул последний прут и секунду постоял, вытянув наружу голову. Он тяжело дышал сквозь сжатые зубы, тело сотрясалось от изможденных выдохов. В каждой мышце спины, плеч, рук пульсировала боль.

Он прерывисто набрал воздуха в легкие.

— Идем.

Руки тряслись, когда он помогал Мэриан вылезать из окна.

— Не шуми.— Он с трудом говорил из-за жажды, голода, жары и изнурительной работы (казалось, прутья придется пилить вечно).

Он не смог поднять ноги, надо было вылезать в топорщившуюся острыми краями прутьев дыру головой вперед. Он проталкивался и извивался, чувствуя, как царапины пролегают по потному телу. Выбравшись, он упал на руки, и от боли темноту на мгновение пронзили всполохи света.

Мэриан помогла ему подняться.

— Идем,— задыхаясь, повторил он, и они побежали к фасаду дома.

Внезапно он схватил ее за руку и рывком остановил.

— Сними сандалии! — приказал он сипло.

Мэриан быстро наклонилась и расстегнула застежки.

В доме было темно, когда они огибали черный угол и крались вдоль стены под окнами, в которых отражалась луна. Мэриан сморщилась, когда в ногу впился острый камешек.

— Слава богу,— пробормотал Лэс, когда они оказались с другой стороны дома.

Машина стояла на месте. Когда они побежали к ней, он сунул руку в задний карман и вынул бумажник. Трясущимися пальцами пошарил в маленьком отделении и ощутил холод запасного ключа зажигания. Он был уверен, что в машине ключей не окажется.

Они добежали до машины.

— Быстрей,— выдохнул он, они открыли дверцы и скользнули внутрь.

Лэс только сейчас заметил, что на прохладном ночном ветерке его колотит дрожь. Он вынул ключ и принялся тыкать им в замок. Они оставили дверцы открытыми, собираясь захлопнуть, лишь когда мотор заведется.

Лэс вставил-таки ключ и испустил прерывистый стиснутый вздох. Если хозяин что-нибудь сделал с мотором, им конец.

— Ну, поехали,— прошептал он, нажимая кнопку стартера.

Мотор кашлянул и издал одиночный стон. Горло Лэса дернулось, он убрал руку и с опаской посмотрел на темный дом.

— О боже, неужели не заведется? — тихонько простонала Мэриан, чувствуя, как по рукам и ногам бегут мурашки.

— Не знаю, надеюсь, это из-за того, что мотор остыл,— спешно проговорил он. Он задержал дыхание, затем снова нажал на кнопку, оттягивая воздушную заслонку.

Мотор сделал еще один сонный оборот. «Господи, он что-то сделал с машиной!» — слова взорвались в голове Лэса. Он лихорадочно жал на кнопку, тело его окоченело от страха. «Ну почему мы не поехали по главной дороге!» — пришла новая мысль, от которой на лице залегли глубокие морщины.

— Лэс!

Он почувствовал, как она вцепилась ему в руку, и почти инстинктивно бросил взгляд на дом.

В окне второго этажа вспыхнул свет.

— Боже, заводись! — закричал он безумно и ткнул в кнопку непослушным пальцем.

Мотор закашлялся, возвращаясь к жизни, и Лэса накрыла волна облегчения. Они с Мэриан одновременно захлопнули дверцы, пока он увеличивал число оборотов, чтобы прогреть мотор.

Когда он включил первую передачу, в окне появился силуэт человека: голова и торс. Тот кричал что-то, но они не расслышали слов за ревом мотора.

Машина дернулась вперед и заглохла.

Лэс шипел от бессильной ярости, снова нажимая кнопку. Мотор завелся, и Лэс отпустил сцепление. Колеса запрыгали по неровной почве. Человек на втором этаже отошел от окна, и Мэриан, не сводившая с дома глаз, увидела, как свет загорелся внизу.

— Быстрее! — умоляла она.

Машина набрала скорость, и Лэс, перейдя на вторую передачу, резко развернулся. Покрышки заскользили по сухой земле, а когда машина выезжала на колею, Лэс переключился на третью передачу и ткнул в кнопку, отчего две фары залили дорогу впереди ярким светом.

Позади прозвучал громкий хлопок, и оба невольно вжали головы в плечи, когда что-то с пронзительным свистом пронеслось над крышей. Лэс утопил педаль газа в пол, и машина рванула вперед, подскакивая на ухабистой колее.

Еще один выстрел разорвал ночь, и половина заднего стекла осыпалась ливнем мелких осколков. И снова они невольно съежились, а Лэс застонал, когда один из сверкающих осколков впился в шею.

Руки на руле дернулись, машина угодила в небольшую выбоину, и ее почти вынесло с колеи. Пальцы судорожно сжались, и окаменевшими руками Лэс вернул машину обратно.

— Где он? — крикнул он Мэриан.

Она развернулся к Лэсу.

— Я его не вижу!

Машина ныряла и выбиралась из ям, фары бешено дергались от каждого движения.

Добраться до ближайшего города, лихорадочно размышлял он, рассказать обо всем шерифу, попытаться спасти того второго беднягу. Нога давила на педаль все сильнее по мере того, как выравнивалась колея. Доехать до ближайшего города и...

— Берегись! — закричала она.

Он не сумел вовремя затормозить. Капот «форда», разбивая в щепы, врезался в тяжелые ворота, которые перегораживали колею, и машина резко остановилась. Мэриан швырнуло виском на лобовое стекло. Двигатель заглох, обе фары разбились вдребезги.

Лэс, едва дыша, оторвался от руля.

— Мэриан, скорей,— выдохнул он.

Приглушенное рыдание вырвалось из ее горла.

— Моя голова, моя голова!

Онемевший от потрясения, Лэс секунду сидел, глядя, как от нестерпимой боли она водит головой из стороны в сторону и прижимает ко лбу ладонь.

После чего он открыл дверцу со своей стороны и потянул Мэриан за свободную руку.

— Милая, нам надо убираться отсюда!

Она бессильно плакала, пока он почти волоком вытаскивал ее из машины, а после обхватил за талию, чтобы хоть как-то поддержать. За спиной Лэс услышал топот тяжелых башмаков и, обернувшись через плечо, увидел, как яркая короткая вспышка зажглась и понеслась в их сторону.

Мэриан упала у ворот. Лэс весь дрожал от натуги, пытаясь ее поднять, а к ним бежал человек. В правой руке он сжимал револьвер сорок пятого калибра, а в левой — фонарик. Лэс зажмурился, когда луч света ударил по глазам.

— Назад,— коротко сказал тяжело дышащий человек, и Лэс увидел, как дуло качнулось, указывая на дом.

— Но моя жена ранена! Она ударилась головой о лобовое стекло. Не станешь же ты снова сажать ее в клетку!

— Я сказал, назад!

От крика Лэс вздрогнул.

— Но она не может идти, она без сознания!

Он слышал, как сиплый выдох сотряс все тело человека, и заметил, что тот голый до пояса и дрожит от холода.

— Тогда неси ее,— приказал человек.

— Но...

— А не то я тебя прямо здесь пристрелю! — заорал он в бешенстве.

— Не надо, не надо.

Лэс нервно передернулся, поднимая обмякшее тело Мэриан. Человек отошел в сторону, и Лэс побрел по колее, пытаясь одновременно смотреть в лицо Мэриан и себе под ноги.

— Милая,— шептал он.— Мэриан?

Ее голова безжизненно болталась у него на плече, короткие светлые волосы, пока он ее нес, взъерошились на висках и на лбу. В нем все росло и росло напряжение, пока не захотелось кричать.

— Зачем ты это делаешь? — внезапно взорвался он, бросая слова через плечо.

Ответа не было, лишь ритмичное топанье тяжелых башмаков по запекшейся земле.

— Как ты можешь делать такое с людьми? — надрывался Лэс.— Хватать себе подобных, чтобы отдать их этому... этому... одному богу ведомо, что это такое!

— Заткнись! — Но в голосе человека угадывалась попытка защититься, а не злость.

— Слушай,— произнес Лэс внезапно, поддаваясь импульсу,— отпусти мою жену. Оставь меня, если так тебе надо, но... но отпусти ее. Прошу!

Человек промолчал, и Лэс в безысходности закусил губу. Он смотрел на Мэриан больными, испуганными глазами.

— Мэриан,— позвал он.— Мэриан.

Его трясло на ночном холоде.

Дом размытым силуэтом выступил из плоской черноты пустыни.

— Ради всего святого, не сажай ее в клетку! — в отчаянии закричал он.

— Назад — Голос человека звучал ровно, в нем не было ничего — ни обещания пощады, ни сострадания.

Лэс окоченел. Будь он один, развернулся бы и набросился бы на подонка. Не стал бы по доброй воле возвращаться обратно, снова проходить мимо дома, идти к клеткам, отдавать себя в жертву той твари.

Но с ним была Мэриан.

Он перешагнул через брошенное на земле ружье и услышал за спиной ворчание человека, который нагнулся, чтобы поднять оружие. Я должен вытащить ее отсюда, думал он, обязан!

Все случилось раньше, чем он успел что-либо предпринять. Лэс услышал, как человек неожиданно зашел ему за спину, и ощутил укол в правое плечо. Дыхание перехватило от внезапного жжения, он развернулся так быстро, как только мог, удерживаемый весом безжизненного тела Мэриан.

— Что ты?..

Он не сумел даже завершить фразу. Вдруг показалось, что по венам заструилась горячая, вызывающая онемение жидкость.

Безграничная апатия сковала руки и ноги, он едва чувствовал их, когда человек забирал у него Мэриан.

Качнувшись, Лэс сделал шаг, и ночь вокруг расцветили сверкающие точки света. Земля, словно вода, заструилась под ногами, колени подогнулись, как резиновые.

— Нет,— пробурчал он в полусне.

И рухнул. Удара о землю он уже не почувствовал.

Брюхо сферы было теплым. Оно колебалось от волн густого, клубящегося жара. Во влажной полутьме покоилось существо, его бесформенное тело подрагивало в монотонной пульсации дремы. Существу было уютно, оно испытывало довольство, свернувшись причудливым кольцом, словно какая-то инопланетная кошка у камина.

На два ближайших дня.

Его разбудили пронзительные крики. Он дернулся и разомкнул губы, словно собирался что-то сказать. Но губы оказались сделанными из железа. Они бессильно отвисли, и он не мог ими пошевелить. Лишь громадным усилием воли он заставил себя поднять веки.

Воздух в клетке колебался и мерцал от солнечных лучей. Он медленно заморгал, посмотрел мутным взглядом. Руки слабо хлопали по бокам, будто рыбины, выброшенные на берег.

Кричал человек из соседней клетки. Несчастный вынырнул из дурмана и теперь бился в истерике, потому что все знал.

Лэс медленно, старательно наморщил залитый потом лоб. Он может думать. Тело его похоже на большой валун, неуклюжий и беспомощный. Но под неподвижным гранитом мозг его функционирует так же уверенно, как и раньше.

Он закрыл глаза. От этого стало только хуже. Пришло осознание того, что ему предстоит пережить: известный в самых жутких деталях конец, но перед этим — беспомощное ожидание, которое пугало еще больше.

Ему показалось, он чуть дрогнул, но сказать наверняка не мог. То существо, что оно такое? Он не знал ничего похожего, ему не на что было опереться, чтобы построить рациональное объяснение. То, что он видел той ночью, находилось за гранью...

Какой сегодня день? И где...

Мэриан!

Словно булыжник прокатился у него в голове. В горле защелкало, слюна потекла из уголков рта, но он этого не заметил. Лэс снова заставил себя открыть глаза.

Паника вонзила клинок в мозг, хотя это и никак не отразилось на его лице.

Мэриан рядом не было.

Она лежала на постели в тяжелом наркотическом забытьи. Мерв положил новый мокрый компресс ей на лоб, на ссадину на правом виске.

И теперь стоял тихо и глядел на нее. Он только что вернулся от клеток, где снова сделал успокаивающую инъекцию тому человеку, который кричал. Интересно, что за наркотик дало ему существо, какое воздействие он оказывает. Он надеялся, что чувствительность теряется полностью.

Потому что для этого человека настал последний день.

Нет, это все чертово воображение, вдруг сказал он самому себе. Она нисколько не похожа на Элси, совсем не похожа.

Все это его воображение. Он хотел, чтобы она была похожа на Элси, вот и все. Он проглотил застрявший в горле комок. Глупец. Слово тупо ударило по мозгам. Она не похожа на Элси.

На мгновение он позволил взгляду пройтись по телу женщины, по плавному подъему груди, стройным бедрам, длинным ногам. Мэриан. Так называл ее муж. Мэриан.

Красивое имя.

Сердито передернув плечами, он отвернулся от кровати и быстро вышел из комнаты. Да что с ним такое творится? Что он собирается делать, отпустить ее? Не было никакого резона тащить ее в дом две ночи назад, устраивать ее в свободной спальне. Вообще никакого смысла. Он не может позволить себе ощущать к ней симпатию и вообще к кому-либо. Если это произойдет, он покойник. Это же очевидно.

Спускаясь по ступеням, он пытался снова вспомнить ужас от пребывания внутри желатиновой массы. Старался воскресить кошмар, испепеляющий разум. Но почему-то воспоминание постоянно ускользало, словно уносимое ветром облако, и вместо этого он все время думал о женщине. Мэриан. Нет, она все-таки очень похожа на Элси, те же волосы, те же губы.

Нет!

Он оставит ее в спальне, пока не закончится действие наркотика. А потом перетащит обратно в клетку. «Либо они, либо я! — сердито твердил он самому себе.— Я не хочу умереть вот так! Только не это!».

Он спорил с собой всю дорогу до заправки.

«Должно быть, я обезумел. Вот так взять ее в дом, жалеть ее. Я не могу себе этого позволить. Не могу. Она для меня означает два дня, и только, два дня отсрочки...».

На заправке было пустынно и тихо. Мерв остановил тягач и вышел.

Ботинки хрустели по сухой земле, пока он неутомимо вышагивал между колонками. «Я не могу ее отпустить!» — кричал он самому себе с лицом, перекошенным от ярости. Он передернулся, осознав, что уже целых два дня только об этом и думает.

— Ну почему не мужчина! — бормотал он себе под нос, упираясь в бока тугими кулаками.

Он поднял левую руку и посмотрел на розовеющую шишку. Когда же он решится вырвать эту штуку из собственной плоти? Когда?

Потом подъехала машина. Машина коммивояжера, пыльная и перегретая.

Пока закачивал бензин, пока проверял уровень масла и воды, Мерв постоянно поглядывал из-под полей шляпы на распаренного коротышку в льняном костюме и панаме. Заменить ее. Мерв еще не позволил мысли оформиться, но уже ощущал ее присутствие. Он поймал себя на том, что смотрит на номерной знак.

Аризона.

Лицо напряглось. Нет. Нет, он всегда перехватывал машины только из других штатов, так безопаснее. Я должен отпустить его, думал он с тоской, мне придется. Я не могу позволить, чтобы...

Но когда коротышка потянулся за бумажником, рука Мерва сама скользнула в задний карман и пальцы сомкнулись на теплой рукояти револьвера сорок пятого калибра.

Коротышка вздрогнул, разинув рот, при виде большого пистолета.

— Что это? — проговорил он слабо.

Мерв не стал объяснять.

Ночь проводила черными леденящими пальцами по движущемуся пузырю. Земля отступала перед колышущейся массой.

Почему это воздух так мало насыщен питательными веществами, почему атмосфера давит так слабо? Эта земля, она такая вялая, умирающая, ее порождающие жизнь газы почти истощились.

По мере скользкого, оставляющего грязный след движения существо думало о том, как отсюда сбежать.

Сколько времени уже проведено в этой пустынной местности? Сложно сказать: солнце этой планеты появлялось и исчезало с доводящей до безумия быстротой, тьма и свет мелькали, сменяя друг друга в мгновение ока.

А на корабле все хронометрические приборы были разбиты, и починить их не было никакой возможности. Больше не было ни одного ориентира, не было привычного ритма, на который можно положиться. Существо потерялось в этом разреженном пространстве, полном горячего камня, не в силах делать что-либо еще, кроме поддержания жизненных функций.

Из черноты вдалеке возникло жилище обитателя этой планеты, причудливо квадратное и угловатое. То было глупое животное, безмозглое животное, не способное к рациональному мышлению, которое могло лишь издавать дикие придушенные крики и хлопать своими усиками, как ночные растения с родной планеты существа. А их тела, они такие жесткие из-за кальциевых окаменелостей внутри и с настолько низкой питательностью, что существо вынуждено есть в два раза чаще обычного, ведь такое чудовищное количество энергии уходит на переваривание.

Ближе. Щелканье сделалось громче.

Животное здесь, как обычно, неподвижно лежит на земле, его усики свернутые и вялые. Существо протянуло нити мыслей и принялось высасывать из животного соки медленно текущего сознания. Что за варварское место, если это самые разумные здесь твари. Существо подобралось ближе, извиваясь и стелясь по обдуваемой ветром земле.

Животное закопошилось, и мощная волна сотрясла разум существа. Если бы не угроза смерти от истощения, ничто не заставило бы его впитывать в себя этих дергающихся тварей с жесткими каркасами внутри.

Пузырь коснулся усика. Существо растеклось по телу животного и замерло подрагивающей массой. Зрительные клетки передали изображение животного, глядящего вверх широко раскрытыми глазами. Слуховые клетки передали дикий, странный шум, какой производило умирающее животное. Тактильные клетки передали слабые колебания его тела.

И где-то в глубине своего умственного центра существо ощутило не ведающее устали щелканье, доносившееся из темной берлоги, где затаилось, дрожа от страха, первое животное — то животное, в чей вялый усик был вставлен конус, определяющий местоположение.

Существо принялось есть. Ив процессе поглощения пищи размышляло, хватит ли здесь еды, чтобы продержаться...

...тысячу земных лет его жизни.

Он лежал обмякшей тушей на полу клетки, сердце прыгало в груди — на него смотрел человек в комбинезоне.

Лэс испытывал стенки клетки на прочность, когда услышал, как хлопнула дверь дома, а потом раздался звук шагов вниз по ступенькам крыльца. Он шлепнулся на пол и быстро перекатился на спину, отчаянно стараясь припомнить, в какой позе лежал под действием наркотика, вяло раскинул руки по сторонам, чуть подтянул вверх правую ногу, закрыл глаза. Нельзя, чтобы выродок узнал, что Лэс пришел в сознание. Он должен открыть дверцу клетки, ничего не подозревая.

Лэс заставил себя дышать медленно и размеренно, хотя от этого у него заболело в животе. Человек не проронил ни звука, пока смотрел на него. Когда он отопрет замок, продолжал твердить себе Лэс, как только я услышу, что дверца открылась, я прыгну.

Кадык разок дернулся. А вдруг он поймет, что Лэс притворяется? Все мышцы напряглись, он ждал звука открывающейся дверцы. Скорее всего, это последний шанс выбраться.

Потом он услышал звук удаляющихся шагов. Лэс внезапно открыл глаза, выражение потрясенного неверия исказило его лицо. Человек не собирался отпирать его клетку!

Он долго лежал на одном месте и дрожал, безмолвно глядя за забранное решеткой окно, где недавно стоял человек в комбинезоне. Хотелось закричать во весь голос, колотить кулаками по двери, пока не разобьет руки в кровь.

— Нет... нет,— стонал он.

Наконец Лэс рывком поднялся и встал на колени. Осторожно посмотрел в окно. Человека нигде не было.

Он скорчился на полу и в очередной раз обшарил карманы.

Бумажник. Внутри всякая ерунда. Носовой платок, огрызок карандаша, сорок семь центов, расческа.

И все.

Он подержал предметы на ладони, долго глядел на них, словно они как-то могли помочь в этой жуткой ситуации. Должен же быть выход, нельзя ведь смириться с тем, что и он тоже в конце концов будет лежать на земле, как и все остальные, брошенный этой дряни, чтобы она...

— Нет!

Рука нервно дернулась, и содержимое бумажника выпало на грязный пол клетки, губы сжались, приглушив вопль ужаса. Не может быть, чтобы такое происходило на самом деле... наверное, это сон!

В отчаянии он упал на колени и снова принялся шарить трясущимися пальцами по стенкам клетки, выискивая трещину, расшатанную доску, что угодно.

В тщетных поисках он старался не думать о надвигающейся ночи и о том, что она принесет.

Но ни о чем другом он думать не мог.

Она села, хватая ртом воздух, когда мозолистые пальцы погладили ее по волосам. Расширенные глаза с ужасом уставились на хозяина, и тот отдернул ладонь.

— Элси,— прошептал он.

В лицо ударил запах виски, она поморщилась и отстранилась, руки сами вцепились в простыню на кровати.

— Элси,— повторил он глухо, глядя ей в лицо пьяными глазами.

Кровать заскрипела, когда она принялась пятиться назад, пока не уперлась спиной в деревянное изголовье.

— Элси, я не хотел,— проговорил человек; черные сосульки волос, прилипшие к вискам, жаркое дыхание из раскрытого рта.—Элси, не... не бойся меня.

— Г-где мой муж?

— Элси, ты так похожа на Элси,— захлебывался словами человек, налитые кровью глаза умоляли ее.— Ты так похожа на Элси, о... боже мой, ты просто вылитая Элси.

— Где мой муж?

Его рука сжала ее запястье, и она ощутила, как тело дергают, словно тряпичную куклу, после чего оказалась прижатой к груди человека. Ее окутало облако перегара.

— Нет,— вскрикнула она, упираясь руками ему в плечи.

— Я люблю тебя, Элси, люблю тебя!

— Лэс! — Ее вопль заполнил маленькую комнату.

Она отшвырнула в сторону его большую руку, когда он провел ладонью по ее щеке.

— Он мертв! — сипло прокричал человек.— Оно его сожрало, сожрало его! Слышишь?

Она отодвинулась к изголовью, глаза ее застыли от ужаса.

— Нет.— Она даже не сознавала, что произносит это вслух.

Человек с усилием поднялся на покачивающихся ногах и посмотрел сверху вниз на ее побелевшее лицо.

— Думаешь, я хотел? — спросил он подавленно, и слезы покатились по покрытому щетиной подбородку.— Думаешь, мне это нравится? — Рыдание вырвалось из груди.— Мне совсем не хотелось. Но ты не знаешь, ты не зна-а-ешь. Я был внутри, внутри! О господи... ты не знаешь, на что это похоже. Не представляешь себе!

Он тяжело опустился на кровать, голова упала вперед, грудь содрогалась от беспомощных рыданий.

— Я не хотел. Господи, неужели ты думаешь, что я мог сам этого захотеть?

Она прижимала левый кулак к зубам. Казалось, она не в силах дышать. Нет. Ее разум сопротивлялся, не желал верить. Нет, это неправда, это неправда.

Внезапно она свесила ноги с кровати и встала. За окном был закат. Оно приходит только с наступлением темноты, в отчаянии твердил ей разум, не раньше, чем стемнеет. Но вот сколько времени она провела без сознания?

Человек смотрел на нее покрасневшими глазами.

— Ч-что ты делаешь?

Она бросилась к выходу.

Только она распахнула дверь, человек кинулся за ней, и они оба врезались в косяк. Она задохнулась, в голове снова запульсировала боль. Человек вцепился в нее, она чувствовала, как его руки шарят по ее груди и плечам.

— Элси, Элси...— произносил он, снова пытаясь ее поцеловать.

И тут она заметила на столе рядом тяжелый кувшин. Она едва ощущала его стальные объятия, его грубый жесткий рот впивался в ее губы. Вытянутые пальцы Мэриан сомкнулись на ручке кувшина, она подняла его...

Крупные черепки белой глины посыпались на пол, и комнату заполнил крик боли.

А потом Мэриан застыла, привалившись к стене и хватая ртом воздух. Она глядела на его скорченное тело, на толстые пальцы, все еще цепляющиеся за ковер.

Вдруг взгляд метнулся к окну. Солнце почти село.

Она кинулась к неподвижному телу и склонилась над ним. Трясущиеся пальцы шарили по карманам его комбинезона, пока не отыскали связку ключей.

Выбегая из комнаты, она услышала, как хозяин застонал, и мельком увидела через плечо, как он медленно перекатывается на спину.

Мэриан выбежала в коридор, рывком распахнула входную дверь. Умирающее солнце заливало небосклон кровью.

Задыхаясь, она спрыгнула со ступеней крыльца и помчалась отчаянными, неверными скачками вокруг дома, даже не чувствуя, как в ноги впиваются камни. На бегу она вглядывалась в молчаливый ряд клеток впереди. «Это неправда, это неправда,— слова продолжали звучать в ее мозгу,— он солгал». Рыдание слетело с губ. Он солгал!

Темнота спустилась быстро, как занавес, когда Мэриан на дрожащих ногах приблизилась к первой клетке.

Пусто.

Еще одно рыдание вырвалось из горла. Она подбежала к следующей клетке. Он солгал!

Пусто.

— Нет. Лэс!

— Мэриан! — Он подскочил на полу клетки, дикая надежда отразилась на его лице.

— О, дорогой! — Ее голос был не более чем дрожащее, лишенное сил бормотание.— А он сказал мне...

— Мэриан, открой клетку. Быстрей! Оно близко.

Ее руки неудержимо тряслись, пока она пыталась вставить ключ в замок. Ключ не подошел. Она до боли закусила губу. Попробовала второй ключ. Он тоже не подошел.

— Скорее.

— О господи! — Она плакала, вставляя третий ключ. Не подошел и он.

— Не могу найти...

Внезапно голос ее прервался, дыхание перехватило. Мэриан ощутила, как окаменели конечности.

В тишине раздавался звук чего-то громадного, тихо ползущего по земле.

— О нет! — Она торопливо огляделась, затем снова посмотрела на Лэса.

— Все в порядке, детка. Не волнуйся. У нас еще полно времени.— Он перевел дух.— Попробуй другой ключ. Вот так. Нет, нет, вон тот. Ничего страшного. Теперь тот. Нет, не подходит. Попробуй следующий,— Его внутренности сжимались в тугой узел.

Мэриан до крови прокусила нижнюю губу. Она поморщилась и уронила ключи. С приглушенным стоном нагнулась и подхватила связку. Свистящий, чавкающий звук, идущий из пустыни, сделался громче.

— О, Лэс, я не могу, не могу!

— Ничего, ничего, детка,— услышал он собственный голос,— ничего страшного. Беги к шоссе.

Она посмотрела на него, лицо ее вдруг лишилось всякого выражения.

— Что?

— Милая, ради бога, не стой больше здесь! — закричал он.— Беги!

Она выровняла сотрясавшее ее дыхание и снова впилась зубами в ранку на губе. Руки перестали дрожать, почти онемели, она попробовала следующий ключ, следующий, пока Лэс стоял и смотрел полными ужаса глазами на Мэриан и на пустыню позади нее.

— Милая, не...

Замок со щелчком открылся. Обессиленно застонав, Лэс распахнул дверь и схватил Мэриан за руку, одновременно в сумеречном воздухе раздалось пронзительное шипение.

— Бежим! — выдохнул он.— Не смотри назад!

Они бежали, бешено вскидывая ноги, прочь от клеток, прочь от двухметрового комка переливающейся живой материи, который втекал во двор, словно желе из чудовищных размеров миски. Лэс и Мэриан старались не слушать, не оглядывались, они бежали, подгоняемые паникой, и пытались не сбиться с ритма.

Их машина снова стояла перед домом, капот был смят. Они распахнули дверцы и как безумные кинулись внутрь. Дрожащие пальцы Лэса нащупали все еще торчащий в замке зажигания ключ. Он повернул его, нажимая на кнопку стартера.

— Лэс, оно ползет сюда!

Мотор с шумом завелся, и машина рванулась вперед. Он не смотрел назад, только переключал передачи и жал на газ, пока машина не оказалась вновь на колее.

Лэс повернул направо и поехал в сторону города, который, как ему сейчас казалось, они проезжали вечность назад. Он вжимал педаль газа в пол, и машина все набирала скорость. Без фар он плохо видел дорогу, но нога словно прилипла к педали. Машина с ревом неслась по темной дороге, и Лэс впервые за четыре дня начал дышать нормально, пока...

существо пенилось и качалось, растекаясь по земле, и ярость клокотала в его недрах. Животное подвело, еды нет, еда сбежала. Существо неистово свивалось кольцами, выискивая; зрительные клетки исследовали землю; светящаяся, защищенная оболочкой бесформенная субстанция расползалась по покрытой коростой земле. Ничего. Существо нахлынуло, словно некий зловещий прилив, на дом, оно шло на щелкающий звук в...

Руке Мерва, которая дрогнула в конвульсии. Он сел, пристально глядя широко раскрытыми глазами. Боль вгоняла в мозг ржавые гвозди — боль в голове, боль в руке. Конус походил на роющее нору насекомое, орудующее острыми как бритвы лапками, пытающееся прорыть в его плоти тоннель. Мерв, скрипя зубами, встал на колени, взгляд туманился от боли.

Не успел он подняться на ноги, как дом сотряс оглушительный грохот. Мерв судорожно дернулся, нижняя челюсть отвисла. Костер, прожигающий руку насквозь, все разгорался, и он вдруг понял. Подвывая от ужаса, он кинулся в коридор, поглядел в темный провал лестницы и увидел, как...

существо всползало по ступенькам, его семьдесят прозрачных глаз сверкали, а мерцающее бесформенное тело тянулось к животному. Оно шипело от безумной ярости и пузырилось, вытекая из своей аморфной оболочки, оно с чавканьем втаскивало себя по угловатым ступенькам. Животное развернулось и кинулось бежать...

К задней лестнице! Это единственный шанс. Он не мог вдохнуть, воздух будто стал жидким. Подметки башмаков прогрохотали по полу коридора, потом через темноту спальни. Слышно было, как за спиной трещат и ломаются перила: существо поднималось на второй этаж и формой сейчас походило на бумеранг.

Мерв бросился вниз по крутой лестнице, трясущиеся руки хватались за перила, сердце колотилось в груди тяжким молотом. Он сипло прокричал что-то: руку вновь пронзила пульсирующая боль, от которой он едва не лишился сознания.

Уже оказавшись внизу, он услышал, как дверь спальни с грохотом распахнулась, как стало беситься существо, когда оно...

доползло и ударилось в дверь задней лестницы, отшвыривая ее со своего пути. Оно слышало снизу топот убегающего животного. Затем клейкая субстанция лишилась привычных свойств, существо потеряло цепкость и кубарем покатилось по лестнице, и все семьсот его щупальцев хватались за ступеньки и скользили по занозистым доскам.

Оно ударилось о пол внизу, протиснуло свою бесформенную тушу в дверной проем, вскипая и растекаясь по полу кухни, а в гостиной...

Мерв подбегал к каминной полке. Он сдернул, ухватив за дуло, маузер и развернулся; существо уже проталкивало светящееся тело в дверь.

В комнате зазвенело эхо выстрелов, после того как Мерв выпустил всю обойму в рвущуюся к нему тушу. Пули бессильно отскакивали от оболочки существа, и Мерв с испуганным криком отбежал назад, оружие выпало из рук. Он случайно сбил с каминной полки портрет жены и услышал, как стекло разбилось об пол. На миг его искаженному сознанию показалось, что это она сама лежит там, на полу, что это лицо Элси улыбается ему из-под осколков стекла.

А потом рука нащупала что-то твердое. И вдруг стало абсолютно ясно, что ему теперь делать.

Когда существо встало на дыбы, чтобы обрушить на него всю свою текучую массу, Мерв отскочил в сторону. Каминная полка разбилась вдребезги, по стене пошла трещина.

Затем, когда существо отпрянуло назад, чтобы снова наброситься на него, Мерв выдернул из фанаты чеку и крепко прижал к груди.

Тупое животное! Теперь я убью тебя за...

Больно!!!

Ткани разорвались, оболочка распалась, существо размазалось по полу, словно раздавленный слизняк, вязким потоком протоплазмы.

После чего в комнате наступила тишина. Мозговые центры существа отключались один за другим, разреженная атмосфера лишала жизни каждую частичку его ткани. Останки чуть подрагивали, клетки существа и его желатиновые сочленения корчились в агонии. Мысли путались.

Жизненные соки вытекали. Свет, дающий тепло и жизнь пульсирующей материи, иссякал. Отдельные органы, обособленные клетки, волнующееся содержимое сосуда для пищи разбухало, разбухало, расползалось. Где же они? Где хозяева, которые дали мне жизнь, чтобы я могло кормить их, никогда не теряя своего объема и энергии?

А потом существо, которое некогда зародилось в толстом слое гидропоники, умерло, позабыв, что это оно само однажды ночью пожрало своих хозяев, переварив вместе с телами и все знания, какие содержались в их головах.

В субботу, двадцать второго августа, в тот год в пустыне произошел чудовищный взрыв, и даже люди, жившие в фидцати километрах от эпиценфа, находили у себя во дворах странные металлические обломки.

— Метеорит,— говорили люди. Но только потому, что им нужно было что-то сказать.

Любознательное дитя. © Перевод Е. Королевой.

Дело идет к вечеру. Обычный день, ничем не отличающийся от сотни других дней. Солнце покрывает бронзовым налетом окна, выходящие на Джерси, стада машин блеют на улицах, бесчисленные каблуки спешно стучат по тротуарам. Конторы делового квартала погружены в летаргическую дрему никому не нужной работы. Близится пять часов еще одного вечера. Несколько минут, и толпа ринется к метро, к автобусам, к такси; несколько минут — и начнется столпотворение.

Роберт Грэхем сидел за столом, дорисовывая последние детали, карандаш медленно двигался по листу бумаги. Закончив, он взглянул на часы. Почта пора уходить. Он со стоном поднялся и медленно потянулся, обменявшись улыбками с девушкой, которая сидела по другую сторону прохода. Потом пошел в уборную, умылся, застегнул воротничок, поправил галстук, причесал как следует темные волосы. Все были готовы сорваться с места, как только часовая стрелка окажется в миллиметре от пятерки.

Вернувшись в контору, Роберт Грэхем бросил последний взгляд на бумаги. Вскоре пробило пять, и, положив листы в коробку с надписью «Отправить», он двинулся к вешалке. Усталым движением сунул руки в рукава пальто, нахлобучил шляпу. Очередной рабочий день завершен. Теперь поездка домой, обед, вечер дома, скорее всего телевизор или бридж с Оливерами.

Роберт Грэхем медленно прошагал по коридору к толпе, скопившейся у лифта. Пришлось переждать две загрузки, прежде чем обнаружилось место и для него. Он втиснулся в душный, набитый до отказа куб, дверцы захлопнулись, и пол под ногами ухнул вниз.

Спускаясь, он попытался вспомнить, что Люсиль просила захватить по пути домой. Корицу? Перец? Лук? Он медленно покачал головой. Люсиль говорила, что напишет список, но он отказался. Люсиль вечно предлагает написать список, но он всегда отказывается, а потом, конечно, забывает, что же нужно купить. Память такая странная штука.

Дверцы лифта распахнулись, и Роберт Грэхем привычным путем прошел через запруженное народом фойе и оказался на улице.

Где все и началось.

«Боже,— подумал он,— где же я оставил машину?» На секунду его почти рассмешил внезапный провал в памяти. Затем он нахмурился и попытался вспомнить.

Этим утром было несколько мест, где он мог припарковаться. Во-первых, место прямо напротив здания, однако туда перед его носом встал грузовик службы доставки. Не было времени дожидаться и выяснять, не уедет ли грузовик через пару минут, поэтому он поехал дальше и повернул за угол направо.

В следующем квартале какая-то дамочка на желтом «понтиаке» втиснулась на свободное место, опередив его на считаные секунды. Через несколько машин отсюда было еще одно место, но, пока он пропускал двух женщин, переходящих дорогу, заняли и его.

Только эти размышления никак не помогли. Он все равно не мог вспомнить, где оставил машину. В нерешительности он топтался на тротуаре, раздраженный такой нелепой забывчивостью. Он прекрасно знал, что припарковал машину в квартале или в двух от конторы. Надо посмотреть, нет ли ее на стоянке рядом с ресторанчиком, где он обедает (тридцать пять центов за час, семьдесят пять центов максимум)... вдруг машина там?

Нет, там ее нет. Он почему-то был в этом уверен.

На него налетела женщина, согнутая под весом многочисленных свертков. Роберт Грэхем извинился и отошел к стене, убравшись с дороги. Он стоял, с досадой пытаясь вспомнить, где же покинул машину.

Нет, это абсурд, размышлял он рассерженно. Но гнев не помогал. Он раздраженно шевелил пальцами. «Ну давай, вспоминай! — понукал он себя,— В скольких местах ты мог припарковаться? Их не так уж много»,

Наверное, перед цветочным магазином, решил он. Он часто оставлял машину там.

В нетерпении он отскочил от стены и быстро дошел до угла, где свернул прямо на Двадцать вторую. Он ощущал некоторую тревогу из-за этакой забывчивости. Конечно, это мелочь, да, но подобная мелочь обескураживает, когда происходит ни с того ни с сего. Он зашагал быстрее, чувствуя, как напряжение охватывает все тело.

Перед цветочным магазином машины не было.

Он стоял, тупо таращась на то место, где обычно парковался. Он мысленно видел, как у кромки тротуара стоит его зеленый «форд» с белобокими покрышками, он...

Образ исчез, распался на части, и вдруг он понял, что теперь видит внутренним взором стоящий на этом месте голубой «шевроле». Он моргнул, от смятения голова пошла кругом. Он водит зеленый «форд», модель пятьдесят четвертого года. У него давно уже нет голубого «шевроле»...

Или есть?

Роберт Грэхем ощутил, что сердце как-то неестественно резонирует, словно барабан в пустой комнате. Что же, ради всего святого, творится? Сначала он забыл, где оставил машину, и вот теперь он даже не знает толком, как эта машина выглядит. «Форд» пятьдесят четвертого, «шевроле» сорок девятого...

Неожиданно в голове замелькали образы всех машин, какие у него когда-либо были, начиная от «франклина» тридцать второго года с воздушным охлаждением, заканчивая «фордом» пятьдесят четвертого. Впечатление было такое, будто годы скачут в чехарде и прошлое перемешивается с настоящим. Сорок седьмой год — «плимут», тридцать восьмой — «понтиак», сорок пятый — «шевроле», тридцать пятый...

Он оцепенел от злости на собственный разум. Это же просто нелепо! Он слышал, как слова звучат в потрясенном мозгу. «Мне тридцать семь лет, сейчас тысяча девятьсот пятьдесят четвертый год, и у меня зеленый “форд”». От такого винегрета в мозгах, от такой смеси нынешнего и давно прошедшего было не по себе. Да, это в высшей степени нелепо, когда человек не может даже вспомнить, где припарковал свою машину. Это похоже на дурной сон. Однако это больше, чем просто сон.

К тому же это пугает.

Казалось бы, совершенная мелочь — всего-навсего машина. Однако машина была частью его существования, и эта часть лишилась своего точного значения, что и пугало.

«Хватит,— сказал он себе,— давай-ка во всем разберемся. Где, черт возьми, я припарковался?» Где-то неподалеку, потому что он пришел на работу вовремя, хотя добрался до делового квартала не раньше чем без четверти девять. «Шевроле», «плимут», «понтиак», «шевроле», «додж»... он старался не обращать внимания на вереницу названий, мелькающих в голове. «Где же я припарковался? А если...».

Мысль ворвалась внезапно. Роберт Грэхем застыл — недвижный остров в море людской толпы. Растерянность и потрясение отразились на лице.

А с каких это пор у него есть машина?

Мышцы напряглись, он испуганно уставился на кромку тротуара. «А что, если... о господи, что же это такое?» Что-то ускользало из его разума, то, что он всегда знал, уплывало и таяло...

Роберт Грэхем расслабился и огляделся по сторонам. «Боже мой, чего ради я тут стою,— подумал он,— мне ведь пора домой».

И он двинулся в сторону метро.

Так чего там хотела Люсиль? Корицу? Кофе? Паприку? Проклятье, ну почему он не может вспомнить? Ладно, ничего страшного, вспомнит по пути. Он спешно завернул за угол, остановился, чтобы захватить в киоске вечернюю газету.

И только оказавшись на ступенях подземного перехода, он снова замер. Он стоял, а люди толкали его, уходя в сумрачное подземелье.

«Местный до Четырнадцатой улицы,— звучало в голове,— Брайтон-экспресс до...».

Но он же живет на Манхэттене.

«Погоди-ка минутку, постой». Разум спешно старался предупредить возврат того лихорадочного, судорожного состояния. Восемьдесят седьмая Вест-стрит, дом пятьсот шестьдесят восемь, вот где он живет. К чему вся эта чушь про Брайтон-экспресс? Он начал спускаться по ступеням. Когда-то он жил в Бруклине, Седьмая Ист-стрит, двести двадцать два. Но больше он там не живет...

Внизу лестницы он снова остановился, привалившись к белым плиткам стены, и на лице его читалось смятение. Он же ведь жил в Бруклине? В маленьком домике рядом с Проспект-парк? Он чувствовал, как каменеют мышцы лица, как дыхание прерывисто вырывается из легких. «Что же творится? — слабо прозвучал в голове вопрос,— Что же со мной такое?».

Он вдруг завертел головой. «Что я вообще делаю здесь, когда у меня есть машина?» — беспокойно подумал он.

Машина? У него дернулась щека. Нет никакой машины. Он...

Роберт Грэхем неуверенно двинулся по переходу. Манхэттен, твердил он себе. «Я живу в северной части Манхэттена, Восемьдесят седьмая Вест-стрит, дом пятьсот шестьдесят восемь, квартира три Цэ. Нет, не так, я живу в Бруклине, дом пятьдесят шесть девяносто восемь... Мэнхилл-авеню, Куинс».

Куинс! Господи боже, да они с Люсиль не живут в Куинсе уже лет пятнадцать!

Пайн-драйв, пятьдесят семь, Аллендейл, Нью-Джерси. Роберт Грэхем застыл, чувствуя жар и напряжение в животе. Глаза бездумно блуждали по сумраку перехода, провожая спешащих к турникетам людей. Он уставился на плакат напротив, где был изображен розовый носорог, держащий на роге ржаной хлебец Фельдмана: «Свежее завтрашнего!» А его ошеломленный разум пытался ухватиться хоть за что-нибудь неколебимое, что-нибудь незыблемое.

Но адреса всплывали в голове, булькая пеной номеров, улиц, городов, штатов: Манхэттен, Бруклин, Куинс, Стейтен-Айленд, Нью-Джерси. Господи, нет, он же уехал из Нью-Джерси в семнадцать лет! Мэнхилл-авеню, пятьдесят шесть девяносто восемь, Бедфорд-авеню, девятнадцать ноль два, Пайн-драйв, пятьдесят семь, Семьдесят пятая Ист-стрит, тридцать три шестьдесят...

Сиротский приют Агнца Божьего.

Роберт Грэхем содрогнулся. Он уже много месяцев не вспоминал о приюте, в котором провел семь лет. Он судорожно сглотнул застрявший в горле комок и ощутил, как пот выступает на висках. Понял, что до сих пор торчит, будто статуя, в подземном переходе, зажав в трясущейся руке газету, а люди проносятся мимо, толкая недвижное тело.

Он закрыл глаза, и его начало неудержимо трясти. «Ладно, ладно,— думал он спешно,— наверное, я перетрудился. Все ж таки разум хрупкая штука, он может сломаться, когда ты меньше всего этого ждешь».

Трясущимися пальцами он вынул из заднего кармана брюк бумажник. «Если я не в состоянии вспомнить,— сказал он себе,— значит, я найду адрес в удостоверении личности, вот и все. Быстро, спокойно доеду домой, потом позвоню доктору Вольфу и...».

Роберт Грэхем уставился на водительские права в своем бумажнике.

Чуть слышный всхлип вырвался из горла. «Но у меня же нет машины,— услышал он протест своего разума,— у меня нет...».

Пальцы дрогнули, и бумажник упал на бетонный пол. Он нервно наклонился и поднял его. «Я болен,— подумал он,— я болен, нужно срочно попасть домой». Взгляд скользил по правам. «Нью-Йорк, Бруклин восемнадцать, Седьмая Ист-стрит, дом двести двадцать два». Сунув бумажник в карман пальто, он спешно зашагал по переходу.

Что-то принудило его остановиться у самых турникетов — какой-то выверт памяти, укол воспоминания: что-то по поводу не отправленного в автоинспекцию сообщения о смене адреса; что-то по поводу знакомой до последней детали мебели в квартире на Манхэттене, Люсиль, которая готовит ужин и...

— Прошу прощения, мистер, не позволите пройти? — Раздраженный голос молодой женщины.

Роберт Грэхем спешно отодвинулся от турникета и снова прислонился к плиткам стены, по спине пробежал ледяной ручеек.

«Я не знаю, где живу».

Он сказал это. Признался самому себе. «Я помню все места, где когда-либо жил, но не могу вспомнить, где живу сейчас». Безумие, но это так. Он помнил квартиру на Восемьдесят седьмой улице, маленький домик в Бруклине, квартиру в Куинсе, и бунгало на Стейтен-Айленд, и...

Он ощущал головокружение. Головокружение и страх. Хотелось схватить кого-нибудь и попросить довести его до дому, он хотел сказать, что забыл все, что нуждается в помощи.

Он снова достал бумажник и открыл его трясущимися пальцами. Социальная страховка за номером сто двадцать восемь — шестнадцать — пятьдесят шесть — двадцать девять, Роберт Грэхем. Бесполезно. Человек может знать свое имя. Но как насчет того, где он живет?

Читательский билет, «Публичная библиотека Куинса». Но он же больше не живет в Куинсе! Билет давно пора выбросить, он все равно не продлен. Проклятье! Грудь вздымалась, сотрясаемая мелкой дрожью. Что же с ним случилось? Все вдруг потеряло свой смысл. Выходишь однажды с работы вечером в четверг и...

О нет!

Он заставил себя сжать губы. Четверг, это был четверг. Точно? У него отвисла челюсть, и он крепко стиснул ее, внезапно испугавшись, что и тело начнет вдруг распадаться на части. Весь дрожа, он стоял и глядел болезненными глазами на проходящих через турникеты, прислушиваясь к бесконечному стуку поворачиваемых ими тяжелых деревянных перекладин.

Какой сегодня день? Он должен ответить на этот вопрос. Понедельник. Они с Люсиль вчера ходили в парк, катались по озеру на лодке. Нет, неверно, ведь он помнит, что вчера как раз подписывали этот контракт Бартона — Дозье.

В горле что-то щелкнуло. Он оторвался от холодной стены, потом снова прислонился, все еще сжимая в пальцах бумажник. «Четверг,— сказал он себе, стараясь изо всех сил сосредоточиться,— сегодня четверг, четверг, четверг! Я вышел из конторы мистера...».

О святый боже, на кого он работает?!

И он дернулся, словно собирался от кого-то убежать. Но тут же замер на неверных ногах, не зная, идти ли вперед, вернуться назад или остаться на месте.

Даже не сознавая того, он машинально вынул из кармана брюк пятицентовик и попытался кинуть в щель турникета.

Кто-то уперся ему в спину.

— Что случилось, приятель? — услышал Роберт Грэхем мужской голос.

— Этот... этот пятицентовик,— произнес он.— Не лезет.

Мужчина секунду поглядел на него. Потом щеки его раздулись от сдерживаемого смеха.

— Ну и дела! Пятицентовик! Откуда ты взялся?

Роберт Грэхем уставился на человека, что-то холодное и жуткое поднималось кверху из живота. Испустив слабый стон, он внезапно проскочил мимо человека.

Остановился у стены и оглянулся, грудь поднималась и опадала толчками в такт стесненному дыханию. «Я не знаю, что делаю,— думал он, ощущая внутри себя только страх,— не знаю, куда еду, где живу, на кого работаю. Я даже не знаю, какой сегодня день недели!» Пот заливал лицо, и, потянувшись за носовым платком, он заметил...

Газета! Он быстро развернул ее.

Среда. Прерывистый вздох облегчения сорвался с губ. Вот... ваг... по крайней мере, что-то, что-то основательное, за что можно ухватиться. Среда. Сегодня среда. Горло дернулось. «Слава богу, хотя бы это я теперь знаю».

Он утер пот. «Ладно.— Самообладание возвращалось к нему.— Пусть что-то случилось у меня с головой. Я должен добраться до дому и получить необходимое лечение. Загляни в бумажник, там наверняка есть хоть что-то с твоим адресом, карточка книжного клуба, военный билет, медицинский полис, твой...».

Газета упорхнула на пол, когда Роберт Грэхем принялся лихорадочно хлопать себя по карманам. Пальцы обшаривали одежду, из горла рвались рыдания. Нет, о господи, нет!

— Я его выронил!

Он произнес это вслух, сдавленным голосом, вдруг отказавшись поддаваться накатывающей на него панике. «Я его выронил. Наверное, около турникета. У меня в руках было слишком много всего: газета, монетка, бумажник. Я его выронил. Сейчас я пойду и найду его».

Он медленно брел по переходу, ссутулившись и шаря взглядом по полу. Пол был усеян почерневшими пятнами жевательной резинки и засыпан мусором: конфетные обертки, смятые бумажные стаканчики, рваные газеты, растоптанные окурки.

Бумажника на полу не было, точно так же, как не было его под турникетом.

Он прижал трясущуюся руку к щеке. «Нет-нет, все это происходит не на самом деле,— уговаривал он себя,— это просто сон, безумный кошмар». Словно в дремоте, он пробирался сквозь беспорядочные толпы, выискивая взглядом бумажник.

Может, его кто-нибудь нашел, пронзила мысль.

— Прошу прощения,— сказал он человеку в будке разменника.

Тот взглянул на него с раздражением, а люди позади Роберта Грэхема недовольно поджали губы.

— Да, в чем дело? — спросил человек в будке.

— Здесь никто не оставлял найденный бумажник? — спросил его Роберт Грэхем.—Я...

— Нет, нет никакого бумажника.

Роберт Грэхем непонимающе уставился на него.

— Мистер, смотрите, сколько людей ждет, чтобы разменять деньги,— нетерпеливо произнес служащий.

Роберт Грэхем развернулся и, громко сопя, заковылял по переходу. Хотелось заплакать, и он прикусил нижнюю губу. Нет, нет, все это неправда. Он огляделся кругом затравленными, бессмысленными глазами. Все как будто плыло куда-то прочь, реальность затуманивалась, его жизнь затягивало пеленой спутанных воспоминаний.

— Нет!

Люди смотрели на человека, который закричал посреди спешащей толпы.

Нет, это просто абсурд! Это же его мир, его жизнь, обыденная жизнь тысяча девятьсот пятьдесят четвертого года! Он не сошел с ума, он мыслит так же рационально, как и все, и он должен поскорее попасть домой.

Сделав вид, что его вовсе не колотит нервная дрожь, он быстро вернулся назад по переходу к ряду телефонных будок у стены. «Ладно, я не могу вспомнить, где живу. Значит, я найду свой адрес в справочнике. Просмотрю все адреса. Не думаю, что там очень много Робертов...».

Робертов...

Он резко остановился, скованный страхом. Люди торопливо проходили мимо, они спешили по домам. Они знали, где их дома. Они помнили собственные фамилии.

— Это же...

Смешно? Он не смог завершить предложение, начатое сиплым, задыхающимся голосом. Было вовсе не смешно. Было жутко. Как удар под дых, настоящий кошмар. Разум покидает его, его разум гибнет! Он должен попасть домой, в... в... в...

О господи!

Проходящие мимо женщины отшатнулись от человека, который стоял посреди перехода и содрогался от рыданий. Они с любопытством оглядывались на него, спеша дальше.

Он ринулся как сумасшедший через толпу.

— Надо найти выход,— все время бормотал он себе под нос.— Найти выход...

Вдруг он увидел, как какое-то странное облако двинулось по переходу, наползая на людей. Они вроде бы не замечали его, хотя и не могли пройти насквозь.

Зато он заметил. И крик застрял в горле, когда он развернулся и на ватных ногах кинулся по переходу в обратную сторону.

«Я не знаю, кто я такой,— слова продолжали рваться из него, пока он пытался спастись, — я не знаю, кто я!» Он оглянулся через плечо. Облако быстро приближалось, оно уже было в паре метров. Он крутанулся на месте.

Человек закричал.

А потом его окутала ночь, ночь, которую пронизали блики света, вспыхивающие, словно рыбки в темном озере. Ему показалось, он видит какое-то необычное лицо. Показалось, он слышит:

— Ну иди же скорей.

После чего он упал. Тьма заклубилась в мозгу, и он позабыл обо всем.

Он лежал, глядя на говорившего с ним человека, абсолютно безволосого человека в сияющем балахоне.

— Мы очень долго искали тебя,— сказал человек.— Дело в том, что, когда тебе было два года, ты жил с отцом, ученым. И однажды вошел во временной экран. Просто из любопытства. И случайно привел его в действие.

Мы знали, что ты попал в прошлое, в тысяча девятьсот девятнадцатый год, но только не знали, куда именно ты ушел. Поиски дались нелегко. Но вот теперь ты вернулся.

Нам жаль, что тебе пришлось пережить такой страх, но тут мы ничего не могли поделать. Понимаешь, чем ближе мы подбирались к тебе, тем сильнее у тебя в голове спутывалось прошлое и настоящее, а когда мы подошли вплотную, ты полностью потерял ориентацию.

Человек тонко улыбнулся, когда Роберт бросил задумчивый взгляд на удивительный сверкающий город за окном.

— Ты родом отсюда,— произнес человек.— Добро пожаловать домой!

Дорогой дневник. © Перевод Е. Королевой.

10 июня 1954 года.

Дорогой дневник!

Честное слово, меня по временам настолько мутит от этой чертовой меблирашки, что вот-вот вывернет наизнанку!

Окно такое грязное — до середины дня кажется, будто идет дождь, даже если на улице вовсю светит солнце.

А вид из него! Нижнее белье, развешанное на веревках. Женские пояса и халаты. Одного этого достаточно, чтобы молодой девушке захотелось помереть. И еще эта вонь!

И жлоб, что живет напротив. Из-за него вконец никакой жизни. Где он только берет деньги на выпивку? Может, грабит старушек. Пьяный, все время орет песни, каждый раз норовит облапать меня в коридоре, а коридор, доложу я, что в каталажке из того фильма с Эрролом Флинном[17]. За два цента — нет, меньше — я могла бы заказать по почте пистолет тридцать второго калибра. А потом пристрелила бы эту тварь. Меня бы посадили, и не о чем больше беспокоиться. А-а-а, только дело того не стоит!

Да, еще и завтра вечером будет веселье. Гарри Хартли ведет меня в «Парамаунт» и хочет, чтобы за какое-то вшивое шоу и дешевое китайское рагу я всю ночь играла с ним в мужа и жену. Нет, подумать только!

Господи, здесь такая жара и вонища!

Надо бы постирать кое-что на завтра. Воротит от самой мысли. Эй, заткнитесь там! Через дорогу сходят с ума эти тупицы — шум, гам! Нью-йоркские «Гиганты», бруклинские «Доджеры»[18], чтоб они все передохли!

А как подумаю, что завтра лезть в паршивое метро — дважды! Душегубка, все как сардины в банке, рожи красные, как у раков. Вот радость-то!

Господи, что бы я отдала, лишь бы выбраться из этой дыры. Даже вышла бы замуж за Гарри Хартли, только знаю, что тогда станет еще хуже.

Эх, поехать бы в Голливуд и стать звездой, как Эва Гарднер[19] или вроде того. Чтоб все мужики падали на колени, лишь бы ручку поцеловать. «Убирайся, Кларк, с тобой скучно!»[20] Да, мне было бы с ним скучно. Я бы заставила его попресмыкаться.

Черт, что за паршивое место! У девушки здесь нет никакого будущего. Чего тут ждать? Ни одного ухажера, кроме этого жирного недоумка. Гарри Китайское Рагу — вот как я его буду звать.

Через две недели отпуск. Две недели безделья. Поеду с Глэдис на Кони-Айленд. Буду сидеть на проклятом пляже, глядеть, как в воде плавает мусор, и сходить с ума при виде не замечающих никого вокруг целующихся парочек. А потом я обгорю, может быть, даже скакнет температура. И еще посмотрю миллион фильмов. Ну и отдых, нечего сказать!

Вот бы перенестись на пару тысяч лет вперед, это было бы здорово. Никакой работы. Жила бы себе в чудном местечке, повсюду космические корабли, на обед — таблетки, занимайся любовью, сколько влезет. Как бы хотелось попробовать! Таблетки, естественно. Вот было б весело!

А в этом времени совершенно некуда деться. Сплошные войны, люди только и делают, что собачатся, и чего же девушке ждать от жизни?

Прах побери, пора идти стирать треклятое белье.

10 июня 3954 года.

Дорогой факторегистратор!

По временам меня так достает это проклятое пластоидное жилище, что так и тянет на акт регургитации.

Что за убогий вид!

По другую сторону скоростного шоссе — космопорт. И всю ночь напролет: вжик-вжик, вжик-вжик! — и еще красные вспышки выхлопов. Сколько ни натирай глаза и уши нарколосьоном — ничуть не помогает. От всего этого можно просто заболеть. И еще эта вонища!

И кретин сосед со своей лучевой машиной. Меня бесит, что он может видеть сквозь пластоид. Даже когда я поднимаю у себя волокнистый экран, я чувствую, как он таращится на меня. Откуда, интересно, он достает покупательские билеты на конструктивные материалы? За работу в космопорте платят не так много. Может быть даже, он крадет использованные билеты в конторе.

За два мини-билета я бы запросто купила в оружейной лавке атомный пистолет и размазала чертова извращенца по панели! Меня бы отправили в тюрьму на Венеру, и больше никаких хлопот.

Нет, дело того не стоит. Не переношу жару и песчаные бури.

Да, а завтра вечером вот еще будет веселье — Хендрик Хал-ли ведет меня в Космический театр, и за одно паршивое представление и тухлое фрикасе из лунной мыши он ждет, что я пойду на риск оплодотворения. Подумать только!

Ох, как же жарко. А мою дурную электростиралку переклинило как раз тогда, когда она нужнее всего. Придется лететь стирать одежду в Космомат, а я так устаю от ночных перелетов.

О, снова они принялись за свое, эти придурки через дорогу. Ну почему они не отключат громкоговорители? Вот, опять началось! Марсианские «Иглз», лунные «Рэд Сокс»[21] — да чтоб их всех засосало в вакуум!

А как подумаю о том, что завтра лезть в проклятую ракету — дважды! — громыхающее чудовище. Представить только — больше часа до Марса! Жуть!

Нет, это уж слишком. Все бы отдала, лишь бы выбраться из этой дыры. Даже согласилась бы на создание общественной ячейки с Хендриком Халли. Великие галактики, надеюсь, до этого не дойдет!

Вот уехать бы в театральную столицу и стать известной, как Джилл Финг или вроде того. Чтобы все мужики падали в обморок и умоляли лететь с ними на их родную планету. Этот сверкающий стерильный город мне опостылел.

Ну что за гнусное место! Какое будущее ждет здесь молодую девушку? Никакого. Ни одного поклонника, который имел бы на меня притязания,— если не считать эту Лунную Мышь Халли с его паршивенькой ракеткой, у которой даже проржавели швы. Я не отважилась бы смотаться на этой развалине хотя бы и в Европу.

Через две недели отпуск. Делать будет нечего. Тухлая поездка на Лунный курорт. Сидеть там у кошмарного бассейна и смотреть, как милуются парочки. А потом я наглотаюсь красной пыли, и у меня подскочит температура. И еще я миллион раз схожу в Космический театр. О, какая тоска!

Хотелось бы мне попасть в древние времена, на много тысяч лет назад. Вот тогда человек понимал что почем. Дел было невпроворот. Люди были людьми, а не лысыми, беззубыми идиотами, какими стали теперь.

Можно было бы делать все, что заблагорассудится, без всякого правительства, которое следит за каждым твоим шагом.

В нашем времени нет смысла поддерживать существование. Чего молодой девушке вроде меня ждать от такой эпохи?

Вот черт. Пора лететь в Космомат стирать белье.

хххх.

Дорогая каменная плита!

По временам меня так мутит от этой проклятой пещеры, что...

Кукла, которая делает все. © Перевод Е. Королевой.

Поэт возопил:

— Дьявольское отродье! Мерзкая ящерица! Чокнутый кенгуру!

Его худосочный силуэт метнулся в дверной проем, где и застыл, парализованный.

— Враг рода человеческого! — изрыгнул он.

Адресат воплей, угрожающих довести поэта до апоплексического удара, в блаженном забвении сидел на корточках возле сугроба из превращенного в конфетти манускрипта. Манускрипта, рожденного в жестоких муках, отпечатанного в судорожной агонии.

— Бешеный осьминог! Косорукая обезьяна! — Налитые кровью глаза Рутлена Бьюсона чуть ли не выдавливали стекла очков с черепаховой оправой. Упершиеся в тощие бока руки дрожали, словно жерди штакетника на ураганном ветру. Бушевала буря из бурь.— Гунн! — завелся он снова.— Гот! Ирокез! Свихнувшийся нигилист!

Слюна стекала из уголков стиснутого рта, а маленький Гарднер Бьюсон одарил трясущегося родителя однозубой улыбкой. Клочки поэтического труда торчали из пухлых кулачков, и чуть потная полусфера груди вздымалась над изорванными амфибрахиями с ямбическими вариациями.

Рутлен Бьюсон испустил душераздирающий стон.

— Гнусность,— стенал он срывающимся голосом,— Полный бедлам.

Затем глаза его внезапно сверкнули металлическим блеском, а пальцы скрючились в жесте душителя.

— Я прикончу его,— слабо забормотал он.— Я сверну ему шею собственными руками.

В этот критический момент Афина Бьюсон, в заляпанном рабочем халате, с руками, сочащимися жидкой глиной, ворвалась в комнату, словно мстительный призрак, восставший из грязи.

— Ну, что на этот раз? — спросила она сквозь сжатые зубы.

— Посмотри! Посмотри! — Указательный палец Рутлена Бьюсона подергивался, когда он показывал на их веселящегося младенца.— Он уничтожил мою «Песнь приюта»! — Близорукие глаза вновь вышли из орбит, горя безумием. — Я его прирежу! — пообещал он трагичным шепотом. — Я прирежу эту сушеную змею!

— О... успокойся,— приказала Афина, оттаскивая назад охваченного жаждой крови супруга и поднимая сына за обслюнявленную распашонку.

Повиснув над бедром явившейся музы, он таращился на мать озорными глазами.

— Негодник! — выкрикнула она и шлепнула его по пухлому заду.

Гарднер Бьюсон завопил в возбужденном протесте, но, будучи выставленным за дверь, удалился, его маленький разум уже сосредоточился на другом занятии. С куском глины, прилипшим к распашонке, он, озорно поглядывая, заковылял в царство многочисленных ломких предметов — в гостиную, а Афина обернулась к упавшему на колени мужу. Он ошеломленно застыл среди обращенного в прах десятилетнего труда.

— Я убью себя,— изнывал поэт, сгорбившись,— Я впрысну себе в вены какой-нибудь яд.

— Брось,— резко произнесла Афина, ее лицо превратилось в угрюмую маску.

Рутлен вскочил на ноги.

— Я убью его, да, я убью хитрую тварь,— проговорил он, опустошенный потрясением.

— Но это не выход,—возразила жена.—Даже если...

Ее глаза на миг потеплели, когда она представила, как сталкивает Гарднера в бассейн с аллигаторами. Полные губы дрогнули, почти сложившись в трепетную улыбку.

Но затем зеленые глаза потускнели.

— Только это не выход,— повторила она,— и настало время решить раз и навсегда проклятую проблему.

Рутлен уперся застывшим взглядом в ошметки своего сочинения.

— Я его убью,— Он изучал разрозненные обрывки.— Я его...

— Рутлен, выслушай меня,— сказала она, сжимая в кулаки измазанные глиной ладони.

Его безжизненный взгляд на миг переместился на жену.

— Гарднеру нужен товарищ для игр,— провозгласила она.— Я читала в одной книге. Ему нужен товарищ.

— Я убью его,— твердил Рутлен.

— Да будешь ты слушать?

— Убью его.

— Я говорю, Гарднеру нужен товарищ для игр! И мне плевать, можем мы себе это позволить или нет, но ему нужен товарищ!

— Убью,— шипел поэт,— Убью.

— И мне плевать, что у нас нет денег! Тебе нужно время для поэзии, мне нужно время для скульптуры!

— Моя «Песнь приюта»!

— рутлен Бьюсон! — заорала Афина за миг до того, как с оглушительным грохотом разбилась ваза.— Господи боже, что теперь? — воскликнула она.

Они обнаружили его висящим на каминной полке, он мерзкими воплями требовал помощи и немедленной смены подгузника...

КУКЛА, КОТОРАЯ ДЕЛАЕТ ВСЕ!

Афина стояла перед стеклянной витриной, в глубоком раздумье кусая губы. Перед ее мысленным взором пытались прийти в равновесие две чаши весов: на одной — насущная необходимость, а на другой — недостаток средств. От угрюмых размышлений брови нахмурились. У них нет денег, это очевидно. Детский сад не подходит, гувернантка исключается. Однако должен же найтись выход, просто обязан.

Афина собралась с духом и вошла в магазин.

Продавец вскинул голову, от дружелюбной улыбки, какой он встречал покупательницу, на розовых щеках заиграли ямочки.

— Эта кукла,— начала Афина.— Она действительно делает все, как утверждает вывеска?

— Эта кукла,— лучился счастьем продавец,— не знает себе равных, это непревзойденная игрушка. Она ходит, разговаривает, ест и пьет, производит телесные выделения, сопит во сне, пляшет джигу, качается на качелях и поет песенки из семи самых популярных среди детей фильмов.— Он пополнил истощившийся запас воздуха в легких.

— А сколько она...

— Она может проплыть пятнадцать метров кролем, читает книжки, разыгрывает тринадцать несложных этюдов на фортепьяно, косит газоны, сама себе меняет подгузники, лазает по деревьям и рыгает.

— А сколько она...

— И еще она растет.

— Она...

— Растет,— с выражением повторил продавец, хитро прищурившись.— Внутри пластикового тела имеются все клетки и протоплазма, необходимые для цикла развития, длящегося двадцать лет.

Афина от изумления разинула рот.

— Одна тысяча семьдесят пять, достойная цена,— завершил продавец.— Вам завернуть или вы хотите довести ее до дома пешком?

Мысли, будто рой сердитых шершней, жужжали в голове Афины Бьюсон. Какой это будет чудесный товарищ для Гарднера. Но тысяча семьдесят пять! Когда Рутлен увидит чек, от его крика повылетают стекла.

— Вы сделаете правильный выбор,— произнес продавец.

Ему необходим товарищ!

— Можно запросто оформить покупку в кредит.— Продавец легко догадался, в чем причина нерешительности, и нанес coup de grace[22].

Все мысли исчезли, словно фишки, сметенные крупье с игрового стола. Глаза Афины загорелись, внезапная улыбка тронула уголки рта.

— Куклу-мальчика,— попросила она живо.— Годовалого.

Продавец поспешил к полкам...

Стекла не вылетели, но в ушах у Афины звенело даже полчаса спустя.

— Ты рехнулась? — вопил муж, и от его крика в мозг впивались кинжалы.— Тысячу семьдесят пять!

— Можно платить по частям.

— Чем? — взвизгнул он,— Возвращенными рукописями и глиной?

— А ты бы хотел,— заморгала Афина,— чтобы твой сын целыми днями был один? Слонялся по дому. Рвал. Разбивал. Трепал. Громил.

Рутлен болезненно кривился при каждом слове, будто утыканные гвоздями дубинки вонзались ему в голову. Глаза за толстенными линзами закрылись. Он припадочно трясся.

— Хватит.— Он поднял, сдаваясь, бледную руку.— Хватит, хватит.

— Давай покажем куклу Гарднеру,— предложила возбужденная Афина.

Они поспешили в маленькую спальню сына. Тот был занят тем, что обрывал занавески. Рутлен зашипел, втянув внутрь щеки, оттащил сына от подоконника и стукнул костяшками пальцев по голове. Гарднер разок моргнул глазами-бусинками.

— Опусти его на пол,— быстро произнесла Афина.— Пусть посмотрит.

Гарднер, разинув рот с одиноким зубом, уставился на небольшую куклу, которая молча стояла перед ним. Кукла была примерно его роста, темноволосая, синеглазая, румяная, в подгузнике, в точности как настоящий младенец.

Гарднер сердито заморгал.

— Запускай механизм,— шепнул Рутлен, и Афина, наклонившись, нажала на едва заметную кнопку.

Гарднер, задумчиво пуская слюни, шлепнулся на зад, когда игрушечный мальчик улыбнулся ему.

— Ба-би-ба-ба-а! — истерически завопил Гарднер.

— Ба-би-ба-ба-а! — эхом отозвалась кукла.

Гарднер, широко распахнув глаза, быстро отполз назад и, опасливо съежившись, наблюдал, как игрушечный мальчик надвигается на него. Дальше была стена, и он так и застыл, сжавшись в комок от изумления, пока кукла не остановилась прямо перед ним.

— Ба-би-ба-ба-а.— Мальчик-кукла снова улыбнулся, потом рыгнул и принялся отплясывать джигу на линолеумном полу.

Пухлые губы Гарднера вдруг растянулись в ухмылке слабоумного. Он счастливо забулькал. Глаза родителей разом сомкнулись, блаженные улыбки расцвели на благодарных лицах, все мысли о финансовой стороне вопроса испарились.

— Бо-о-же,— в изумлении протянула Афина.

— Не могу поверить, что это правда,— произнес супруг с благоговейным трепетом...

Несколько недель они были неразлучны, Гарднер и его работающий от мотора друг. Они вместе сидели на корточках, обмениваясь бессмысленными взглядами, хихикали по поводу каких-то личных радостей и вообще получали полное удовольствие от своего слюнявого тет-а-тет. Что бы ни делал Гарднер, кукла делала то же самое.

Что касается Рутлена и Афины, они праздновали восстановление почти позабытого мира. Вопли, от которых нервы завязывались в узлы, больше не ударяли молотом по голове, и грохот разбившейся посуды больше не стоял в воздухе. Рутлен сочинял стихи, Афина ваяла, каждый в своем благословенном уединении.

— Вот видишь? — сказала она как-то вечером за столом.— Вот и все, что было нужно,— компаньон.

И Рутлен покивал, со всей серьезностью признавая жизненную мудрость жены.

— Верно, так и есть,— счастливо прошептал он.

Неделя, месяц. Затем, постепенно, начались метаморфозы.

Однажды утром глаза Рутлена, погрязшего в вязком болоте пентаметра, вдруг превратились в мраморные сферы.

— Чу! — Он обратился в слух.

Треск отрываемых от тела плюшевых конечностей.

Рутлен тут же кинулся в детскую и застал своего единственного отпрыска за извлечением ватных внутренностей из до сих пор любимого мишки.

Поэт с мутным взором застыл на пороге комнаты, сердцебиение, как когда-то, участилось до болезненного грохота. Гарднер потрошил мишку, а его механический компаньон сидел рядом на полу и наблюдал.

— Нет,— взмолился поэт, понимая, что это самое настоящее «да». Он уполз обратно в комнату, каким-то образом убедив себя, что это была случайность.

Однако в самом начале обеда пальцы и Рутлена, и его жены с такой силой вцепились в сэндвичи, что кусочки помидоров выскочили и булькнули в кофе.

— Что,— в ужасе спросила Афина,— что это такое?

Гарднер с куклой были обнаружены уютно устроившимися в куче того, что в более счастливые времена было растением в горшке.

Кукла с любопытством наблюдала, как Гарднер набирает полные пригоршни черной земли и сыплет дождем на ковер.

— Нет,— произнес поэт с возрождающимся гневом.

— Нет,— эхом слетело с побелевших губ Афины.

Сын был отшлепан и отправлен в кровать, кукла заперта в чулане. Недоуменные вопли звенели в ушах, пока супруги в безмолвии заканчивали обед, и пищевые кислоты обретали такую едкость, от которой сводило живот.

Лишь одно замечание было высказано вслух, когда они возвращались к своим трудам, и высказала его Афина.

— Это случайность.

Однако на следующей неделе им пришлось оторваться от работы ровно восемьдесят семь раз.

Один раз Гарднер приволок в гостиную грязные подгузники. Потом Гарднер поиграл на фортепьяно молотком, вторя исполненному куклой гавоту Баха. Следующим номером и следующим после него было опустошение банок с вареньем — все их содержимое оказалось на мебели и на полу. Общий итог: разбито тридцать предметов, исчезла кошка, и сквозь ковер в том месте, где Гарднер поработал ножницами, просвечивал пол.

По прошествии двух дней Бьюсоны творили, вытаращив глаза, сжав побелевшие губы и скрежеща зубами. По прошествии четырех дней их тела сильно продвинулись в процессе окаменения, а мозги начали костенеть. К концу недели, после многочисленных потрясений, они сидели или стояли, молча трясясь в ожидании новых бесчинств и мечтая о жестоком детоубийстве.

Конец настал.

Однажды вечером они сидели в столовой за успокаивающей внутренности сельтерской. Обоих можно было принять за работы умелого таксидермиста, а их налитые кровью глаза походили на две пары стеклянных шариков.

— Что будем делать? — безвольно пробормотал Рутлен.

Голова Афины замоталась из стороны в сторону в отрицательном жесте.

— Я думала, кукла...— начала она и тут же иссякла.

— Кукла ничем не помогла,— жалобно произнес Рутлен.— Мы оказались ровно там, откуда начали. Да еще и беднее на тысячу семьдесят пять монет, раз ты говоришь, что вернуть куклу нельзя.

— Нельзя,— подтвердила Афина.— Она...

На середине фразы ее прервал шум.

Звук был влажный, чавкающий, как будто кто-то швыряет в стену комья грязи. Грязи или же...

— Нет! — Афина подняла полные страдания глаза.— О нет.

Ее туфли зацокали синкопой бешеному стуку сердца. Муж двинулся за ней на негнущихся ногах, губы в предчувствии беды задергались.

— Моя статуя! — закричала Афина, мраморно застыв в дверях студии. От душераздирающего зрелища лицо ее посерело.

Гарднер с куклой играли в «Попади в розочку на обоях», используя в качестве снарядов комки глины, вырванные из незавершенной скульптуры.

Убитые ужасом, Афина и Рутлен безмолвно стояли, глядя на куклу, у которой под металлическим черепом образовались новые синаптические связи и к умению плясать джигу, лазать по деревьям и рыгать добавился навык метать глину.

И вдруг все стало ясно: свалившийся горшок с растением, разбитые вазы, банки из высоких шкафов — в таких делах Гарднеру было не обойтись без помощника!

Рутлен Бьюсон представил себе мрачное будущее, мрачное будущее в квадрате, все муки гиньоля[23], какие способен выдумать Гарднер, но возведенные в степень с помощью куклы.

— Убери это железное чудовище из дома,— еле слышно произнес Рутлен цементными губами.

— Но его не возьмут назад! — истерически закричала она.

— Тогда я пошел за консервным ножом! — выдохнул поэт, удаляясь на окоченевших ногах.

— Кукла же не виновата! — закричала Афина.— Какой смысл ее ломать? Это ведь Гарднер. Он тот кошмар, который мы сотворили вместе!

Глаза поэта быстро моргали, пока он переводил взгляд с куклы на сына и обратно, постигая заключенную в ее словах неприятную истину. Это был их сын. Кукла только повторяла, кукла не делала ничего, кроме того...

...кроме того, что была создана делать.

А именно: быть ведомой, обучаться, повторять за кем-то,— и когда эта мысль снизошла на него, мир воцарился в доме Бьюсонов.

Начиная с того дня их Гарднер — снова одинокий — стал образцом хороших манер, и дом превратился в святилище благостного созидания.

Все было идеально.

И лишь через двадцать лет, когда Гарднер Бьюсон поступил в колледж и повздорил там с каким-то дерганым второкурсником, лишившись в ходе потасовки тринадцати прокладок и генератора, наружу выплыла неприглядная правда.

Тест. © Перевод Е. Королевой.

Вечером накануне испытания Лэс помогал отцу готовиться в столовой. Джим и Томми спали наверху, а Терри что-то шила в гостиной. Лицо ее было лишено всякого выражения, игла, пронзая ткань и протягивая нить, двигалась в стремительном ритме.

Том Паркер сидел очень прямо, худые, изборожденные венами руки, сцепленные вместе, лежали на столе, светло-голубые глаза пристально вглядывались в губы сына, словно это помогало ему понимать лучше.

Ему было восемьдесят, и предстоял уже четвертый тест.

— Хорошо,— сказал Лэс, читая вариант теста, который дал им доктор Траск.— «Повторите приведенные ниже последовательности чисел».

— Последовательности чисел,— пробормотал Том, стараясь осмысливать слова по мере их произнесения. Однако ему это удавалось все реже: слова будто застревали на поверхности разума, как насекомые, угодившие в клей плотоядного растения. Он мысленно повторил слова еще раз: последовательность... последовательность чисел, ага, получилось. Он смотрел на сына и ждал.

— Ну? — произнес Том нетерпеливо после секундного молчания.

— Пап, я же уже дал тебе первую,— сказал ему Лэс.

— О...— Отец подыскивал подходящие слова.— Будь так добр... окажи мне милость...

Лэс устало вздохнул.

— Одиннадцать, семь, пять, восемь.

Старческие губы зашевелились, древние шестеренки в голове со скрипом завращались.

— Одиннадцать... с-семь...— Светлые глаза медленно моргнули.— Пятьвосемь,— завершил Том на одном дыхании, а затем с гордостью расправил плечи.

Ага, хорошо, думал он, очень хорошо. Завтра его не одурачат, он победит этот их убийственный закон. Рот сжался, а руки крепко вцепились в белую скатерть.

— Что? — переспросил он, стараясь сосредоточить взгляд на лице Лэса.— Погромче,— сказал он раздраженно.— Говори громче.

— Я дал тебе новую последовательность,— произнес Лэс спокойно.— Слушай, читаю еще раз.

Том немного подался вперед, напрягая слух.

— Девять, два, шестнадцать, семь, три.

Том с усилием откашлялся.

— Говори потише,— сказал он сыну. Этого ряда он осознать не успел. Неужели они считают, что человек в состоянии запомнить такую нелепо длинную цепочку цифр? — Что? Что?! — переспросил он сердито, когда Лэс снова прочитал последовательность.

— Пап, экзаменатор будет зачитывать вопросы гораздо быстрее, чем я сейчас. Ты...

— Это я прекрасно знаю,— холодно перебил его Том.— Прекрасно знаю. Позволь мне напомнить тебе, однако... что это... это еще не тест. Это упражнение. Глупо нестись галопом. Просто глупо. Я должен изучить... изучить этот тест,— завершил он, рассердившись на сына, рассердившись на то, как нужные слова ускользают от него.

Лэс пожал плечами и снова посмотрел в бумаги.

— Девять, два, шестнадцать, семь, три,— прочитал он медленно.

— Девять, два, шесть, семь...

— Шестнадцать, семь, пап.

— Я так и сказал.

— Ты сказал «шесть», папа.

— По-твоему, я не знаю, что говорю?!

Лэс на секунду закрыл глаза.

— Хорошо, папа.

— Ну так ты будешь читать еще раз или нет?

Лэс еще раз прочитал последовательность чисел и, слушая, как отец спотыкается на каждом, бросил взгляд в гостиную, на Терри.

Она сидела с бесстрастным лицом и шила. Радио она выключила, а значит, наверняка слышала, как старик путается в цифрах.

«Да, да,— сказал Лэс про себя, как будто бы спорил с ней.— Все верно, я знаю, что он стар и бесполезен. И ты хочешь, чтобы я сказал ему об этом прямо в глаза, всадив нож в спину? Ты знаешь, и я знаю, что теста он не пройдет. Позволь мне хотя бы подыграть ему. Завтра все равно вынесут приговор. Не заставляй меня выносить его сегодня, разбив старику сердце».

— Так вроде правильно,— услышал Лэс полный достоинства голос отца и посмотрел на его худое морщинистое лицо.

— Да, так верно,— поспешно произнес он.

Он ощутил себя настоящим предателем, когда слабая улыбка задрожала в углах старческого рта. «Я же обманываю его»,— подумал он.

— Давай перейдем к чему-нибудь другому,— услышал он голос отца и быстро уставился в бумаги.

«Что будет ему полегче?» — размышлял он, презирая себя за такую мысль.

— Ну же, Лэсли, давай. У нас нет времени, чтобы тратить его впустую.

Том наблюдал, как сын водит пальцем по страницам, и руки его сжимались в кулаки. Через несколько часов его жизнь повиснет на волоске, а сын спокойно переворачивает листы теста, как будто ничего не происходит.

— Ну давай, давай же,— произнес он сварливо.

Лэс взял карандаш с привязанной к его незаточенному концу веревочкой и нарисовал на чистом листе кружок в сантиметр диаметром. Потом протянул карандаш отцу.

— Продержи карандаш за веревку над кругом три минуты,— сказал он, внезапно пожалев, что выбрал не то задание. Он же видит, как трясутся руки отца за обедом, как он сражается с пуговицами и молниями на одежде.

Нервно сглотнув, Лэс взялся за секундомер, запустил его и кивнул отцу.

Том прерывисто вздохнул и склонился над бумагой, стараясь держать подрагивающий карандаш над кружком. Лэс видел, что он опирается на локоть, чего ему не позволят делать во время испытания, однако ничего не сказал.

Он сидел, глядя на отца. Вся краска сбежала с лица старика, и Лэс отчетливо видел на щеках крошечные алые нити лопнувших капилляров. Он смотрел на иссохшую кожу, морщинистую, темную, испещренную коричневыми пятнышками. Восемьдесят лет, думал он, как же чувствует себя человек, когда ему восемьдесят лет?

Он снова посмотрел на Терри. На мгновение она подняла глаза, и их взгляды встретились, никто из них не улыбнулся, никто не сделал никакого жеста. И Терри снова принялась за шитье.

— Мне кажется, уже прошло три минуты,— произнес Том напряженным голосом.

Лэс посмотрел на секундомер.

— Полторы минуты, папа,— сказал он, думая, не солгать ли снова.

— Ну так смотри за часами как следует,— возмутился отец, карандаш болтался маятником далеко от границ круга.— Это же должен быть тест, а не... не вечеринка.

Лэс смотрел на раскачивающийся кончик карандаша, ощущая полную бесполезность затеи, понимая, что все это лишь притворство и ничего нельзя сделать, чтобы спасти отцу жизнь.

По крайней мере, думал он, испытания проводят те, кто не голосовал за принятие этого закона. А значит, ему лично не придется ставить черный штамп «Не соответствует» на бумаги отца, вынося тому смертный приговор.

Карандаш снова вышел за пределы круга и вернулся на место, когда Том чуть подвинул предплечье другой рукой; это движение автоматически означало, что задание провалено.

— У тебя часы отстают! — произнес Том с неожиданной яростью.

Лэс задержал дыхание и поглядел на часы. Две с половиной минуты.

— Три минуты,— сказал он, надавливая на кнопку.

Том в остервенении отбросил карандаш.

— Тьфу. Все равно дурацкое задание.— Голос его сделался мрачен.— И ничего не доказывает. Ничегошеньки.

— Хочешь выполнить задания с деньгами, папа?

— А они следующие по списку? — спросил Том подозрительно и для виду сощурился на бумаги.

— Да,— солгал Лэс, зная о плохом зрении отца, хоть тот и отказывается признавать, что ему нужны очки.— Нет, погоди-ка, перед ними есть еще одно,— прибавил он, решив, что оно будет несложным для отца.— Здесь просят сказать, который час.

— Какой дурацкий вопрос,—проворчал Том.—Что они себе...

Он с раздражением протянул руку, взял часы и бросил беглый взгляд на циферблат.

— Десять пятнадцать,— усмехнулся он.

— Но ведь сейчас одиннадцать пятнадцать, папа,— не успел остановить себя Лэс.

Том на мгновение замер, как будто бы его ударили по лицу. Потом он снова поднял часы и уставился на них, губы его кривились, и Лэс забоялся, что отец начнет сейчас настаивать на десяти пятнадцати.

— Ну да, я это и хотел сказать,— отрезал Том,— Просто оговорился. Разумеется, одиннадцать пятнадцать, дураку понятно. Одиннадцать пятнадцать. Часы плохие. Цифры слишком близко стоят. Надо их выбросить. Вот...

Том сунул руку в карман жилета и вытащил золотые часы.

— Вот это часы,— с гордостью произнес он.— Показывают точное время уже... шестьдесят лет! Вот настоящие часы. Не то что эти.

Он с презрением бросил часы Лэса на стол, они упали циферблатом вниз, и стекло треснуло.

— Следи по этим,— быстро сказал Том, чтобы скрыть смущение,— Они всегда идут точно.

Он избегал взгляда Лэса, смотря вниз, на часы. Рот его сжался, когда он открыл заднюю крышку и взглянул на фотографию Мэри. На снимке ей было чуть за тридцать, прелестная, с золотистыми волосами.

Слава богу, ей не нужно проходить эти тесты, думал он, хотя бы от этого она избавлена. Том ни за что не поверил бы, скажи ему кто-то, что он будет считать удачей гибель Мэри в пятьдесят семь в автокатастрофе, но тогда еще не было этих тестов.

Он закрыл часы и отложил в сторону.

— Давай я возьму твои часы,— сварливо произнес он.— Поищу тебе завтра приличное... э... стекло.

— Все нормально, папа. Это всего лишь старые часы.

— Все нормально,— передразнил Том,— Все нормально. Просто дай их мне. Я подышу тебе хорошее... стекло. Такое, которое не разобьется, не разобьется. Просто дай их мне.

Затем Том выполнял задания с деньгами вроде: «Сколько четвертаков в пятидолларовой купюре?» или «Если из доллара вычесть тридцать шесть центов, сколько мелочи у вас останется?».

Отвечать нужно было письменно, и Лэс сидел, засекая время. В доме было тихо, тепло. Все казалось совершенно нормальным и обыкновенным, когда они вдвоем сидели здесь, а Терри шила в гостиной.

В том-то и состоял ужас.

Жизнь текла как обычно. Никто не заговаривал о смерти. Правительство рассылало письма, и люди проходили тесты, тех, кто проваливался, просили явиться в государственный центр на инъекцию. Закон действовал, уровень смертей был стабильным, популяция поддерживалась на определенном уровне — все официально, анонимно, без криков и сожалений.

Но ведь убивали людей, которых кто-то любил.

— И нечего тебе смотреть на часы,— сказал отец, — Я вполне могу справиться с этими вопросами без того, чтобы ты... смотрел на часы.

— Папа, экзаменаторы будут смотреть на часы.

— Экзаменаторы — это экзаменаторы,— отрезал Том,— Ты же не экзаменатор.

— Папа, я пытаюсь помочь те...

— Хорошо, так помогай же, помоги мне. Не сиди здесь, таращась на свои часы.

— Это твой тест, папа, а не мой,— начал Лэс, гневный румянец вспыхнул на лице.— Если...

— Мой тест, да, мой тест! — внезапно разъярился отец.— И похоже, все вы его ждете не дождетесь? Все ждут этого... этого...

Слова опять подвели его, сердитые мысли громоздились в мозгу.

— Не надо кричать, папа.

— Я не кричу!

— Папа, мальчики спят! — внезапно вмешалась Терри.

— Мне плевать, если...

Том неожиданно замолчал и откинулся на спинку стула, карандаш незаметно выскользнул из пальцев и покатился по скатерти. Том дрожал, впалая грудь поднималась и опадала толчками, руки на коленях неукротимо тряслись.

— Хочешь продолжить, папа? — спросил Лэс, проглотив обиду.

— Я не прошу многого,— бормотал, обращаясь к самому себе, Том,— Не прошу многого от жизни.

— Папа, будем продолжать?

Старик оцепенел.

— Если у тебя есть на это время,— произнес он размеренно, с достоинством.— Если у тебя есть время.

Лэс взглянул на бумаги с заданиями, пальцы быстро переворачивали сшитые листы. Психологические вопросы? Нет, их он задавать не будет. Как можно спрашивать своего восьмидесятилетнего отца о взглядах на секс? Своего сурового отца, самым безобидным замечанием которого было бы «непотребство».

— Ну так что? — повысив голос, спросил Том.

— Да вроде ничего не осталось. Мы уже почти четыре часа занимаемся.

— А что на тех страницах, которые ты пропустил?

— Там почти все касается... медосмотра, папа.

Он увидел, как сжались губы отца, и испугался, что тот снова будет спорить. Но все, что сказал его Том:

— Добрый друг всегда поможет. Добрый друг.

— Папа-

Голос Лэса сорвался. Нет смысла говорить. Том прекрасно знал, что доктор Траск не сможет выправить хорошего заключения о здоровье и в этот раз, как делал это для всех предыдущих тестов.

Лэс понимал, как испуган и уязвлен старик, ведь ему придется снимать одежду и стоять перед врачами, которые будут тыкать в него, выстукивать, задавать оскорбительные вопросы. Он знал, как отца страшит тот факт, что, когда он будет одеваться, за ним станут подглядывать в глазок, делая пометки в карте по поводу того, насколько хорошо ему это удается. Он знал, как боится отец того, что, когда он будет есть в государственном кафетерии в перерыве (а тест длится весь день), на него будут устремлены чьи-то глаза, отмечающие, не уронил ли он вилку или ложку, не опрокинул ли стакан, не закапал ли соусом рубашку.

— Они попросят тебя написать свое имя и адрес,— сказал Лэс, надеясь отвлечь мысли отца от медосмотра: старик всегда гордился своим почерком.

Делая вид, что это не доставляет ему ни малейшего удовольствия, старик взял ручку и начал писать. Я их всех одурачу, думал он, пока ручка скользила по бумаге, оставляя сильные, уверенные линии.

«Мистер Томас Паркер,— написал он,— Нью-Йорк, Блэртаун, Брайтон-стрит, 2719».

— И еще сегодняшнюю дату,— сказал Лэс.

Старик написал: «17 января 2003 года» — и что-то холодное растеклось по его венам.

На завтра назначен тест.

Они лежали рядом, не спали оба. Они почти не разговаривали, пока раздевались, только когда Лэс наклонился, чтобы поцеловать ее на ночь, она прошептала что-то, но он не расслышал.

И вот теперь он развернулся с тяжким вздохом и посмотрел ей в лицо. Она в темноте открыла глаза и тоже посмотрела на него.

— Спишь? — спросила она тихо.

— Нет.

Больше он ничего не сказал. Он ждал, чтобы начала она.

Однако она не начинала, и спустя несколько мгновений он произнес:

— Что ж, мне кажется, все... кончено.

Завершил фразу Лэс тихо, потому что ему не нравились эти слова, они звучали до нелепости мелодраматично.

Терри ответила не сразу. Словно размышляя вслух, она произнесла:

— Возможно, что еще есть шанс..,

— Нет,— напряженно оборвал Лэс.— Он ни за что не пройдет.

Слышно было, как Терри проглотила комок в горле. Только не говори этого, думал он, умоляю тебя. Не говори мне, что я повторяю это на протяжении пятнадцати лет. Сам знаю. Я говорил так, только потому что верил, что так и есть.

Неожиданно он вдруг пожалел, что не подписал «Заявление об устранении» еще много лет назад. Им отчаянно нужно было избавиться от Тома, ради счастья их детей и их самих. Но только как можно облечь эту необходимость в слова, не ощущая себя при этом убийцей? Не скажешь же ты: «Надеюсь, что старик провалит тест, надеюсь, его убьют». Однако что бы ты ни сказал, все будет лишь лицемерной заменой этих слов, потому что чувствуешь ты именно это.

Доклады, забитые медицинской терминологией, думал он, диаграммы, отражающие падение урожаев зерновых, снижение уровня жизни, рост числа голодающих, ухудшение здоровья — все эти аргументы, чтобы принять закон, все они были ложью, наглой, плохо прикрытой ложью. Закон был принят, потому что люди хотели, чтобы их оставили в покое, они хотели жить своим умом.

— Лэс, а что, если он пройдет? — спросила Терри.

Он почувствовал, как руки вцепляются в матрас.

— Лэс?

— Не знаю, милая.

— А должен знать.— Голос ее стал жестким. Это был голос человека, теряющего терпение.

Он замотал головой по подушке.

— Милая, не начинай. Умоляю.

— Лэс, если он пройдет тест, это означает еще пять лет. Еще пять лет, Лэс. Ты задумывался о том, что это такое?

— Милая, он не сможет пройти тест.

— Но что, если пройдет?

— Терри, он не смог ответить на три четверти вопросов, какие я задал ему сегодня. Он почти не слышит, зрение плохое, сердце слабое, артрит.— Лэс беспомощно ударил кулаком по кровати,— Он не пройдет даже медосмотр.

Все тело Лэса окаменело от ненависти к самому себе за то, что пытается уверить Терри в неизбежном провале отца.

Если бы только он мог забыть прошлое, воспринимать отца таким, какой он сейчас — беспомощный, почти слабоумный старик, который мешает им жить. Но было непросто забыть, как он любил и уважал отца, как они выезжали за город, ходили на рыбалку, долгие ночные разговоры и все то множество событий, которые они пережили вместе.

Вот почему он так и не собрался с духом, чтобы написать заявление. Надо было заполнить простую форму, гораздо проще, чем пять лет ждать очередного теста. Но это все равно что перечеркнуть всю жизнь отца, попросить правительство вывезти его на свалку, как какой-то старый хлам. Он никогда не пошел бы на это.

И вот теперь отцу восемьдесят, и, несмотря на все высокоморальное воспитание, несмотря на усвоенные в течение жизни христианские принципы, они с Терри ужасно боялись, что старый Том пройдет тест и проживет с ними еще пять лет — еще пять лет шарканья по дому, полубезумных нотаций, разбитой посуды, желания помогать, которое приводит только к тому, что он путается под ногами и превращает их жизнь в сплошную нервотрепку.

— Тебе бы поспать,— сказала Терри.

Он старался, но не мог. Он лежал, глядя в темный потолок, пытался отыскать ответ и не находил его.

Будильник прозвенел в шесть. Лэс вставал не раньше восьми, но он хотел проводить отца. Он выбрался из постели, тихо оделся, стараясь не разбудить Терри.

Но она все равно проснулась и поглядела на него, не отрывая головы от подушки. Секунду спустя она приподнялась на локте и устремила на него сонный взгляд.

— Я встану и приготовлю тебе завтрак,— сказала она.

— Не надо. Лучше поспи еще.

— Ты не хочешь, чтобы я вставала?

— Не беспокойся, дорогая. Я хочу, чтобы ты отдохнула.

Она снова легла и отвернулась, так что Лэс не видел ее лица. Она сама не знала, почему начала вдруг беззвучно плакать — из-за того ли, что он не хотел, чтобы она виделась с его отцом, из-за теста ли. Но она не могла остановиться. Все, что она могла,— держать себя в руках, пока не закрылась дверь спальни.

А потом плечи ее задрожали и рыдание вырвалось наружу из-за той плотины, которую она возвела внутри себя.

Дверь в комнату отца была открыта, когда Лэс проходил мимо. Он заглянул в проем и увидел, что Том сидит на постели и, наклонившись, зашнуровывает черные ботинки. Лэс увидел, как дрожат скрюченные пальцы.

— Все в порядке, папа?

Отец с удивлением посмотрел на него.

— Куда это ты собрался в такую рань?

— Я подумал, не позавтракать ли с тобой вместе.

Мгновение они молча смотрели друг на друга. Потом отец снова склонился к ботинкам.

— В этом нет необходимости,— услышал Лэс голос старика.

— Ну, наверное, я все равно позавтракаю,— сказал он и развернулся, чтобы отец не успел возразить.

— Да... Лэсли.

Лэс повернулся обратно.

— Надеюсь, ты не забыл захватить свои часы,— сказал отец.— Я сегодня же отнесу их к часовщику и найду приличное... приличное стекло вместо того, что разбилось.

— Папа, это просто старые часы. Они не стоят ни гроша.

Отец медленно покивал, выставив перед собой дрожащую руку, словно отгораживаясь от аргументов.

— Тем не менее,— проговорил он медленно,— я собирался...

— Хорошо, папа, хорошо. Я оставлю их на кухонном столе.

Отец замолк и мгновение смотрел на него пустым взглядом.

Затем, словно подчиняясь порыву, а вовсе не потому, что успел о них позабыть, он снова склонился над ботинками.

Лэс постоял секунду, глядя на седые волосы отца, на худые дрожащие пальцы. После чего ушел.

Часы все еще лежали в столовой. Лэс взял их и отнес на кухонный стол. Старик, должно быть, напоминал себе о часах всю ночь, подумал он. Иначе он ни за что бы о них не вспомнил.

Лэс налил свежей воды в кофемашину и нажал несколько кнопок на электрогриле, заказав две порции яичницы с беконом. Потом налил два стакана апельсинового сока и сел за стол.

Примерно через пятнадцать минут пришел отец, в темно-синем костюме, в начищенных до блеска ботинках, с отполированными ногтями, со старательно уложенными волосами. Он выглядел очень опрятным и очень старым, когда подошел к кофемашине и заглянул внутрь.

— Сядь, папа. Я тебе налью.

— Я сам могу. Сиди, где сидишь.

Лэс сумел улыбнуться.

— Я готовлю нам яичницу с беконом,— сказал он.

— Я не голоден,— отозвался отец.

— Но тебе нужно позавтракать как следует, папа.

— Я никогда не завтракаю плотно,— сказал отец чопорно, все еще глядя на кофейник.— Не верю в пользу обильного завтрака. Только желудок перегружать.

Лэс на секунду закрыл глаза, и у него на лице появилось выражение безнадежного отчаяния. «Ну какого черта я вставал? — досадовал он сам на себя.— Мы только и делаем, что спорим».

Нет. Он почувствовал, как весь напрягается. Нет, он должен быть бодрым во что бы то ни стало.

— Хорошо спал, папа?

— Конечно хорошо. Я всегда прекрасно сплю. Прекрасно. Неужели ты думал, что я не усну из-за...

Он внезапно замолк и с обвиняющим видом повернулся к Лэсу.

— А где те часы? — требовательно спросил отец.

Лэс устало вздохнул и протянул ему часы. Отец подошел подпрыгивающей походкой, забрал часы, мгновение посмотрел на них, поджав старческие губы.

— Паршивая работа. Паршивая.— Он осторожно убрал часы во внутренний карман пиджака.— Подыщу тебе приличное стекло. Такое, которое не разобьется.

Лэс кивнул.

— Отлично, пап.

Кофе был готов, и Том налил им по чашке. Лэс встал и выключил электрогриль. Он тоже уже не хотел яичницы с беконом.

Лэс сидел за столом напротив сурово смотрящего отца и ощущал, как горячий кофе струйками вливается в горло. Вкус был чудовищный, но в это утро не нашлось бы ничего, что показалось бы ему вкусным.

— Во сколько ты должен быть там, папа? — спросил он, чтобы нарушить молчание.

— В девять часов.

— Ты точно не хочешь, чтобы я тебя отвез?

— Нет, нет, не хочу,— сказал отец так, словно пытался сохранять терпение в разговоре с надоедливым ребенком.— И на метро прекрасно доеду. У меня останется еще полно времени.

— Хорошо, папа,— покорился Лэс, уткнувшись взглядом в чашку.

Должно же быть что-то такое, что он мог бы сказать, думал он, но в голову ничего не приходило. Молчание висело над ними долгие минуты, пока Том пил черный кофе медленными, размеренными глотками.

Лэс нервно облизнул губы, потом спрятался за своей чашкой, чтобы не было видно, как они дрожат. Говорить, думал он, говорить, говорить, о машинах и эскалаторах в метро, о времени экзамена, когда оба они ни на миг не забывают, что сегодня Тому могут вынести смертный приговор.

Он снова пожалел, что встал. Лучше было проснуться и узнать, что отец уже ушел. Хотелось, чтобы все случилось именно так — раз и навсегда. Проснуться однажды утром и обнаружить, что комната отца пуста, оба костюма исчезли, черные ботинки исчезли, рабочая одежда исчезла, носовые платки, носки, подтяжки, бритвенный прибор — все эти безмолвные свидетели его жизни исчезли.

Но так не бывает. После того как Том провалит тест, пройдет еще несколько недель, прежде чем придет официальное письмо с назначенной датой, а потом еще неделя или чуть больше, прежде чем он отправится на прием к врачу. Начнется чудовищно медленный процесс сборов, уничтожения или раздачи пожитков, процедура трапез, трапез и трапез за общим столом, разговоров, последнего обеда, долгая поездка до государственного центра, молчаливый подъем, жужжание лифта...

Боже мой!

Он понял, что его неудержимо трясет, и на миг испугался, что сейчас расплачется.

Затем отец встал со стула.

— Мне пора,— сказал Том.

Взгляд Лэса метнулся к настенным часам.

— Но сейчас только без четверти семь,— произнес он натянуто.— Дорога ведь займет от силы...

— Люблю приезжать заранее,— твердо сказал отец.— Никогда не любил опаздывать.

— Но, господи, папа, до города самое большее час езды,— сказал он, а в животе что-то жутко ухнуло.

Отец отрицательно покачал головой, и Лэс понял, что тот его не расслышал.

— Еще рано, папа,— сказал он громко, и голос чуть дрогнул.

— Тем не менее.

— Но ты даже ничего не съел.

— Никогда не завтракаю плотно,— начал он.— Только желудок пере...

Лэс не стал слушать дальше о выработанной за всю жизнь привычке, о том, что это плохо для пищеварения, и все прочее, что обычно говорил отец. Он ощущал, как волны беспощадного ужаса захлестывают его, хотелось вскочить и обнять старика, сказать, чтобы он не думал о тесте, потому что тест ничего не значит, потому что они любят его, они всегда будут заботиться о нем.

Но он не мог. Он сидел как окаменевший и с болезненным испугом смотрел на отца. Он не смог даже ничего ответить, когда отец развернулся в дверях кухни и произнес голосом спокойным и бесстрастным, для чего старику пришлось напрячь все остававшиеся силы:

— Увидимся вечером, Лэсли.

Дверь закрылась, и сквозняк, пробежавший по щеке Лэса, заставил похолодеть сердце.

Внезапно он с болезненным стоном сорвался с места и пробежал через кухню. Выскочив из дверей кухни, он увидел, что отец уже выходит из дома.

— Папа!

Том остановился и удивленно обернулся, Лэс прошел через столовую, заметив, что невольно считает шаги: раз, два, три, четыре, пять.

Он остановился перед отцом и выдавил из себя неуверенную улыбку.

— Удачи тебе, папа. Увидимся... увидимся сегодня вечером.— Он еще хотел сказать: «Я буду молиться за тебя» — но не смог.

Отец кивнул, всего раз, вежливый кивок джентльмена, выражающего признательность другому джентльмену.

— Спасибо,— сказал отец и развернулся.

Когда дверь закрылась, Лэс вдруг подумал, что она стала непроницаемой стеной, которую его отцу уже никогда не преодолеть.

Из окна Лэс видел, как старик медленно идет по дорожке, выходит на тротуар. Он наблюдал, как отец пошел по улице, как он выпрямил спину, расправил костлявые плечи и зашагал, подтянутый и целеустремленный, в серое утро.

Сначала Лэсу показалось, что пошел дождь. Но потом он понял, что дрожащая влага повисла вовсе не на оконном стекле.

Он не смог пойти на работу. Лэс позвонил и сказал, что заболел. Терри отвезла мальчиков в школу, а потом они вдвоем позавтракали, Лэс помог ей убрать со стола и засунул тарелки в посудомоечную машину. Терри ничего не сказала по поводу того, что он остался дома. Она вела себя так, словно это обычное дело.

Он провел утро и день, провозившись в мастерской, принимался за сотню разных дел и тут же терял к ним интерес.

Около пяти Лэс вернулся в кухню и выпил банку пива, пока Терри готовила ужин. Он ничего ей не говорил. Только все время метался по гостиной, останавливался посмотреть в окно на затянутое тучами небо и снова срывался с места.

— Интересно, где он,— наконец произнес Лэс, снова оказавшись на кухне.

— Он вернется,— ответила Терри, и Лэс на миг застыл, решив, что уловил в ее голосе раздражение. Но быстро расслабился, поняв, что это всего лишь плод его фантазии.

Когда он принял душ и переоделся, было без двадцати шесть. Наигравшиеся мальчики вернулись домой, после чего все сели ужинать. Лэс увидел, что Терри поставила прибор для отца, и подумал, что она сделала это ради него.

Он не мог есть. Он нарезал мясо на все более мелкие кусочки и намазывал масло на печеную картофелину, не пробуя ничего.

— Что? — переспросил он, когда с ним заговорил Джим.

— Пап, если дедушка не пройдет тест, ему дадут месяц, да?

Мышцы живота напряглись, когда Лэс поднял глаза на старшего сына. «Дадут месяц, да?» — последняя часть фразы продолжала звучать в голове.

— О чем это ты говоришь?

— В учебнике по основам гражданского права написано, что старикам дается месяц на дожитие, если они не проходят тест. Это так?

— А вот и нет,— встрял Томми.— Бабушка Гарри Сенкера получила письмо всего через две недели.

— Откуда ты знаешь? — спросил Джим девятилетнего брата,— Ты видел это письмо?

— Перестаньте,— сказал Лэс.

— А мне и не надо его видеть! — продолжал спорить Томми,— Гарри мне сказал, что...

— Перестаньте!

Оба мальчика вдруг посмотрели на его побелевшее лицо.

— Мы больше не будем об этом говорить,— сказал Лэс.

— Но что...

— Джимми,— предостерегающим тоном произнесла Терри.

Джимми посмотрел на мать и через миг вернулся к еде; ужин продолжился в молчании.

Смерть дедушки для них ничего не значит, горько думал Лэс, вообще ничего. Он проглотил комок в горле и попытался расслабить напряженные мышцы. «Ну да, а с чего бы она для них что-то значила? — сказал он себе.— Пока что им рано беспокоиться. К чему тревожить их до срока? Уже скоро они все поймут сами».

Когда в десять минут седьмого открылась и закрылась входная дверь, Лэс вскочил так поспешно, что опрокинул пустой стакан.

— Лэс, не надо,— сказала вдруг Терри, и он тотчас понял, что она права. Отцу не понравится, если он выскочит из кухни и засыплет его вопросами.

Он шлепнулся обратно на стул, глядя на свой почти не тронутый ужин, сердце в груди трепыхалось. Взявшись негнущимися пальцами за вилку, он услышал, как старик проходит по ковру в столовой и начинает подниматься наверх. Он посмотрел на Терри, ее горло дернулось.

Лэс не мог есть. Он сидел, тяжело дыша, и ковырялся в еде вилкой. Услышал, как наверху открылась дверь отцовской спальни.

И когда Терри ставила на стол пирог, Лэс спешно извинился и встал.

Он был у подножия лестницы, когда дверь кухни резко распахнулась.

— Лэс,— услышал он ее встревоженный голос.

Он стоял молча, дожидаясь, когда она подойдет сама.

— Не лучше ли нам оставить его в покое? — спросила она.

— Но, милая, я...

— Лэс, если бы он сдал тест, он зашел бы на кухню и сказал нам.

— Милая, он же не знает, сдал или нет...

— Он знал бы, если бы сдал. Ведь он говорил нам в последние два раза. Если бы он сдал, он бы...

Голос ее угас, и она вздрогнула от того, как он на нее посмотрел. В наступившем тяжком молчании она услышала, как в окна вдруг забарабанил дождь.

Они долго смотрели друг на друга.

— Я иду наверх,— сказал он.

— Лэс...

— Я не стану говорить ничего, что может его расстроить. Всего лишь...

Они еще секунду глядели друг на друга. Затем он развернулся и зашагал по ступенькам. Терри смотрела ему вслед, лицо ее, казалось, не выражало ничего.

Лэс постоял минутку перед закрытой дверью, собираясь с духом. Я не стану расстраивать его, говорил он себе, не стану расстраивать.

Он осторожно постучал, задумавшись на миг, не совершает ли ошибку. Может, все-таки надо было оставить старика одного, подумал он горестно.

Из-за двери послышатся шорох одеяла, затем ноги отца коснулись пола.

— Кто там?

Лэс задержал дыхание.

— Это я, папа.

— Чего ты хочешь?

— Можно мне войти?

Внутри тишина.

— Сейчас...— ответил отец, и голос его прервался.

Лэс услышал скрип кровати, шарканье ног по полу. Потом шорох бумаги и звук осторожно задвигаемого в бюро ящика.

Наконец дверь открылась.

Том был в своем старом красном халате, наброшенном поверх костюма, он только снял ботинки и надел тапочки.

— Можно мне войти, папа? — тихонько повторил Лэс.

Отец мгновение колебался. Затем сказал:

— Заходи,— но это не было приглашением. Больше смахивало на: «Это ведь твой дом, я не могу не впустить тебя».

Лэс хотел сказать отцу, что не собирался его беспокоить, но не смог. Он вошел и остановился на середине тонкого ковра.

— Присядь,— сказал отец, и Лэс опустился на стул с прямой спинкой, на которую отец вешал перед сном одежду.

Том дождался, пока сын сядет, после чего с кряхтеньем опустился на кровать.

Они долго смотрели друг на друга, и никто ничего не говорил: словно совершенно незнакомые люди, каждый надеялся, что разговор начнет другой. Как прошел тест? Эти слова так и крутились в голове у Лэса. Как прошел тест, как прошел тест? Но он не мог заставить себя выговорить их вслух. Как прошел...

— Полагаю, ты хочешь знать, как... все было? — спросил тогда отец, делая над собой заметное усилие.

— Да. Я...— Лэс осекся.— Да,— повторил он и принялся ждать ответа.

Старик секунду смотрел в пол. Затем он неожиданно вскинул голову и с вызовом посмотрел на сына.

— А я не ходил.

Лэсу показалось, что из него разом вытекли все жизненные силы. Он сидел, не шевелясь, и неотрывно смотрел на отца.

— И не собирался идти,— спешно продолжил отец.— Не собирался участвовать во всех этих глупостях. Ф-физические тесты, тесты на интеллект, раскладывание кубиков по д-доске и... бог знает что еще! Не собирался я туда идти.

Он умолк и сердитыми глазами посмотрел на сына, будто вызывая его сказать, что поступил неверно.

Однако Лэс ничего не мог сказать.

Прошло много времени. Лэс сглотнул комок в горле и наконец подобрал слова.

— И что ты... намереваешься делать?

— Не переживай об этом, не переживай.— Казалось, отец был почти благодарен ему за вопрос.— Не переживай о своем отце. Твой отец сумеет о себе позаботиться.

И Лэс вдруг снова услышал звук задвигающегося ящика, шуршание бумажного пакета. Он едва не обернулся к бюро, проверить, где там пакет. Голова слегка дернулась, когда он подавил в себе это желание.

— Н-ну,— выговорил он, не догадываясь, насколько потрясенным и жалким выглядит.

— Не думай об этом.— Голос отца звучал спокойно, почти мягко.— Это не твоя проблема, тебе не о чем беспокоиться. Совершенно не твоя проблема.

Но это была его проблема! Лэс слышал, как слова отдаются в мозгу. Однако он не произнес их вслух. Что-то в поведении старика не позволило ему, какой-то внутренний стержень, спокойное достоинство, которое Лэс не смел задеть.

— Теперь я хочу отдохнуть,— услышал он слова отца, и ему показалось, что его изо всех сил пнули в живот. «Я хочу отдохнуть, хочу отдохнуть...» Слова долго отдавались эхом в длинных тоннелях мозга, пока Лэс вставал. «Теперь я хочу отдохнуть, хочу отдохнуть...».

Он понял, что идет к двери, а дойдя до нее, встает и оборачивается к отцу. Прощай. Слово застряло во рту.

И тогда его отец улыбнулся и сказал:

— Спокойной ночи, Лэсли.

— Папа...

Он почувствовал на своей руке руку старика, сильнее, чем его, увереннее, эта рука успокаивала, ободряла. Отец взял его за плечо.

— Спокойной ночи, сынок.

И в этот миг, когда они стояли рядом, Лэс увидел из-за плеча старика смятый аптечный пакет, брошенный в угол, подальше от чужих глаз.

Потом он в безмолвном ужасе застыл в коридоре, слушая, как защелкивается замок, и понимая, что, хотя отец и не запер дверь, вход в его комнату для Лэса заказан.

Он долго стоял там, глядя на закрытую дверь, и его колотила неукротимая дрожь. Наконец он пошел прочь.

Терри дожидалась внизу лестницы, лицо у нее совершенно побелело. Она задала вопрос лишь взглядом, и он спустился к ней.

— Он... не ходил,— коротко сказал Лэс.

У нее из горла вырвался тревожный тоненький вскрик.

— Но...

— Он был в аптеке,— продолжал Лэс.— Я... я видел в углу комнаты пакет. Он кинул его туда, чтобы я не заметил, но я... заметил.

Показалось, что она сейчас кинется вверх по лестнице, но это было всего лишь мгновенное напряжение тела.

— Должно быть, он сходил к аптекарю с приглашением на тест,— сказал Лэс.— И... аптекарь, наверное, продал ему... таблетки. Так часто делают.

Они молча стояли в столовой, в окна колотил дождь.

— И что нам делать? — спросила она почти неслышно.

— Ничего,— пробормотал он. Горло конвульсивно дернулось, он прерывисто вздохнул.— Ничего.

После чего оцепенело побрел в кухню, чувствуя, как рука жены обнимает его, словно она силилась этим жестом передать ему свою любовь, потому что не могла о ней говорить.

Весь вечер они просидели на кухне. Уложив мальчиков, Терри вернулась, и они снова сидели на кухне, пили кофе и разговаривали приглушенными, потерянными голосами.

Около полуночи они ушли из кухни и, прежде чем дойти до лестницы, Лэс остановился у стола в столовой и обнаружил на нем часы со сверкающим новеньким стеклом. Он даже не дотронулся до них.

Они поднялись наверх, прошли мимо двери Тома. Изнутри не доносилось ни звука. Они разделись и легли в постель, Терри завела будильник, как заводила его каждый вечер. Прошло несколько часов, и они сумели заснуть.

И всю ночь в спальне старика стояла тишина. И на следующий день тоже — тишина.

Путешественник. © Перевод Е. Королевой.

Профессор Пол Иаир шагал в сумраке прохода, ведущего в безлюдный кампус колледжа Форт. Просвет арки застилала ажурная занавесь бесшумно падающего снега. Под галошами хлюпала мелкая слякоть. Профессор поднял воротник тяжелого пальто почти до самых полей шерстяной шляпы. Затем сунул озябшие кулаки в карманы пальто.

Профессор шел так быстро, как только мог, стараясь при этом не забрызгать ботинки и брюки. Он постепенно ускорял шаг, и облачка пара вырывались изо рта все чаще. На мгновение профессор поднял взгляд на гранитный фасад Центра физико-биологических наук, стоящего на дальней стороне кампуса. Спасаясь от пронизывающего ветра, он быстро опустил почти белое лицо и заспешил по извилистой дорожке. Ноги несли его мимо выстроенных рядами скелетоподобных деревьев, их ветви смотрелись черными и колючими на фоне ледяных небес.

Ветер отталкивал профессора назад, словно не желая подпустить того к цели. Иаир чувствовал, будто сражается со стихией. Но это, разумеется, всего лишь его воображение. Жгучее желание поскорее приступить к делу слегка туманило разум. Профессор был по-настоящему взволнован. Несмотря на бесконечные самопроверки и отличную подготовку, его тревожила мысль о том, что он увидит так скоро. Она вгоняла его в озноб сильнее холодного ветра и делала его лицо белее снега.

А временами эта мысль совсем заглушала предостережения внутреннего голоса. Наконец профессор обогнул угол массивного здания. Оно закрыло Иаира от ветра, и он смог поднять темные глаза. Кулаки в карманах от нетерпения сжимались все сильнее, хотелось не идти, а бежать. Но надо держать себя в руках. Если он выкажет излишнее возбуждение, они могут передумать и не пустить его. Ведь в случае чего ответственность нести им. Профессор глубоко вдохнул, наполнив легкие зимним холодом. После того как прошло очарование новизны, Иаир превратился в прежнего рационалиста. Однако уникальность ситуации то и дело выводила его из равновесия. Но это просто нелепо, настолько волноваться.

Он протолкнулся в здание через вращающуюся дверь и едва не ахнул от счастья, когда его окутал теплый воздух. Профессор снял шляпу и отряхнул ее на мраморный пол. Затем расстегнул пальто, повернул направо и зашагал по длинному коридору. Резиновые подошвы скрипели по полу.

Если подсчитать, получится, что мысль о грядущем событии вторгалась в его разум по меньшей мере каждые полчаса. Он помотал головой, в очередной раз осознав невыразимую важность того... Все равно, сказал ему внутренний голос, держи себя в руках, больше от тебя ничего не требуется. Нельзя отдаваться во власть глупых сантиментов.

В конце коридора он остановился перед белой дверью с матовым стеклом. Прежде чем толкнуть дверь, профессор пробежался взглядом по словам на стекле.

«Доктор Филипс. Доктор Рэндалл». Видно, что написано недавно. И ниже аккуратными красными буквами: «Отделение хронотранспозиции».

— Значит, вы ясно понимаете,— нажимал на каждое слово доктор Филипс,— что никоим образом не должны воздействовать на окружающую среду.

Иаир утвердительно качнул головой.

— Мы вынуждены делать на этом упор,— произнес со своего стула доктор Рэндалл,— Это ключевой момент. Любое физическое взаимодействие со средой может оказаться фатальным для вас. И...— он сделал неопределенный жест рукой,— для нашей программы.

— Я отчетливо это понимаю,— заверил Иаир,— и буду проявлять крайнюю осторожность.

Рэндалл кивнул. Он вытянул руки и нервно хрустнул пальцами.

— Полагаю, вы осведомлены об Уэйде,— сказал он.

— До меня доходили кое-какие слухи,— отозвался Иаир.— Но ничего внятного.

— Профессор Уэйд пропал без вести при последнем перемещении,— скорбно промолвил доктор Филипс.— Кабина вернулась без него. Мы вынуждены заключить, что он погиб.

— Это было в начале сентября,— сказал Рэндалл,— Потребовалось больше двух месяцев на то, чтобы совет разрешил новую попытку. Если и на этот раз нас постигнет неудача... н-да, это будет означать конец всего проекта.

— Понимаю,— снова качнул головой Иаир.

— Надеюсь, что это так, профессор, очень надеюсь, — встрял доктор Филипс,— На карту поставлено слишком много.

— Ладно, хватит уже на него давить,— с усталой улыбкой произнес Рэндалл.— Полагаю, вы также сознаете, что вам предоставляется возможность, за которую многие люди отдали бы жизнь.

— Это я знаю,— сказал Иаир.

«А еще я знаю, что многие люди дураки»,— подумал он про себя.

— Что ж, тогда приступим? — спросил Рэндалл.

Они шли к аппаратной лаборатории, и эхо от их шагов разносилось по коридору. Иаир держал руки в карманах пальто и ничего не говорил, если не считать коротких ответов на вопросы. Рэндалл рассказывал ему о временном экране:

— Мы отказались от кабины для перемещений во времени как от опасного устройства. На этот раз мы используем экран зацикленной энергии. Он сделает вас невидимым для людей, которых увидите вы. Вы можете пройти сквозь экран, однако, думаю, мы подробно разъяснили, насколько это опасно.

— Мы настойчиво просим вас оставаться в границах экрана,— многозначительно произнес Филипс.— Думаю, это вы понимаете.

— Да,— подтвердил Иаир,— Это я понимаю.

— В качестве дополнительной меры безопасности тем не менее,— сообщил Рэндалл,— вы будете поддерживать с нами связь через нагрудный микрофон. Вам придется описывать нам все, что увидите. И еще. Если вы вдруг в чем-то засомневаетесь, если вас охватит нехорошее предчувствие, только скажите нам, и мы сейчас же вернем вас обратно. В любом случае, ваш, э... назовем его визитом... продлится максимум час.

«Час»,— подумал Иаир. Более чем достаточно, чтобы развеять вековые заблуждения.

— При вашем здоровье, образовании, вашем опыте,— говорил Рэндалл,— у вас не должно возникнуть особых трудностей.

— Я хочу задать только один вопрос,— сказал Иаир,— Почему из множества событий вы выбрали именно это?

Рэндалл пожал плечами.

— Может быть, потому, что скоро Рождество.

«Сентиментальная чушь»,— подумал Иаир.

Они миновали тяжелые металлические двери и оказались в лаборатории. Профессор Иаир увидел установленную на направляющих планках платформу, по ней сновали облаченные в белые халаты студенты-старшекурсники. Они закрепляли и настраивали какие-то цветные фонарики, лучи от которых соединялись в одной точке на платформе.

Филипс пошел к комнате управления, а Рэндалл поднялся вместе с Иаиром на платформу и представил того студентам. После чего лично проверил оборудование. Иаир в это время стоял рядом и, хотя ему удавалось сохранять внешнее спокойствие, чувствовал, как удары сердца сотрясают все его худое тело.

«Следи за собой,— твердил ему разум,— никаких эмоций. Вот, вот так уже лучше. Конечно, все это будоражит, но помни: тебя происходящее интересует с сугубо научной точки зрения. Чудо — это сам факт путешествия, а не момент, в который ты отправляешься. Годы работы доказывают это совершенно ясно. Нет там ничего такого».

Он все повторял себе эти слова и боролся с дрожью, пока лаборатория исчезала на глазах, словно кто-то закрашивал ее малярным валиком. Тяжко колотилось сердце, которое не убеждали рациональные доводы. Пустые слова: ничего такого, ничего такого. Это всего лишь казнь, просто казнь, всего лишь...

Я на Голгофе.

Судя по всему, около девяти утра. Небо ясное. Нет ни облачка, солнце сияет вовсю. Это место, так называемая Гора Черепа,— голая, лишенная растительности возвышенность примерно в километре от стен города. Холм находится на северо-западе от Иерусалима, на высокой равнине, расположенной между городом и двумя долинами, Кедрон и Енном.

Весьма убогая картина. Похоже на какой-нибудь пустырь в современном городе. Оттуда, где я нахожусь, видны кучи мусора, испражнения животных. В отбросах роются собаки. Крайне убогая картина.

На горе никого, за исключением двух римских солдат. Они устанавливают на вершине столбы, забивают их большими колотушками в заранее выкопанные ямы. Оглянувшись, я вижу, как несколько человек с трудом поднимаются в гору. Скорее всего, это зеваки, которые хотят занять место получше. Наверное, подобные люди находились во все времена.

Здесь жарко. Я чувствую это даже через экран. И еще запах. Он докучает больше всего. Жужжат огромные мухи. Они пролетают сквозь экран, вроде бы не встречая никакого препятствия. Полагаю, это значит, что люди могут делать то же самое.

СОВЕРШЕННО ВЕРНО, ПРОФЕССОР ИАИР[24].

Погодите. Я вижу облако пыли. Сюда движется процессия. Примерно десять-пятнадцать солдат, как мне кажется. И среди них трое осужденных. Двое, с виду очень сильные, идут впереди. А сзади идет... это он, он. Он... о, его скрыло облако пыли.

Те двое солдат закончили вкапывать столбы. Они надели доспехи и теперь стоят, опершись на мечи. Какой-то зевака спрашивает, когда все начнется. Один из солдат говорит, что уже скоро. Сейчас они...

ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ?

Нет-нет, я просто отвлекся. Прошу прощения. Еще не привык к тому, что нужно проговаривать все, что видишь.

Так вот, похоже, легенда о Симоне Киринеянине правда. Человек в хвосте процессии... он упал на колени. Этот крест... он, должно быть, весит килограммов сто. Человек не мог подняться, и солдаты начали его избивать. Но он все равно не встал. Очевидно, слишком ослаб. Солдаты заставляют кого-то из толпы снять крест с плеч человека. Тот поднялся и пошел вслед за Симоном. Я уверен, что это Симон Киренский. Хотя, конечно, доказать это невозможно.

Теперь процессия совсем близко. Я уже вижу двух осужденных. Крупные парни с волосатыми руками, одеты в грязные хитоны. Они, кажется, не испытывают никаких трудностей со своей ношей. Один вроде бы даже смеется. Да, так и есть. Он только что сказал что-то одному из солдат, и тот засмеялся в ответ.

Они почти подошли. Я могу...

Я вижу Иисуса.

Он вдет, согнувшись, но видно, что он довольно высокий. Думаю, за метр восемьдесят. И худой. Он, похоже, постился. Лицо и руки почти белые от пыли. Он бредет, спотыкаясь. Только что закашлялся от пыли, набившейся в легкие. Его хитон тоже в пыли. И в пятнах. Судя по всему... в него швыряли навозом.

Лицо без какого-либо выражения. Совершенно пустое. Глаза безжизненные. Он смотрит прямо перед собой. Борода вся спутанная, волосы — тоже. Он выглядит так, словно уже наполовину мертв. Честно говоря, внешность у него... совершенно заурядная. Да, он...

ПРОФЕССОР ИАИР?

Они уже здесь. Я метрах в шести от столбов. Отсюда прекрасно видно всех троих. Видно даже раны на голове Иисуса. Опять же можно только предполагать, но, вероятно, это раны от тернового венца. Из царапин, похоже, до сих пор сочится кровь. Запекшаяся кровь на лбу и в волосах. Одна струйка стекает по левой щеке. Он выглядит ужасно, просто ужасно. Хотел бы я знать, понимает ли этот человек, каково быть распятым.

С него сдирают одежду.

Также сдирают одежду и с двух... разбойников, возможно, они юры. А может быть, убийцы, нельзя сказать наверняка. Все трое теперь обнажены.

Он худой, господи, какой он худой! Что же это за дурацкая вера, которая заставляет человека морить себя голодом?

Прошу прощения за подобные комментарии, господа. Я сказал, не подумав. Просто у меня были совсем иные представления и об этом моменте, и об этом человеке.

Иисус совершенно изможден. Хотя и мускулист. Очень хорошо сложен. Еще бы немного мяса на кости, и он выглядел бы... просто блестяще. Теперь я немного лучше вижу его лицо. Оно... весьма красивое. Да, при определенных условиях этот человек мог бы быть невероятно красив. В таком случае становится понятна его магическая власть над людьми, он как будто обладает... аурой сверхъестественного существа.

А ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ, ПРОФЕССОР?

Солдаты заставляют всех троих лечь на кресты и растягивают их руки вдоль перекладин. Их будут привязывать или же...

Так и есть, я хочу сказать, их руки... Боже! Господи, вы слышите это? О боже мой! Прямо в ладони! Кошмарный обычай. Эти древние, конечно, умели причинять боль.

Все эти мучения на распятии... просто жуть! Человек может протянуть еще дня три-четыре, если окажется достаточно крепким и переживет застой кровообращения, мигрень, голод, болезненные спазмы, потерю крови, сердечный приступ. В конце концов его прикончит либо голод, либо жажда, скорее — жажда, конечно.

Ради всего святого, надеюсь, они не станут применять кру-рифрагиум — раздробление голеней тяжелым молотом. Историки ничего на этот счет не пишут, но откуда им знать? Только я — надо же! — только я могу знать наверняка.

ЧТО СЕЙЧАС ПРОИСХОДИТ?

Их начали поднимать. Солдаты поднимают их на крестах. Воры стараются тянуться вверх, чтобы не разорвалась плоть на ладонях. Они стонут от страха и боли.

У него нет сил тянуться. Они... о господи!., его поднимают прямо на пробитых гвоздями руках! Лицо у него абсолютно белое. Но он не издает ни звука. Губы плотно сжаты, совершенно обескровлены. Он не желает кричать. Этот человек просто фанатик.

А НАРОДУ ТАМ МНОГО, ПРОФЕССОР?

Нет, нет, совсем мало. Солдаты то и дело отгоняют зевак. Несколько человек стоят метрах в тридцати отсюда. Среди них немного женщин. Три держатся вместе. Возможно, это те три, о которых пишут Матфей и Марк.

Но больше никого. Не вижу ни одного человека, который мог бы оказаться Иоанном. Нет и женщины, которая была бы похожа на мать Иисуса. И разумеется, я узнал бы Марию Магдалину. Лишь те три женщины. И вроде бы всем плевать. Они явно пришли сюда ради... зрелища. Господи боже мой, как же эта сцена искажена и ханжески приукрашена. Я едва ли могу выразить, насколько все это мрачно, прозаично и обыденно. Заурядно, конечно, не то, что человека убивают таким способом, просто... ну... где же знак, чудо, предзнаменование?

Библейская чушь!

ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ, ИАИР?

Да, так вот, его подняли. Крест, разумеется, совершенно не такой, какой описан в религиозных канонах. На самом деле это невысокая деревянная конструкция в форме буквы «Т». Основание, как я уже говорил, было вкопано в землю заранее, а крест насажен на него, прибит гвоздями и привязан. Ноги всех троих находятся лишь в нескольких сантиметрах над землей. Результат ведь все равно точно такой же, как если бы они были на высоте в несколько метров.

Кстати, раз уж речь зашла о ногах, то они привязаны, а не прибиты к кресту. И между ногами имеется... э... брус, перекладина. Она поддерживает их тела. Я ожидал увидеть точно такую у них под ногами. Надо признать, что на этот счет я ошибался.

Это же просто смешно, что люди в наше время верят, будто человек весом, должно быть, без малого восемьдесят килограммов сможет висеть на кресте на одних только гвоздях, вбитых в ладони и ступни. Они приписывают человеческой плоти гораздо большую прочность, чем есть на самом деле.

Теперь солдаты...

А ЧТО ТАМ С НАДПИСЬЮ НА ТАБЛИЧКЕ, ПРОФЕССОР?

Ах да, да. Она сделана на трех языках. Греческий, древнееврейский и латынь. Дайте-ка присмотреться... ага... Иисус из... Назарета, да, так и есть, Иисус из Назарета. Царь... царь иудейский. Вот так выглядит надпись целиком. Вы поняли? Иисус из Назарета. Царь иудейский. Видимо, Иоанн все же знал о подробностях распятия. Хотя лично он здесь не присутствовал, несмотря на его заверения.

Солдаты подносят Иисусу питье. Полагаю, это то самое снотворное зелье, которое, как известно, иерусалимские женщины готовили специально для обреченных на смерть преступников.

Так. Он отказался от питья. Отвернул голову. Солдат разозлился и замахнулся копьем на Иисуса. Но передумал.

Остальные двое пьют вино с миррой, которое подносят к их губам солдаты. Один из них произносит что-то. Я не все расслышал. Хотя разобрал слово «славно». Оба облизывают губы.

Один из них, видимо, просит себе ту порцию, от которой отказался Иисус. Ему не дают. Он поворачивает голову и глумится над Иисусом. Он говорит слишком быстро, чтобы я мог разобрать слова. Наверное, он и так уже полупьян от страха. Хотя довольно скоро потеряет всякую чувствительность. Тогда наступит облегчение. Иисус от облегчения предпочел отказаться.

Это его выбор как добровольно принявшего мученичество.

ВЫ ЧТО-ТО НАЧАЛИ ГОВОРИТЬ О СОЛДАТАХ, ПРОФЕССОР.

Солдаты? Ах, да-да. Они бросали жребий, кому достанется одежда. Я, кажется, не сказал, что не вижу здесь ни одного платья, лишенного швов. Все три хитона совершенно заурядные, с отчетливо видными швами[25].

Что ж, вроде бы я сообщил обо всех основных деталях. Все трое висят. Я хочу внимательнее рассмотреть Иисуса. Можно мне придвинуться чуть ближе?

ЕСЛИ ХОТИТЕ. НО ТОЛЬКО УДОСТОВЕРЬТЕСЬ, ЧТО ОСТАНЕТЕСЬ ПРИ ЭТОМ В ПРЕДЕЛАХ ЭНЕРГЕТИЧЕСКОГО ЭКРАНА.

Я буду осторожен. Так. Теперь я в двух метрах. В полутора, в метре, в... вот так хорошо. Думаю, мне не стоит... думаю, ближе лучше не подходить.

ВСЕ В ПОРЯДКЕ, ПРОФЕССОР?

Совершенно, в полном порядке. Я, хм, несколько волнуюсь, вот и все. В конце концов, это же Иисус. Я чувствую себя так, словно он может... ладно, это просто абсурд. Как же цепко держатся в нас предрассудки.

Да, он довольно молод. По моим ощущениям, выглядит на тридцать. Как я уже сказал, у него красивое лицо и тело, и, наверное, он производил на других ошеломляющее впечатление. Ничего удивительного в том, что его могли принимать за некоего посланца свыше.

Кожа у него чистая. То есть грязная, но... без дефектов. Рот довольно крупный, полные губы. Четко очерченные. Нос вовсе не крючком, а скорее... ну, не знаю, греческий, наверное. Он очень хорош собой. Да. Очень и очень красивый человек.

Глаза у него...

ПРОФЕССОР?

Да, по крайней мере, подтверждается теория о том, что описание распятия было сделано позже и основывается на ветхозаветном пророчестве. Совершенно очевидно, что очень немногое из того, о чем повествует Библия, является реальным фактом. Здесь нет Иоанна, нет матери, нет Марии Магдалины, никого из тех, кто должен быть. И я не услышал от Иисуса ни слова. Никто не подвергал его осмеянию, если не считать вора, но тот всего лишь разозлился, потому что не получил второй порции дурманящего напитка. И нет никаких знамений.

Думаю, мы можем с уверенностью утверждать, что более поздние хроники сделаны с намерением подтвердить предсказания и просто повторяют описания распятия из Ветхого Завета. Все эти псалмы, двадцать второй, тридцать первый, тридцать восьмой и, прежде всего, шестьдесят девятый, плюс христианское мировоззрение сделали распятие несколько... нет, совершенно не тем, чем оно было в действительности. Чем оно является в ту минуту, когда я стою здесь.

Я... о...

ЧТО СЛУЧИЛОСЬ, ПРОФЕССОР?

Он только что... заговорил.

Он заговорил. Он сказал: «Элои». Он сказал: «Господь» — на своем языке. Лицо у него белое и осунувшееся. Оно искажено страданием...

Его лицо... оно такое... такое прекрасное. Даже сейчас, в момент ужасной муки, он...

Несомненно, самогипноз, легко давшееся самовнушение, учитывая его экзальтацию и эмоциональное напряжение. Уверен, что этот бедолага... несчастный человек должен ощущать некий... своеобразный экстаз, вызванный болью. Может быть, он вообще не ощущает боли. Может, из-за того, что тело функционирует на пределе возможностей, из-за притока адреналина, он лишился чувствительности. Очень даже может быть. Его глаза, они... у него глаза...

ЕСТЬ ЛИ КАКИЕ-ТО УКАЗАНИЯ НА ТО, ЧТО ПРОИСХОДИТ НЕЧТО СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННОЕ, ИАИР?

Уверяю вас, ничего, если иметь в виду землетрясение, потемневшие небеса, разверзнувшиеся могилы и еще кучу разных явлений, о которых упоминается в Библии и других источниках.

Нет, боюсь, ничего такого.

Никаких потемневших небес. По-прежнему печет ослепительное солнце. Земля твердая как камень. Летописи несколько ошибаются. Очевидно, авторы тех заметок были недовольны фактами и решили добавить священных предзнаменований действу, лишенному какой бы то ни было сакральности. Рука Господа и прочая чушь.

Честно говоря, меня это просто бесит. Неужели этого момента недостаточно самого по себе? Разве он недостаточно чудовищен, чтобы... о, будь проклято ханжество этих!..

ПРОФЕССОР, С ВАМИ ВСЕ В ПОРЯДКЕ?

Что?

С ВАМИ ВСЕ В ПОРЯДКЕ? ВАМ НЕХОРОШО?

Я... со мной все нормально. Спасибо.

ЧТО ТАМ ПРОИСХОДИТ?

ПРОФЕССОР?

Эти глаза. Какие глаза. Господи, они так... так обжигают! Взгляд отца, побитого собственными детьми. Который все равно продолжает их любить. Который был предан своими возлюбленными, и лишен одежд, и бичеван, и распят, и унижен! Неужели нет...

ПРОФЕССОР?

Я... я... со мной все в порядке. Я совершенно... совершенно нормально себя чувствую. Просто все это... удручает. Этот человек не сделал ничего... О боже!., у него на губах сидят мухи! Прочь!

ЧТО ПРОИСХОДИТ, ПРОФЕССОР ИАИР? ВЫ НЕ...

Ему дают пить. Его, должно быть, мучает чудовищная жажда. Солнце так печет. Даже я захотел пить.

Солдат только что макнул губку в ведро с поской, солдатским напитком из уксуса и воды. Теперь он насадил губку на палку, которая валялась на земле. Он подносит губку ко рту Иисуса.

Он... приникает к губке. Рот у него дрожит. Вкус, должно быть, отвратительный... теплая горечь. Боже, ну почему они не могут дать ему нормальное питье, немного холодной воды? Неужели им неведома жалость...

ПРОФЕССОР, ПРИГОТОВЬТЕСЬ К ВОЗВРАЩЕНИЮ. ВЫ ТАМ УЖЕ ПОЧТИ СОРОК МИНУТ. ВСЕ, ЧТО НУЖНО, УЖЕ СДЕЛАНО.

Нет, не возвращайте меня, не сейчас. Еще немного. Совсем недолго. Со мной все будет в порядке. Клянусь вам, все нормально. Л-лишь позвольте мне... остаться здесь, с ним. Не забирайте меня сейчас. Прошу.

ПРОФЕССОР ИАИР.

Его глаза, его глаза... какие глаза! О, Господь мой на небесах, они смотрят прямо на меня! Он видит меня! Я уверен! Он меня видит!

МЫ ВОЗВРАЩАЕМ ВАС.

Нет, не сейчас. Я... я должен... я...

ТОЛЬКО НЕ ВЫХОДИТЕ ЗА ЭКРАН.

За экран? Да, наверное, я смогу... смогу...

ВЫ ВОЗВРАЩАЕТЕСЬ.

Нет! Нет, я пройду сквозь экран, если вы попытаетесь вернуть меня! Я... Клянусь, я так и сделаю, не трогайте меня!

ПРОФЕССОР, ПРЕКРАТИТЕ!

Я должен остановить их! Я обязан их остановить! Я ведь здесь, я могу его спасти! Могу! Почему бы мне не затянуть его к себе в экран и не спасти его?!

ИАИР, НЕ ТЕРЯЙТЕ ГОЛОВЫ!

Почему же нет, будь все проклято, почему нет! Я не могу просто стоять здесь и смотреть, как они его убивают! Он слишком чистый, слишком добрый. Я могу его спасти, я могу!

ИАИР, ВЫ СДЕЛАЛИ СВОЕ ДЕЛО! ДАЙТЕ ИМ СДЕЛАТЬ СВОЕ!

Нет!

ЗАПЕРЕТЬ ЭКРАН.

Что? Что вы делаете?

МЫ ЕЩЕ МОЖЕМ ЕГО ВЕРНУТЬ, НЕСКОЛЬКО СЕКУНД ЭКРАН ПРОДЕРЖИТСЯ.

Выпустите меня! Господи, помоги мне, освободи меня! Прекратите, вы не ведаете, что творите!

БЫСТРЕЕ!

Нет. Перестаньте, прекратите! Не забирайте меня! Нет!

ВНИМАНИЕ!

Они стащили его, обезумевшего и брыкающегося, с платформы. Отнесли в кабинет, уложили на кушетку, и доктор Рэндалл вколол ему успокоительного.

Через полчаса профессор Иаир пришел в себя настолько, чтобы выпить стакан бренди. Он сидел в большом кожаном кресле, глядя прямо перед собой пустым взглядом. Сознание не до конца вернулось к реальности, он все еще стоял на одиноком холме под Иерусалимом.

Иаир о многом хотел рассказать — кирпичики слов в здание истории. Он мог бы описать одежду, какую видел на Голгофе, повторить произнесенные там слова, описать сам момент во всей его грубой и безрадостной полноте. Рассказать, что именно то, как спешно его выдернули назад, и породило феномен, названный в Библии землетрясением и камнепадом.

Но ничего из этого он им не сообщил.

Он лишь сказал, что хочет пойти домой.

Профессор надел пальто, шляпу, галоши и вышел в серый день. Резиновые подошвы шлепали по наполовину раскисшему снегу, глаза всматривались в медленно опускающийся снежный занавес.

Все остальное и неважно, думал он. Правда или неправда — не имеет значения. Превращение воды в вино, очищение прокаженных, исцеление больных, хождение по воде, воскресение из мертвых — все это не имеет значения. Люди, живущие надеждой на материальные чудеса, всего лишь мечтательные дети, которые никогда не спасут мир.

Человек отдал свою жизнь за то, во что верил. Вот настоящее чудо.

Сегодня канун Рождества, самое подходящее время, чтобы обрести веру.

Когда день сер. © Перевод Е. Королевой.

Скажи Земле последнее прости, Ведь день уж сер, и достоянье человека Низринуто в застенки времени, В могильный саван запеленато навек. Сними нагар с свечи стараний, И пусть же с глаз твоих вдруг упадет Та странная вуаль, что слита С таинственною тьмой.

Он сидел на камне и писал этот текст на доске, используя в качестве пера чей-то измазанный в саже палец. Совершенно очевидно, размышлял он, что финальная тема должна быть записана этим отправляющимся в чистилище пальцем, этим жалким отростком, который некогда нахально тыкал в землю и небо — я твой хозяин, земля, я твой хозяин, небо! — и вот теперь валяется, закопченный и жалкий, среди обломков бытия.

«Я присутствую на поминках по Земле и не лью слез».

Он поднял полные скорби глаза, и застывший взгляд поплыл над равниной. Он перекатывал в пальцах свое необычное стило и с отвращением раздувал ноздри. «Вот он я,— угрюмо размышлял он,— сижу на горячем валуне и изучаю последствия той небольшой шутки, какую человек в итоге сыграл с самим собой».

Он ударил себя по лбу и выкрикнул: «Ах!» — его захлестнула волна чувств. Большая голова упала на грудь, и он прерывисто зарыдал. Право, данное с рождения, отнято, горевал он, золотой шанс упущен, человек отыскал свой путь — но путь к самоуничтожению.

Затем он с вызывающим видом распрямился, словно проглотил жердь. «Я не желаю быть тявкающей дворняжкой,— провозгласил он.— В сей погребальный час я не поддамся. Да, пусть смерть стоит надо мной и сует призрачные пальцы в мои язвы, я не стану молить о пощаде, не согнусь».

Лохмотья величественно развевались на плечах. Он склонился, чтобы записать дальше:

О, дайте насладиться смертью, Пока Земля, приветствуя погибель, Глядит глазами гаснущих костров.

Кончик отяжелевшего языка выдвинулся из-за баррикады рта. Стало жарко.

И птицы свищут отходную человеку Испепеленному, который Свой изжаренный скелет Пожертвовал вдруг всем своим богам. А птицы клювом долбят песню без затей На ксилофоне преданных забвению костей.

— Отлично! Отлично! — закричал он, опуская босую ногу на покрытую пеплом землю. Взволнованный своей строфой, он уронил стило и встал, чтобы поднять. Ну вот, рассеян как никогда. Он поморщился при этой мысли, а потом снова принялся писать.

«До чего же удивительно,— продолжал он рассуждать,— что за всю свою больную историю человек так ни на миг и не оставил попыток уничтожить себя самого».

Рефрен: Куда как странно — Что два чужака Жили вместе, Не видя врага.

Он остановился. Как же продолжать, размышлял он, как продолжать, когда под всеми счетами человечества в бухгалтерской книге вечности подведена черта? Требуется истинное упорство, бойцовская хватка и в то же время обманчивое спокойствие морской пучины, когда над головой уже кричат падальщики. «Что тогда, что теперь,— думал он,— я вынужден прикладывать титанические усилия, чтобы породить гладкую и изящно срифмованную строфу». Например, такую:

Спрячь безразличие, Скажи, в чем отличие: Сгореть в кислоте Иль сгореть в пустоте.

«У меня нет ни публики, ни надежды на ее появление, однако же я продолжаю творить, потому что то, что должно быть сказано, должно быть сказано. А значит, идти вперед — мой единственный выбор».

Он в двадцать седьмой раз сунул руку в карман и достал пистолет, нервным пальцем провел по барабану. Там одна пуля, знал он, ключ к окончательному забвению. Он заглянул в черный глаз дула, не дрогнув. «Да, когда все кончится, когда я досмакую последние глотки темного вина безоговорочного крушения, я приставлю его ко лбу и пресеку навечно жалобные излияния людского рода».

«Ну а пока,— решил он,— надо возвращаться к работе. Я еще не покончил с человечеством. Осталось еще несколько фраз, несколько хлестких поэтических строк. Ведь не стоит же в спешке отказываться от того, чего людям всегда хотелось больше всего,— от последнего слова».

И, в книге человечества Последним став псалмом, Он саван шил из атомов, Могилу рыл копром.

Нет. Нет, это не укладывалось в общий ритм. Он стер это. Дайте-ка подумать, он барабанил ногтем по гнилым зубам. Что можно еще сказать? А!

Прекрасней человека нет, Мудрее человека нет, Ведь в одиночку он Спалил весь белый свет.

«И это только справедливо,— размышлял он, посмеиваясь,— что именно мне, единственному выжившему, предстоит пролить свет на столь невероятную трагедию, как смерть человечества». Так, может, надо исторгать бесконечные сожаления и пышные панегирики, способные смыть всю горечь одной большой очищающей волной? Или же нет?

«Человек, человек,— невесело думал он,— что же ты сделал со своим таким великолепным миром? Неужели он был настолько ничтожен, чтобы ты презирал его, настолько шаток, чтобы ты захотел спалить его дотла, настолько уродлив, чтобы тебе пришлось перекраивать его горы и моря?».

Он горестно заохал.

Руки обмякли. Слезинка, две слезинки покатились по бокам похожего на клюв носа, повисели на кончике, а потом упали на землю. И зашипели.

«Что за чудо,— мысленно стонал он,— что я стал последним представителем изничтоженного племени людей. Самым последним! Фантастика, какое в этом величие — быть одному во всем огромном мире!».

«Это даже слишком,— кричал он про себя.— Голова идет кругом от собственной значимости». Он взялся за пистолет. «Как же я смогу удержать на своих плечах столь сокрушительный груз? Найду ли подходящие слова, будут ли мои чувства отвечать грандиозности возложенной задачи?».

Он заморгал, опустил пистолет. Его возмутил подобный вопрос. «Как, чтобы я не справился, чтобы мои слова не подошли?» Он распрямился и сердито посмотрел на затянутое пеплом небо.

«В самый раз»,— заявил он. Прекрасно, что весь последний обряд совершает лишь один человек. Разве было бы лучше, если бы ватага каменотесов суетилась вокруг надгробной плиты, натыкаясь на руки друг друга в неуклюжей попытке выбить на ней эпитафию человечеству? Или же шайка писак бесконечно спорила бы над некрологом Адамову роду, пихаясь и тычась во все стороны, словно футбольная команда без тренера?

Нет, так гораздо лучше — один человек, переживающий блистательную агонию, один голос, произносящий последнее слово, ставящий точки над «i», а затем прощание с господством человека, исполненное пусть и не в возрождающих к жизни, но искусных стихах.

«И этот человек я, я этот голос! Благословленные этой финальной возможностью, только одни мои слова, без миллиона других, сливающихся с ними, только мои строки звенят в вечности, и некому их прервать».

Он вздохнул и снова принялся писать.

И чтобы стать по-настоящему особым, Уничтоженье всех других людей По...

Он тревожно вскинул голову — с другой стороны захламленной долины донесся некий звук.

— А? — пробормотал он.— Что такое?

Он заморгал, всматриваясь покрасневшими глазами, наклонил голову набок, сощурился. А потом его нижняя челюсть начала опускаться все ниже и ниже, пока рот не превратился в жерло потухшего вулкана.

По долине ковылял человек и махал ему рукой. Он смотрел, как зола поднимается клубами вокруг хромающего человека, и его разум вдруг совершенно онемел.

Представитель его вида! Товарищ, еще один голос, который можно услышать, еще один...

Человек дохромал поближе.

— Друг! — выкрикнул незнакомец в изумлении.

И внезапно, когда он услышал, как этот голос вторгается в угрюмую тишину, в мозгу поэта что-то щелкнуло.

— Я не позволю себя ограбить! — закричал он. И выстрелил человеку точно между глаз. После чего отошел от обмякшего тела и прошагал про раскаленной земле к другому валуну.

Он сел, закатывая рукав. И перед тем как снова склониться над работой, он крутанул пальцами пустой барабан.

«Что ж,— вздохнул он,— пережить подобный момент одному, остаться с величественной, сияющей судьбой наедине — дело того стоило».

«Сонет сожженной планете»,— начал он...

Пляска мертвецов. © Перевод Н. Савиных.

А я лечу вперед С девчонкой Рота-Мотой! Сам черт нас не возьмет На скользких поворотах! Куда бы нам забраться, Залечь и потолкаться!

(По/толкать/ся — гл., жарг.  — обозначает любую случайную половую связь, в данном значении стало употребляться во время III Мировой войны.).

Два пучка света, выпускаемые автомобильными фарами, быстро ложились на шоссе. Следом за ними несся «ротор-моторс»-амфибия, модель «С», 1987 года выпуска. Яркие желтые струи рвались вперед и стремились удрать от 12-цилиндрового тяжело дышащего преследователя. Застывшая кромешная темень с бешеной скоростью исчезала под колесами. Дорога мелькала все быстрей. «Сент-Луис, 10 км».

— А ты летишь со МНОЙ,— пели они,— мы Рота-Мота дети! С глазами за СПИНОЙ,— пение усиливалось,— и с мыслями в кювете!

Певцов было четверо:

Лен, 23 года,

Бад, 24 года,

Барбара, 20,

Пегги, 18.

Лен с Барбарой, Бад с Пегги.

Бад вел машину. Она с визгом вписывалась в крутые виражи, громко ревела на мрачных горных подъемах, как пуля проносилась по затихшим равнинам. Одна лишь Пегги пела не надрываясь, у остальных слова вылетали из готовых разорваться легких, смешиваясь и соревнуясь с ветром, бившим в их лица и хлеставшим по ним спутавшимися волосами:

К бесу тихие прогулки При светящем месяце! На стомильных скоростях Мне про иное грезится!

Стрелка подрагивала на 130. Еще две пятимильные отметки, и конец шкалы. Внезапно автомобиль куда-то нырнул. Вся компания подскочила, и ночь тут же подхватила и унесла с собой дикий хохот трех молодых глоток. Еще вираж. Еще подъем, затем спуск. Молниеносный скачок через долину — корпус цвета полированного черного дерена едва касался земли.

Водно — роторно — моторный — И удобный и просторный. Хоть по суше, хоть по морю Как ни в чем я рот-моторю!

Голос на заднем сиденье:

— Уколись, Барбарись!

— Спасибо, я уже. Сразу после ужина.

Иголка с приделанной к ней капельницей для глаз перешла обратно.

Голос на переднем сиденье:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это твой первый залет в Сент-Лу?

— Ну да, ведь в сентябре начались занятия.

— Брось об этом, ты же своя чувиха.

Заднее сиденье, обращаясь к переднему:

— Эй, чувиха, ты что, не хочешь вкусно взлететь?

Иголка перешла вперед, светло-янтарное содержимое капельницы заманчиво переливалось.

— Давай, будет здорово!

(Взлететь — гл., жарг. — обозначает переход в состояние эйфории, следующее за приемом наркотика. В данном значении стало употребляться во время III Мировой войны.).

Пегги попыталась улыбнуться, но губы не двигались. Пальцы чуть-чуть дрожали.

— Нет, спасибо, я не...

— Давай, не дрейфь.— Лен навалился на сиденье всем телом, светлые брови выделялись под растрепавшейся черной шевелюрой. Он держал иглу прямо перед лицом Пегги.— Будет здорово, вот увидишь. Взлетишь и все забудешь!

— И все-таки я бы не хотела, если, конечно, ты...

— Ну и девица попалась! — взорвался Лен и с силой прижался бедром к ждущему этого бедру Барбары.

Пегги тряхнула головой, и ее золотистые кудри упали на лицо, полностью скрыв глаза и щеки. Где-то там внутри, под желтой тканью платья, под белым нижним бельем, под молодой грудью тяжело стучало сердце. «Будь внимательна и осторожна, детка. Это все, чего мы просим. И помни, кроме тебя, у нас на этом свете никого нет». Слова матери звенели в ушах. Вид иглы заставил ее отпрянуть поглубже в кресло.

— Ну ты даешь, чувиха!

Машина застонала, входя в очередной поворот, и центробежная сила сдвинула Пегги прямо на худые колени Бада. Рука его моментально спустилась, и пальцы сдавили упругое тело. Под желтой тканью платья, под тонким чулком дрожь пробежала по коже. Губы снова не повиновались, вместо улыбки получилась жалкая гримаса.

— Я клянусь, это черт знает как здорово!

— Отстань, Лен. Если хочешь, коли своих подружек.

— Но должны мы научить ее поймать кайф.

— Лен, отвяжись, это моя девчонка!

Черный автомобиль, рыча, продолжал погоню за собственным светом. Пегги нашла и сжала в руке теплую ладонь. Ветер свистел над ними, запуская холодные пальцы в их волосы. Она бы и не хотела таких пожатий, но сейчас была просто благодарна Баду.

Пытаясь скрыть безотчетный испуг, Пегги молча следила, как асфальт исчезает под капотом. Сзади началась возня. Чувствовались объятия напряженных тел, слышно яростное слияние губ. Тем сладострастнее, чем больше миль на спидометре.

— С девчонкой Рота-Мотой! — страстно выдавил из себя Лен, оторвавшись, чтобы вздохнуть. Молодое девичье сердце на переднем сиденье падало и замирало. «Сент-Луис — 6 км».

— Ты не врешь, что никогда не была в Сент-Лу?

— Да нет же, я...

— И значит, ты никогда не видела пляску хмурых?

Огромный комок подступил к горлу.

— Нет. Я... А мы разве... мы для того туда едем?

— Ну и девица, никогда не видела танцы хмуриков! — отозвался сзади Лен.

Во рту у Пегги пересохло. Она аккуратно и демонстративно одернула юбку.

— Значит, не врешь.— Лен все больше воспалялся.— Тогда считай, что ты еще не жила.

— Она во что бы то ни стало должна увидеть это,— вторила Барбара, крутя пуговицу.

— Так в чем же дело,— не отставал Лен.— Да, чувиха, потешим мы тебя сегодня.

— Ничего, все в порядке,— сказал Бад и слегка сжал ее ногу.— Все о’кей, верно ведь, Пег?

Никто в темноте не видел, что Пегги содрогнулась. Ветер продолжал играть ее прядями. Она слышала об этом, даже читала, но ей и в голову не приходило, что можно и самой...

«И тщательно выбирай друзей, дочка. Не дай себя обмануть».

А что, если целых два месяца с тобой никто не разговаривал? Как хочется поболтать, посмеяться, побыть с приятелями. И что я могла ответить, когда на меня обратили внимание и пригласили на пикник?

— Давайте познакомимся, я — Поппи-морячок! — пропел Бад.

Сзади прозвучало кукареканье в знак высшего одобрения. Бад изучал довоенные комиксы и мультфильмы, и на этой неделе они проходили Поппи. Он буквально влюбился в одноглазого пирата и рассказывал о нем Лену и Барбаре, которые уже наизусть знали все его песенки и диалоги.

— Поплавать бы немножко с девчонкой-кривоножкой, я — Поппи, Поппи, Поппи, я — Поппи-морячок.

Взрыв хохота. Пегги стало немного стыдно. Бад убрал руку у нее с ноги и ухватился за руль. Резкий наклон на следующем зигзаге дороги, и Пегги отбросило к дверце. От прохладного воздуха слезились глаза и ныло в затылке. 110—115—120 миль в час. «Будь очень осторожна, родная». «Сент-Луис — 3 км».

Поппи недвусмысленно подмигнул ей.

— О, Олив Ойл, милашка, тебя я обожаю.

Последовал толчок локтем в бок:

— Будешь моей Олив Ойл, ты?

Пегги нервно засмеялась:

— Только не я.

— Именно ты.

На заднем сиденье Уимпи набрал воздуху и продекламировал:

— Я во вторник заплачу, а пожрать сейчас хочу!

Пронзительное трио и робкий четвертый голос продолжали концерт под аккомпанемент воющего ветра:

— Когда полно шпионов, то лучше и не надо. Я — Поппи, Поппи, Поппи, я —Поппи-морячок. Трум! Бум!

— Я есть только то, что я есть,— помрачнел Поппи, и рука его потянулась к ногам Олив Ойл под желтой юбкой. Задний ряд квартета возобновил возню и замолк в жарких объятиях.

«Сент-Луис — 1 км». Рев мотора гулко отдавался в неосвещенных пригородах.

— А ну надеть! — протяжно скомандовал Бад.

Все быстро вытащили и прицепили пластиковые защитные лепестки, прикрывающие органы дыхания.

Нос и рот прикрой скорее, Биопреп тебя хитрее.

(Биопреп — сущ., разг. — общее название биологических препаратов для уничтожения гражданского населения. Вошло в употребление во время III Мировой войны.).

— Тебе понравится танец хмурых! — донеслись сквозь дорожный свист слова Бада,— Это сногш...ш!

У Пегги было ощущение, что холод идет отовсюду, ночь и ветер здесь ни при чем. «Помни, милая, сейчас в мире происходят ужасные вещи. Держись в стороне от них».

— А не могли бы мы еще куда-нибудь съездить? — спросила Пегги и тотчас же поняла, что никто не слушает. Бад продолжат пение — «поплавать бы немножко с девчонкой-кривонож-кой». Рука его снова оказалась на бедре соседки. А на заднем сиденье в это время поцелуи уступали место более интимным и откровенным действиям.

«Пляска мертвецов». Что-то леденящее душу почувствовалось Пегги в этих словах.

«Сент-Луис».

Черный автомобиль летел среди развалин.

Местечко, бывшее целью их путешествия, встретило дымом и вульгарными возгласами. Всеобщее шумное животное веселье подогревалось сумасшедшим диссонансом, исходящим из доброй дюжины медных инструментов — музыка стиля 1987 года. Пульсирующие, трущиеся друг о друга, танцующие тела заполняли все крохотные подковообразные пространства пола вокруг оркестра. В вырывающемся из дыма и духоты всеобщем подвывании, сопровождающем ритмичные движения этой массы людей, можно было разобрать слова:

Рви меня, кусай меня! В кровь мою добавь огня! Я — твоя, возьми меня! Милый, милый, милый, Ты — мой — дикий — зверь!

Что-то взрывоопасное, готовое вот-вот разлететься осколками, но пока еще единое целое, таилось в этой шевелящейся толпе. «Зверем, зверем, зверем, будь со мною ЗВЕРЕМ!».

— Ну и как тебе это, Олив Пегги Ойл.— Во взгляде Поппи появилась испытующая искорка. Они с трудом протискивались вслед за официантом.— В Сикесвилле ничего подобного не увидишь, не правда ли?

Пегги улыбнулась, сжатая Бадом ладонь онемела, но она покорно следовала за своим кавалером. В тот момент, когда они обходили едва освещенный столик, она вдруг почувствовала чье-то прикосновение. Пегги попыталась отстраниться от невидимых пальцев, но сразу наткнулась на острое, твердое колено. Приходилось изгибаться, лавировать, уворачиваться. Десятки жадных глаз раздевали ее и приглашали предаться похоти. Бад помогал распихивать окружающих. Губы непроизвольно дрожали.

— А вот здесь тебе нравится? — удовлетворенно воскл икнул Бад, когда они уселись наконец у самой сцены.

Из сизых сигаретных клубов вынырнул официант. Казалось, он парит над полом с карандашом в руке.

— Что желаете? — удалось расслышать, несмотря на какофонию.

— Виски с содовой.

Бад и Лен сказали это одновременно. Потом обратились к спутницам.

— Что желаете? — повторили они вопрос официанта.

— Зеленое Болото,— выкрикнула Барбара.

— Ты понял, коктейль «Зеленое Болото»! — передал официанту Лен.

Джин, ром, «Кровавое Вторжение» 1987 года, лимонный сок, сахар, мятная добавка и несколько кусочков льда — этот напиток пользовался особой популярностью среди студенток колледжей.

— А что скажет вторая девчонка? — спросил Бад свою спутницу.

Пегги улыбнулась.

— Я буду лимонад.— Ее негромкий, неуверенный ответ потонул во всеобщем грохоте и дыме.

— Что-что? — переспросил Бад.

— Повторите, я не расслышал,— не уходил официант.

— Лимонад.

— Что?!

— Лимонад!

— ЛИМОНАД! — Это уже вопил Лен, но барабанщик, несмотря на весь шум окружающей его банды, расслышал. Тогда Лен рукой скомандовал ему: — Раз — два — три!

Хор: Лимонад, когда мы были очень молоды, Был для нас дороже и приятней золота. И так продолжалось, пока...

— Давайте быстрее,— торопил официант,— а то я здорово занят.

— Два виски с содовой и два «Зеленых Болота»! — пропел Лен, и официант исчез в крутящемся тумане.

Юное сердце Пегги беспомощно трепетало. «Никогда не пей, если идешь на свидание. Обещай нам, детка. Ты должна нам это пообещать». Она попыталась оттолкнуть всплывающие в памяти советы матери.

— Как тебе здесь нравится, дорогая? Не так уж и хмуро, ты не находишь? — Вопрос исходил от Бада, раскрасневшегося, заметно повеселевшего Бада.

(Хмурый (хмурик) — сущ., жарг. — получил широкое распространение в устной речи как заменитель аббревиатуры ХМ (УР) — Ходячие Мертвецы (Условная Реакция).).

Пегги из вежливости нервно улыбнулась. Она осматривалась. Лицо наклонено вниз, глаза все время возвращались на сцену. Хмурые. Неприятно, как острие скальпеля. Хмурый, хмурик.

Сценой служило невысокое деревянное возвышение полукруглой формы радиусом около пяти ярдов. По периметру, на уровне пояса, шло легкое ограждение. На каждом его конце стояли бледно-красные прожекторы. Они пока не горели. Красное на белом — промелькнула мысль. «Послушай, дочка, а чем тебе не нравится бизнес-колледж в Сикесвилле?» — «Но я не хочу учиться бизнесу. Я хочу изучать искусство в университете».

Принесли заказ. Официант казался бестелесным. Она видела только руку, опустившую перед ней высокий зеленоватый стакан.

Рука исчезла. Пегги взглянула на мутную болотисто-зеленоватую жидкость, от льдинок бежали вверх пузырьки воздуха.

— Хочу тост! Возьми стакан, Пег.— Это снова Бад.

Бокалы встретились над столом и зазвенели.

— За изначальное желание! — произнес Бад.

— За неоскверненное ложе! — добавил Лен.

— За бесчувственное тело! — вставила следующее звено Барбара.

Взгляды троих сфокусировались на лице Пегги. Они ждали, Пегги не понимала.

— Последнюю строчку,— подсказал ей Бад, помогая преодолеть медлительность новичка.

— За... за нас.— Но получилось неестественно.

— О-ри-ги-нально,— хмыкнула Барбара.

Пегги почувствовала, что краснеет. Но этого никто не заметил, потому что Молодость Америки, Для Которой Время Остановилось, уже неистово поглощала содержимое своих бокалов. Пегги вертела стакан в руке, по-прежнему изо всех сил изображая улыбку.

— Пей, не бойся.— Слова Бада донеслись через стол как будто с другого конца света.— Чга-луга-лег!

— Будет здорово, вот увидишь.— Это Лен, думая о чем-то своем. Пальцы его снова искали мягкое податливое тело. Под столом они сразу успокоились.

Пегги не хотела пить, она боялась пить. Голос матери возвращался к ней. «Никогда, если идешь на свидание. Никогда, прошу тебя». Она приподняла стакан.

— Дядюшка Бадди поможет тебе.

И вот уже дядюшка Бадди прислоняется к ней, виски уже ударило ему в голову. Дядюшка Бадди берет холодный стакан и подносит его к трясущимся хорошеньким губам.

— Будь умницей, Олив Пегги Ойл. Раз, и...

Но девочка не слушалась. Она закашлялась, и несколько зеленых капель запачкали ей платьице на груди. А жгучая влага тем временем достигла желудка и огненными ручейками потекла по всем жилочкам.

Бэнгити бум, крэш смэш ПУМ! Это барабанщик нанес завершающий смертельный удар по тому, что в давние времена называлось вальсом влюбленных. Свет погас. Пегги все кашляла и терла глаза. В дыму, в подвале, в другом измерении.

Она почувствовала, как невидимая рука Бада сильно сдавила плечо. И вот, в темноте, она потеряла равновесие, стала куда-то падать, и падение это остановил влажный горячий рот, властно прижавшийся к ее губам. Пегги инстинктивно отдернулась, и в этот момент вспыхнули пурпурно-красные огни. Пестрое цветное лицо Бада отодвинулось. Он выдохнул — лучше и не надо — и потянулся к выпивке.

— Посмотрите, хмур, вон туда смотрите,— мрачно воодушевляясь, закричал Лен. Он уже делал руками, что хотел.

Внутри у Пегги все перевернулось. Ей захотелось заорать, вскочить и, самое главное, бежать, бежать, куда угодно, лишь бы подальше от этой темноты и тошнотворного дыма. Но рука однокашника цепко удерживала ее на стуле, и Пегги подняла глаза. Прямо перед собой она увидела бледное, отвратительное лицо мертвого человека. Он стоял у микрофона на краю сцены, и микрофон завис над ним подобно железному пауку.

— Дамы и господа, минуточку внимания,— раздался невыразительный потусторонний голос. Взгляд его хаотично блуждал над головами зрителей, глаза зловеще мерцали. У Пегги остановилось дыхание. Тонкие щупальца болотисто-зеленой жидкости уже прошли сквозь стенки желудка, обожгли грудь. Веки отяжелели, глаза то смыкались, то открывались. Мамочка — возникло откуда-то из самых глубин ее мозга дорогое слово. Возникло и затрепетало, вырвавшись наконец на свободу. Мамочка, забери меня домой.— Мы должны предупредить вас. То, что вы сейчас увидите, предназначено только для закаленных сердец и крепких нервов,— Голос звучал приглушенно, словно из-под земли.— Если же вы в себе не уверены, вам лучше уйти отсюда прямо сейчас. Мы ничего не гарантируем и не несем никакой ответственности. И мы не можем позволить себе содержать в штате врача.

Но смеха в ответ не последовало. «Брось трепаться и катись ты...» — буркнул сам себе Лен. У Пегги ногти врезались в кожу.

— То, что вы сейчас увидите,— представление продолжалось, и голос стоящего на сцене постепенно приобретал уверенность и звучность,— это не дешевая сенсация, напротив — это честный научный опыт.

— Хмур для дур! — Реакция Бада и Лена была быстрой и непроизвольной, как слюноотделение у подопытной собаки.

В 1987 году присказка эта настолько вошла в обиход, что употреблялась уже как некая форма вежливости в ответ на любое упоминание «Ходячих Мертвецов» в вашем присутствии. В послевоенном законе существовала лазейка, разрешающая показы такого рода, но при одном условии — с предварительным устным научным разъяснением. Однако последовало столько злоупотреблений и вольных толкований этой оговорки, что всем в конце концов стало на это наплевать. А слабое правительство смотрело на подобные нарушения сквозь пальцы.

Когда свист и улюлюканье улеглись, выступающий продолжил.

Пегги не отрываясь следила за заученными движениями его губ. Сердце ее с трудом наполнялось кровью и медленно, судорожно сжималось. Ноги начали деревенеть. Но все отступало по мере того, как приятное жжение проникало в глубины ее тела, а пальцы все судорожнее сжимали запотевшее стекло. «Я хочу уйти. Пожалуйста, забери меня домой»,— последним усилием воли обратилась она к матери.

— Итак, дамы и господа,— эта была последняя вступительная фраза,— возьмите себя и друг друга в руки.

Прозвучал гонг, заполнив пространство вибрирующим звуком, и вслед за гонгом хриплый человеческий голос медленно объявил:

— «Ходячие Мертвецы»!

Сейчас на сцене никого не было. Микрофон исчез куда-то вверх. Зазвучала музыка — приглушенная духовая мелодия. Джазовая интерпретация физически ощутимого мрака. В основе ее — бьющийся, пульсирующий стук барабанов, на который нанизывались печаль саксофона, зловещий тромбон и блеяние трубы. Мелодия проникала в тебя независимо от твоей воли.

У Пегги холодок пробежал по спине, она резко опустила глаза и не мигая смотрела на мутную белизну поверхности стола. Вокруг только дым и темнота, духота и рвущая слух музыка.

Сама того не замечая, движимая импульсом нервного страха, Пегги отхлебнула из стакана. Ледяные капли смочили горло и пищевод, все ее тело снова содрогнулось. Но крепость напитка сразу же пустила горячие ростки в ее венах, ощущение немоты достигло висков. Губы разомкнулись, выпуская тяжелое дыхание.

Комната наполнилась перекатывающимся бормотанием, казалось, будто ветер играет с ивами у реки. Взгляд Пегги никак не поднимался на пурпурную тишину сцены, будучи прикованным к светящемуся колыханию в стакане. Мышечные волокна желудка туго натянулись, чутко прислушиваясь к биению сердца. Я бы хотела уйти. Пожалуйста, давайте уйдем отсюда.

Диссонанс достиг кульминации. Медные звуки отчаяния пытались сливаться воедино, но гармонии не получалось.

Кто-то ущипнул Пегги за ногу. Это оказалась рука Поппи. Морячок возбужденно шептал:

— О, Олив Ойл, побудь со мной.

Пегги почти ничего не чувствовала и не слышала. Рука автоматически взяла стакан, еще раз ощутив выступившие на его поверхности капли, и поднесла ко рту. Прохлада в горле моментально превратилась в обжигающую теплоту во всем теле.

ВОТ ОНО!

Занавес открылся так внезапно, что она выронила стакан. Он стукнулся о поверхность стола, и зеленые болотные фонтанчики выплеснулись наружу, дождем окропив ее руку. Музыкальная картечь невыносимо звонко ударила по перепонкам. Пегги слегка задрожала. Пальцы ее извивались и теребили салфетку, белые на белом. А тем временем неведомая, неуправляемая сила заставила ее поднять в ужасе раскрытые глаза.

Волна музыки схлынула, оставляя в бурлящем фарватере лопающиеся пузырьки барабанных переливов.

Ночной клуб превратился в безмолвный склеп. Не слышно стало даже дыхания.

Темно-красная дымовая паутина медленно проплыла на сцене.

Ни звука. Только глухое, ритмичное соло барабана.

Пегги окаменела. Она срослась со стулом, обратилась в кусок скалы с бешено колотящимся сердцем. Сквозь двигающуюся пелену дыма и алкогольное головокружение она начала с ужасом различать происходящее.

Существо это было женщиной.

Спутанные черные волосы обрамляли одутловатое лицо, напоминающее маску. Окаймленные тенью глаза были скрыты гладкими веками цвета слоновой кости. Рот, казалось, не имел губ. Он был похож на запекшуюся резаную рану, застывшую над подбородком. Белая шея, белые плечи, белые руки. По бокам зеленоватого прозрачного одеяния имелись рукава, из которых свешивались словно вылитые из гипса кисти.

Мраморное изваяние в красных отсветах прожекторов.

Все еще парализованная Пегги не отрываясь следила за застывшими очертаниями. Косточки накрепко переплетенных под столом пальцев побелели. Пульсирующее подрагивание воздуха проникало в самое нутро, ритм барабанных палочек управлял сокращениями сердца.

Из черной пустоты за спиной послышался шепот Лена:

— Я люблю мою жену, но этот труп...

Бад и Барбара не выдержали и сдержанно засмеялись. Пегги ощутила нарастающий могильный холод, прилив беспомощного отчаяния.

Где-то впотьмах, в глубине дымного тумана, один из зрителей кашлянул, пытаясь прочистить слипшееся горло. По залу разнесся одобрительный вздох понимания.

На возвышении по-прежнему не было никакого движения. Оттуда не исходило ни звука. Только тягучие барабанные переходы метались по затихшему помещению, как будто невидимый музыкант искал и не находил какую-то потайную дверь. Обезличенная безымянная жертва недавней чумы застыла бледной статуей, и видно было, как дистилляционный раствор струится по ее сосудам, преодолевая кровяные сгустки.

И вдруг барабан захлебнулся, словно не выдержал нарастающей паники. Пегги показалось, что кто-то невидимый и холодный начал ее заглатывать. Шейные мышцы напряглись до предела, раскрытый рот прерывисто глотал воздух.

Веки стоящего перед ними мертвеца дрогнули.

В зале воцарилась мрачная напряженная тишина. Остатки воздуха застряли у Пегги в гортани, когда она увидела, как открылись, подрагивая, выцветшие глаза. Что-то скрипнуло. Это тело ее бессознательно откинулось на спинку стула. Пегги не мигала. Сквозь расширившиеся зрачки в мозгу отпечатывалось изображение мерзкой твари, бывшей когда-то особью женского пола.

Снова заиграла музыка. Снова застонали в темноте медные голоса, словно какое-то животное с клаксонами вместо рта жалобно ныло в полуночной аллее.

Внезапно бессильно висящая сбоку правая рука «ходячего мертвеца» дернулась. Сухожилия стали сокращаться. Левая рука изогнулась, вытянулась вперед и упала обратно, шлепнув по вялой бледно-красной ляжке. Правая вперед, левая вперед. Пра-вая-левая-правая-левая. Так двигаются марионетки в любительском театре.

Музыка соответственно изменилась. Барабанные щетки задавали ритм мышечной конвульсии. Пегги откинулась еще дальше. Тело стало совершенно бесчувственным и холодным. Лицо — застывший синевато-багровый слепок.

Существо на сцене пошевелило правой ступней и неуклюже понесло ее вверх по мере того, как дистиллят оказывал действие на мышцы голени и бедра. Второе сокращение, за ним третье. И вот уже левая нога целиком двинулась вперед, а за ней и весь корпус женоподобного трупа в результате резкого мышечного спазма подался к краю сцены, вызвав движение и игру света в прозрачном облачении.

Пегги услышала свистящий выдох, вырвавшийся сквозь плотно сжатые губы Бада и Лена. Противная тошнота вспучилась у нее в желудке. Сцена пошатнулась и поплыла. Водянистое свечение двигающегося мертвого тела направлялось прямо к ней.

Голова закружилась. Сдавленная ужасом Пегги теперь уже не могла оторвать взор от неживого лица.

Она видела, как открывался рот, обнажив зияющую пустоту. Заживший, казалось, шрам разошелся и открыл саму рану. Она видела, как раздулись темные ноздри, как зашевелилась гниющая плоть под отвисшей кожей щек, как появились и исчезли на багровой белизне лба глубокие складки. Пегги видела, как один из безжизненных глаз подмигнул в пространство, и услышала всеобщий испуганный хохот.

В оркестре что-то затрещало. Припадочные движения мертвых рук и ног заставляли тело скакать по залитому светом настилу, как будто в разваливающуюся на куски огромную куклу человеческого размера вдохнули новую жизнь.

Все это казалось кошмарным сном. Пегги отчаянно, беспомощно дрожала, не в состоянии оторваться от прыжков и кружений смертельной пляски. Кровь ее обратилась в лед. Жизнь остановилась. Только сердце продолжало трепетать неровными скачками. Взгляд застыл и не замечал ничего, кроме извивающейся белой женской плоти под прилипшим к ней шелком.

Но вдруг что-то где-то испортилось.

До сих пор действие ограничивалось площадкой в несколько ярдов, обозначенной декорацией, и все мышечные схватки не выносили тело за пределы янтарно-желтого сектора. Однако внезапно, в результате непредвиденного пароксизмального возбуждения, фигура хмурика двинулась к ограждению.

Установленные вдоль сцены деревянные стойки заскрипели, когда ожившая масса налетела на них низом живота. Пегги превратилась в туго сжатый узел. Она видела, как исказилась в смертельной агонии каждая черточка озаренного тусклым пятном лица.

Зловещая фигура отлетела назад, в ритм музыке хлопая себя по шуршащим шелковым бедрам прокаженными руками.

И снова прыжок вперед. Обезумевшая кукла глухо шлепнулась бесформенным животом о деревянную загородку. Нижняя челюсть ее отпала вниз и снова защелкнулась. Медленный разворот вокруг сцены, и снова заскрипело ограждение под обрушившимся на него ударом. Пегги сидела как раз внизу.

Она не дышала. Она срослась со стулом. В безотчетном ужасе разошлись и замерли побелевшие губы, кровь разрывала вены на висках. А страшное нелепое существо все кружило перед ней, скользящая белая пелена застилала глаза.

В следующее мгновение оно опять врезалось в парапет, склонилось над ним, и бескровное лицо вплотную приблизилось к Пегги. На высушенной бледно-лиловой маске жили только уставившиеся прямо в душу глаза.

Пол начал уходить из-под ног. Серовато-синее лицо исчезло в поглотившей сознание темноте, но сразу же откуда-то появилось, засияв новыми оттенками. Топот медных ног не стихал. Мозг разрывался.

Оживший труп с остервенением вдавливал свое тело в ограждение, будто хотел стереть его. И с каждым его пошатыванием просвечивающие лохмотья развевались, обнажая помертвевшую ткань, с каждым новым столкновением сильнее проступало сквозь них опухшее человеческое мясо. Застывшая Пегги безмолвно наблюдала за яростными атаками зомби на разделяющий их барьер. Ничто не ускользало от ее взгляда — ни искаженное дикими усилиями лицо, ни развевающиеся волосы.

То, что произошло потом, в считаные секунды отключило ее сознание.

Какой-то угрюмый человек выбежал на освещенную сцену. То, что некогда было женщиной, скрючилось, сжалось и повисло на перегородке, сложившись на ней вдвое и увлекая ее за собой. Еще одна спазма мышечных волокон, и узловато-мускулистые ноги взмыли кверху.

Царапая и цепляя все вокруг, существо наконец упало.

Пегги попыталась отодвинуться. Душераздирающий вопль, зародившийся было в ее горле, сменился сдавленным хрипом в тот момент, когда хмур рухнул на поверхность стола, растопырив в стороны обнаженные конечности.

Заверещала Барбара. Все присутствующие затаились. Боковым зрением Пегги заметила, что вскочил с места ошеломленный Бад.

То, что недавно было человеком, билось и извивалось на столе, как свежепойманная рыба. Музыка перестала играть, наступила шипящая тишина. Взволнованное людское бормотание отозвалось у Пегги в мозгу, вслед за ним накатила все накрывающая волна, и она почувствовала, что погружается в небытие.

Холодная белая ладонь ударила ее по лицу, бездонные глаза смотрели на нее кровавым взглядом. Пегги куда-то понесло. Наполненная ужасом комната перевернулась и начала падать.

Возвращение сознания. Оно теплилось в ее мозгу маленьким огоньком свечи, прикрытым дымчатой вуалью. Шорох, шепот, неясные плывущие тени.

Капля за каплей рот наполнялся дыханием.

— Пег, очнись,— услышала она голос Бада и ощутила на губах прохладное прикосновение металлического горлышка. Обжигающий глоток заставил ее немного поморщиться. Пегги закашлялась и ничего не чувствующими пальцами оттолкнула фляжку.

Позади кто-то зашевелился.

— Смотрите, она очухалась,— сказал Лен.— Ой, Олив Ойл очухалась.

— Как ты себя чувствуешь? — склонилась к ней Барбара.

Все было хорошо. Сердце медленно, медленно билось. Как будто кто-то не торопясь бил в барабан, подвешенный в глубине груди на фортепианных струнах. Руки и ноги по-прежнему не слушались, но холод сменился жарким оцепенением. Мысли вяло возникали и пропадали, точно после долгого спокойного сна. Мозг казался сейчас хорошо прочищенным механизмом, уложенным в мягкую шерстяную упаковку.

Все было нормально.

Пегги сонно оглянулась вокруг. Они находились на самой вершине холма. Стоящая на ручном тормозе амфибия замерла, чуть-чуть выступая над обрывом. Где-то далеко внизу спала равнина, укрытая пестрым ковром из неяркого лунного света.

Змея, а может быть, рука обвила ее вокруг талии.

— Где мы? — томно спросила она наклонившегося спутника.

— До школы отсюда миль пять. Бедняжка. Как ты себя чувствуешь?

Пегги потянулась всем телом. Приятно хрустнули суставы. Она послушно откинулась ему на плечо.

— Замечательно,— слабо улыбаясь, пробормотала она и почесала небольшую шишку на левом предплечье, прислушиваясь, как тепло разливается по телу. Траурная светящаяся ночь. Какое-то непонятное, неосязаемое воспоминание, которое сразу же затерялось в глубине, в тайных непроходимых лабиринтах.

— Да, подруга, крепко же ты вырубилась,— засмеялся Бад.

— Капитально,—вторили ему Барбара и Лен.—Олив Ойл отключилась!

— Я вырубилась? — Удивление ее осталось незамеченным.

Фляжка пошла по кругу. Пегги снова пила и расслаблялась, все больше поддаваясь действию спиртного.

— Потрясающе! Никогда в жизни не видела таких хмуриков.

Легкий холодок вдоль спины и снова приятная теплота.

— Да-да, я ведь совсем забыла.

Пегги улыбалась.

— Я это называю «грандиозный финиш»,— сказал Лен, тиская подружку.

Подружка не возражала:

— О, Ленни, не так сильно.

— X. М. У. Р.— произнес Бад. Он теребил ее волосы.— Сукины дети! — Рука его потянулась к ручке радиоприемника.

(X. М. (У. Р.) — Ходячие Мертвецы (Условная Реакция) — это ненормальное физиологическое явление было открыто во время войны. Оно возникло после применения определенных бактериогазовых наступательных средств. Тела умерших солдат самопроизвольно поднимались и выполняли спазматические.

Круговые движения. Позднее эти движения стали известны под названием «танцы хмуриков». Вызывающие такую реакцию микроорганизмы были выделены в отдельный препарат, и сейчас он используется в строго контролируемых экспериментах, требующих особого разрешения властей и заполнения специальной документации.).

Автомобиль наполнился музыкой. Мелодичная меланхолия брала за душу. Пегги прижалась к своему дружку и не сдерживала больше его вездесущие руки. В укромном уголке ее сознания что-то колыхалось и никак не рассасывалось. Это было как отчаявшийся мотылек, который окончательно запутался в застывающем воске, но все еще продолжает трепыхать крылышками; мотылек становится слабее и слабее, а вязкая ловушка кристаллизируется и твердеет.

Четыре голоса затянули неторопливую песню:

Все забудь на этом свете. Ты же знаешь — я с тобой. Сами можем не заметить, Как умчимся в мир иной.

Пение четырех юных голосов, уходящее в бесконечность. Четыре жарких одутловатых молодых тела, прижавшиеся друг к другу. Гармония слов и объятий. Безмолвное понимание.

Под прекрасным звездным светом Снова мы споем об этом.

Песня оборвалась, но мелодия не кончалась.

Молодая девушка вздохнула.

— И все-таки как это романтично,— сказала Олив Ойл.

Похороны. © Перевод Е. Королевой.

Мортон Силклайн сидел в конторе, размышляя над цветочной аранжировкой для погребения Фентона, когда чарующая строчка из «Я пересекаю черту, чтобы слиться с невидимым хором» известила о том, что в «Катафалки Клуни со скидкой» вошел посетитель.

Сморгнув, чтобы прогнать задумчивое выражение из темных глаз, Силклайн умиротворенно переплел пальцы рук и откинулся на траурную кожаную спинку кресла. На губах заиграла приветливая улыбка гробовщика. Тишину коридора нарушил звук шагов, приглушенный толстым ковром, ноги ступали с ленцой, и перед тем, как в дверь вошел высокий мужчина, часы на столе прожужжали, сообщив, что сейчас ровно половина восьмого.

Поднявшись с таким видом, словно был застигнут в разгар приватной беседы с сияющим ангелом смерти, Мортон Силклайн беззвучно обогнул блестящую столешницу и протянул руку с отполированными ногтями.

— Добрый вечер, сэр,— сладкозвучно пропел он, улыбка так и дышала сочувствием и приветливостью, а голос сочился почтительностью.

Рукопожатие визитера оказалось холодным и сокрушительным, однако Силклайн сумел подавить крик, и боль лишь на секунду отразилась в глазах цвета корицы.

— Не желаете ли присесть? — пробормотал он, указывая помятой десницей на «кресло для скорбящего».

— Благодарю.— Баритон посетителя выдавал безукоризненные манеры.

Он сел, расстегнув на груди пальто с бархатным воротником и положив фетровую шляпу на стеклянную столешницу.

— Меня зовут Мортон Силклайн,— представился Силклайн, возвращаясь к своему креслу, и опустился на сиденье, словно застенчивая бабочка.

— Аспер,— ответил мужчина.

— Могу ли я сказать, что рад встрече с вами, мистер Аспер? — промурлыкал Силклайн.

— Благодарю.

— Итак,— Силклайн переходил к скорбному делу,— чем может послужить бюро Клуни, дабы утишить ваше горе?

Человек скрестил ноги в темных брюках.

— Я хотел бы договориться о проведении погребального обряда.

Силклайн кивнул, надев улыбку, означавшую: «Я здесь для оказания всяческой поддержки».

— Ну разумеется, сэр. Вы пришли по верному адресу.— Он чуть приподнял глаза.— «Коль из любимых кто вдруг погрузится в вечный сон, доверьтесь Клуни — пусть занавес за ним задернет он».

Он снова опустил глаза, скромно потупившись.

— Это сочинила миссис Клуни,— признался он.— Мы часто повторяем эти слова тем, кто приходит к нам за утешением.

— Очень мило,— произнес посетитель.— В высшей степени поэтично. Однако вернемся к деталям: я хочу снять самый большой зал.

— Прекрасно.— Силклайн с трудом удержался, чтобы не потереть руки.— В таком случае это будет Зал вечного отдохновения.

Посетитель согласно закивал.

— Отлично. Также я хочу купить у вас самый дорогой фоб.

Силклайн едва удержался от мальчишеской ухмылки. Сердечная мышца неистово сокращалась, но он вынудил себя вернуть на лицо складки горестного сочувствия.

— Уверен,— произнес он,— это вполне осуществимо.

— С золотой обивкой? — уточнил клиент.

— Ну... конечно.— Силклайн сглотнул, отчего в горле громко щелкнуло.— Уверен, что Клуни сможет удовлетворить все ваши потребности в минуту горестной потери. Естественно...— голос на секунду утратил сочувственные нотки и сделался доверительным,— это повлечет за собой некоторые дополнительные расходы по сравнению...

— Цена не имеет никакого значения,— отмахнулся клиент.— Я лишь хочу, чтобы все было сделано в самом лучшем виде.

— Так оно и будет, сэр, именно так и будет,— заверил трепещущий Мортон Силклайн.

— Прекрасно.

— Итак,— деловито продолжал Силклайн,— хотите ли, чтобы наш мистер Моссмаунд прочитал свою проповедь «Пересекая великий рубеж», или же вы предпочтете провести церемонию по иному обряду?

— Полагаю, второе,— сказал клиент, задумчиво покачивая головой.— Всю церемонию проведет один мой друг.

— Ага,— кивнул Силклайн.— Понимаю.

Подавшись вперед, он вынул из ониксовой подставки золотое перо, затем двумя пальцами левой руки вытянул бланк договора из коробочки слоновой кости. Посмофел с выражением человека, уполномоченного задавать Болезненные Вопросы.

— Так как же,— начал он,— имя усопшего, могу ли я спросить?

— Аспер.

Силклайн поднял глаза, вежливо улыбаясь.

— Родственник? — поинтересовался он.

— Я сам,— сказал клиент.

Смех Силклайна больше походил на слабый кашель.

— Прошу прощения? — переспросил он.— Мне почудилось, вы сказали...

— Я,— повторил клиент.

— Но я не...

— Понимаете ли,— пояснил визитер, — у меня никогда не было приличной погребальной церемонии. Каждый раз все, если так можно выразиться, пускалось на самотек, сплошная импровизация. Без всякого — как бы это точнее сказать? — смака,— Человек пожал широкими плечами.— И я всегда об этом сожалел. Всегда хотел как-то подготовиться.

Мортон Силклайн неверной рукой воткнул ручку обратно в подставку и вскочил на ноги, пылая от возмущения.

— В самом деле, сэр,— чуть не закричал он.— В самом деле!

Человек с удивлением посмофел на разгневанного Мортона Силклайна.

— Я...—начал посетитель.

— Я всегда готов посмеяться доброй шутке,— перебил его Силклайн,— но только не в рабочее время. Мне кажется, вы не вполне понимаете, сэр, где сейчас находитесь. Вы у Клуни, в самом уважаемом ритуальном заведении города, это не место для нелепых розыгрышей...

Он попятился назад, распахнув глаза и разинув рот, когда одетый в черное человек вдруг оказался рядом с ним. Глаза визитера засверкали каким-то невероятным светом.

— Это,— провозгласил он мрачно,— вовсе не шутка.

— Это не...— Больше Силклайн ничего не смог произнести.

— Я пришел сюда,— сказал посетитель,— с самыми серьезными намерениями.— Теперь глаза сверкали как раскаленные докрасна угли.— И собираюсь добиться, чтобы мои намерения осуществились. Это вам ясно?

— Я...

— В следующий вторник, в полдевятого вечера, мы с друзьями придем сюда на церемонию. К тому времени вы все подготовите. Полная оплата будет произведена сразу же по окончании действа. Вопросы есть?

— Я...

— Едва ли мне стоит объяснять,— продолжал человек, беря со стола шляпу,— как много для меня значит это дело.— Он выдержал солидную паузу, прежде чем позволить голосу опуститься до дарующего прощение баса-профундо.— Надеюсь, все пройдет достойно.

Чуть поклонившись, он развернулся и в два величественных шага пересек кабинет, на миг задержавшись в дверях.

— Да... еще одно условие. То зеркало в фойе... снимите его. И, полагаю, не стоит уточнять, что, кроме меня и моих друзей, в вашем заведении не должно быть ни души.

Посетитель взмахнул рукой в серой перчатке.

— А пока что... доброго вечера.

Когда Мортон Силклайн выбрался в коридор, визитер как раз вылетал в небольшое окно. И Мортон Силклайн совершенно неожиданно понял, что сидит на полу.

Они явились в половине девятого, вошли, переговариваясь, в фойе погребальной конторы Клуни, где их встречал Мортон Силклайн. Его ноги тряслись, под глазами — результат бессонных ночей — залегли круги, которые делали его лицо похожим на карнавальную маску енота.

— Добрый вечер,— приветствовал его высокорослый клиент, удовлетворенным кивком отметив отсутствие зеркала.

— Добрый...— На этом запас слов Силклайна иссяк.

Голосовые связки задеревенели, а глаза, затянутые дымкой, метались с одной фигуры этого избранного круга на другую: горбун с перекошенной набок головой, которого, как он услышал, зовут Игорь; карга в трауре, в остроконечной шляпе и с черной кошкой на плече; здоровяк с волосатыми руками, который стискивал желтые зубы и поглядывал на Силклайна более чем многозначительно; маленький человечек с восковым лицом, который облизывал губы и улыбался Силклайну так, словно получал от этого одному ему понятное удовольствие; и еще полдюжины мужчин и женщин в вечерних платьях, все с блестящими глазами и алыми губами, а кроме того — Силклайн передернулся — чрезвычайно зубастые.

Силклайн прилип к стенке (рот приоткрыт, руки вяло шарят по бокам), когда все общество двинулось мимо него в сторону Зала вечного отдохновения.

— Присоединяйтесь к нам,— позвал его высокий человек.

Силклайн рывком отклеился от стены и, спотыкаясь, двинулся по коридору, глаза его от ужаса округлились, словно блюдца.

— Полагаю,— любезно произнес клиент,— все подготовлено как следует.

— О,— вякнул Силклайн.— О... да, конечно.

— Великолепно.

Когда они оба вошли в зал, все остальные восхищенным полукругом толпились у гроба.

— Чудесный,— шептал себе под нос горбун — Чудесный гроб.

— Ну, как тебе такой гроб, как тебе такой гроб, Дельфиния? — захихикала старая карга.

— Муррр,— отозвалась с плеча Дельфиния.

Все остальные кивали, обменивались счастливыми улыбками и восторженно ахали.

Затем одна из женщин в вечернем наряде произнесла:

— Пусть Людвиг посмотрит,— и полукруг распался, пропуская Аспера.

Он пробежался длинными пальцами по золотой отделке на боках и крышке, удовлетворенно покивал.

— Великолепно.— Голос немного хрипел от волнения.— Просто великолепно. Ровно то, о чем я всегда мечтал.

— Ты выбрал лучшее, мальчик,— произнес высокий седовласый человек, которого Силклайн отметил лишь сейчас.

— Ну давай, примерь! — потребовала хихикающая старая карга.

По-мальчишески улыбаясь, Людвиг забрался в гроб и улегся на место.

— В самый раз,— сообщил он довольно.

— Хозяин прекрасно выглядит,— кивнул скошенной набок головой Игорь.— Прекрасно выглядит в ящике.

Затем здоровяк с волосатыми руками попросил, чтобы начинали, потому что у него в четверть десятого назначена встреча, и все спешно расселись по стульям.

— Иди сюда, голубчик,— сказала карга, маня скрюченной клешней окаменевшего Силклайна,— Садись со мной рядом. Люблю хорошеньких мальчиков, верно, Дельфиния?

— Муррр,— сказала Дельфиния.

— Перестань, Дженни,— одернул ее Людвиг Аспер, на мгновение приоткрыв один глаз.— Будь серьезнее. Ты же знаешь, что это для меня значит.

Карга пожала плечами.

— Хорошо, хорошо,— смирилась она, после чего стянула с головы остроконечную шляпу и взбила буйные кудри, пока Силклайн, словно зомби, опускался на стул рядом с ней, его при этом поддержал под руку человечек с восковым личиком.

— Привет, очаровашка,— шепнула Силклайну старуха, наклонившись и толкнув его под ребра острым локтем.

Затем поднялся высокий седой джентльмен, по виду выходец с Карпат, и служба началась.

— Дорогие друзья,— произнес джентльмен,— сегодня мы собрались в этих убранных гирляндами стенах, чтобы отдать дань уважения нашему товарищу, Людвигу Асперу, вырванному из нынешнего существования непреклонной судьбой и на века помещенному в сей мрачный саркофаг.

— Гип-гип-ура! — пробурчал кто-то.

— Лебединая песнь,— прокомментировал кто-то еще.

Игорь плакал, а человечек с восковым лицом наклонился к Силклайну, чтобы просвистеть на ему на ухо:

— Смачно.

Однако Силклайн не был уверен, что это относится к самой церемонии.

— И вот,— продолжал господин с Карпат,— мы, горько скорбя, собрались у погребальных дрог нашего собрата, вкруг этого помоста горести, возле этой раки, у этого дольмена...

— Непоня-а-а-тно,— возмутилась Дженни, раздраженно топая ногой в остроконечной туфле.

— Муррр,— сказала Дельфиния, и карга подмигнула налитым кровью глазом Силклайну. Силклайн шарахнулся вбок, только чтобы наткнуться на маленького человечка, который уставился на него глазками-бусинками и снова прошелестел:

— Смачно.

Седовласый джентльмен выдержал долгую паузу, устремив на каргу свой величественный нос. После чего продолжил:

— ...подле этой мастабы, этой ступы, этого гхата, близ этой дахмы...[26].

— Что он говорит? — спросил Игорь, прервав рыдание на середине.— Что-что?

— Это тебе не состязание в риторике, парень,— заявила карга.— Говори ясней.

Людвиг снова поднял голову, на лице отражалась мучительная досада.

— Дженни... Прошу тебя.

— А-а-а... жабий зуб! — огрызнулась карга, и Дельфиния зашипела.

— Requiescas in расе[27], дорогой брат,— продолжал граф раздраженно.— Память о тебе не иссякнет с твоей безвременной кончиной. Ты, наш дражайший друг, не выбыл из игры, ты просто перешел играть на другое поле.

При этих словах здоровяк с волосатыми руками поднялся и выскочил из комнаты, утробно проворчав на ходу:

— Опаздываю.

И Силклайн ощутил, как леденеет сердце, потому что услышал вдруг топот когтистых лап по ковру в коридоре и вой, эхом отлетевший от стен.

— Улльгат говорил, что приглашен на обед,— пояснил сбоку маленький человечек, сверкая глазками и улыбаясь. Стул под Силклайном крякнул, когда он передернулся.

Седовласый джентльмен стоял, прямой и молчаливый, закрыв красные глаза, рот превратился в узкую щель, весь вид демонстрировал уязвленную аристократическую гордость.

— Граф,— взмолился Людвиг,— прошу вас.

— Сколько я могу терпеть эти возмутительные выходки?! — вопросил граф.— Эти непочтительные...

— Ну-у, завел шарманку,— проворковала Дженни своей кошке.

— Молчи, женщина! — взревел граф, и на мгновенье его голова исчезла, окутанная белым клубящимся туманом, затем, когда он немного овладел собой, появилась снова.

Людвиг сел в гробу, лицо его исказил гнев.

— Дженни! По-моему, тебе лучше уйти.

— Нет, ты думаешь, что можешь вот так запросто вышвырнуть отсюда старую Дженни из Бостона? — заверещала карга.— Подумай лучше, чем это чревато!

И дрожащий Силклайн увидел, как карга нахлобучила остроконечную шляпу и, щелкнув пальцами, метнула небольшую молнию. Выгнувшаяся дугой Дельфиния ощетинила все свои черные шерстинки до одной, когда граф выдвинулся вперед, хлопнул старуху по плечу, но затем застыл посреди шага, заключенный в круг жаркого пламени.

— Ха-ха! — проскрежетала Дженни.

— Мой ковер! — промямлил Силклайн сквозь ужас.

— Джен-ни! — заревел Людвиг, выбираясь из гроба.

Карга махнула рукой, и все цветы в комнате начали взрываться, словно попкорн.

— Не-ет,— застонал Силклайн, когда занавески вспыхнули и рассыпались в пепел.

Стулья полетели по воздуху. Граф обратился в столб белого пара и кинулся на Дженни, которая тут же взмахнула руками и исчезла в оранжевой вспышке вместе с кошкой и всем прочим. А в зале становилось все более шумно от криков и крушащих ребра ударов.

Мортон Силклайн с вытаращенными глазами уже валился вперед, когда маленький человечек склонился над ним, зубасто ухмыляясь, стиснул онемевшую руку гробовщика и просвистел свое «смачно».

После чего Силклайн распростерся на ковре.

Мортон Силклайн упал в траурное кожаное кресло. Он все еще немного дрожал, хотя прошла уже целая неделя с того жуткого вечера. На столе лежала записка, которую Людвиг Аспер пришпилил тогда к его бесчувственной груди. В ней говорилось:

Сэр!

Примите в дополнение к этому мешочку золотых (которые, как мне думается, покроют все расходы) мои сожаления по поводу недостойного поведения некоторых гостей на церемонии моего погребения. Если не считать этого, все было в высшей степени удовлетворительно.

Силклайн отложил в сторону записку и любовно прикоснулся к горке сверкающих золотых монет на столе. На законные вопросы, откуда взялись монеты, он отвечал, что один его партнер в Мехико (ну, назовем его племянником гримера из «Катакомб Карилло со скидкой») очень удачно вложил его средства в тамошние рудники. В общем и целом, все это дело обернулось совсем не так плохо...

Мортон Силклайн поднял голову, когда кто-то вошел в контору.

Ему захотелось с криком отскочить и слиться с цветочным узором на обоях, но он лишь продолжал сидеть будто каменный. В который за последнее время раз открыв рот, он таращился на нечто громадное, капающее охрой, бесформенное и со щупальцами, оно все колыхалось и извивалось.

— Один мой друг,— вежливо произнесло нечто,— горячо рекомендовал вас.

Силклайн долго сидел, молча пялясь на визитера, но тут дрожащая ладонь случайно коснулась золотых монет. И он обрел силы.

— Вы пришли,— заверил он, дыша через рот,— как раз по верному адресу... хм... сэр. Услуги...— он с усилием сглотнул и взял себя в руки,— на любой вкус.

Силклайн потянулся за ручкой, отгоняя в сторону желто-зеленый дым, который начал затягивать кабинет.

— Как имя усопшего? — спросил он деловым тоном.

Мисс Звездная Пыль. © Перевод Е. Королевой.

Дорогой Гарри!

Как там идут дела в индустрии тушеной фасоли? Уверен, чертовски здорово, как мы обычно говорили в те благословенные времена, когда и ты, и я растрачивали свою юность на лекции по связям с общественностью в нашем старом добром университете.

Спорю, дела должны обстоять чертовски здорово, с твоими-то перспективами и оплаченным «кадиллаком». Второй человек в рекламном отделе «Бостон Бьютиз» у самого Альтшулера. Да, парень, вот это жизнь.

Что касается меня — все обстоит не лучшим образом. Я накрепко увяз в этом паршивом конкурсе «Мисс Звездная Пыль». Наверное, тебе попадались какие-нибудь разгромные статьи нашего брата, свободного репортера. Так вот, приятель, изнутри особенно ясно, что здесь есть о чем посплетничать. Вот я и сплетничаю. Слушай.

Эту жуткую историю стоит начать с того, как выражаются в викторианских рассказах о привидениях, что у меня имеется собственное маленькое агентство, без партнеров, живое и конкурентоспособное. И грех было жаловаться. У меня были постоянные заказчики: «Зубная нить Гаршбуллера с ароматом ирисок», «Комариные бомбы Лос-Аламос», «Голубое белье» и, конечно же, «вечнозеленые» «Имперские принципы» Мэ Бушкин. Все вышеперечисленные клиенты гарантированно приносили стабильный, пусть и не сверхъестественный доход.

И что же происходит? Помнишь того оригинала из моего родного городка, я о нем тебе как-то рассказывал, Гэда Симпкинса? Ну, того, который собирался спуститься на парашюте в шахту? Того, который хотел пройтись по канату над котлом с расплавленным чугуном? Без сомнения, помнишь.

Не знаю, с чего вдруг, но этот псих решил переплыть Ла-Манш на спине. Чертовски глупое начинание, как ни глянь, но Гэд в своем репертуаре. Всегда готов рискнуть здоровьем.

Ладно, короче говоря, Гэд не знает в нашем деле ни души. Он мелкая сошка, едва тянет на запасного игрока в низшей лиге. И вот он является ко мне. «Джо,— говорит Гэд,— ты должен помочь мне запустить мой материал». «Это бомба»,— говорит он мне. Я осматриваю его с головы до пят. «Смени портного»,— отвечаю. Он ретируется.

Но происходят два события, повлиявшие на сюжет. Во-первых, «Комариным бомбам Лос-Аламос» приходит капут после того, как одна из бомб особо крупного калибра разносит какому-то покупателю семикомнатный дом и гараж в придачу, пока тот с семейством, слава небесам, сидит в кинотеатре.

В итоге имеем: А. Один клиент потерян. Б. Потеря достаточно ощутимая, чтобы ротик моей возлюбленной искривился, говоря так же ясно, как будто бы она принялась брюзжать вслух: «Нищета. Вот что нас ждет!».

Но это только первое. Второе не столь очевидно, однако этого хватило, чтобы качнуть чашу весов. Меня уже начало мутить от зубных нитей, имперских принципов и голубого белья. Меня достало обслуживать торсы и зубы. На старости лет захотелось немного украсить биографию. Не говоря уже о том упомянутом выше факте, что требовалось нечто, способное как-то поднять мой престиж у семейного очага.

Но полно об этом. Достаточно сказать, что я как следует побегал, отрабатывая деньги. Все приемы нашего ремесла, от крошечных заметок до бодрых статей в журнале «Ньюйоркер». Я затащил Гэда на радио, он выставился там совершенным идиотом, каким и являлся в действительности. Что делается дальше, ты знаешь не хуже меня. Первоклассные, крепкие публикации, интерес нарастает, как снежный ком, проект набирает обороты. Разве это моя вина, что Гэдстон Симпкинс врезался в скалу в двадцати метрах от галльского побережья?

И вот я отбрасываю со лба седеющие пряди и готовлюсь отступать обратно, в стан голубого белья, когда ко мне домой является троица. А именно — директора будущего конкурса, в ходе которого предполагается установить, кто же достоин звания «Мисс Звездная Пыль».

Забегая вперед, скажу, что с данной секунды и начались все мои главные несчастья. Предполагалось, что победительница этого самого конкурса будет объявлена наикрасивейшей не только на Земле, не только во всей Солнечной системе, но и во всей чертовой галактике. Которая включает в себя бесконечное множество звезд и, как следует из моих скудных познаний о небесах, теоретически предоставляет шанс заявить о себе порядочному множеству планет, если на них все же существует жизнь. В частности, и нашим девяти, на одной из которых, как нам уже доподлинно известно, имеется некий странный вид живой материи.

Вот отсюда и вышел весь сыр-бор.

Однако в момент, когда ко мне явились искатели талантов, я и подумать не мог, какие невероятные сложности придется преодолевать. Астрономию я знаю так же хорошо, как и то, куда идут налоги. Когда речь заходит о сверхновых или скоростях света, я делаюсь не умнее парня, который потерял барабанную установку в телефонной будке.

Хотя это как раз, спешу пояснить, меня в тот миг ничуть не волнует. Поскольку означенным троим персонажам нравится моя публикация о фатальном заплыве Гэда. У меня есть воображение. У меня свежий взгляд на вещи. У меня имеется журналистская joie de vivre[28]. И результат: они хотят, чтобы я лично взялся за мисс Звездную Пыль (не за саму будущую победительницу, а за конкурс).

Я подписываю с ними контракт. Тут же. И теперь я ответствен за организацию мероприятия, в ходе которого предстоит определить, какой из крошек принадлежит личико, способное отправить в путь тысячу космических кораблей[29].

Словом, мне вручают бразды правления. Я принимаюсь черпать пищу из журнальных статей и рекламных объявлений, замаскированных под новости. Из рук в руки передаются глянцевые фотографии двадцать на двадцать пять. Мисс Джорджия и мисс Нью-Йорк, мисс Трансильвания и мисс Гемоглобин, мисс Девушка, с Которой Каждый Захотел Бы Оказаться в Бетономешалке.

Объявлен список призов. Громадная серебряная лохань. Контракт с Голливудом. Машина. Все прочее. Заявки на участие текут рекой.

Интерес нарастает. Широкая эспланада Лонг-Харбора начинает прихорашиваться. Выбраны судьи, пять человек. Двое — местные чиновники, дезертировавшие из Торговой палаты. Один — мэр Грассблад, выехавший в ежегодный отпуск из Галл-Стоуна, Аризона. Еще один — Марвин О’Ши, президент фармацевтической компании. Последний и самый незначительный — Глубер из «Глубер и Глубер», старинной фирмы с хорошей репутацией, которая выпускает купальные костюмы. (Угадай, в купальниках какой фирмы будут дефилировать все участницы.).

Все обещает пройти чертовски здорово. В воздухе пахнет электричеством. Газеты смакуют малейшие подробности. Торговцы потирают артритные ручонки и смазывают механизмы кассовых аппаратов. Престарелые самцы укладывают в чемоданы свое барахло и прилепляют на лысины накладки, им не терпится попасть на фестиваль. Весь мир охвачен радостью. Все оживлены. В особенности я сам. Я вытянул такой счастливый билет, что меня просто подмывает отправить Мэ Бушкин записку с предложением облачиться в голубое белье и засунуть зубную нить себе в мост. Однако осторожность берет верх. Это второе имя моей жены. Она утверждает, что никогда не знаешь, как все обернется.

Никогда еще не слышал ничего более справедливого.

Ибо выходит так, что за три дня до начала конкурса у жены Местного Чиновника Номер Один случается приступ не поддающейся диагнозу болезни и ее увозят в больницу. Старик Местный Чиновник Номер Один переживает потрясение, отказывается от места в жюри и просиживает часы у постели жены, осыпая ее розами и соболезнованиями. Его поведение достойно истинного супруга, но плачевно сказывается на мероприятии.

Мы заменяем его Сэмом Сэмпсоном, владельцем пяти автомобильных магазинов. Тоже неплохо, ведь теперь ясно, на чем крошки станут разъезжать по причалу Лонг-Харбора, пока масляные глазки сильнейшей половины человечества будут изучать, как мало ткани потратил на купальники старина Глубер.

В общем, мы снова все уладили. Но тут Марвин О’Ши, президент фармацевтической компании, отправляется навестить в Ла-Джолле болезненную тетушку, по дороге задняя покрышка говорит «чпок», и он со своей благоверной начисто сносит две крайние хижины в «Гавайской гостиничке Макинтоша».

Парочка получила небольшие ранения, однако оба оказались в белой палате, лежа на спине и нюхая в утешение цветочки. Приходится искать нового судью.

Слыша в ушах бормотание «сглаз, сглаз», вы находим еще одну замену. Эта самая замена тут же оказывается вовлеченной в пьяную уличную драку, и нам приходится спешно вымарывать его из списка. Он грязно ругается, и, честно говоря, выглядит все как-то странно. Этот весельчак расстался с бутылкой двадцать семь лет назад. Однако экспертиза утверждает обратное. У старичка в крови было достаточно алкоголя, чтобы заправить семнадцать спиртовок.

Мы выдвигаем предложение заменить несчастного на Сола Мендельхеймера, владельца «Райских солений Мендельхеймера». Мендельхеймер неохотно соглашается. У нас снова полный комплект. Машина продолжает вертеться.

Затем, за день до начала конкурса, обрушивается причал. По счастью, в тот момент на нем не было никого, кроме Девисона Тамаркиса, который украшал его цветочными венками. Он по-собачьи выгребает на берег, проклиная всех и вся, и уезжает, затопив Тихим океаном салон своего «студебекера» сорок восьмого года выпуска.

Мы хмурим брови в нехороших подозрениях. Словечко «коммуняки» украдкой срывается со многих губ, и мы заказываем муниципальный концертный зал. Это, конечно, не так здорово, как на свежем воздухе, но выбора нет. Лично я, будучи человеком суеверным, убежден, что над конкурсом нависло проклятие. В свое время я уже имел дело с такими проклятыми проектами, и если уж все начинает катиться под гору, с этим ничего нельзя поделать.

Этот самый конкурс, «Мисс Звездная Пыль», проклят, решил я. Тогда я не знал еще и половины правды.

На чем бишь я остановился? Ах да. Так вот, мы наконец-то дотянули до утра конкурса, причем с пятью вполне живыми судьями. День выдается дождливый. Первый раз с тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года в этот день идет дождь. Все в шоке. Судьи сидят по гостиничным номерам и жалуются на жизнь. «Отправляйтесь в концертный зал»,— приказываю я им. После чего принимаюсь метаться повсюду, пытаясь все исправить.

Прежде всего, я отправляю шестнадцать автомобилей Сэмпсона с громкоговорителями наверху, и весь Лонг-Харбор узнаёт, что шоу состоится. На крышах машин представлен весь ассортимент, от мисс Эльзас-Лотарингия до мисс Питкин-авеню. Они в ярких купальных костюмах и прозрачных дождевиках. В одной руке по зонтику, другой они машут прохожим. Они смеются и делают поверх мегафонов зазывные жесты. Если все это, включая пестрые купальники, не сработает, я признаю, что все кончено, и пошлю Мэ Бушкин телеграмму, моля ее принять меня обратно.

Еще я отправляю в город расклейщиков с плакатами. Выбиваю на радио пять минут эфира и отбираю местного диктора с самым радостным голосом зазывать всех на шоу. Велю вывесить воздушный шар. «Сегодня мы узнаем, кто станет мисс Звездная Пыль!» — написано на нем. Кто-то подстреливает шар. Какой-то хулиган, думаю я.

Как бы не так.

После утра, проведенного в лихорадочном общении с публикой, я кидаюсь в концертный зал, чтобы еще раз переговорить с судьями. Замечаю, что плотники до сих пор сколачивают на сцене помост для жюри. Подсохший Левисон Тамаркис и его команда развешивают букеты. Решаю, что начать конкурс можно прямо по дороге в зал.

И вот оно.

Я вхожу в лифт и поднимаюсь наверх. Прохожу по коридору. Вхожу в комнату судей.

— Господа,— говорю я.

На этом моя речь обрывается.

Потому что они сидят, парализованные, в своих креслах, с разинутыми ртами, и таращатся на штуку посреди комнаты, на которую обращаю внимание и я.

Нижняя челюсть у меня падает прямо на «флоршеймы»[30].

Тебе приходилось видеть когда-нибудь пылесос? С капустным кочаном вместо головы? В костюме? Который стоит посреди комнаты и глядит на тебя?

Так вот, приятель, мне — приходилось.

Я едва не падаю в обморок, когда он заговаривает со мной.

— Это вы здесь всем распоряжаетесь? — спрашивает он.

Я не отвечаю. У меня язык прилип к гортани. Намертво. Глаза мои вываливаются из орбит и катятся по полу. Ну, почти.

Штука вроде бы возмущена, насколько может быть возмущена капустная голова.

— Очень хорошо,— произносит он, она, оно.— Поскольку никто из присутствующих здесь, судя по всему, не в состоянии издавать членораздельные звуки, я просто объявлю, в чем суть нашего дела, и отбуду.

Нашего дела. Я чувствую, как на голове двигается кожа. Все мы так и приклеились к своим местам. Мы слушаем механический голос этой штуковины. Рта не видно. Произношение неестественное. Все равно что выслушивать монолог того торгового автомата, твердящего: «Бром-сельтерская, бром-сельтерская, бром-сельтерская».

— Этот конкурс,— сказало нечто,— кроме этой планеты, претендует и на все безвоздушное пространство.

Затем, пока он оглядывал всех нас одиноким овальным глазом, у меня кое-что забрезжило в голове. За все те годы, что я ишачил манипулятором общественных вкусов, я перевидал в действии немало примечательных индивидов.

Поэтому я смотрел на штуковину умудренным взглядом. И размышлял о создавшейся ситуации.

— Я должен выяснить,— говорила капустная голова,— означает ли ваше молчание отсутствие понимания. Ведь вы в высшей степени легкомысленно наименовали свое мероприятие конкурсом на звание «Мисс Звездная Пыль». Поскольку ваша микроскопическая, как вы ее называете, Земля представляет собой не более чем соринку на задворках галактики, выбор такого названия является по меньшей мере возмутительным. Название признано до отвращения наивным и крайне оскорбительным.

Слишком велеречиво, подумал я. Никто не стал бы строить подобные фразы, кроме филологов из Кембриджа. Это просто механизм, рассудил я. Кто-то над нами потешается.

Я был когда-то знаком с парнем по имени Кэмпбелл Гольт. Он делал всякие забавные штуковины — мешочки со смехом, фальшивых пауков, пепельницы в виде отхожего места. Старина Кэмп делал и роботов тоже. Как-то раз во время войны у него по Сорок второй улице ехал стальной Хирохито, распевающий «Я японский волшебник»[31]. Изобретательно и как раз походит на шуточку вроде этой.

— Это вам понятно? — прошуршали капустные листья.

Я с умным видом улыбнулся. Посмотрел на застывших в ступоре судей.

— Ладно,— сказал я,— давай завязывай. У нас еще полно работы.

— Сядьте,— приказала штуковина.— Я не к вам обращаюсь.

— Иди подыщи себе в пару солонины, капуста.

— Я вас предупредил.

— Бром-сельтерская, бром-сельтерская,— принялся дразнить я.

И оказался пришпиленным к ковру синеватым лучом, который с гудением вылетел из пылесоса. Ощущение такое, будто стоишь на одном из грошовых массажеров для ног. Сильная вибрация и онемение. Однако я ни на чем не стоял. Я лежал на спине.

— Эй! — выкрикнул я, сбитый с толку.

— Может быть, это хоть как-то вас образумит,— произнес пылесос.— А теперь я должен завершить свое заявление.

И штуковина проехалась по комнате, готовясь к завершающей части спича.

— Как я уже отметил выше, до недавнего оскорбительного вмешательства в мою речь, поскольку ваша молекулоподобная планета представляет собой всего лишь крохотную часть обширного пространства, которое должен охватить назначенный конкурс, мы можем высказать лишь серьезное недовольство и потребовать его отмены.

— Могу ли я...— начал Мендельхеймер из «Райских солений Мендельхеймера»,— могу ли я, гм, осведомиться... от-т-тку-да вы?

— Я только что прибыл с Астури Криденты, как вы могли бы именовать это место на своем примитивном наречии.

— А... а... а...— Мендельхеймера заело.

— Невероятно! — выдохнул Сэм Сэмпсон, который постоянно читает научно-фантастические рассказы, когда не пытается заарканить очередного автолюбителя.

— И ч-что вы хотите?

Это был уже я сам, квакающий с высоты ковра.

— Одно из двух,— ответил инопланетный овощ.— Либо изменения названия конкурса, либо расширения числа участников.

— Но...— Это тоже я.

— Вынужден напомнить,— сказал посланник Вселенной,— что мы обладаем достаточными силами, применив которые вполне сумеем помешать благополучному ходу мероприятия.

— По-помешать? — переспросил Глубер из «Глубера и компании».

— Мы уже предпринимали некоторые шаги, чтобы конкурс не состоялся,— сообщил сам знаешь кто,— но, судя по всему, их не восприняли должным образом.

— Несчастные случаи,— пробормотал я.

— Причал! — воскликнул Мендельхеймер.

— Пьяная драка! — выкрикнул Сэмпсон, щелкнув пальцами.

— Дождь,— прибавил пылесос.

— Я так и знал! — изрыгнул Местный Чиновник Номер Два.— В Лонг-Харборе не было бы дождя, если бы не этот дурацкий конкурс!

— Это не считая того, что может случиться,— произнес наш гость,— Будучи осведомленными о наших потенциальных возможностях, сделайте верный вывод.

Снаружи по стеклам барабанил дождь. Внутри члены жюри барабанили пальцами по своим галстукам. Я, бледный и немеющий, готов был отключиться. Мы смотрели на капустоголового, принявшего явно недружелюбную позу.

— А к-как вы сюда попали? — спросил Мендельхеймер.

— Принимайте решение,— потребовала штуковина.— Либо вы меняете название, либо мы тоже должны быть представлены в числе участников.

— Но послушайте,— начал я, на мгновение забыв о своем плачевном состоянии.

Он посмотрел на меня, и я притих.

— Мы здесь не для того, чтобы пререкаться,— сердито загромыхал автомат с сельтерской,— Решение должно быть принято. Не испытывайте наше терпение.

Связи с общественностью должны спасти.

— Но послушайте,— упорствовал я.— Мы же уже отпечатали тысячи афиш, объявляющих о конкурсе «Мисс Звездная Пыль». Название уже у всех на слуху. Мы продали абонементы и разовые билеты, где сказано, что они дают право посещения конкурса «Мисс Звездная Пыль». Спонсоры предоставили воздушные шары, на которых написано...

— Шары можно проткнуть,— заявила капустная голова еще более раздраженным тоном.

— Так и это тоже вы? — промямлил я.

— Хватит! — В черных глубинах пылесоса заклокотала ярость.— Если вы хотите сохранить название, тогда мы требуем, чтобы нас включили в число участников.

В моем истерзанном разуме, Гарри, уже завертелись колесики, зажужжали зуммеры и засуетились крошечные работники. Наброски лозунгов замелькали перед внутренним взором.

ВЗГЛЯНИТЕ НА МИСС ЗВЕЗДНУЮ ПЫЛЬ!

КОСМИЧЕСКУЮ КРАСАВИЦУ!

СОВЕРШЕНСТВО С ДАЛЕКИХ ЗВЕЗД!!!

ВЕЛИКОЛЕПНУЮ, НЕПРАВДОПОДОБНУЮ!!!

И кругом еще горсть восклицательных знаков.

— Ладно,— сказал я, перехватывая инициативу у ошеломленного совета судей,— вы включены.

— Нет, нет, попрошу минутку.— Мэр Галл-Стоуна, штат Аризона, заговорил размеренно и напыщенно.— Это требует дальнейшего обсуждения.

— Обсуждения! — взвизгнул я, все еще лежа на полу.— Чего вы ждете — чтобы они испепелили муниципальный концертный зал?

Местный Чиновник Номер Два вскочил на ноги.

— Нет, сэр! — закричал он.— Только не концертный зал!

За криком наступила тишина. Пылесос снова обвел всех тяжелым взглядом.

— Принимайте решение,— предостерегающе произнес он.

И тогда мы все закивали, бледные и обессиленные.

— Отлично,— сказал он.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы привезти сюда вашу участницу? — вежливо поинтересовался я.

— Я проинформирую членов альянса,— сообщил он нам.— Участницы будут здесь через час.

— У-частницы? — поперхнулся я.

— Их несколько тысяч,— объявил он.

Я обозревал потолок и мечтал снова воспевать преимущества голубого белья. Я представлял себе сцену, окруженную несколькими тысячами инопланетных судейских советов. Я никак не мог вообразить, на что будут похожи пылесосы женского пола, облаченные в купальные костюмы от Глубера.

— Тысяч? — сказал на вдохе Мендельхеймер.

— Я вижу, для вас это неприемлемо,— проговорил капустный череп.— Альтернативой для вас является простое действие по смене названия конкурса.

— Нам конец,— произнес Глубер.

Желтый глаз смягчился.

— На самом деле,— произнес пылесос,— я назвал такую большую цифру в надежде вынудить вас согласиться со вторым вариантом. Однако, насколько понимаю, для вас это не выход. Что ж, счастлив сообщить вам, что за пределами вашей системы, в нашем альянсе, имеется своя мисс Звездная Пыль, хотя носящая несколько иной,— прибавил он высокомерно,— титул. Мы сошлись на том, что именно она будет представлять остальную часть галактики. Она и четыре конкурсантки из вашей системы, всего пять. Предложение представляется настолько великодушным, что у вас просто нет возможности отказаться.

— Четыре... из нашей системы? — переспросил Сэмпсон.

— Только на четырех самых удаленных от Солнца планетах вашей системы отсутствует подвижная жизнь.

Нет, я не особенно повернут на астрономии, Гарри, но даже меня потрясло известие о наличии жизни на соседних планетах. Пусть и исходящее изо рта возмущенной капусты. Изо рта? Какого еще рта?

Ладно, дабы укоротить эту сюрреалистическую историю, сообщаю, что мы приняли его условия. Уступили силе. Если этот говорящий «гувер»[32] в состоянии обрушить причал и заставить небо обливаться слезами, кто станет с ним спорить? Мы сказали: «Твоя взяла»,— и все стало чертовски не здорово.

Получив свое, инопланетный электроприбор вышел. Вернее, выкатился. И я видел, как он пролетел через потолок коридора, пробив его головой. Потом мы узнали от дежурившего на крыше дворника, что пылесос выстрелил собой в небо и скрылся в межзвездной посудине, которая висела в пятнадцати метрах над зданием. Указанное средство передвижения кануло затем в синеву и полностью растворилось. Так выглядел отчет до сих пор нормального дворника.

Мы с судьями устроили совещание. Парочка из них расхрабрилась и кричала, что все это вранье. Я им возражал. Я сказал, что они-то не были пригвождены к ковру синей молнией, а я был. Они задумались.

У нас возникла небольшая проблема с титулом на табличке новой участницы. Мы же не могли назвать ее мисс Звездная Пыль, поскольку, по правилам нашего конкурса, она еще не являлась таковой. Однако пылесос сказал, что она их мисс Звездная Пыль. Что же делать? Мы сошлись на обтекаемой формулировке — мисс Открытый Космос.

— Чудище не придет от этого в восторг,— предрек Мендельхеймер.

Все предложили ему заткнуться. Мы пошли к лифту, побитые, но не побежденные, гадая, что еще принесет нам этот день.

А принес он сплошную головную боль.

Мы решили не распространяться пока о происходящем, поскольку у нас имелись сомнения. Нет, я не хочу сказать, будто мы не верили в серьезность угроз пылесоса, мы просто думали, стоит ли раскрывать карты, вдруг стены концертного зала рухнут под напором желающих.

Но, как это бывает обычно, слухи просочились изнутри, сопровождаемые сакраментальным «только между нами», и не успели мы глазом моргнуть, как зал уже гудел от сплетен. Прибавь сюда еще и истеричного свидетеля, который наблюдал с крыши зала старт космической посудины, и вот семена уже посеяны, урожай созрел и даже вовсю гниет.

Меня останавливали. Правда ли, спрашивали меня, насчет летающей тарелки и капустной головы с изысканным лексиконом? Ха-ха, отвечал я, отличная шутка.

Оказавшись за сценой спустя сорок минут и бесчисленное множество «ха-ха», я осознал, насколько все действительно не здорово.

Участницы явились со своим представителем, наставником и защитником — с капустной головой. Все наши красотки столпились, по земному обыкновению, вокруг, разинув рты, как детишки на представлении. Они стояли в купальниках от Глубера и таращили глаза.

Это явно не нравилось посланцу космоса. Поскольку, когда я протянул руку, постаравшись продемонстрировать как можно больше зубов, его желтый глаз сверкнул, словно фонарь несущегося на меня паровоза. Я все равно не увидел, что можно было бы пожать, поэтому, сглотнув застрявший в горле комок, сделал вид, будто ничего не заметил.

— Итак, вы прибыли,— защебетал я.

— А вы сомневались? — сказал он с мрачным выдохом, проявляя др